Карин Бойе

Каллокаин

© Перевод. А. Лавруша, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Глава первая

Книга, которую я начинаю писать, покажется бессмысленной многим – если рискнуть предположить, что «многие» ее вообще прочтут – поскольку я, хоть и взялся за этот труд исключительно по собственной воле и без чьего-либо приказа, цель свою пока различаю неясно. Я хочу и должен – и ничего более. Требование определить цель и составить план для всего, что ты делаешь и говоришь, звучит все ультимативнее, предполагая, что никто ни слова не должен произносить наобум – и только автор этой книги вынужден избрать иной путь, выйдя на простор бесцельного. Ибо, несмотря на то, что годы (думаю, их уже больше двадцати), проведенные мною здесь в качестве заключенного и химика, были достаточно заполнены работой и не оставляли досуга, есть нечто, не позволяющее мне удовлетвориться этим, – нечто, генерирующее и контролирующее иную мою внутреннюю работу, контролировать которую сам я не способен, но в которой тем не менее заинтересован глубоко и почти болезненно. Эта работа завершится, как только я закончу книгу.

Таким образом, осознавая степень бессмысленности моих писаний для всех, кто мыслит рационально и практически, я все равно продолжаю писать.

Возможно, раньше я бы на это не решился. Возможно, легкомысленным меня сделала именно тюрьма. Условия жизни у меня сейчас почти не отличаются от того, как я жил, будучи свободным человеком. Пища чуть хуже – я привык. Нары жестче, чем кровать в родном Химиогороде № 4 – я привык. Я реже выхожу на улицу – я привык и к этому. Тяжелее всего далась разлука с женой и детьми, особенно учитывая, что я ничего не знал (и по-прежнему не знаю) об их судьбе; именно из-за этого первые годы моего заточения были наполнены отчаянием и страхом. Но постепенно я успокоился, а существование даже начало мне нравиться. У меня нет поводов для тревог. Нет подчиненных и начальников – только охранники, которые почти не вмешиваются в мою работу, следя лишь за тем, чтобы я соблюдал предписанные правила. Нет покровителей и конкурентов. Ученые, на встречи с которыми меня иногда приводят, чтобы познакомить с новинками хронологии химии, вежливы и признают во мне профессионала, пусть и с долей снисхождения к моей национальности. Я знаю, что ни у кого нет причин мне завидовать. То есть с некоторого момента я почувствовал себя даже более свободным, чем на свободе. Однако по мере обретения покоя началась эта странная обработка прошлого, и она явно не закончится, пока я не допишу все свои воспоминания об одном весьма событийном периоде моей жизни. Я ученый, поэтому писать мне разрешено, а первичный контроль осуществляется только при сдаче готового исследования. Поэтому я и позволяю себе это единственное удовольствие, понимая, что могу лишиться и его.

Описываемые события начинаются, когда мне было около сорока. Кстати, вообразить собственную жизнь в виде картины – это лучший способ представиться. Мало что способно так же подробно рассказать о человеке, как картина жизни: что́ она для него – дорога, линия фронта, растущее дерево или морской прибой? Для меня это лестница, по которой, как считает пай-мальчик-отличник, нужно изо всех сил бежать вверх от пролета к пролету, не переводя дух и отрываясь от наступающих на пятки соперников. Впрочем, соперников у меня почти не было. Честолюбие большинства коллег по лаборатории касалось только военного дела, а к дневной работе они относились как к скучной, но необходимой паузе перед вечерними военными учениями. Я же, будучи отнюдь не плохим бойцом, вряд ли признался бы кому-либо из них, что химия интересует меня гораздо больше военной службы. По своей лестнице я в любом случае перемещался вверх. И никогда не задумывался ни о том, сколько ступенек осталось позади, ни о блаженстве, которое ждет меня наверху. Возможно, я смутно представлял себе жизнь в виде обычного городского дома, в котором ты, появившись из недр земли, в финале оказываешься на открытой крыше, где тебя ждет свежий вечерний воздух и солнечный свет. Однако, чему именно соответствуют чердак и свет применительно к моей жизненной стезе, я не представлял. Но преодоление очередного пролета непременно отмечалось коротким официальным извещением высшей инстанции: экзамен сдан, тест пройден, мне предоставлено более важное поле деятельности. Подобных финишных и стартовых точек у меня скопилось достаточно много, впрочем, не настолько, чтобы блекло значение новых. Поэтому я и почувствовал жар в крови, узнав из краткого телефонного разговора, что завтра мне назначат куратора и я смогу начать экспериментировать с человеческим материалом. Иными словами, мое самое крупное на тот момент открытие завтра будет подвергнуто главному испытанию.

Я пришел в такое возбуждение, что в оставшиеся десять минут рабочего времени никак не мог приступить к какому-либо новому делу. Вместо этого я пошел на хитрость – кажется, впервые в жизни – и начал заблаговременно, медленно и осторожно убирать аппараты, искоса посматривая в обе стороны через стеклянные стены, чтобы удостовериться, что за мной не наблюдают. Как только раздался сигнал окончания смены, я спешно устремился по длинным коридорам лаборатории к выходу, оказавшись чуть ли не первым в потоке. Быстро принял душ, переоделся из униформы для работы в униформу для досуга, запрыгнул в лифт-патерностер и несколько мгновений спустя уже стоял на улице. Нам выделили квартиру в районе моей работы, что обеспечивало наземной лицензией, и я всегда наслаждался возможностью прогуляться на свежем воздухе.

Когда я проходил мимо метро, меня осенило, что можно подождать Линду. Я вышел рано, и она наверняка еще не успела вернуться домой со своего пищевого комбината, находившегося примерно в двадцати минутах езды на метро. Подъехал поезд, хлынувший из-под земли людской поток сначала столпился у турникета, где проверялись наземные лицензии, а потом растворился на ближайших улицах. Поверх крыш с опустевшими террасами, поверх рулонов брезента цвета серых скал и луговой зелени, с помощью которых город за десять минут можно было сделать невидимым с неба, я рассматривал кишащую толпу возвращающихся домой бойцов в униформе для досуга и внезапно подумал, что всех их, возможно, преследует мечта, похожая на мою, – мечта о пути наверх.

Мысль не отпускала. Я знал, что раньше, в цивильную эпоху, усердно работать людей заставляла надежда на более просторную квартиру, вкусную еду и красивую одежду. Сейчас все это никому не нужно. Квартиры стандартные: однокомнатные для одиноких, двухкомнатные для семейных – всем бойцам хватает с лихвой, и самым ничтожным, и самым заслуженным. В придомовых кухнях еда готовится и для генералов, и для рядовых. Стандартная униформа – одна для работы, вторая для отдыха, плюс еще одна для военно-полицейской службы – одинакова для всех, для мужчин и женщин, для высоких и низких, только чины обозначались по-разному. Что, впрочем, никак не отражалось на привлекательности униформы. Желанным в высокой начальственной должности было исключительно то, что она символизировала. «На самом деле любой солдат Мирового Государства настолько высокодуховен, – радостно думал я, – что в его представлении высшая жизненная ценность выражается в виде трех черных петлиц на рукаве. Три черные петлицы служат залогом самоуважения и уважения со стороны других». Материальных наслаждений, разумеется, можно получить достаточно и даже ими пресытиться – именно поэтому я и подозреваю, что бывшие двенадцатикомнатные квартиры капиталистов тоже были всего лишь символом – однако пресытиться тем зыбким и ускользающим, что скрыто за петлицами, невозможно. Нет человека, который не стремился бы получить больше уважения и самоуважения, чем уже снискал. Именно это – самое одухотворенное, неосязаемое и недостижимое – и есть основа, на которой покоится наш установленный на века общественный порядок.

Я продолжал стоять в раздумьях у метро и, словно во сне, наблюдать, как вдоль квартальной стены, увенчанной колючей проволокой, вперед-назад перемещается охранник. Проехало четыре поезда, четыре раза на свет выплескивалась толпа, пока через турникет наконец не прошла Линда. Я поспешил к ней, и дальше мы пошли вместе.

Мы, разумеется, не разговаривали, поскольку учения воздушного флота делали любые разговоры на улице невозможными, будь то днем или ночью. Но она заметила радостное выражение у меня на лице и ободряюще кивнула, не теряя своей привычной серьезности. Внутри многоквартирного дома наступила относительная тишина – грохот метро все еще сотрясал стены, но уже позволял говорить беспрепятственно – но, поднимаясь в лифте к себе на этаж, мы все равно предусмотрительно молчали. Если бы нас застали за разговором в лифте, то со всей очевидностью заподозрили бы в обсуждении темы, которую мы хотим скрыть от детей и прислуги. Такое периодически случалось, когда враги государства и прочие предатели пытались использовать лифт для конспиративных встреч; место было подходящим, ведь ни око, ни ухо полиции нельзя вмонтировать в кабину по техническим причинам, а у вахтера обычно есть дела поважнее, нежели бегать по лестницам и подслушивать. Таким образом, мы соблюдали осторожность и заговорили только, когда оказались в семейной комнате, где дежурившая на этой неделе прислуга уже приготовила ужин и ждала нас вместе с детьми, которых она забрала с детского этажа нашего дома. Девушка производила впечатление порядочной и милой, так что наше теплое приветствие было обусловлено не только пониманием того, что она, как всякая прислуга, в конце недели обязана предоставить отчет о семье – по сведениям, во многих семьях эта реформа существенно улучшила отношения. За нашим столом в тот день царила атмосфера особого уюта и веселья, поскольку к нам присоединился Оссу, наш старший сын. Он приехал из детского лагеря, где по расписанию значился семейный вечер.

– У меня есть хорошая новость, – сказал я Линде, пока мы ели картофельный суп. – Мой эксперимент продвигается так успешно, что завтра я смогу начать работу с человеческим материалом под надзором куратора.

– Как думаешь, кто это будет? – спросила Линда.

Внешне все наверняка осталось незаметным, но внутренне я содрогнулся от ее слов. Возможно, она спросила без задней мысли. Жена поинтересовалась, кто будет куратором мужа, – что может быть естественнее?! От придирчивости или уступчивости куратора зависит продолжительность эксперимента. А еще случается, что честолюбивые кураторы присваивают открытие себе, и возможности застраховаться от подобного относительно невелики. В том, что близкий человек хочет узнать, кто будет куратором, нет ничего странного.

Но я уловил в ее голосе подтекст. Мой непосредственный начальник и возможный будущий куратор – Эдо Риссен. Бывший сотрудник пищевого комбината, на котором работает Линда. Я знал, что в прошлом они как-то пересекались, и по ряду косвенных признаков понял, что некоторое впечатление он на мою жену произвел.

От ее вопроса проснулась и вырвалась на волю моя ревность. Насколько близки в действительности были ее отношения с Риссеном? Комбинат огромный, и двое могут легко выпасть из поля зрения там, где обзор сквозь стеклянные стены затрудняют мешки и контейнеры, а других сотрудников нет рядом… Линда периодически работает в ночную смену. В ту же ночь мог дежурить Риссен. Ничего нельзя исключить, в том числе худшее: она по-прежнему любит его, а не меня.

В те времена я редко задумывался о себе, о том, что думаю и чувствую, равно как и о том, что думают и чувствуют другие, – коль скоро это не имело для меня прямого практического значения. И только позже, в одиночестве изоляции, мгновения начали разворачиваться назад, превращаясь в загадки и вынуждая меня формулировать вопросы и искать ответы, снова и снова. Теперь, спустя годы, знаю, что когда я жаждал обрести «уверенность» в вопросе Линды и Риссена, на самом деле мне не нужна была уверенность в том, что между ними ничего нет. Мне нужна была уверенность в том, что ее тянет прочь от меня. Уверенность, которая положила бы конец моему браку.

Но в то время я бы с презрением отверг подобную мысль. Я бы сказал, что Линда играет слишком важную роль в моей жизни. И это было бы правдой. Этого не изменили ни размышления, ни переосмысления. По значимости Линда вполне могла конкурировать с моей карьерой. Против моей воли, неким непостижимым образом она привязала меня к себе.

О любви иногда говорят как об устаревшем романтическом понятии, но, боюсь, она все-таки существует и изначально содержит в себе неописуемо мучительный элемент. Мужчину влечет к женщине, женщину влечет к мужчине, и каждый шаг к сближению заставляет обоих терять частицу себя; серия проигрышей там, где был расчет на победу. Уже в первом браке – бездетном и, как следствие, бессмысленном – я почувствовал этот привкус. Линда же нарастила его до кошмара. В начале нашего брака меня действительно преследовал кошмар, хотя тогда я не связывал его с Линдой: я стою в кромешном мраке, освещенный прожектором, и чувствую, как из тьмы на меня смотрит Глаз, я извиваюсь, как червь, чтобы уйти от этого взгляда, и мне, как псу, стыдно потому, что одет я в какое-то убогое тряпье… И только много позже я понял, что это была картина моего отношения к Линде, я ощущал себя пугающе прозрачным, хотя делал все возможное, чтобы увернуться и защититься, а она по-прежнему оставалась загадкой, удивительной, сложной, почти сверхчеловеческой, но бесконечно волнующей и поэтому обладающей ненавистным преимуществом. Всякий раз, когда ее губы смыкались и натягивались в тонкую красную линию – о, нет, не в улыбку, презрительную или радостную, здесь подходит именно слово «натяжение», так натягивается тетива лука, а широко раскрытые глаза оставались неподвижными – всякий раз я испытывал приступ тревоги, а Линда связывала меня все крепче и влекла к себе все немилосердней, хоть я и догадывался, что она никогда мне не откроется. Полагаю, говорить о «любви» уместно там, где посреди безысходности люди держатся друг за друга, как будто чудо вопреки всему произойдет – тогда мучения обретают своего рода самостоятельную ценность, подтверждая, что у двоих, по крайней мере, есть общее: ожидание того, чего нет.

Мы видели, что многие семьи вокруг распадаются, как только дети поступают в детский лагерь, – родители разводятся, чтобы завести новые отношения и новых детей. Оссу, нашему старшему, было восемь, то есть в детском лагере он успел провести год. Младшей, четырехлетней Лайле, оставалось три года дома. А потом? Потом мы тоже расстанемся и создадим новые семьи, инфантильно полагая, что рядом с другим человеком прежнее ожидание станет менее безнадежным? Здравый смысл твердил мне, что это жалкая иллюзия. Но единственная крошечная и неразумная надежда шептала: нет, нет – причина твоей неудачи с Линдой только в том, что ей нужен Риссен! Она принадлежит Риссену, а не тебе! Удостоверься, что в ее мыслях не ты, а Риссен – и все объяснится, а у тебя появится шанс встретить новую любовь, в которой будет смысл!

Вот так странно все переплелось в мыслях от заданного Линдой простого вопроса.

– Возможно, Риссен, – ответил я, жадно вслушиваясь в последовавшее молчание.

– Вопрос о сути эксперимента будет некорректным? – обратилась ко мне прислуга.

Право спросить у нее, разумеется, было, она, собственно, и находилась тут, чтобы следить за происходящим в нашей семье. Но я не мог определить, есть ли здесь нечто, что можно исказить и обратить против меня, равно как и то, навредит ли Государству преждевременно распространенный слух о моем изобретении.

– Я надеюсь, что это принесет пользу Государству, – ответил я. – Речь о средстве, которое заставляет любого человека открыть свои тайны и рассказать все, о чем он раньше умалчивал из стыда или страха. Боец, вы родились в этом городе?

Иногда в химиогородах можно встретить людей, привезенных из других регионов в период депопуляции и не получивших общего химического образования, а лишь слегка поднахватавшихся в более взрослом возрасте.

– Нет, – ответила она, покраснев, – я не отсюда. – Более детальные расспросы о происхождении были строжайше запрещены, ибо могли использоваться шпионскими службами. Именно поэтому она и покраснела.

– В таком случае вдаваться в подробности химического состава или производственного процесса я не буду, – произнес я. – Впрочем, я в любом случае этого не сделал бы, потому что никто и ни при каких обстоятельствах не должен получить это вещество в собственные руки. Но вы, вероятно, слышали об алкоголе, который раньше использовался в качестве опьяняющего средства, и об особенностях его воздействия?

– Да, – кивнула она, – мне известно, что употребление алкоголя разрушало семьи, наносило вред здоровью, а в тяжелых случаях вызывало конвульсии во всем теле и галлюцинации в виде белых чаек, куриц и прочего.

Узнав абзац из вводного раздела учебника, я улыбнулся. Общее образование она явно получала не в химиогороде.

– Совершенно верно, – подтвердил я. – В тяжелых случаях. Но прежде чем доходило до такого, пьяные часто говорили лишнее, выбалтывали секреты и совершали безрассудные поступки, поскольку у них купировалась способность испытывать стыд и страх. Ровно такое же действие будет иметь и мое средство – я так полагаю, поскольку испытания еще не завершены. Отличие в том, что оно не проглатывается, а вводится напрямую в кровь с помощью инъекции и имеет принципиально другой состав. Упомянутые вами побочные действия у него отсутствуют – по крайней мере, необходимости в таких сильных дозах нет. Подопытный не чувствует ничего, кроме легкой головной боли. Кроме того, отсутствует и другой эффект алкоголя – человек не забывает то, что сказал. Представляете, какое это важное изобретение? Ни один преступник не сможет больше скрыть правду. А самые потаенные мысли отныне принадлежат не нам – как мы долгое время считали, и считали ошибочно.

– Ошибочно?

– Разумеется, да. Из мыслей и чувств рождаются слова и поступки. Разве могут мысли и чувства оставаться личным делом индивида? Разве любой боец не принадлежит Государству целиком и полностью? А раз так, то кому, как не Государству должны принадлежать все его мысли и чувства? Просто до недавнего времени отсутствовала возможность их контролировать – но теперь средство найдено.

Она бросила на меня быстрый взгляд, но тут же отвела глаза. Выражение лица не переменилось ни на йоту, но она едва заметно побледнела.

– Боец, вам нечего бояться, – приободрил я ее. – Никто не станет выяснять, кто в кого влюбился или разлюбил. Если мое изобретение попадет в частные руки – вот тогда может начаться невообразимый хаос! Но этого, разумеется, не произойдет. Средство будет служить нашей безопасности, всеобщей безопасности, безопасности Государства.

– Я не боюсь, мне нечего бояться, – ответила она довольно холодно, – я просто проявила дружеское любопытство.

И мы сменили тему. Дети рассказывали о том, что происходило на детском этаже. Они играли в игровом резервуаре – большом эмалированном чане метровой глубины, площадью четыре квадратных метра – в котором можно не только сбрасывать игрушечные бомбы, поджигать леса и крыши домов из воспламеняющихся материалов, но и проводить настоящие морские сражения в миниатюре, для чего чан наполняли водой, а пушки корабликов заряжали теми же легкими взрывчатыми веществами, которые используются в игрушечных бомбах; там были даже торпедоносцы. Это позволяло ребенку в игровой форме натренировать стратегическое мышление, сделав его второй натурой, почти инстинктом – и одновременно прекрасно развлекало. Подчас я даже завидовал собственным детям, потому что они росли с такими современными игрушками – в моем детстве изобрести легкие взрывчатые вещества еще не успели – и я действительно не понимал, почему они так хотят, чтобы им поскорее исполнилось семь и их переместили в детский лагерь, пребывание в котором круглосуточно, а занятия гораздо больше похожи на настоящую военную службу.

Мне не раз казалось, что, в сравнении с нами, новое поколение настроено более реалистически. В тот день я получил тому очередное подтверждение. Мы проводили вместе семейный вечер, ни у меня, ни у Линды не было военно-полицейского дежурства, а Оссу приехал из лагеря повидаться с нами – именно так семьям обеспечивалась личная жизнь – и я придумал для детей развлечение. Купил в лаборатории и принес домой мизерное количество натрия, с помощью которого решил запустить по водной поверхности бледно-фиолетовое пламя. Мы водрузили в центр миску с водой и, погасив свет, собрались смотреть мой маленький химический фокус. Когда-то давно, когда отец впервые показал мне этот феномен, он привел меня в восторг, но для моих детей это стало сокрушительными провалом. То, что слабенький огонь не оценит Оссу, который уже сам разводил костры, стрелял из детского пистолета и бросал петарды, имитировавшие ручные гранаты, – можно было легко спрогнозировать. Но меня удивило, что даже четырехлетняя Лайла не заинтересовалась взрывом, который не стоил жизни ни одному врагу. Увлеклась зрелищем только Мэрил, наша средняя дочь. Она сидела неподвижно и со свойственным ей мечтательным видом следила за шипящим фонариком такими же, как у матери, широко раскрытыми глазами. Ее внимание меня несколько утешило, но я встревожился. Мне стало ясно, что Оссу и Лайла – дети нового времени. Их подход – деловой и правильный, в то время как мое отношение определялось устаревшей романтикой. И хотя Мэрил меня поддержала, я внезапно захотел, чтобы она тоже была больше похожа на других. Отставание в развитии от здоровых представителей поколения не предвещает ничего хорошего.

Вечер подходил к концу. Оссу нужно было возвращаться в лагерь. Даже если он хотел остаться или боялся долгой дороги в метро, виду он не подал. В свои восемь он уже был дисциплинированным бойцом. Меня же захлестнула горячая тоска по тем временам, когда все трое укладывались спать в свои кроватки. Что бы там ни говорили, но сын – это сын, и он всегда ближе к отцу, чем дочери. Мне стало страшно при мысли, что когда-нибудь Мэрил и Лайла тоже уйдут и будут навещать нас дважды в неделю. Но я постарался сделать так, чтобы эта моя слабость осталась незаметной. Дети не должны однажды пожаловаться, что им подают дурной пример. Прислуга не должна доложить, что глава семейства расчувствовался, а Линда… Только не Линда! Ни у кого мне не хотелось бы вызывать презрение – но меньше всего у Линды, которая никогда не бывала слабой.

В семейной комнате разложили кровати и постелили девочкам, Линда подоткнула им одеяла. Прислуга, загрузив в пищевой лифт остатки еды и посуду, уже собиралась привести себя в порядок и уйти, но тут внезапно вспомнила о чем-то и воскликнула:

– Ах да, босс, вам пришел конверт. Я оставила его в родительской комнате.

Мы с Линдой с некоторым удивлением рассматривали письмо – служебное. Если бы я был полицейским куратором прислуги, я бы точно вынес ей предупреждение. Либо она действительно забыла, либо упущение сделано намеренно, кроме того, она проявила безответственность, не ознакомившись с содержанием письма – она имела полное право вскрывать почту. Но тут мне пришло в голову, что содержание письма, возможно, таково, что за недобросовестность я буду ей признателен.

Отправителем значилось Министерство Пропаганды, Седьмое Бюро. Однако, чтобы объяснить смысл послания, мне следует вернуться на некоторое время назад.

Глава вторая

Это случилось на празднике два месяца назад. Один из залов для собраний молодежного лагеря украсили полотнищами цветов флага Государства, присутствующие разыгрывали скетчи, произносили речи, маршировали под барабаны и вместе угощались праздничной едой. Поводом стал приказ о передислокации отряда девушек молодежного лагеря. Куда именно, никто точно не знал, ходили слухи о другом химиогороде, кто-то упоминал один из кирзогородов, в любом случае это было место, где произошел дисбаланс в численности рабочей силы и процентного соотношения полов. Молодых женщин из нашего и, вероятно, других населенных пунктов отправляли туда, дабы соблюсти однажды установленные показатели. В связи с чем и было устроено торжественное прощанье с призывницами.

Подобные мероприятия всегда отчасти напоминали солдатские проводы. А ведь разница была колоссальна: на нынешнем празднике и отъезжающие, и остающиеся знали, что ни один волос не упадет с головы того, кто покидает родной город, – более того, будет сделано все, чтобы молодежь легко вросла в новое окружение и быстро начала ликовать и наслаждаться. Но объединяло проводы то, что обе стороны получали практически стопроцентную гарантию, что никогда больше не увидят друг друга. Между городами разрешалось только официальное сообщение, за которое в целях предотвращения шпионажа отвечали специальные служащие, давшие присягу и работавшие под строжайшим контролем…

И даже если в исключительном случае призывник вдруг попадал на транспортную службу – вероятность чего была ничтожной, поскольку дорожники осваивали свою специальность чуть ли не с младенчества в отдельных транспортно-образовательных городах – требовалось еще одно редкое совпадение: призывника должны были взять на одну из магистралей, которые ведут в его родной город, и отпустить в увольнительную ровно тогда, когда он в этом городе оказался; это касалось работников наземного транспорта – авиационный персонал всегда проживал отдельно от семей и под постоянным наблюдением. Короче, для встречи родителей с перемещенными детьми требовалось чудо в виде цепочки счастливых совпадений. Без учета этого – а учитывать это действительно не стоило, поскольку фиксация на мрачных рассуждениях в такой день запрещалась – праздник протекал радостно, как и всегда, когда отмечалось нечто, способствующее благополучию и процветанию Государства.

Будь и я среди празднующих, все последующие события никогда не произошли бы. Предвкушение прекрасной пищи – на подобных мероприятиях она непременно в изобилии и хорошо приготовлена, а участники всегда набрасываются на нее с волчьим аппетитом – барабаны, речи, праздничная толчея и слаженные речовки – все это наполняло зал общим великим восторгом, привычным и необходимым. Но я находился не с родителями, не с сестрами и братьями и не с молодежными лидерами. Это был один из четырех вечеров недели, когда я нес военно-полицейское дежурство, поэтому в торжестве участвовал в качестве полицейского секретаря. Что предусматривало не только позицию на одном из четырех угловых подиумов и ведение протокола мероприятия вместе с тремя другими секретарями, находящимися на трех других подиумах, но и сохранение хладнокровия, необходимого для наблюдения за залом. При стычках или обнаружении лиц, пытающихся совершать некие действия незаметно (кто-то, к примеру, мог попытаться уйти сразу после переклички), собранные секретарями сведения становились существенным подспорьем для председателя и охранников, которые зачастую занимались каким-либо практическим вопросом, в то время как четыре полицейских секретаря из своих достаточно укромных мест ни на миг не выпускали зал из поля зрения. Таким образом, я, будучи изолированным, неотрывно смотрел на толпу. Даже если мне в отдельные моменты и хотелось вместе со всеми испытать радостное чувство общности, я понимал, что эту жертву более чем компенсирует осознание собственной важности и достоинства. К слову, ближе к вечеру полицейского секретаря обязательно сменяли, чтобы и он мог поесть, ни о чем не тревожась.

Девушек, с которыми все прощались, насчитывалось не больше пятидесяти, и они явно выделялись из общей массы, поскольку носили специальные позолоченные короны, которые Государство давало напрокат в подобных случаях. Одну из призывниц я особо отметил автоматическим вниманием, возможно, потому что она была необычайно красива, а возможно, из-за живого беспокойства, которое, как скрытый огонь, вспыхивало в ее взгляде и движениях. Несколько раз я замечал, как она бросает ищущие взгляды в сторону юношей – это было в начале праздника, когда показывали скетчи, а мальчики из мужского лагеря и девочки из женского еще сидели двумя отдельными группами – пока она наконец не обнаружила искомое, и огонь в ее движениях и взгляде превратился в ясное спокойное пламя. Думаю, мне удалось идентифицировать и лицо, которое она искала и нашла: настолько мучительно серьезное в окружении нетерпеливых и радостных, что я их обоих почти пожалел. Когда разыграли последний скетч и молодежь смешалась, я заметил, как эти двое ринулись навстречу друг другу, рассекая толпу, словно воду, чтобы с почти слепой уверенностью встретиться примерно в центре зала и застыть в неподвижном одиночестве среди кричащих и поющих людей. Включилась сирена, а они стояли, словно на тихом скалистом острове, и не понимали, в каком пространстве и времени находятся.

Очнувшись, я фыркнул в собственный адрес. Им удалось втянуть меня в свой асоциальный мир, оторвав от единственного великого таинства: общности. Наверное, я просто устал, потому что мне казалось, что я отдыхаю, когда просто смотрю на них. «Сочувствия, – подумал я, – эти двое заслуживают меньше, чем кто бы то ни было». Что, собственно, может быть полезнее для формирования характера бойца, чем раннее привыкание к великим жертвам ради великих целей? Разве не о шансе принести достаточно великую жертву многие мечтают всю свою жизнь? Зависть – единственное, что я мог испытывать по отношению к ним (тем, кому это удавалось). И, похоже, именно зависть я уловил и в неудовольствии товарищей юной пары – зависть и долю презрения, поскольку те столько сил и времени тратят впустую на отдельного человека. Но я, со своей стороны, презирать их не мог. Они разыгрывали вечную пьесу, прекрасную в своей трагической предопределенности.

Видимо, я действительно переутомился, поскольку мой интерес все время привлекали крошечные детали этого праздника жизнелюбия. Уже через несколько минут после того, как я выпустил из вида девушку и юношу (нетерпеливые товарищи, кстати, растащили их в разные стороны), мое внимание приковала к себе худощавая женщина средних лет, вероятно, мать одной из призывниц. Она тоже казалась в каком-то смысле выключенной из неистово веселящегося коллектива. Не знаю, как я это понял, и не смог бы ничего доказать, потому что она во всем принимала участие, двигалась в такт с марширующими, кивала ораторам, кричала речовки. Но я понял, что она действует механически и не взмывает на гребень освободительной волны коллектива, а остается в стороне – в стороне от собственных движений и голоса, такая же обособленная, как и та молодая пара. Окружавшие ее люди, видимо, тоже это интуитивно чувствовали и всеми способами пытались ее вовлечь. Со своего подиума я несколько раз замечал, как ее брали за руку, тянули за собой, ей кивали, с ней заговаривали, но вскоре оставляли попытки, хотя ее ответы и улыбка срабатывали без сбоев. Только один малорослый, подвижный и некрасивый мужчина решил не сдаваться. Когда она, одарив его усталой улыбкой, приняла еще более усталый и серьезный вид, он встал там, где она его не видела, и начал пристально за ней наблюдать.

Не знаю почему, но уставшая, отстраненная женщина показалась мне в каком-то смысле ближе. Умозрительно я понимал, что если двое юных заслуживают зависть, то женщина заслуживает ее вдвойне; ее героическая жертва больше, следовательно, она сильнее и достойна большей славы. Чувство молодых, вопреки всему, обязательно поблекнет, сменится новым огнем, и даже если они не захотят о нем забыть, оно быстро перестанет причинять им боль и превратится в светлое, красивое воспоминание среди повседневности. Мать же порой жертвует собой ежедневно. Мне самому была знакома подобного рода тоска, глубокая, но в будущем наверняка преодолимая – я уже тосковал по Оссу, моему старшему, при том, что он навещал нас два раза в неделю, и я действительно надеялся оставить его в Химиогороде № 4, когда он вырастет. Конечно, я подозревал, что такое отношение к маленькому бойцу, подаренному Государству, является слишком личным, и ни за что бы не признался в этом чувстве открыто, но оно тайком отбрасывало тень на мою жизнь, возможно, потому что было совершенно секретным и контролируемым. В женщине угадывались такие же муки, такой же подход и то же сдержанное самообладание. Я не удержался и представил себя на ее месте: никогда больше она не увидит свою дочь и вряд ли даже что-нибудь о ней услышит, поскольку почта все жестче шерстила частную переписку, и до адресатов теперь доходили только действительно важные сообщения, изложенные кратко, по существу и должным образом заверенные. И тут мне в голову пришла дерзкая индивидуалистически-романтичная мысль о том, что бойцы, пожертвовавшие собственным сентиментальным существованием, должны получать за это определенное «возмещение», выраженное в самом высоком и дорогом, о чем только можно мечтать: в славе. Слава служит более чем достаточным утешением искалеченным воинам, так почему бы не утешать славой и каждого бойца, который чувствует, что искалечен изнутри? Именно эта неокрепшая романтическая мысль позже вечером и породила мой опрометчивый поступок.

Пробил час смены караула, я передал пост новому полицейскому секретарю и спустился в толпу с намерением раствориться во всеобщем восторге. Возможно, я был слишком утомлен и голоден, чтобы в этом преуспеть. К счастью, именно в это время из кухни по отлично смазанным рельсам въехали в зал столы с сервированным ужином, и вокруг сего великолепия все расставили свои складные стулья. Не знаю, случайно или намеренно, но напротив меня странным образом оказалась та самая женщина, на которую я обратил внимание. Вполне вероятно, что она тоже выделила меня из толпы и прочла на моем лице симпатию. Однако маленький, подвижный и некрасивый мужчина, который за ней следил, наверняка сел рядом со мной неслучайно.

Судя по его поведению, он твердо решил извлечь на свет все, что пыталась скрыть женщина. Произносимое им звучало в целом безобидно, но всякий раз бередило то, что казалось ему ее внутренней раной. Он сокрушался по поводу одиночества, которое ждет девушек. «Чтобы предотвратить образование нездоровой группы, – говорил он, – перемещенных всегда распределяют так, чтобы они находились вне досягаемости друг для друга». Им будет трудно привыкнуть к новому климату и освоить новый образ жизни. Что до предполагаемого кирзогорода (откуда, кстати, этот слух, место назначения должно храниться в тайне, поэтому любое предположение может быть как верным, так и неверным!) – так вот, что до кирзогородов, то лишь немногие из них расположены, как Химиогород № 4, на юге, большинство же находятся далеко на севере, там, где суровый климат и долгие темные ночи, которые кого угодно сделают меланхоликом. А хуже всего там, кстати, обстоят дела с языком. Единый официальный язык бескрайнего Государства, увы, не успел стать общим повсюду. В отдаленных регионах по-прежнему в ходу народные языки, которые отличаются друг от друга, как небо и земля. Ему лично кто-то по секрету сообщил, что как раз в каком-то кирзогороде говорят на очень сложном языке, у которого совсем другое произношение и другие склонения, чем мы тут привыкли. Хотя слухам, конечно, верить нельзя. Человек, который это сказал, может, вообще ни разу в жизни не покидал Химиогород № 4!

У меня вдруг забрезжила мысль, что коротышкой движет некая жажда мести, но я ее быстро отбросил. По вежливым и упрощенным ответам женщины стало ясно, что они познакомились недавно, возможно, даже сегодня. Постепенно я уловил суть: никаких личных мотивов в действиях мужчины не было, его напористость определялась чистейшей заботой о благе Государства. Он преследовал единственную цель – разоблачить женщину, охваченную лично-сентиментальными асоциальными чувствами, спровоцировать у нее рыдания или резкий ответ, чтобы таким образом пригвоздить к позорному столбу и объявить: смотрите, какие люди еще встречаются среди нас, и нам приходится их терпеть! С этой точки зрения устремления мужчины были не только понятны, но и заслуживали уважения, а противостояние между ним и атакуемой приобрело принципиально новый смысл. Я внимательно следил за ними, а то, что в конце мои симпатии все же остались на ее стороне, объяснялось не прежним слабым сочувствием, а тем, за что мне не следовало стыдиться перед кем бы то ни было: я пришел в восхищение от того, как превосходно, почти по-мужски она отражала все его нападки. Ни намека на гримасу неудовольствия – только учтивая улыбка, ни малейшей дрожи в голосе – только любезный холодноватый тон. В ответ на его мастерские туше она методично выбрасывала формальные утешения. Молодежь легко обучается, северный климат значительно полезнее южного, в Мировом Государстве ни один боец не должен чувствовать себя одиноким, и почему вам жаль, что она забудет родных? Ведь именно это и рекомендуется при перемещении.

Я искренне расстроился, когда эту изящную пикировку прервал грубый рыжеволосый мужчина из ближайших соседей:

– Это еще что за сентиментальное сюсюканье! Эй, боец, как там вас зовут, вы что, очерняете Государство, да и еще в такой день?! Да еще и перед матерью призывницы?! Здесь место для радости, а не для тревог и вздохов!

Ровно перед началом речи в моем мозгу и родилось злосчастное решение уколоть коротышку. Мои обязанности на этот вечер еще не закончились: мне предстояло выступить в качестве одного из официальных ораторов. И в итоге моя тщательно продуманная, включая жесты и прочее, речь получила роковую импровизированную концовку:

– …Да, бойцы, их героизм не уменьшается, если ему сопутствует боль. У воина болят раны. Больно женщине, оплакивающей павшего мужа и надевающей вдовий чепец, даже если радость служения Государству многократно перевешивает эту боль. Боль простительно испытывать и тем, кто расстается в связи с работой, и в большинстве случаев расстается навсегда. И если нашего восхищения заслуживает то, что мать и дочь или друзья разлучаются с радостью в глазах и бодрыми возгласами на устах, то восхищение должно заслуживать и то, что за радостью и возгласами скрывается печаль – печаль, которую сдерживают и отрицают, но, возможно, именно она достойна нашего восхищения еще больше, потому что, благодаря ей, больше становится наша жертва Государству.

Радостно-возбужденная, готовая в любой момент захлопать в ладоши, толпа немедленно разразилась овациями и речовками. И тем не менее то здесь, то там я замечал тех, чьи руки оставались неподвижны. Тысяча аплодировала, двое нет – и эти двое были важнее тысячи, что очевидно, поскольку именно эти двое могли быть доносчиками, и, если они донесут на того, кому аплодировали, ни один из тысячи не пошевельнет и пальцем, чтобы защитить оратора – да и о какой защите в этом случае может идти речь? Ситуация явно складывалась неблагоприятно, меня охватила слабость, и я все время чувствовал на себе взгляд безобразного коротышки, он как будто бесперебойно стрелял в меня из лука. Краем глаза и как бы случайно я посмотрел в его сторону. Разумеется, он не хлопал.

И теперь я держал в руках то, что станет расплатой за тот вечер. Называть доносчика нехорошо, это необязательно был коротышка. Так или иначе, на меня донесли. В письме сообщалось:

«Боец Лео Калль, Химиогород № 4 – Седьмое Бюро Министерства Пропаганды провело экспертизу вашей речи на торжественных проводах призванных работниц молодежного лагеря, состоявшихся 19 апреля сего года, и настоящим сообщает следующее.

Тот, кто борется от всего сердца, эффективнее того, в чьем сердце раскол, таким образом, радостный боец, который ни перед собой, ни перед другими не признает, что чем-либо жертвует, наделяется большей ценностью, чем боец удрученный и отягощенный своей так называемой жертвой, даже если эта удрученность скрыта; следовательно, у нас нет причин превозносить бойцов, пытающихся скрывать внутренний раскол, уныние и личную сентиментальность под маской сдержанной радости; превозносить следует только тех, чья радость стабильна и кому нечего скрывать, тогда как разоблачение лиц, упомянутых ранее, является похвальным поступком, совершенным на благо Государства.

Мы ждем, что вы немедленно принесете извинения всей группе лиц, слушавших вашу речь, если повторный сбор данных лиц возможен; в противном случае вы обязаны извиниться по местному радио.

Министерство Пропаганды, Седьмое Бюро».

Глава третья

Моя реакция оказалась настолько сильной, что мне стало стыдно перед Линдой. Почему это прислали именно сегодня, на пике моего триумфа?! Почему удар обрушился в момент, когда должна осуществиться моя самая заветная мечта?! Я был вне себя и наговорил массу необдуманного, что сейчас, несмотря на хорошую память, с трудом вспоминаю свои слова. Я говорил, что ни на что не годен, что моя карьера разрушена, а мое изобретение – легковесный пустяк в сравнении с тем, что будет написано в моей тайной карточке во всех отделениях полиции Мирового Государства, и прочее. Линда пыталась меня утешать, но мне казалось, что она лицемерит и думает только о том, как лучше сбежать с тонущего корабля, несмотря на то, что дети еще не вышли из домашнего возраста.

– Скоро все узнают, какие опасные антигосударственные речи я произношу, – с горечью произнес я. – Если хочешь, давай разведемся, нестрашно, что дети еще маленькие. Им в любом случае лучше остаться без отца, чем жить рядом с таким опасным для Государства типом, как я…

– Ты преувеличиваешь, – спокойно сказала Линда. (Я точно помню это слово. В ее искренности меня убедило не спокойствие и не материнская интонация, а сильная, на грани равнодушия усталость.) – Ты преувеличиваешь. Вспомни, сколько выдающихся бойцов получали замечания, но потом все с себя смыли? Подсчитай, сколько извинений мы выслушали на радио по пятницам с 20 до 21! Ты должен понимать, что хороший боец вовсе не тот, кто никогда не ошибается, тем более в вопросах государственной этики, которая еще не до конца сформирована! Хороший боец прежде всего тот, кто способен отказаться от своей точки зрения и принять правильную.

Наконец успокоившись, я начал осознавать, что она права. Все еще потрясенный, пообещал ей и себе как можно быстрее воспользоваться радио-часом для извинений. И даже сразу начал делать наброски для будущей речи.

– Снова преувеличиваешь, – сказала Линда, заглянув мне через плечо и прочитав написанное. – Ниц падать не нужно, и не нужно вести себя как каучуковый шнур, способный растягиваться до бесконечности – иначе заподозрят, что в какой-нибудь неподходящий момент ты совершишь обратный отскок. Лео, поверь, в твоем нынешнем возбужденном состоянии лучше ничего не писать.

Она рассуждала правильно, и я был благодарен ей за то, что она рядом. Она умная. Умная и сильная. Но почему у нее такой усталый голос?

– Ты ведь не больна, Линда? – спросил я со страхом.

– Почему я должна быть больна? На прошлой неделе я прошла медосмотр. Мне прописали небольшие дозы облучения свежим воздухом, в остальном у меня все безупречно.

Я подошел и обнял ее.

– Только не умирай, – сказал я. – Ты нужна мне. Ты должна остаться со мной.

Но рядом со страхом одиночества появился лучик надежды: а почему бы и не… почему бы ей не умереть… возможно, именно это и решило бы проблему? Но развивать мысль дальше не хотелось. И я прижал Линду к себе, сильно, словно в приступе безумной ярости.

Мы легли в постель и погасили лампу. Запас снотворного на текущий месяц я давно израсходовал.

Если бы волны ее нежного тепла и запаха, напоминающего чайные листья, не накатывали на меня под нашим общим одеялом, я бы тосковал по ней в тот вечер, тосковал по более тесной близости, чем та, которую дарят легкие прикосновения. С годами я изменился. В молодости мои чувства были своего рода приложением, требовательным спутником, которого нужно насытить, чтобы получить возможность заняться чем-то другим, это было амбициозное орудие наслаждения, но всерьез назвать это частью себя я бы не смог. Теперь же дело обстояло иначе. Теперь мне нужны были не только запах, желание и нежность. Целью моих горячих чувств стало нечто более труднодостижимое – та Линда, которая иногда могла промелькнуть за неподвижными, широко раскрытыми глазами и натянутой тетивой рта, именно такую Линду я уловил сегодня в ее усталом голосе и мудрых спокойных советах. Пока в моих венах пульсировала кровь, я повернулся на другой бок и подавил вздох. Я сказал себе, что все мои ожидания от совместной жизни мужчины и женщины есть предрассудки и ничего более, такое же суеверие заставляло первобытных дикарей поедать сердца отважных врагов в надежде получить часть их мужества. Но ни один магический ритуал не помог бы мне получить спрятанный Линдой ключ и завладеть райским садом. Для чего тогда все это?

На стене висело полицейское ухо, рядом полицейское око, оба работали в темноте и на свету. В их необходимости никто не сомневался: иначе любая родительская комната могла превратиться в рассадник шпионажа и конспирологии, особенно учитывая, что здесь же принимали гостей! Позднее, когда я ближе познакомился с интимной жизнью некоторых бойцов, мне пришлось признать, что недопустимое падение кривой рождаемости в Мировом Государстве напрямую коррелирует с полицейскими ухом и оком. Но я не думаю, что моя кровь в ту пору так легко остывала из-за них. По крайней мере, раньше мне это никогда не мешало.

В нашем Мировом Государстве проповедовалось отнюдь не аскетичное отношение к половым вопросам, напротив, производить на свет новых бойцов считалось необходимым и почетным, и создавались все условия для того, чтобы совершеннолетние мужчины и женщины смогли выполнить и этот свой долг. Изначально я ничего не имел против, когда из вышестоящих инстанций мне периодически напоминали о том, что я мужчина. Меня это скорее подстегивало. Раньше наши ночи были подкрашены отблеском праздничного представления, в котором мы торжественно и ответственно осуществляли ритуал под наблюдением Государства. Но постепенно произошел сдвиг. Если прежде, совершая самые интимные действия, я задумывался над тем, как их оценит Власть, представленная в том числе и настенным оком, то сейчас эта власть явно становилась помехой в те мгновения, когда я страстно желал ту Линду, то чудо, которое еще не произошло и которое не произойдет никогда и никогда не откроет мне ее самых сокровенных тайн. Око было мне необходимо, и оно существовало – это была сама Линда. Я начал опасаться, что моя любовь стала недопустимо личной, и это тревожило мою совесть. Цель брака – дети, причем здесь суеверия об обладании и ключах! Возможно, этот опасный вираж мог бы стать еще одной причиной для развода. Я все время спрашивал у самого себя: не по этой ли причине все вокруг и разводятся?

Я хотел уснуть, но никак не получалось. Внутри меня плясали строки письма Седьмого Бюро Министерства Пропаганды, и я ворочался с боку на бок.

«Тот, кто борется от всего сердца, эффективнее того, в чьем сердце раскол» – разумеется, это верно, это логично. Но что делать с расколотыми? Как вернуть целостность этим сердцам?

Я сделал чудовищное открытие: лежа в кровати, я волновался за тех, чьи сердца расколоты, как будто сам был одним из них. Этого нельзя допустить. Мое сердце не расколото. Я абсолютно целостный боец, во мне нет ни капли слабости или предательства. Все лишнее нужно отбросить, включая ее, ту сухощавую, владеющую собой мать, которую я встретил на празднике. «Стреляйте в того, у кого в сердце раскол!» – отныне это будет моим девизом. «А что мой брак?» – в голове промелькнула сердитая мысль. Но я немедленно парировал: «Если не станет лучше – я разведусь». Разумеется, я разведусь. Но не раньше, чем дети выйдут из домашнего возраста.

Внезапно меня озарило, и я увидел со всей ясностью и облегчением: мое собственное изобретение полностью соответствует линии, предписанной Седьмым Бюро! Разве не в таком же духе я сегодня беседовал с прислугой? Мне поверят и меня простят ради моего открытия, я на деле докажу, что на меня можно полагаться, и это явно перевесит те несколько слов, что случайно вырвались у меня на мелком и незначительном празднике. Несмотря ни на что, я хороший боец и могу стать еще лучше.

Прежде чем уснуть, я позабавил себя самого приятной комичной фантазией, вообразил картинку из тех, что возникают в сознании на пороге сна: я увидел, как суетливому безобразному коротышке тоже вручают предупреждение и он покрывается холодным потом – рыжеволосый донес на него за попытки испортить людям радость и очернить действия Государства. А это, собственно, гораздо хуже…

Глава четвертая

Привычки мешкать у меня не было никогда, но в то утро я с особой поспешностью сделал гимнастику, принял душ, надел рабочую униформу и встал по стойке смирно у двери лаборатории, ожидая, когда она откроется и войдет куратор.

Когда это наконец случилось, я, естественно, увидел Риссена. Как и предполагал.

Возможно, я и почувствовал разочарование, но внешне, надеюсь, оно осталось незаметным. Да, имелся крошечный шанс, что это будет кто-то другой, но в дверях появился Риссен. И глядя на него, держащегося неприметно и почти неуверенно, я четко осознал, что мое отвращение вызвано не тем, что у Линды могли быть некие отношения, – мне была ненавистна мысль, что это был именно Риссен. Кто угодно, только не он. Разбрасывать камни преткновения на моем исследовательском пути он, конечно, не будет, поскольку слишком для этого скромен. Но мне, со своей стороны, хотелось, чтобы куратор был менее уступчив и более хитроумен, чтобы с ним можно было померяться силой – при условии, что я бы его уважал. Риссен же уважения не вызывал: он слишком отличался от других, он был слишком смешон. Сформулировать, чего именно ему не хватало, у меня не получалось, возможно, это было неумение «держать строевой шаг». Твердая позиция, ясная, продуманная речь – эти естественные достоинства взрослого бойца Риссену были несвойственны. Он мог неожиданно проявить чрезмерную увлеченность, заговорить взахлеб и даже позволить себе невольную комическую жестикуляцию, а еще он брал продолжительные немотивированные паузы, погружался в размышления и беспечно ронял слова, предназначенные только посвященным. Если он слышал то, что вызывало у него особый интерес, на его лице подчас возникали почти животные гримасы, причем в присутствии меня, подчиненного. С одной стороны, я видел, что как ученый он добился блестящих результатов, с другой, понимал, что как боец особой ценности для Государства он не имеет.

– Итак, – начал Риссен неспешно, как будто рабочее время было его личной собственностью. – Итак, да, я получил крайне подробный отчет о данном деле. Думаю, мне оно понятно. – И он принялся повторять основные тезисы моего отчета.

– Босс, – перебил я его нетерпеливо, – я позволил себе уже заказать пять человек из Службы Добровольного Самопожертвования. Они сидят в коридоре.

Он взглянул на меня с задумчивой горечью. Мне показалось, что он смотрит сквозь меня. Все-таки он действительно странный.

– Да, пригласите одного из них, – сказал он. Прозвучало это так, как будто он не отдал приказ, а просто подумал вслух. Я нажал кнопку вызова. Почти сразу же вошел мужчина с перевязанной рукой, он встал у двери, поздоровался и представился как номер 135 из Службы Добровольного Самопожертвования.

– Неужели нельзя было прислать подопытный персонал посвежее? – с легким раздражением поинтересовался я. Когда я работал ассистентом в медицинской лаборатории, мой босс однажды использовал женщину, эндокринная система которой была полностью выведена из строя предшествующими экспериментами, и я отлично помню, что это чуть не испортило результаты исследования. Я так рисковать не хотел. И, кстати, я знал, что, в соответствии с предписаниями, имею неукоснительное право на свежий подопытный материал: привычка постоянно отправлять одних и тех же породила своего рода непотизм, вследствие чего некоторые талантливые и мужественные добровольцы могли вообще не дождаться случая принести себя в жертву и получить толику дополнительной славы. Разумеется, все сотрудники Службы Добровольного Самопожертвования уже заслуживали больше почестей, чем остальные, но особенно жесткое самоотречение считалось личной наградой; впрочем, учитывая ущерб, наносимый профессией, вознаграждение все равно было заниженным.

Мужчина выпрямился и принес извинения от лица своего отделения. У них действительно больше некого послать. Сейчас особенно интенсивно работают военные лаборатории, и у Службы Добровольного Самопожертвования горячая страда днем и ночью, каждый человек на учете. Лично № 135 чувствует себя превосходно, а в оправдание изъяна в левой руке, сообщает, что рана от воздействия боевым газом должна была давно излечиться – даже химик, который ее нанес, не понимает, почему этого до сих пор не произошло – поэтому № 135 считает себя в любом случае свежим и надеется, что незначительное повреждение боевым газом не помешает работе.

«На самом деле это вообще неважно», – подумал я и, успокоившись, сказал:

– Нам нужны не руки, а ваша нервная система. Могу также заранее известить, что эксперимент не болезненный и увечий вам не нанесет, даже временных. – № 135 еще шире, насколько это было для него возможно, расправил плечи. Ответ прозвучал почти как фанфары:

– Я сожалею, что Государство не требует от меня большей жертвы. Я готов ко всему.

– Разумеется, я в этом не сомневаюсь, – серьезно ответил я.

Он наверняка говорил то, что думал, но мне не понравилось выпячивание собственного героизма. Ученый в лаборатории тоже способен быть мужественным, даже если ему пока не удалось это продемонстрировать. Кстати, возможность для этого наверняка появится: его слова о горячей страде в военных лабораториях означали, что на горизонте война. Я обратил внимание и на другой настораживающий момент, обсуждать который ни с кем не намеревался, чтобы не прослыть пессимистом и кверулянтом – за последние месяцы заметно ухудшилось качество пищи.

Итак, посадив мужчину в специально принесенное для эксперимента удобное кресло, я согнул ему руку, продезинфицировал локтевой сгиб и ввел иглу небольшого шприца, наполненного светло-зеленой жидкостью. Как только № 135 ощутил укол, его лицо напряглось и стало почти красивым. Передо мной сидел герой, мне пришлось это признать. Одновременно он слегка побледнел, к чему светло-зеленая жидкость отношения не имела, поскольку не могла подействовать так быстро.

– Как вы себя чувствуете? – ободряюще спросил я, пока содержимое шприца уменьшалось. Опять же из предписаний я знал, что подопытному следует задавать как можно больше вопросов, потому что это поможет ему ощутить себя равным и преодолеть боль.

– Спасибо, как обычно! – ответил № 135, но его речь явно была замедлена, он пытался скрыть, что у него дрожат губы.

Пока он сидел, ожидая эффекта от инъекции, мы изучали его карточку, которую он положил на стол. Год рождения, пол, расовый тип, телосложение, группа крови и т. д., наследственные особенности, перенесенные заболевания (разумеется, целый ряд, и все как следствие экспериментов). Необходимые сведения я вносил в собственную тщательно продуманную карточную систему. Смутил меня только год рождения, что, впрочем, было закономерно. Еще работая ассистентом, я слышал от других и видел сам, что подопытные люди из Службы Добровольного Самопожертвования, как правило, выглядят на десять лет старше своего возраста.

– Ну вот все и готово, – я снова повернулся к № 135, который заерзал в кресле. – Как вы себя чувствуете?

Мужчина с детским удивлением рассмеялся.

– Я так хорошо себя чувствую. Я никогда раньше так хорошо себя не чувствовал. Но мне страшно…

Момент настал. Мы слушали, мы внимательнейшим образом вслушивались. Мое сердце громко стучало. Что, если он сейчас вообще ничего не скажет? Если ему нечего скрывать? Если расскажет что-нибудь совершенно неважное? Как тогда мне убедить куратора? И как мне самому быть уверенным? Теория, даже прекрасно обоснованная, остается теорией, пока ее не опробовали на практике. Я мог ошибиться.

И тут случилось то, к чему я был не готов. Взрослый человек вдруг горестно всхлипнул. Он оплыл в кресле, тряпкой повис на подлокотниках, начал медленно и ритмично раскачиваться вперед-назад и протяжно стонать. Не могу передать, насколько это было мучительно, я не понимал, как нужно вести себя. Самообладание Риссена, надо признать, оказалось на высоте. Даже если он и был так же неприятно задет, как я, то немедленно это скрыл.

Так продолжалось несколько часов. Мне было стыдно перед боссом, ведь это по моей вине он стал свидетелем подобных сцен. И возможность предвидеть, что именно вскроется в результате эксперимента, по-прежнему отсутствовала. Ни я, ни вся наша лаборатория не имели права распоряжаться подопытными: их присылала единая диспетчерская, которая обслуживала все близлежащие учреждения.

Подопытный наконец успокоился. Всхлипывания стихли, он принял более достойную позу. В стремлении поскорей завершить это унизительное шоу, я поспешил спросить:

– Как вы?

Мужчина поднял взгляд. Вероятно, он не помнил, кто мы такие, но явно осознавал наше присутствие и понимал наши вопросы. Отвечая, он смотрел на нас, но не как на начальство – он обращался к нам как к безымянным слушателям из его собственного сна.

– Я так несчастен, – вяло произнес он. – Я не знаю, что мне делать. Я не знаю, выдержу ли я.

– Выдержите что? – спросил я.

– Это все. Я боюсь. Я всегда боюсь. Не сейчас, но в других случаях, почти постоянно.

– Боитесь экспериментов?

– Конечно, экспериментов. Сейчас я не понимаю, чего я боюсь. Либо будет больно – либо не очень, либо я превращусь в калеку – либо останусь здоровым, либо умру – либо буду жить дальше… Чего тут бояться? Но я постоянно боюсь – глупо, почему мне так страшно?

Первоначальную заторможенность сменила хмельная беспечность.

– А еще… – он помотал головой, как пьяный, – …еще страшнее, что они скажут. Скажут, что ты трус, а это страшнее всего остального. Ты трус. Я не трус. Я не хочу быть трусом. Кстати, что будет, если я на самом деле трус? Что будет, если они скажут, что я трус, когда я действительно трус? Но если я потеряю место, то… Я, наверное, получу другое. У них найдется применение каждому. Во всяком случае, вышвырнуть меня они не успеют. Из Службы Добровольного Самопожертвования я уйду сам, добровольно. Добровольно, как когда-то пришел.

Он помрачнел, но несчастным больше не выглядел, теперь он пытался гасить злость.

– Я их ненавижу, – продолжал он сквозь зубы. – Ненавижу их, сидят в лабораториях, целые и невредимые, не боятся ни ран, ни боли, ни побочных действий, предвиденных и нет. Потом идут домой к жене и детям. Как вы думаете, такой, как я, может иметь семью? Однажды я пытался жениться… да, но ничего не вышло, вы же понимаете, что ничего не вышло. С такой жизнью ты слишком занят собой. Ни одна женщина этого не выдержит. Я ненавижу женщин. Понимаете, они сначала тебя завлекают, а потом не выдерживают общения с тобой. Они фальшивые. Я их всех ненавижу, кроме моих товарищей по Службе, разумеется. Женщины в Службе – это уже ненастоящие женщины, в них больше нет ничего, что можно ненавидеть. Мы не такие как остальные. Нас тоже называют бойцами, но что у нас за жизнь? Мы живем в Доме, мы просто лом…

Его голос превратился в невнятное бормотание, он повторял: «Ненавижу…»

– Босс, – произнес я, – желаете, чтобы я сделал ему еще один укол?

Я надеялся, что он ответит «нет», ибо подопытный вызывал у меня глубокую антипатию. Риссен, однако, кивнул, и мне осталось лишь повиноваться. Пока в кровь подопытного № 135 поступала дополнительная доза бледно-зеленой жидкости, я довольно жестко сказал:

– Вы сами совершенно справедливо отметили, что это называется Службой Добровольного Самопожертвования. Так на что же вы жалуетесь? Жалобы взрослого человека на собственные действия у добровольцев вызывают отвращение. Вас, равно как и всех прочих, никто не принуждал записываться именно сюда.

Я испугался, что мои слова обращены не к подопытному, который под воздействием препарата, видимо, стал невосприимчив к порицанию – а больше к Риссену, чтобы он понял, как к происходящему отношусь я.

– Конечно, я записался сам, – пробормотал № 135 растерянно и сонно, – но я не знал, что это означает. Да, я был уверен, что придется страдать… но по-другому… и придется умереть… но сразу и с восторгом. А не умирать капля по капле каждый день и каждую ночь. Мне кажется, что умирать прекрасно. Размахивать руками. Хрипеть. Однажды я видел, как кто-то в Доме умирал – он размахивал руками и хрипел. Это было ужасно. Но не только ужасно. Потом уже ничего не сделать. С тех пор я все время думаю, как прекрасно было бы повести себя так же, всего один раз. Это не остановить. Добровольность здесь неприемлема. Но ее здесь и нет: никто и ни для кого не вправе это остановить. Это просто происходит с тобой и все. Когда ты умираешь, ты можешь вести себя как угодно, и никто не может тебя остановить.

Я вертел в руке стеклянную бюретку.

– Этот человек в некотором роде извращенец, – сказал я Риссену. – Боец в здравом уме так не реагирует.

Риссен не ответил.

– Вы действительно столь безрассудны, что готовы возложить ответственность… – обратился я к подопытному с некоторой долей патетики, но заметил на себе взгляд Риссена – долгий, холодный и одновременно насмешливый; я почувствовал, как краснею при мысли, что Риссен решил, будто я набиваю себе цену. (Мысль была бы крайне несправедливой, отметил я.) Так или иначе, предложение следовало закончить, и я продолжил, сменив кнут на пряник:

– …что готовы возложить на других ответственность за выбор профессии, которая, как выяснилось, вам не подходит?

Смену интонации № 135, разумеется, не заметил, он отреагировал только на вопрос:

– На других? – произнес он. – Я? Но я не хотел. Хотя нет, хотел. Из нашего отряда подали заявку десять человек, больше, чем в других отрядах молодежного лагеря… Я часто думал, как так случилось. Все упиралось в Службу Добровольного Самопожертвования. Лекции, фильмы, беседы: добровольное самопожертвование. В первые годы я еще думал: да, оно того стоит. И мы подали заявки, понимаете? И когда ты смотрел на того, кто рядом, то больше не видел человека. Эти лица, понимаете… Они пылали, словно были из огня, а не из плоти и крови. Святые, божественные. В первые годы я думал: мы переживаем то, что никогда не испытает простой смертный, сейчас мы отдаем долг, мы можем, после всего, что мы видели… Но мы не можем. Я не могу. Я больше не могу удерживать воспоминание, оно ускользает все дальше и дальше. Иногда бывают проблески, когда я этого не хочу, но всякий раз, когда я пытаюсь вспомнить… мне же нужно снова найти смысл собственной жизни… каждый раз я понимаю, что память не поддается, а ускользает еще дальше. Мне кажется, я истрепал ее слишком частыми обращениями. Иногда я лежу без сна и размышляю, что было бы, если бы я выбрал обычную жизнь… если бы мне раньше хоть раз довелось испытать такой же великий момент, или если бы я его еще не испытал… или если бы вся жизнь была пронизана этим величием… тогда бы в ней все-таки был смысл… во всяком случае, она бы не проходила так безнадежно мимо. Понимаете, у вас должно быть что-то в настоящем, а не только одно ушедшее мгновение, за счет которого можно жить весь отпущенный век. Не хватает сил это выдержать, хотя однажды тебе и пришлось его пережить… Но тебе стыдно. Стыдно предавать тот единственный миг твоей жизни, который чего-то стоил. Предательство. Почему предательство? Я же хочу лишь обычной жизни, чтобы снова найти в ней смысл. Я взял на себя слишком много. У меня нет сил. Завтра я пойду и заявлю, что ухожу.

Он как будто расслабился. А потом снова прервал тишину:

– Как вы считаете, такой момент повторится еще раз – когда ты умрешь? Я много думал об этом. Я бы очень хотел умереть. Если от жизни ждать больше нечего, то пусть будет хотя бы это. Фраза «у меня нет сил» значит «у меня нет сил, чтобы жить». Она не значит «у меня нет сил, чтобы умереть»… потому что на это силы есть, умереть можно всегда, потому что тогда ты будешь таким, каким хочешь…

Он замолчал и замер, откинувшись на спинку кресла. Лицо постепенно приобретало бледно-зеленый оттенок. Тело едва заметно вздрагивало. Руки неуверенно нащупывали подлокотники, казалось, что его охватывает удушающее беспокойство. Что, кстати, неудивительно после двойной дозы. Я протянул ему успокоительные капли в стакане воды.

– Сейчас он придет в себя. Ему нехорошо, только пока действует препарат. Впоследствии самочувствие нормализуется. Сейчас ему предстоит в некотором роде самая неприятная часть работы: у него восстановятся прежние стыд и страх. Смотрите, босс! Думаю, это будет любопытное зрелище.

На самом деле взгляд Риссена уже был прикован к № 135, и, судя по этому взгляду, стыдно было Риссену, а не подопытному. Человек перед нами имел весьма безрадостный вид. Вены на висках проступили и вздулись, губы дрожали от подавляемого ужаса, превосходящего тот, который он пытался скрыть в начале эксперимента. Глаза с мучительным усилием он держал закрытыми, словно до последнего надеялся, что его слишком четкое воспоминание превратится в дурной сон.

– Он помнит все, что произошло? – тихо спросил Риссен.

– Боюсь, что да. И кстати, не знаю, достоинство это или недостаток.

Преодолев крайнее нежелание, подопытный открыл глаза ровно настолько, чтобы увидеть путь к выходу. Сгорбленный, он сделал несколько неуверенных шагов к двери, не решаясь смотреть в нашу сторону.

– Благодарю за службу, – произнес я, усаживаясь за стол. (Традиционно требовалось, чтобы в ответ прозвучало: «Я всего лишь исполнял свой долг», но даже такой формалист, каким в то время был я, не требовал строгого исполнения правил приличия от подопытных после эксперимента.) – Я немедленно выпишу справку, вы можете сразу же пойти в кассу за вознаграждением. Это будет «Восьмая категория» – умеренный дискомфорт, не вызывающий увечий. Боль и тошнота, разумеется, в расчет не берутся, и, по сути, здесь должна быть «Третья категория». Но, насколько я понял, вам… хм… как бы это сказать… немного стыдно.

Он с отрешенным видом сжал в руке бумагу и, припадая на ногу, направился к двери. У выхода застыл на пару секунд в нерешительности и пробормотал:

– Я, наверное, должен сказать, что сам не понимаю, что на меня нашло. Я как будто был не в себе и говорил не то, что думаю. Никто не любит свою работу так, как я, и мне, разумеется, даже в голову не придет ее бросать. Я очень надеюсь, что смогу проявить добрую волю, страдая в самых сложных экспериментах на благо Государства.

– По крайней мере, пока не заживет ваша рука, вы гарантированно останетесь на службе, – легко произнес я. – Иначе вас не возьмут на другую работу. Чему вы, кстати, учились? Насколько мне известно, ресурс, выделяемый на переобучение бойцов, весьма ограничен, и в вашем возрасте кардинальная смена деятельности обычно не практикуется, особенно учитывая, что на «инвалидность» в связи с выбранной профессией вам рассчитывать не стоит…

Я до сих пор осознаю, что говорил с ним как надменный начальник. Дело в том, что мой первый подопытный внезапно вызвал у меня сильную антипатию. Поводов для нее было более, чем достаточно: трусость, эгоистичная безответственность, которые он умело скрывал от руководства, надевая маску мужества и готовности к самопожертвованию. Да, директивы Седьмого Бюро были у меня в крови. Закамуфлированная трусость омерзительна, я и сам это понимал, но не замечал скрытую скорбь. И не видел еще одну причину моего неприятия, которую осознал позднее: это снова была зависть. Этот во многом ничтожный человек говорил о мгновении великого блаженства, ушедшем и почти забытом, но все же мгновении… Его краткий, исполненный восторга путь в отдел пропаганды молодежного лагеря в тот день, когда он подал заявку в Службу Добровольного Самопожертвования – вот почему я ему завидовал. Возможно, именно такой миг помог бы мне одолеть ту ненасытную жажду, которую я пытался утолять с Линдой? Впрочем, тогда я эту мысль до конца не додумал, но у меня возникло чувство, что этому человеку была дарована милость, а он вел себя неблагодарно, и меня это ожесточило.

Между тем Риссен совершил то, что поразило меня. Он подошел к № 135, положил руку ему на плечо и произнес с теплой интонацией, с которой не обращаются ко взрослому человеку, тем более к мужчине; таким голосом обычно разговаривают с маленькими детьми чрезмерно заботливые матери:

– Ничего не бойтесь. Вы же понимаете, личное останется между нами? Считайте, что вы ничего не говорили.

Мужчина робко посмотрел на Риссена и быстро исчез за дверью. Мне кажется, я понял его смущение. Будь он на толику достойнее, он бы плюнул в лицо боссу, который так фамильярно вел себя с подчиненным. А потом я подумал: разве такого босса можно почитать и слушать? Тот, кого никто не боится, не заслуживает уважения, разумеется, нет, ибо уважение всегда предполагает признание силы, превосходства и власти – а сила, превосходство и власть всегда опасны для окружающих.

Мы с Риссеном остались вдвоем, в помещении повисла тишина. Паузы Риссена мне не нравились. Не отдых и не работа, нечто среднее.

– Я полагаю, что догадываюсь, о чем вы сейчас думаете, босс, – произнес я, чтобы прервать молчание. – Вы думаете, что это ничего не доказывает. Я мог проинструктировать его заранее. То, что он сказал, конечно, его скомпрометировало, но это ненаказуемо. Вы так думаете?

– Нет, – ответил Риссен, как будто очнувшись. – Нет, я так не думаю. Более чем очевидно, что человек говорил именно то, что думает и в чем никогда бы не признался. Ошибиться невозможно: и признание, и последующий стыд были искренними.

В моих интересах было бы обрадоваться его доверчивости, но в действительности она меня раздразнила: подобное отношение показалось мне слишком поверхностным. В нашем Мировом Государстве каждый боец с детства приучен к строжайшему самоконтролю, и № 135 вполне мог сыграть правдоподобный спектакль, хотя в данном случае это было не так. Но от критики я воздержался и в ответ произнес:

– Если я предложу продолжить, я нарушу дисциплину?

Этот странный человек меня, похоже, не услышал.

– Своеобразное открытие, – проговорил он в задумчивости. – Как вы его совершили?

– Я основывался на предыдущих разработках, – ответил я. – Препарат с подобным действием был получен еще пять лет назад, но он обладал выраженно токсическими побочными эффектами, вследствие чего все без исключения подопытные оказывались в доме для умалишенных уже после первого эксперимента. Изобретатель препарата уничтожил большое количество людей, за что получил строгое предупреждение, а проект приостановили. Однако мне сейчас удалось нейтрализовать токсические побочные эффекты. И я, признаюсь, с огромным напряжением ждал практических результатов…

И спешно, как бы мимоходом, я добавил:

– Надеюсь, мое изобретение будет названо «каллокаин» в честь меня.

– Наверняка, – равнодушно произнес Риссен. – Вы сами понимаете, несколько важным окажется ваше изобретение?

– Пожалуй, да, понимаю. Говорят, где нужда велика, там и помощь близка. Вы же знаете, что суды наводнены лжесвидетельствами. Едва ли найдется хоть одно дело, в котором показания очевидцев ни противоречили бы друг другу, причем отнюдь не по причине ошибки или халатности. Трудно сказать почему, но это так.

– Полагаете, трудно? – спросил Риссен, пробарабанив пальцами по столу, эта привычка действовала мне на нервы. – Трудно понять почему? Позвольте мне задать вопрос… если не захотите, можете не отвечать. Вы считаете ложные показания злом при любых обстоятельствах?

– Разумеется, нет, – ответил я, слегка рассердившись. – Если того требует Государство – другое дело. Но к мелким делам это отношения не имеет.

– Да, но задумайтесь, – с лукавой ноткой предложил Риссен, чуть склонив голову на бок. – Разве не благо для Государства, если мерзавца осудят, даже если он не виновен в том, в чем его обвиняют? Разве не благо для Государства, если осудят моего недостойного, никчемного, ущербного и крайне несимпатичного недруга, даже если по закону он не совершил ничего предосудительного? Он, разумеется, требует присмотра, но кто же будет особо присматривать за отдельно взятым бойцом…

Я не вполне улавливал, куда он клонит, а время шло. Я спешно позвонил, чтобы позвать второго подопытного, и пока делал женщине укол, ответил:

– Как бы ни было, это дурной поступок, который не приносит Государству никакой пользы, наоборот. Но мое открытие позволит решить проблему играючи. Контролировать теперь можно не только свидетелей – необходимость в них вообще отпадет, поскольку после небольшого укола преступник радостно и без оговорок признается во всем сам. Нам известно о дискомфорте, связанном с допросом третьей степени, поймите меня правильно, я не критикую его применение при отсутствии иных средств, но вы не можете сочувствовать преступнику, когда знаете, что ваша совесть чиста…

– Похоже, ваша совесть на редкость безупречна, – сухо произнес Риссен. – Или вам удалось вжиться в роль? По моему опыту, среди бойцов старше сорока нет ни одного с по-настоящему незапятнанной совестью. У некоторых она, возможно, была чиста в молодости, но потом… Хотя вам ведь еще нет сорока?

– Нет, – ответил я, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. К счастью, я стоял, повернувшись к новому подопытному, и мне не нужно было смотреть Риссену в лицо. Я был задет, но в первую очередь не его наглостью по отношению ко мне. Гораздо сильнее меня разозлили его утверждения. Он изобразил невыносимую картину – все бойцы зрелого возраста испытывают хронические муки совести! Хотя напрямую он этого не сказал, но я уловил в его речах некое покушение на ценности, которые считал самыми святыми.

Видимо, он услышал неодобрение в моей интонации и понял, что зашел слишком далеко. Мы продолжили работу, обсуждая только необходимое и имеющее отношение к делу.

Когда я пытаюсь восстановить подробности последующих попыток, оказывается, что они запечатлелись в памяти вовсе не такими рельефными, яркими и живыми, как самый первый эксперимент. Конечно, он был наиболее увлекательным, но я все еще не был уверен в действенности моего препарата, несмотря на то, что в первый раз все прошло успешно. Подозреваю, что меня отвлекало возмущение поведением Риссена. Как бы тщательно я ни относился к процессу, внимание работало в полсилы, и, может быть, поэтому повторные эксперименты не укоренились в памяти так глубоко, как тот, с которого мы начали. Поэтому описывать все детали я не буду. Достаточно передать общее впечатление.

После того как мы обработали пятерых присланных подопытных и еще двоих дополнительных – каждый последующий был более зажат и убог, чем предыдущий – я почувствовал себя совершенно разбитым, во мне нарастало презрение с примесью страха. «Неужели в Службу Добровольного Самопожертвования идет исключительно всякий сброд?» – спрашивал я себя. Но я же знал, что это не так. Знал, что посвятивший себя этой профессии должен обладать такими ценными качествами, как мужество, жертвенность, альтруизм, мудрость, решительность. Я не мог и не хотел думать, что это профессия растлила тех, кто ее выбрал. Но экскурсы в личную жизнь подопытных меня сильно разочаровали.

№ 135 был трусом и свою трусость скрывал. Во всяком случае, у него была положительная сторона – он стремился пронести через всю жизнь свой святой и великий момент. Остальные оказались так же трусливы, как и он, а некоторые еще трусливее. Встречались жалобщики, причем жаловались они не только на призвание, раны, болезни и страх, что было их личным выбором, но и на массу мелочей: койки в Доме, ухудшение питания (они тоже заметили!), халатность медиков. Вероятно, в их жизни тоже было великое мгновение, но даже если так, оно успело кануть в недосягаемую даль. Возможно, им не хватило силы воли № 135, чтобы удержать этот великий миг при себе. Мне пришлось признать: в поведении охваченного каллокаиновым угаром № 135 героического было мало, но в сравнении с остальными именно он показался мне условным героем… Впрочем, в подопытных, которых мы использовали в первое время, вскрывались и другие пугающие вещи: странности разной степени выраженности, жуткие фантазии, тайное необузданное распутство. Семейные люди, обитавшие не в Доме, а в собственных квартирах, рассказывали о своих супружеских проблемах так, что становилось одновременно противно и смешно. Словом, я был чрезвычайно разочарован то ли Службой Добровольного Самопожертвования, то ли бойцами Мирового Государства, то ли вообще человеком как биологическим видом.

И каждому Риссен с равной торжественностью объявлял, что все ценные тайны надежно защищены от разглашения. Принять это мне было трудно.

После особенно яркого случая – в первый же день перед обедом – мужчина фантазировал на тему убийства на сексуальной почве, которого он явно не совершал и никогда не совершит, я не смог удержаться и дал волю своему болезненному настроению, обратившись к Риссену с довольно немотивированными извинениями за моих подопытных.

– Вы действительно считаете их отпетыми подонками? – тихо спросил Риссен.

– Разумеется, не все они маньяки in spe[1], – ответил я, – но все они ущербны сверх всякой меры.

Я ждал поддержки. Она снизила бы градус неловкости, мне бы стало легче. Но когда я заметил, что он не разделяет мое отвращение, неловкость возросла вдвое. И тем не менее по пути в столовую мы продолжили разговаривать.

– Сверх меры, да, мера… – повторил Риссен. После чего продолжил, сменив тон и тему. – Радуйтесь, что вам не попались нормативные святые и герои; подозреваю, что я бы не поверил в это. Кстати, ни один настоящий преступник нам также пока не встретился.

– Да, но последний, последний! Я признаю, что он не сделал ничего дурного, и не думаю, что он когда-нибудь совершит злодеяния, которые воображает, поскольку уже стар и содержится в Доме, где контроль безупречен. Но представьте, что он молод и способен превратить свои желания в действия! Для подобных случаев и будет полезен мой каллокаин. С его помощью можно предвидеть и предотвратить многие изуверства, отныне ничего внезапного, все будет пресечено на корню…

– При условии, что вы работаете с нужными людьми. Что тоже трудно. Вы же вряд ли думаете, что можно исследовать всех?

– Почему нет? Почему нельзя исследовать всех? Я понимаю, что пока об этом можно только мечтать, но тем не менее! Я верю, что наступит время, когда назначать человека на должность будут только после каллокаинового теста, который станет таким же обычным, как нынешние психо-технические тесты. Таким образом, в открытом доступе будет информация не только о профессионализме претендента на должность, но и о его бойцовских качествах. Я готов даже представить обязательное ежегодное каллокаиновое тестирование всех без исключения бойцов…

– У вас грандиозные планы на будущее, – заметил Риссен, – но для этого потребуется очень крупный административный аппарат.

– Босс, вы абсолютно правы, крупный аппарат здесь просто необходим. Потребуется принципиально новое ведомство с многочисленным штатом, который можно набрать из сотрудников ныне действующих промышленных и военных организаций. До установления нового порядка нам, видимо, потребуется увеличить общую численность населения, о чем уже много лет, но пока безрезультатно твердит пропаганда. Возможно, нам надо поставить на новую захватническую войну, которая сделает нас богаче и продуктивнее.

Но Риссен покачал головой.

– Нет, конечно, – произнес он. – Если выяснится, что из всех проектов именно ваш нужно осуществить в первую очередь, что именно он поможет нам преодолеть наши доминирующие… да, назовем это «наши доминирующие страхи», то новое ведомство появится. Оно обязательно появится – мы снизим уровень жизни, нарастим работоспособность, и великое приятное чувство тотальной защищенности и безопасности компенсирует нам все наши утраты.

Я не мог определить, иронизирует он или говорит серьезно. С одной стороны, при мысли о дальнейшем снижении уровня жизни я едва смог сдержать тяжелый вздох. («Человек неблагодарен, – думал я, – он эгоистичен и жаждет наслаждений, тогда как речь идет о возвышении над собственными удовольствиями».) С другой стороны, мне льстило, что каллокаин, возможно, будет наделен столь важной ролью. Но прежде, чем я успел ответить, Риссен, сменив интонацию, добавил:

– Можно с достаточной уверенностью утверждать, что в данный момент мы наблюдаем последний этап существования личной жизни.

– Что ж, и пусть! – радостно откликнулся я. – Коллектив готов захватить последнюю территорию, где могут скрываться асоциальные тенденции. Я вижу здесь только приближение великой идеальной общности.

– Общности… – медленно и словно в сомнении повторил он.

Ответить я не успел. Мы вошли в двери столовой, где нам надлежало расстаться и пройти к разным столам. Остановиться и завершить разговор мы не могли, отчасти потому что это привлекло бы внимание, а отчасти потому, что нельзя было встать на пути мощного потока людей, спешащих на обед. Сев на свое место, я задумался, вспомнив сомнение в его голосе, и разозлился.

Он должен понимать, что я имел в виду, идею общности придумал не я.

Каждый боец с детства умел различать низкую и высшую формы жизни – низшая, простая и недифференцированная, к примеру одноклеточные животные и растения; высшая, многообразная и многодифференцированная, к примеру красивое и хорошо функционирующее человеческое тело. Каждый боец знал, что это касается и общественной жизни: из стихийной орды она развилась в наиболее организованную и дифференцированную форму – наше нынешнее Мировое Государство. От индивидуализма к коллективизму – от одиночества к общности, именно этот путь проделал гигантский священный организм, в котором человек всего лишь клетка, единственное предназначение которой – служить целостности организма. Это знал любой юноша, прошедший детский лагерь, и Риссен должен это помнить. Кроме того, он должен уяснить одну простую вещь: каллокаин – звено в этом развитии, поскольку он расширяет великую общность, захватывая сферу внутреннего, которую раньше человек оставлял за собой. Неужели Риссен не видит, насколько это логично? Или он не хочет видеть?

Я посмотрел в его сторону. Он сидел за столом в небрежной позе и рассеянно помешивал ложкой суп. Этот человек вызывал у меня мрачную тревогу. Он был не просто странным и до смешного непохожим на других – его странность явно уводила в сторону, где могла затаиться опасность. Я еще не представлял, в чем она может заключаться, но мое внимание против воли приковывалось ко всему, что он говорил и делал.

Работу предполагалось продолжить после ужина, перейдя к более сложным экспериментам. Составляя план, я ориентировался на более придирчивого и дотошного босса, но тщательность в любом случае считалась достоинством. После одобрения куратором мои опыты не прекратятся, вокруг них развернется полемика в химиогородах, возможно, подключатся столичные юристы. Мы отметили, что на данном этапе особой необходимости в свежем подопытном материале уже нет; достаточно, чтобы подопытные были в своем уме. Однако теперь требовалось еще одно условие, которое в прочих случаях почти не имело значения: подопытные должны иметь семью.

Для получения разрешения на новый эксперимент мы связались по телефону с шефом полиции. Тела и души сотрудников Службы Добровольного Самопожертвования предоставлялись нам беспрепятственно и использовались исключительно на благо Государства, однако пра́ва привлекать их жен и мужей (равно как и всех прочих бойцов) у нас не было. Для этого требовалась отдельная санкция полиции. Поначалу шеф нам отказал, считая, что при наличии профессионалов самопожертвования, наши запросы завышены, но мы не отступали и убедили его, что задействованным не угрожает ничего серьезного, кроме приступа страха и легкой тошноты – в итоге загруженный делами шеф полиции начал терять терпение и согласился, приказав нам, однако, явиться вечером в отделение, чтобы изложить суть дела во всех подробностях.

К назначенному времени пришли все десять семейных подопытных. Я занес в протокол эксперимента не только их номера, но также имена и адреса, то есть информацию, которая отсутствовала в их удостоверениях, что вызвало у подопытных некоторое опасливое удивление. Я успокоил их и ввел в курс предстоящей работы.

Суть заключалась в том, что по возвращении домой к жене или мужу каждый должен изобразить озабоченность и беспокойство, либо (если ему проще) наивный оптимизм в отношении будущего. Далее под напором расспросов своей второй половины участнику эксперимента нужно доверительно признаться, что он занялся шпионажем. Скажем, в метро сосед шепнул ему на ухо, что можно отлично заработать, если просто по памяти нарисовать примерную схему расположения ближайших к Службе Добровольного Самопожертвования лабораторий с указанием веток метро. Далее просто ждать и ни в коем случае не признаваться, что это эксперимент.

Тем же вечером мы отправились в полицию, имея на руках разрешение на проведение эксперимента, завизированное генеральным директором объединения лабораторий, и присланный с нарочным пропуск в полицию. Мне с трудом удалось перенести вечернее военно-полицейское дежурство на другой срок с отработкой дополнительной смены. Но возможность побеседовать с шефом полиции радовала; для осуществления задуманного нам нужна была его помощь. Убедить его, впрочем, оказалось непросто, и не потому, что он туго соображал, напротив, суть он схватил быстро, но был при этом в дурном расположении духа и явно испытывал тотальное недоверие ко всем и всему. Должен признаться, что его сомнения произвели на меня более благоприятное впечатление, чем легковерность Риссена. Несмотря на то, что он периодически обрушивался на меня, все шло как положено, и когда он принял наконец нашу сторону, у меня (насчет Риссена не уверен) возникло чувство, что я открыл сверхнадежную дверь родным и законным ключом, а не отмычкой и пинком… По сути, нам нужно было поработать с мужьями и женами после того, как подопытные им доверятся. Предлагалось прислать им официальную повестку как соучастникам заговора, арестовать по правилам, после чего как-то доставить к нам. Посвящать ли в подробности эксперимента прочих полицейских, шеф полиции должен был решить сам. Важно обеспечить условия для каллокаинового теста членов семей у нас в лаборатории. Шеф может быть уверен, что в ходе эксперимента арестованным не будет причинен вред, то есть риск нерационального использования человеческого материала полностью отсутствовал… Мы были бы польщены личным присутствием шефа или его представителя. Мне кажется, именно приглашение «присутствовать лично» его в итоге убедило. Несмотря на плохое настроение, ему явно стало любопытно. В итоге мы получили письменное подтверждение для разрешения, данного по телефону, – с крупной размашистой и острой подписью «Вэй Каррек», и предупредили его, что некоторые ничего не подозревающие родственники могут донести на псевдопреступников. Однако, поскольку происходящее – игра, то никаких настоящих арестов, разумеется, быть не должно… Мы вручили Карреку список имен подопытных, отметив, что членов семей желательно задержать завтра как можно раньше, и уставшие, но удовлетворенные результатом, покинули полицейское управление.

Когда я вошел в родительскую комнату, Линда уже спала, а на моей тумбочке лежало извещение. Оно касалось военно-полицейского дежурства: вместо четырех вечеров в неделю теперь я должен отдежурить пять. До особого распоряжения власти сократили количество семейных вечеров от двух до одного в неделю, в то время как число празднично-лекционных осталось прежним. (Таковые необходимы не только для отдыха и воспитания бойцов, но и для популяционной стабильности Государства. Иначе где и когда встречаться и влюбляться бойцам, выпустившимся из молодежного лагеря? Наш с Линдой брак, кстати, тоже был результатом одного счастливого празднично-лекционного мероприятия…) Извещение (такое же, кстати, лежало на тумбочке Линды) стало еще одним знаком в пользу уже замеченной тенденции.

Слишком плотная занятость урезает семейные вечера, я знал это по опыту. При неудачном раскладе можно было целую вечность ждать свободного вечера. И, поскольку время еще позволяло, а я устал меньше, чем обычно после дежурства, решил сразу сделать то, чего в любом случае было не миновать – сел писать текст извинений, который собирался попросить зачитать по радио:

«Я, Лео Калль, сотрудник экспериментального отдела органических ядов и транквилизаторов Химиогорода № 4, должен принести свои извинения. 19 апреля на празднике проводов призывниц молодежного лагеря я совершил грубую оплошность. Поддавшись псевдосостраданию того рода, который предполагает жалость к отдельному индивиду, и квазигероизму, произрастающему из внимания не к светлым и радостным сторонам жизни, а к трагическим и мрачным, я произнес следующую речь. (Речь прилагается, прочесть ее следует с легкой иронической интонацией.) Седьмое Бюро Министерства Пропаганды дало данной речи следующую экспертную оценку: «Тот, кто борется от всего сердца…» и т. д. (Отзыв следует воспроизвести полностью, так как именно он важен в качестве прецедента и предупреждения для всех, кто мыслит и чувствует в подобном направлении.) Таким образом, я приношу извинения за мою достойную сожаления оплошность, полностью и глубочайше разделяю неудовольствие Седьмого Бюро Министерства Пропаганды и чистосердечно соглашаюсь со сделанными им выводами по данному вопросу».

Следующим утром я попросил Линду взглянуть на написанное, и она осталась довольна. В речи не было ни преувеличений, ни следов скрытой иронии, ни искусственного пафоса. Оставалось только переписать текст, отправить по указанному адресу и ждать своей очереди в программе «Час извинений».

Глава пятая

Эксперимент сразу же принял довольно угрожающий оборот. Утром мы первым делом позвонили в полицейское управление узнать, нет ли новостей, а их уже было с избытком. Как минимум девять из десяти мужей и жен успели донести на супругу или супруга. Кто знает, возможно, десятый тоже был на подходе – постановление об аресте в любом случае выписали, и мы рассчитывали увидеть соответствующего индивида в нашей лаборатории через два-три часа.

Перспективы не обнадеживали. Должен признаться, я был слегка удивлен преданностью граждан букве закона и скоростью принятия решений, которую продемонстрировали семьи подопытных, – что, разумеется, было бы отрадно, если бы не касалось эксперимента. Попытку наверняка придется повторить. И прежде чем Государство начнет применять мое открытие, мы наверняка найдем целый ряд убедительных доказательств. Словом, мы запросили новую группу из десяти семейных подопытных, а я воспроизвел небольшую вчерашнюю речь. Все происходило так же, с той лишь разницей, что состав был существенно хуже – двое на костылях, один с полностью перебинтованной головой. Допускаю, что число семейных подопытных само по себе невелико, да и костыли в нашем эксперименте не играют совершенно никакой роли – но тем не менее! Дефицит подопытных становился все заметнее. Нынешних, вне сомнений, использовали на протяжении многих лет, нужно было что-то решать, чтобы не сбавлять темпы исследований. Едва подопытные покинули помещение, я воскликнул:

– Безобразие! Скоро кадры совсем иссякнут! Мы будем экспериментировать над умирающими и душевнобольными! Власти не понимают, что пора пополнить редеющие ряды и начать новую кампанию по образцу той, о которой упоминал первый номер?

– Вам ничто не мешает пожаловаться, – пожал плечами Риссен.

У меня тут же возникла идея. Претензию одного бойца ожидаемо и справедливо никто во внимание не примет. Но можно собрать подписи сотрудников всех городских лабораторий, в которых используются подопытные и констатируется их дефицит. Я решил, что в первый же вечер, когда у меня останутся силы, или даже пожертвовав свободным вечером, я сформулирую обращение, размножу его и разошлю по организациям. Предприимчивость подобного рода невозможно не одобрить, рассуждал я.

Часы ожидания арестованного Риссен превратил в своеобразный допрос о каллокаине и его аналогах с химической и медицинской точек зрения. Нужно признать, он был блестящим специалистом. Полагаю, что я с честью выдержал испытание, и меня удивило, что он вообще посчитал меня достойным подобного допроса. Он намеревается проинформировать о моей компетентности вышестоящее начальство? Объективно нужной компетенцией я обладал, но все же… мне казалось, что он должен кожей почувствовать мое недоверие и ответить той же монетой. Его дружелюбие я принимал с изрядными оговорками. Я не мог предугадать, на что он надеется и что замышляет в отношении меня. Во всяком случае, усыпить себя ложной безопасностью я ему не позволил.

С приближением назначенного часа в лабораторию вошел человек в полицейской униформе и доложил о личном визите шефа полиции Каррека. Он явно питал к нашей работе немалый интерес! Разумеется, присутствие на эксперименте столь могущественного человека делало честь всему отделению и в особенности мне. С несколько ироничной миной – возможно, сам он считал, что проявляет любопытство слишком беззастенчиво – Каррек опустился в кресло, а мы заняли места лицом к нему. Вскоре в помещение ввели заключенную, довольно молодую, невысокую, худощавую и немного изможденную женщину с необычайно бледными лицом, возможно, от природы, возможно, от напряжения.

– Вы заявили в полицию? – на всякий случай спросил я.

– Нет, – ответила она удивленно, став слегка прозрачной. (Стать бледнее уже было невозможно.)

– И вы не желаете сделать признание? – спросил Риссен.

– Нет! – Сейчас ее голос звучал уверенно, интонация удивления исчезла.

– Вы обвиняетесь как соучастник заговора против Государства. Хорошо подумайте: не упоминал ли кто-либо из ваших близких о неком антигосударственном заговоре?

– Нет! – решительно ответила она.

Я облегченно выдохнул. То, что она не заявила на мужа в положенный срок, могло быть как преступным умыслом, так и следствием ее медлительности – но она явно не намеревалась ничего объяснять. Возможно, сейчас она была напугана. Осанка прямая, строгое выражение лица – при других обстоятельствах ее можно было бы принять за храброго и энергичного бойца. Однако сейчас это превращало ее в упрямую бунтарку. Я сдержал усмешку при мысли о том, что мы сейчас выудим из нее сфабрикованную нами иллюзию, которую она хранит как драгоценную тайну – мы-то знали подлинную цену этой тайны… В особенности, учитывая, сколько шума из ничего ей уже довелось пережить: ее привезли сюда по нижней ветке метро, предназначенной для полиции и военных, с кляпом и в наручниках, в сопровождении двух полицейских, как положено при перевозке государственных преступников. Но мои губы так и не сложились в улыбку. Да, пусть вся история – вымысел, а расследование – постановка, но ее реакция в любом случае подлинна и в равной мере преступна, независимо от того, чем она обусловлена – злобными происками или халатностью.

Опускаясь на стул, она чуть не потеряла сознание. Вероятно, она приняла мою невинную лабораторию за камеру пыток и решила, что мы сейчас выбьем из нее все, о чем она рассказывать не хочет. Пока Риссен помогал ей справиться с обмороком, я сделал укол. Наступила тишина, мы ждали: шеф полиции, Риссен и я.

От этой слабой напуганной подопытной, не профессионала, а любителя (если это слово здесь уместно) не стоило ждать реакции со слезами, подобной той, которую продемонстрировал № 135, участник первого эксперимента. Но произошло, скорее, обратное. Черты ее лица, заострившиеся и напряженные, начали медленно, бесконечно медленно расслабляться, обретая некую детскую безмятежность. Разгладилась складка хмурого лба. Худые щеки с выступающими скулами внезапно тронула почти счастливая улыбка. Передернув плечами, она распрямилась на стуле, распахнула глаза и глубоко вдохнула. Долгое время сидела молча, я даже начал было сомневаться в надежности действия каллокаина.

– Нет, – наконец произнесла она с удивленным облегчением, – бояться нечего. И он тоже должен это знать. Ни боли, ни смерти. Ничего не надо бояться. Он это знает. Почему бы мне не сказать? Почему я тоже не хочу говорить об этом? Конечно, он мне рассказал, вчера вечером он мне все рассказал… И сейчас понимаю, что он уже тогда знал то, что я поняла только сейчас: бояться нечего. Но он знал это, когда говорил со мной. Я никогда это не забуду… что он решился. Я бы никогда не решилась. Всю мою жизнь я буду гордиться тем, что он решился, и всю жизнь буду за это благодарна, я буду этой благодарностью жить, чтобы ответить тем же.

– На что он решился? – я прервал ее в нетерпении добраться до сути.

– Рассказать мне. О том, о чем я никогда не решилась бы…

– И о чем он рассказал?

– Неважно. Это не имеет значения. Что-то глупое. Кто-то хотел получить от него какие-то сведения, кажется, какую-то карту, набросок, и заплатить за это деньги. Он этого пока не сделал. Он сказал, что собирается, но этого я не понимаю. Я бы никогда этого не сделала. Но он признался мне – и я хочу говорить с ним и дальше. И либо он поймет меня, либо я пойму его. Мы поймем друг друга и, когда придет время, будем действовать вместе. Я на его стороне. Его мне не нужно бояться. И он меня не побоялся.

– Карта? Набросок? Но разве вы не знаете, что все попытки составлять любого рода карты строжайше запрещены и считаются предательством по отношению к Государству?

– О, да, я это знаю, – нетерпеливо ответила она, – я же говорю, что не понимаю его. Но мы поймем друг друга. Я его или он меня. И потом мы будем действовать вместе. Неужели вы не понимаете: я его боялась. А он меня нет. Потому что он мне все рассказал. У него действительно нет причин бояться. И никогда не будет. Никогда. Я поняла, что именно это…

– Итак, – прервал я ее с необоснованной резкостью, – итак, он договорился с кем-то о продаже наброска карты. О какой карте шла речь?

– О карте лабораторий, – безразлично ответила она. – Но я поняла, что именно это…

– И вы отдавали себе отчет, что это преступление против Государства? Что вы соучастник, поскольку не заявили на него?

– Да. Но важнее другое…

– Что вам известно о человеке, который хотел купить карту?

– Я спросила, но он толком ничего не знал. Этот человек сидел рядом с ним в метро и сказал, что сам выйдет на связь, но не сообщил, где и когда, сказал только, что заплатит, когда получит эти наброски. До этого мы должны договориться…

– Достаточно, – сказал я, развернувшись вполоборота к Риссену, вполоборота к Карреку. – Нам удалось получить от нее все сведения, которые должен был передать муж. Остальное несущественно.

– Это действительно интересно, – произнес шеф полиции. – Чрезвычайно интересно. Неужели действительно это простое средство может сделать человека откровенным? Простите, но я по натуре скептик. Разумеется, я полностью доверяю вашей честности и тщательности. И все же я бы хотел поприсутствовать еще на двух-трех экспериментах. Бойцы, поймите меня правильно. Интерес полиции к вашему открытию более чем оправдан.

Весьма довольные, мы сказали, что всегда будем ему рады и, воспользовавшись случаем, передали список новых подопытных. «Вот бы в этой группе не было таких покалеченных на живодернях, как в предыдущей!» – подумал я. Следующая мысль повергла меня в ужас прежде, чем я успел ее осознать: я захотел, чтобы среди подопытных обнаружились бойцы с предательскими мыслями… В памяти всплыли слова, услышанные вчера от Риссена: у бойца старше сорока совесть нечиста всегда. Меня охватила сильная неприязнь к Риссену, как будто это он заставил меня пожелать то, что враждебно Государству. В каком-то смысле я, пожалуй, был прав – нет, странное желание внушил мне не он – но, если бы не его слова, я бы, наверное, никогда не задумался об этом противоречии.

Сидевшая на стуле женщина с тихим стоном пошевелилась, Риссен протянул ей стакан с камфорой. Она вдруг резко встала и вскрикнула. В страхе закрыла ладонями рот и начала громко всхлипывать. Она достигла точки возврата к прежним чувствам и осознала все, что совершила.

Зрелище было чудовищным и печальным, но тем не менее оно наполнило меня определенным удовлетворением. Еще недавно, когда она сидела в детской безмятежности, я невольно дышал спокойнее и глубже, чем обычно. Она излучала некий покой, напоминавший сон, – кстати, не знаю, выгляжу ли я сам так же умиротворенно, когда сплю, а уж тем более, когда бодрствую. А она сидела здесь, спокойная и уверенная в другом человеке, в своем муже – который ее предал, который с самого начала ее предал – а сейчас и она его предала, сама того не желая. Его преступление было ненастоящим, таким же, как ее недавняя уверенность и нынешний страх. Я вспомнил фата-моргану, являющуюся путнику в соляных долинах пустыни: пальмы, оазис, источники – в худшем случае человек наклоняется, пьет из соляной лужи и погибает. «Она сделала то же самое, – подумал я, – ведь только такое зелье и можно хлебнуть из источника асоциального индивидуализма». Иллюзия, опасная иллюзия.

Мне вдруг пришло в голову, что она должна узнать всю правду, и не для того, чтобы избавиться от диких мук совести, а чтобы осознать всю тщетность того доверия, которое она на миг обрела.

– Успокойтесь, – сказал я, – повода для жалоб у вас нет, по крайней мере, на вашего мужа. Послушайте, что я вам скажу: ваш муж никогда не встречался с этим человеком. Он абсолютно невиновен. Историю он рассказал вам по нашему поручению. Это был эксперимент – над вами.

Она смотрела на меня во все глаза и, казалось, ничего не понимала.

– Вся шпионская история – ложь, – повторил я, не сумев скрыть усмешку, хотя повода для нее, собственно, не было. – Вчерашнее доверие вашего мужа доверием не являлось. Он действовал по приказу.

В какой-то момент она была близка к тому, чтобы снова потерять сознание, но потом застыла и расправила плечи. Словно окаменела посреди комнаты, не в силах сделать ни шага. Сказать ей мне больше было нечего, но почему-то я не мог оторвать от нее взгляда. Неподвижная, замкнутая, словно неживая, без тени недавней счастливой уверенности, она вызывала у меня мощное сострадание. Я не мог преодолеть эту постыдную слабость. Я забыл о шефе полиции и Риссене, меня захлестнуло смутное желание дать ей понять, что я чувствую то, что сейчас чувствует она… Этот минутный мучительный ступор прервали слова шефа полиции:

– Я считаю, что женщину следует оставить под стражей. Предательство, конечно, вымышлено, но соучастие более чем реально. С другой стороны, мы не можем сходу вынести приговор, это следует сделать более законным путем.

– Это невозможно! – в смятении воскликнул Риссен. – Вспомните, что это был эксперимент, он касается наших сотрудников, точнее, их близких…

– И я должен принять это во внимание? – со смехом спросил Каррек.

Впервые я был полностью на стороне Риссена.

– Этот арест, безусловно, станет достоянием общественности, – произнес я. – Даже если мы уволим ее мужа и переведем его на другую работу – что затруднительно для сотрудников Службы Самопожертвования с их подорванным здоровьем – даже в этом случае история всплывет, а значит, рекрутинг в профессию, уже малоуспешный, упадет катастрофически. С учетом всего этого я бы просил вас воздержаться от ареста!

– Вы преувеличиваете, – ответил Каррек. – Необходимости в обнародовании этой истории, естественно, нет. И зачем переводить ее мужа на другую работу? По дороге домой с ним легко может произойти несчастный случай.

– Вы не можете сознательно лишить нас одного из немногих ценных подопытных, – произнес я с жалобной интонацией. – Что касается женщины, то она больше не опасна: в следующий раз она не воспримет доверие с таким легкомыслием. И кстати, – продолжил я во внезапном порыве, – если вы арестуете нашего подопытного, это будет означать, что вы уже признали каллокаин легальным исследовательским препаратом, но, босс, вы же сами считаете, что говорить об этом пока рано…

Шеф полиции сузил глаза до щелочек, многозначительно, но дружелюбно усмехнулся и сказал тоном, каким обычно разговаривают с детьми:

– А у вас, оказывается, есть ораторские способности и умение мыслить логически. Ради лаборатории я отзываю арест, личного удовольствия от которого не получаю. Сейчас, – он посмотрел на часы, – мне пора идти, но я буду присутствовать на следующих экспериментах.

Он ушел, женщину освободили от наручников и отпустили. Я с облегчением выдохнул – все благополучно разрешилось и с лабораторией, и с ней. Когда ее выводили, она шла, как лунатик, и мой мозг пронзила ужасная мысль: что, если мои расчеты неверны и у каллокаина будут такие же побочные эффекты, как и у его предшественников, возможно, не всегда, а только у людей с особенно хрупкой нервной системой? Но потом я успокоился, и опасения мои не подтвердились. От ее супруга я позже узнал, что она снова стала совершенно нормальной, хоть и более замкнутой, чем раньше. «Впрочем, замкнутой она была всегда», – добавил муж.

Когда мы остались одни, Риссен сказал:

– Пробился росток общности иного рода.

– Общности? – удивился я. – В каком смысле?

– Общности с ней, с этой женщиной.

– А-а! – ответил я с нарастающим удивлением. – Эта общность… Вы правы, босс, наверное, это можно назвать ростком общности, но не более! Общность такого рода существовала еще в каменном веке! В наши дни это рудимент, причем рудимент вредный. Разве нет?

– Хмм, – только и сказал он.

– Но данный случай – это просто хрестоматийный пример того, куда может завести чрезмерная привязанность отдельных лиц друг к другу! – убеждал я. – Это же ведет к разрушению самой важной связи из всех, связи с Государством!

– Хмм, – снова пробормотал он и через миг добавил, – жить в каменном веке, возможно, не так уж плохо.

– Разумеется, это вопрос вкуса. Тому, кто предпочитает борьбу всех со всеми хорошо организованному Государству, основанному на гражданской взаимопомощи, – тому, возможно, действительно неплохо живется в каменном веке. Забавно думать, что среди нас есть неандертальцы…

Я подразумевал его, но испугался, когда сказал это вслух, и поэтому добавил:

– Разумеется, я имел в виду эту женщину.

Скорее всего, он отвернулся, чтобы я не заметил его усмешки. «Отвратительно, что из человека можно вытрясти все и без каллокаина», – подумал я.

Глава шестая

Когда я вернулся после работы домой, охранник сообщил, что для личной встречи со мной запрошена одна временная лицензия на наземное пребывание в нашем районе. Я прочел имя: Кадидья Каппори. Незнакомое. По крайней мере, я не смог вспомнить, что слышал его раньше. Из телефонного разговора охранник не вполне понял суть ее обращения, но речь вроде бы шла о разводе. Крайне загадочно! В итоге мне стало так любопытно, что вопреки всякой осторожности, я подписал согласие на добровольную встречу и указал возможное время. Затем убедился, что и охранник подписался, обязавшись тем самым проследить за приглашением и проконтролировать время визита, после чего надлежало передать документ районному куратору, который оформит разрешение на встречу и передаст его разрешение соответствующему заявителю.

Потом мы с Линдой спешно поужинали и разбежались каждый на свою военную службу, объем которой, как оказалось, увеличился не только количественно, но и качественно. С недавних пор моя непосредственная работа превратилась в наиболее спокойную часть суток, тогда как вечерние, с захватом ночи, дежурства требовали максимальной отдачи сил, причем на дежурство теперь часто приходилось заступать при оружии. Я был рад, что закончил работу над изобретением. Будь я чуть менее расторопным, возможно, никогда не довел бы ее до конца, во всяком случае, если бы все мои вечера были такими, как сейчас. После изнурительных вечерних смен у меня не хватило бы ресурса для сосредоточенных и глубоких размышлений. Но на данный момент, остались, к счастью, только вопросы практического применения, сами по себе быстро решаемые, к тому же меня подгоняло присутствие Риссена. Он тоже выглядел утомленным, хотя эксплуатировали его, видимо, не так интенсивно, поскольку он был существенно старше. Как бы ни было, пока я ни разу не уличил его в какой-либо ошибке.

Эксперимент, между тем, пробуксовывал исключительно из-за большого числа доносов. Мы обработали несколько контрольных групп, параллельно продолжая работу, начатую в первый день.

В третьем заходе все до единого супруги донесли своевременно, и арестовывать никого не пришлось – а ведь семейных подопытных мы собирали с неописуемым трудом, в последний раз нам пришлось три дня ждать, пока наберется необходимое количество – это было как раз перед моим свободным вечером, и ничто тогда не казалось мне таким привлекательным, как возможность отойти ко сну на пару часов раньше обычного.

Дети уже спали, прислуга ушла, я завел будильник и в последний раз потянулся перед тем, как начать раздеваться, как тут позвонили в дверь.

«Кадидья Каппори!» – сразу вспомнил я, проклиная собственную любезность, заставившую меня подписать согласие на ненужную встречу.

Хуже всего, что я при этом был один. Линда, видимо, решила использовать свободный вечер для встречи комитета, который готовил праздник в честь проводов на пенсию нынешней руководительницы всех городских продовольственных фабрик и вступления в должность ее преемницы.

За дверью я увидел пожилую женщину, крупную, грубоватой наружности, с не слишком интеллигентным лицом.

– Боец Лео Калль? – спросила она. – Я Кадидья Каппори, вы любезно согласились со мной поговорить.

– Сожалею, но я сейчас дома один, – произнес я, – поэтому не могу оказать вам эту услугу. Мне очень жаль, если вам пришлось проделать долгий путь сегодня, но вы же знаете, что периодически имеют место различные провокации и обвиняемым бывает крайне трудно доказать собственную невиновность, если отсутствуют свидетели или место встречи не контролируется полицией…

– Но у меня совсем другой вопрос, – произнесла она умоляюще. – Уверяю вас, я пришла с искренними намерениями.

– Разумеется, у меня нет оснований не верить лично вам, – ответил я, – но согласитесь, что такие слова может произнести кто угодно. Для меня будет надежнее не впускать вас в квартиру. Мы с вами не знакомы, и я не знаю, что вы впоследствии сможете обо мне сообщить.

Я нарочно говорил громко, чтобы подчеркнуть собственную невиновность перед соседями. Вероятно, это и внушило ей идею:

– А мы не можем позвать в свидетели кого-нибудь из соседей? – спросила она. – Хотя признаюсь, мне бы больше хотелось поговорить с вами наедине.

Да, это был выход, без сомнения. Я позвонил в ближайшую дверь. Там жил врач, следивший за здоровьем персонала столовых экспериментальных лабораторий; я просто знал его в лицо, а еще они с женой иногда ругались слишком громко, не учитывая толщину стен в нашем доме. Я изложил суть дела соседу, открывшему дверь, он слушал, нахмурив брови, но по мере пробуждения любопытства его лоб разглаживался, и в конце концов согласился на роль свидетеля. Он тоже был дома один. В какой-то миг я пожалел, что позвонил в его дверь, заподозрив, что все это могло быть спланировано заранее, однако потом понял, что поводов подозревать его в сговоре с Кадидьей Каппори все же нет.

Они оба вошли в родительскую комнату, где я быстро собрал уже расстеленную кровать, чтобы освободить пространство и сделать его больше похожим на гостиную.

– Вы, конечно, не знаете кто я, – начала она. – Дело в том, что я жена Туго Бахары из Службы Добровольного Самопожертвования.

У меня упало сердце, хотя я старался не поддаваться неприятным предчувствиям. То есть она из тех преданных бойцов, которые мешают моему эксперименту. И пришла она, вероятно, чтобы заявить на мужа. Но я не понимал, почему ко мне, а не прямо в полицию? Возможно, в ней проснулась животная интуиция? Или ей казалось, что вежливее донести на мужа не в полицию, а его начальнику? Так или иначе, избавиться он нее я уже не мог, она сидела в моей квартире, а сосед был привлечен в свидетели.

– У нас дома случилось нечто ужасно печальное, – продолжила она, опустив глаза. – Недавно мой муж вернулся домой и рассказал мне что-то страшное, самое страшное из всего, что может быть, – он рассказал о государственной измене. Я не верила собственным ушам. Мы вместе больше двадцати лет, мы родили на свет нескольких детей, мне казалось, я его знаю. Да, у него были периоды нервной раздражительности и уныния, но это все, конечно, из-за его профессии. Сама я прачка в районной Прачечной Диспетчерской, рядом нам дали квартиру. Но это к делу не относится. Вы понимаете, я же думала, что знаю его. Не потому что мы много друг с другом разговаривали, после нескольких лет брака ты уже заранее знаешь, что он ответит, а раз так, то можно ничего и не говорить. Но все равно ты словно чувствуешь, что он хочет, что имеет в виду, вы все время сталкиваетесь в двух комнатах, и так больше двадцати лет подряд. Ты думаешь о нем не больше, чем о собственной руке, и было бы странно, если эта рука вдруг станет ногой или сделает что-нибудь сама по себе… А тут такое! Я сначала подумала: глупости! Туго этого не делал. Но потом вспомнила: ни в чем нельзя быть уверенным, нам же все время говорят по радио и на лекциях, и на плакатах в метро и на улицах пишут: НИ В ЧЕМ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ УВЕРЕННЫМ! ПРЕДАТЕЛЕМ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ДАЖЕ БЛИЗКИЙ ЧЕЛОВЕК! Раньше я этого не замечала, думала, меня это не касается. Но то, что я пережила всего за одну ночь, даже передать не могу. Если бы мои волосы уже не были седыми, я бы поседела за одну эту ночь. Невозможно представить, что Туго, мой Туго – предатель. А как должен выглядеть предатель? Разве не как обычный человек? Они только внутри другие. Само собой, они притворяются такими же, как все, иначе их без труда можно было бы вычислить. Вот я всю ночь лежала и думала, что Туго теперь для меня другой. А утром поняла, что в моих глазах он больше не человек. НИ В ЧЕМ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ УВЕРЕННЫМ! ПРЕДАТЕЛЕМ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ДАЖЕ БЛИЗКИЙ ЧЕЛОВЕК! Он больше не человек, он хуже дикого зверя. Потом мне показалось, что все это страшный сон – он стоял и брился, как будто ничего не произошло – а я подумала, что если я смогу привести его в чувства, все опять будет как раньше. Но потом решила, что с предателями так нельзя, их нельзя привести в чувство, у них нет чувств, их даже слушать опасно. Он же изнутри испорчен. И я позвонила в полицию, как только пришла к себе на работу: раз он такой, мне ничего больше не оставалось. Я думала, его сразу схватят, но вечером он как обычно вернулся домой, а я ждала, что в любой момент приедет полиция. Он это заметил и сказал: «Ты на меня заявила. Не надо было этого делать. Это был эксперимент. И теперь ты все испортила». Но вы мне скажите! Разве я могла ему сразу поверить? Разве можно было снова поверить, что он человек? А когда до меня наконец все дошло, мне захотелось броситься ему на шею от восторга, но тогда, представьте, разозлился он. И тогда он захотел развестись.

– Все это довольно странно, – только и смог ответить я.

Она все время сглатывала, чтобы не опозориться и не разрыдаться.

– Понимаете, я не хочу его терять, – продолжала она. – Я считаю, несправедливо, что он хочет развестись, я же не сделала ничего плохого.

Все верно, она была права. Ее нельзя наказывать за то, что она повела себя как настоящий и преданный боец, ее поведение заслуживало поощрения. Ее Туго обязан остаться с ней.

– Он считает, что больше не может мне доверять, – продолжила она, все время сглатывая слюну и всхлипывая. – Конечно, когда он человек, то мне, Кадидье Каппори, он точно может доверять. Другое дело, если бы он был предателем.

В моей памяти возникло бесконечно печальное лицо изможденной женщины. Какое примитивное и бессмысленное желание – чтобы рядом был человек, которому можно всегда и безоговорочно доверять, что бы вы ни сделали! Если честно, то в этом была некая дурманящая притягательность. Я подумал, что младенческая и первобытная дикость сохранилась, пожалуй, не только у некоторых, а у всех нас, но – что существенно – сохранилась в большей или меньшей степени. И так же, как я посчитал свои долгом развеять мечту той прозрачной женщины, я решил разбить иллюзию мужа Кадидьи Каппори, даже если для этого мне придется пожертвовать еще одним свободным вечером.

– Приходите ко мне вдвоем в любое указанное время, – сказал я ей и выписал на бумаге свои свободные часы. – Если он не изменит свое отношение, я ему все объясню.

Я проводил обоих визитеров до двери. Прощаясь, она произнесла много слов благодарности. Врач, видимо, воспринимал происходящее как развлечение – слушая разговор, он все время раздражающе ухмылялся, хихикал и продолжал посмеиваться, скрывшись за своей дверью. Я же видел все иначе. Для меня это был принципиальный вопрос, а нелепые личности мне были неинтересны.

В лаборатории я не удержался и рассказал всю историю Риссену. Непосредственного отношения к нашей работе этот эпизод не имел, но в целом был вполне значимым. Я так же небезосновательно подозревал, что мною двигало желание показаться достойной и самостоятельной личностью, к кому другие обращаются за помощью в трудную минуту и кто легко и играючи им помогает. Я вдруг понял, что, не доверяя Риссену и критикуя его, я тем не менее дорожу его мнением о себе. Всякий раз, когда я пытался произвести на него впечатление, мне становилось стыдно. Я стремился избавиться от этой слабости, но через четверть часа она возвращалась, и я делал все, чтобы получить признание этого странного человека, который не заслуживал никакого уважения. Чувствуя, что у меня ничего не получается, я пытался его разозлить, обольщаясь тем, что за моими мелкими кознями скрывается продуманный план: если он всерьез рассердится, я, по крайней мере, буду знать, как к нему относиться.

Помимо прочего, речь зашла о словах Кадидьи Каппори «он больше не человек».

– Человек! – воскликнул я. – Сколько мистики люди возвели вокруг этого слова! Как будто быть человеком – это нечто, само собой заслуживающее уважения! Ты человек! Человек! Это же биологическое понятие. Обо всем прочем лучше как можно скорее забыть.

Риссен посмотрел на меня непроницаемым взглядом.

– Взять, к примеру, Кадидью Каппори, – продолжил я. – Чтобы поступить правильно, ей надо было прежде всего избавиться от суеверных ограничений – представления, что ее муж «человек». В кавычках. Но чисто биологически никем иным он быть не может. Она преодолела кризис за одну ночь, но многие ли так смогут? Будь она чуть медленнее на поворотах, она, сама того не понимая, попала бы в ряды предателей, и все из-за этого суеверия… Я считаю, что нужно начать с самого начала, мы обязаны приучить народ, что «человек» – это прежде всего боец.

– Не думаю, что у этих предрассудков много приверженцев, – медленно произнес Риссен, не отрывая взгляда от пробирки, которую он только что наполнил.

Он не сказал ничего особенного, ничего достойного запоминания. Но то, как он ронял фразы, заставляло думать, что за ними скрыто нечто большее. Я всегда задумывался над его словами; его голос, интонация всплывали в памяти и тревожили меня.

В остальном та неделя была наполнена интереснейшими и важными событиями, заставившими меня позабыть обо всем остальном. Это было начало триумфального шествия каллокаина в Мировом Государстве. Но об этом позже, а пока закончу историю о супругах Бахара-Каппори.

Они пришли ко мне ровно через неделю после первого визита Кадидьи Каппори. Линда снова была занята в своем подготовительном комитете, и поскольку я был уверен в точке зрения обоих и собственной способности повлиять на супруга, свидетелей я решил не приглашать. Оба выглядели печально и подавленно, примирения еще явно не произошло.

– Итак, – произнес я, чтобы их слегка расшевелить (легкий юмор уместен при любых обсуждениях), – итак, боец Бахара, ваша компенсация на этот раз оказалась изрядно заниженной, а развод можно назвать отсроченным увечьем. Кстати, этот костыль, это трудовое приобретение или хмм… символическое отражение вашей семейной ситуации?

Он промолчал, сохраняя мрачную мину.

– Ответь хотя бы своему начальнику, – вспыхнула его жена. – Туго, дорогой! Мы же прожили с тобой двадцать лет. Мы не можем сейчас взять и из-за этого разойтись! Это же несправедливо, сначала обмануть с экспериментом, а потом разозлиться из-за последствий!

– Если ты могла посадить меня в тюрьму, то ты сможешь прожить без меня и когда я на свободе, – хмуро ответил мужчина.

– Это разные вещи! – возразила она. – Если бы ты был изменником, то я сама не хотела бы, чтобы ты оставался в доме! Но ты же не такой, ты все тот же, каким я знаю тебя вот уже двадцать лет, а раз так, то я, конечно, хочу, чтобы ты остался! И я не сделала ничего плохого, за что ты мог бы меня бросить.

– Отвечайте, боец Бахара, – велел я на этот раз более серьезным тоном. – Вы действительно считаете, что ваша жена совершила дурной поступок, когда заявила на вас?

– Дурной… Я точно не знаю…

– Как бы вы сами поступили, если кто-то пришел и рассказал вам, что он шпион?.. Надеюсь, ответ не вызовет у вас долгих размышлений. Подсказать вам, как бы вы поступили? Вы бы направились прямиком к ближайшему почтовому ящику или телефону и как можно скорее донесли бы на этого человека. Верно? Или вы бы этого не сделали?

– Да… да… конечно… но это не совсем одно и то же.

– Мне отрадно слышать, что вы поступили бы так же, потому что иначе вы бы совершили преступление. Именно так и поступила ваша жена. Что вы подразумеваете, когда говорите, что это не одно и то же?

Объяснения давались ему с трудом. Он предпринял несколько неуверенных попыток:

– …она может поверить чему угодно обо мне… После двадцати лет! День за днем! И кстати, а вдруг я бы действительно сделал какую-нибудь глупость и пришел к ней за добрым советом…

– В таком случае вам было бы уже поздно раскаиваться. Что касается «поверить, чему угодно», разве вам неизвестно, что каждый из нас обязан быть бдительным? Этого требует Государство. Двадцать лет – это действительно долгий срок, но можно все двадцать лет ошибаться. Так что вам не на что жаловаться.

– Нет… но если она… я тогда не…

– Придержите язык, дорогой боец, не заставляйте меня переменить мое доброе представление о вашей чести. Ваша жена донесла на шпиона. Это правильно или нет?

– Да… но… конечно, правильно.

– Итак, это правильно. Она донесла на шпиона, но вы им не были. И вы хотите развестись с ней, потому что она поступила правильно. Это, по-вашему, разумно?

– Но… я чувствую… как бы неуверенность… когда я смотрю на нее и не знаю, что она обо мне думает.

– На вашем месте, я бы поостерегся разводиться с женой по той причине, что она поступила правильно. Даже опуская то, что профессия и ваше общее состояние малопривлекательны для женщин, вам следует понимать, что ни одна достойная не заинтересуется вами, если узнает всю вашу историю, а я вам гарантирую, что она так или иначе всплывет, вам придется носить на себе печать позора, о вас начнут судачить.

– Но мне плохо, – растерянно бормотал мужчина. – Я так не хочу.

– Вы меня действительно удивляете, – произнес я еще более холодным тоном. – Мне следует сделать вывод о том, что вы асоциальный тип? Знаете, мы, пожалуй, учтем это в лаборатории. Присвоение подобного ярлыка вас вряд ли обрадует.

Это сработало. К его растерянности прибавился страх. Он беспомощно перемещал взгляд с жены на меня и обратно. После недолгой паузы я произнес:

– Но я уверен, что вы ничего дурного не имели в виду. Вы просто хотели убедиться, что к собственным подозрениям ваша супруга отнеслась с должной серьезностью. И убедились, что она действительно это сделала. Таким образом, причин для развода больше нет. Я прав?

– Д-да, – согласился он, испытывая облегчение от моего дружелюбия, хотя не до конца понимая ход моей мысли. – Конечно. Тогда причин нет… для развода.

Жена, которая, напротив, мгновенно сообразила, что опасность миновала и все будет как раньше, излучала радость. Ее благодарность стала моей единственной наградой за два потраченных свободных вечера. Меня беспокоил исходивший от Туго Бахары угрюмый холод, но он должен был постепенно исчезнуть. Чтобы немного приободрить их, я крикнул им вслед:

– Доложите потом, действительно ли ваш супруг имел в виду то, что сказал, или он все-таки асоциальный тип!

Бахара знал, что я его босс. Брак Кадидьи Каппори был спасен.

Глава седьмая

Именно в эту неделю наши эксперименты продвигались необычайно успешно. Трое из десяти членов контрольной группы не были доносчиками, полиции, к счастью, удалось вовремя провести аресты; таким образом, в нашем распоряжении оказались трое редких и ни о чем не догадывающихся индивидов. Мы вели работу при личном присутствии шефа полиции Каррека. Высокий и сухощавый, в его прищуренном взгляде искрил огонь скрытого ожидания, он расположился в кресле, вытянув вперед длинные ноги, скрестив руки на стройном торсе, и ждал. Шеф полиции был выдающимся человеком. Такие рождены, чтобы далеко пойти. Он держался расслабленно, даже более расслабленно, чем Риссен, но при этом в нем чувствовалась военная выправка. И если Риссен поддавался импульсам и, скорее, дрейфовал, чем осознанно плыл к цели, то мягкая поза Каррека была подготовительным этапом к прыжку, а строгое сосредоточенное лицо и мерцание под полуприкрытыми веками позволяли предположить, что это будет прыжок дикого зверя, который уж точно не упустит добычу. Его сила вызывала у меня исключительное уважение, а на его власть я возлагал надежды. И вскоре все мои расчеты оправдались.

Троих арестованных доставляли и допрашивали по одному. Двое из них принадлежали к сорту заурядных преступников, с которыми раньше нам не доводилось работать, их впечатлили деньги, обещанные шпионами. Одна из них, женщина, кстати, позабавила нас и шефа полиции, поделившись собственными тайными выводами о характерах и привычках мужчин. Образованная и остроумная женщина, но ущербный боец в силу выраженного индивидуализма и эгоизма.

А вот третий дал нам пищу для размышлений. Причина, по которой он не донес на жену, так и осталась окутанной мраком, вероятно, он сам этого не понимал. С одной стороны, он не был так экстатически признателен за доверие, как та бледная женщина, с другой – его вообще не интересовали обещанные суммы. И хотя он напрямую не отвергал вероятность того, что его жена шпионка, но он явно сомневался, что все обстоит именно так, как она ему рассказала. Словом, можно сделать вывод, что ему помешала некоторая леность – леность, которую он, возможно, преодолел бы спустя пару дней, хотя уверенности в этом нет. И если бы Каррек не решил, что в данном случае милосердие стоит выше права, эта леность уже стала бы поводом получить гриф врага Государства. Пока такой медлительный человек соберется действовать, предательство успеет свершиться, а вред будет нанесен. Мало того, подобные колебания доказывают крайне низкую преданность Государству. И ничего удивительного в том, что в какой-то момент он извлек из себя следующее:

– И все же это куда менее важно, чем наше дело.

Я насторожился и заметил, что то же самое сделал шеф полиции.

– Ваше дело? – переспросил я. – А кто вы такие?

Он покачал головой и глупо улыбнулся.

– Не спрашивайте, – произнес он. – У нас нет названия, нет организации. Мы просто есть.

– Как же вы есть и о каких мы идет речь, если у вас нет ни названия, ни организации? Так кто вы?

– Нас много, очень много. Но я знаю немногих. Я видел многих, но почти никого не знаю по именам. Зачем нам это знать? Мы знаем, что это мы.

Поскольку он уже демонстрировал признаки пробуждения, я вопросительно посмотрел сначала на Риссена, а потом на шефа полиции.

– Продолжайте, – сквозь зубы процедил Каррек. Риссен подтверждающе кивнул. Я сделал мужчине еще один укол.

– Идем далее: назовите имена тех, кого вы знаете.

С невинным счастливым видом он перечислил пять имен. И сказал, что это все. Больше он никого не знает. Каррек знаком велел Риссену внимательно записать имена, что тот и сделал.

– И что за переворот вы задумали?

Он не ответил, несмотря на укол. Услышав вопрос, он начал извиваться и явно напрягся, но ничего не сказал. В какой-то момент я снова подумал, что, возможно, при неких обстоятельствах действие каллокаина прекращается, что немедленно вызвало у меня прилив холодного пота. Но, может быть, вопрос сформулирован некорректно и слишком запутанно – хотя мне он казался простым – и подопытный не смог бы ответить и в обычном состоянии.

– Но вы же чего-то хотите, разве нет? – осторожно спросил я.

– Да, конечно, мы чего-то хотим…

– И чего же?

Снова молчание. И далее с сомнением и усилием одновременно:

– Мы хотим быть… мы хотим стать… другими…

– Вот как? И какими вы хотите стать?

Молчание. Глубокий вдох.

– Вы хотите занять какие-то конкретные должности?

– Нет, нет. Не это.

– Вы хотите быть кем-то другим, а не бойцами Мирового Государства?

– Н-н-нет… да, то есть… нет, не то…

Я растерялся. И тогда шеф полиции Каррек бесшумно сменил позу: согнул в коленях ноги, подался вперед, не расцепляя скрещенных на груди рук, прищурился и тихим, проникновенным голосом спросил:

– Где вы познакомились с другими?

– Дома у того, кого я не знаю.

– Где? И когда?

– Район RQ… в среду две недели назад…

– Вас было много?

– Пятнадцать-двадцать.

– В таком случае мы легко проверим, где это было. – Каррек развернулся ко мне и Риссену. – Охранник должен знать.

И он продолжил допрос.

– У вас была лицензия? На вымышленное имя?

– Нет. По крайней мере, моя лицензия была настоящей.

– Это многое упрощает. Итак, что вы обсуждали?

Но тут даже Карреку пришлось отступить. Ответы подопытного звучали все более размыто и неуверенно.

Нам следовало оставить запутавшегося подопытного в покое, к тому же действие второго укола уже прекращалось. Он очнулся с сильной тошнотой. Особых душевных мук он, похоже, не испытывал, был встревожен, но не безутешен и скорее удивлен, чем пристыжен.

Когда за ним закрылась дверь, шеф полиции выпрямился во весь свой рост, глубоко вдохнул, словно проветривая легкие, произнес:

– Здесь есть над чем работать. Мужчине явно ничего не известно. Но подельники знают больше. Будем искать, проверяя каждое имя, и сузим круг до самой сердцевины. Возможно, это грандиозный заговор, кто знает?

Он прикрыл глаза, и острые черты его лица разгладились от чувства удовлетворения. Мне казалось, что он думал: «Это прославит меня на все Мировое Государство…» Возможно, предположение было неверным. По характеру мы с шефом полиции были совсем разные.

– Кстати, – продолжил он, не торопясь и изучающе нас рассматривая, – мне нужно ненадолго уехать. Возможно, вас тоже скоро призовут в другое место. В любом случае, подготовьтесь. Повестка может прийти как домой, так и на работу. Упакуйте вещи и берите их каждый день в лабораторию, тогда вам не придется терять время на сборы; небольшая сумка с самым необходимым для двухдневной отлучки. И следите за исправностью аппаратуры, ее нужно будет взять для демонстрации действия каллокаина.

– А как с военным дежурством? – спросил Риссен.

– Если что, я, разумеется, все устрою. Но если у меня ничего не получится, то будет, как будет. Я ничего не обещаю. Чем вы намерены заниматься в ближайшие дни?

– Проводить все новые и новые эксперименты.

– Есть какие-то препятствия для того, чтобы вы сразу начали распутывать это клубок? Я имею в виду то, что мы узнали от последнего подопытного. Используйте этих людей вместо Службы Добровольного Самопожертвования, начните прорабатывать тех, чьи имена он назвал, подробно записывайте все, что будет обнаружено, и ждите дальнейших указаний. Это возможно?

Риссен задумался.

– В уставе лаборатории соответствующие указания отсутствуют.

В ответ прозвучал высокий, неописуемо издевательский смех.

– Мы не должны быть бюрократами, – сказал шеф полиции. – Полагаю, приказ генерального директора лаборатории – это ведь Муили, верно? – освободит вас от строгого следования уставу. Я направляюсь к Муили немедленно. Далее вам следует сообщить все имена полиции. Возможно, речь идет о благополучии Мирового Государства, а вы спрашиваете о предписаниях устава!

Он ушел, мы переглянулись. Подозреваю, что я выглядел как восторженный победитель. Такому человеку, как Каррек, можно смело доверить собственную судьбу. Он воплощение воли, для него не существует трудностей.

Риссен недовольно повел бровью.

– Нас сделают подразделением полиции, – произнес он. – Прощай, наука.

Во мне словно что-то оборвалось. Я любил науку, и мне будет не хватать ее, если меня лишат возможности заниматься исследованиями. «Но Риссен пессимист по натуре», – успокаивал я себя. Лично я видел перед собой только лестницу, а первый и главный вопрос заключался в том, ведет ли она вверх. Остальное покажет время.

Через час мы действительно получили приказ от руководителя лаборатории перестроить работу согласно направлению, указанному шефом полиции. Полицейское управление уже было введено в курс дела, нам следовало лишь сообщать имена тех, кого следовало арестовать, и все названные лица должны были поступить в наше распоряжение в течение суток.

Первым доставили молодого человека, который совсем недавно выпустился из молодежного лагеря. Ко взрослой жизни, в которой он пока не нашел себе места, юноша относился с забавной смесью неуверенности и агрессивного высокомерия. Под действием каллокаина его самомнение разрослось до комических, с точки зрения взрослого, размеров, и он развлек нас непродуманными и туманными планами на будущее, параллельно отметив, что его глубоко тревожат окружающие люди. Они хотят причинить ему зло, утверждал он… Да, с учетом осложнений последнего случая, я предложил, чтобы подопытные рассказывали о себе как можно больше, однако переизбыток этой постподростковой психологии вряд ли доставил бы Карреку хоть какую-то радость, так что в итоге нам все равно пришлось перейти к допросу. Я велел ему ответить, знаком ли он с предыдущим заключенным.

– Да. Мы вместе работаем.

– Вне работы вы с ним когда-либо встречались?

– Да. Он пригласил меня на одно мероприятие…

– В районе RQ? Две недели назад в среду? – Молодой человек начал хихикать и явно заинтересовался.

– Да. Странное мероприятие. Но они мне понравились. В каком-то смысле мне они понравились…

– Расскажите все, что вы помните!

– Да, конечно. Там было так странно. Я вошел, а там одни незнакомые люди. Но это как раз не странно. Если ты жертвуешь своим свободным вечером ради общественной жизни, это значит, что там будут обсуждения по работе или будет какой-то праздник, или все будут составлять какое-нибудь обращение к властям и так далее, то есть ты не можешь знать всех, кого пригласили. Но там было по-другому! Они вообще ничего не обсуждали. Они сидели и просто разговаривали обо всем подряд, а еще они просто молчали. Когда они молчали, мне становилось жутко. И, кстати, как они здоровались! Они брали друг друга за руки. Это же глупо! Негигиенично и так интимно, что прямо стыдно. Прикасаться к чужому телу вот так намеренно! Они говорили, что это древнее приветствие, что они его возродили, но, если я не хочу, я могу этого не делать, никто никого не заставляет. В начале я их боялся. Нет ничего омерзительнее, чем сидеть и молчать. Кажется, что они видят тебя насквозь. Как будто ты голый или того хуже. В духовном смысле голый. Особенно, когда рядом старшие, потому что они научились видеть насквозь, и говорят они, кстати, так же: спрашивают о том, что на поверхности, а сами следят за тем, что под ней. Знаю, что это такое, со мной такое уже случалось, я говорил о том, что на поверхности, но не под ней, а потом я всегда радовался, как будто избежал опасности. Но у них там так не получалось. Меня бы там раскусили. Когда они говорили, они говорили тихо, и казалось, в это время ни о чем другом не думали. А вообще мне больше нравится, когда говорят громко, так привлекается внимание других, ты громко говоришь, а твои мысли текут в другом направлении. Все были такие странные, но в конце мне казалось, что там хорошо, и они начали мне нравиться. Там было в каком-то смысле спокойно.

Все это было не особенно информативным. Юнец – явный новичок и в секреты движения пока не посвящен. Но я на всякий случай спросил:

– Как вам кажется, у этой группы был руководитель? Или какие-либо знаки различия?

– Я так понял, что нет. И никто ни о чем таком мне не рассказывал.

– Чем вы там, собственно, занимались? Вы обсуждали что-то сделанное или строили планы на будущее?

– Я ничего не знаю. Я, конечно же, ушел раньше вместе с парой человек, думаю, они тоже были там в первый раз. Что там потом было, мне неизвестно. Но когда мы уходили, кто-то сказал: при встрече в мире мы друг друга узнаем… Не знаю, как это объяснить, но это и вправду звучало очень торжественно, и мне действительно казалось, что я смог бы их узнать… не только тех, кого я там видел, а любого, кто к ним принадлежит. В них есть что-то особенное, это нельзя описать. Когда я вошел в эту комнату, я сразу понял, что вы (он кивнул в мою сторону) не имеете к ним никакого отношения. Но в вас (он рассеянно посмотрел на Риссена) я не уверен. Возможно, вы один из них, а возможно, нет. Я знаю только то, что с ними мне было спокойнее, чем с другими. Там у меня не было такого сильного предчувствия, что мне хотят причинить зло.

Я строго посмотрел на Риссена. Степень его изумления явно говорила в пользу его невиновности, если под виновностью понимать участие в тайных собраниях, которые описал юноша. И все же было в нем нечто неуловимое. Билась в нем некая жилка асоциальности, роднившая его со слепыми кротами-лазутчиками.

Очнувшись, юноша начал раскаиваться сильнее, чем того требовали его безобидные признания. Насколько я понял, совесть мучила его не из-за собственно странной встречи, а из-за его личных признаний, которые вызывали у нас только зевоту и желание их прервать.

– Мне кажется, я должен взять назад часть своих слов, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Я сказал, что не уверен в других, но на самом деле это неправда. Мне просто интересно, что они обо мне думают. Я не имел в виду, что все обязательно желают мне зла. И все, что я говорил про то, кем хочу стать и чем хочу заниматься, это же просто фантазии, там нет ни капли правды. И, кстати, я преувеличивал, когда говорил, что с этими странными людьми мне лучше, чем с обычными. Я тут подумал, что лучше мне все-таки с обычными…

– Мы в этом тоже уверены, – дружелюбно произнес Риссен. – В будущем вам, разумеется, следует держаться обычных людей. У нас есть сильное подозрение, что на встрече, куда вы так неожиданно попали, присутствовали враждебные Государству элементы. Пока вы со всей очевидностью избежали заражения, но будьте начеку! Вы можете не заметить, как попадете в их сети.

За дверью скрылся крайне напуганный юноша.

Не знаю, какой чудовищный план мы, собственно, рассчитывали раскрыть, обработав и отправив домой этого юношу и других участников собрания. Но когда этот план выковывался, кто-то должен был находиться рядом. Основательно и методично мы расспросили четверых оставшихся и тщательнейшим образом запротоколировали их показания, однако более или менее четкое представление о тайной лиге сложилось у нас нескоро. Нам не раз пришлось переглядываться и качать головой. Неужели мы имеем дело с собранием сумасшедших? Ничего более фантастического я раньше не слышал. Мы хотели в первую очередь раскопать информацию о самой организации – имена руководителей, структуру. Однако все подопытные утверждали, что ни боссов, ни организации нет. Нижним звеньям тайных обществ часто неизвестны главные секреты; их знания ограничены именами двух-трех других членов, таких же незначительных, как они сами. Мы сделали вывод, что нам достались именно такие участники. И тем не менее у нас наверняка будет возможность через кого-либо из них выйти на новый уровень, где знают больше. Нужно просто продолжать работу.

Что происходит после того, как помещение покидают новички? Одна подопытная дала поразительное описание.

– Потом вытаскивают нож, – сказала она. – Один из нас передает его другому, а сам ложится в кровать и притворяется, что спит.

– А дальше что?

– А дальше ничего. Если кто-то хочет и есть место, он тоже может притвориться спящим. Можно сесть на пол и прислониться головой к краю кровати или к столу, или еще к чему-нибудь.

Боюсь, мне не удалось подавить смешок. Картина, если ее представить, была уморительна. Некто с серьезным видом сидит со столовым ножом в руках (нож, разумеется, столовый, его проще всего достать, если забыть положить на поднос судомойки), окруженный столь же серьезной компанией. Кто-то разлегся на кровати, сложив руки на животе и зажмурив глаза, возможно, даже пытается храпеть. Остальные один за другим берут по подушке и располагаются где-нибудь поблизости, неудобно прислонившись к чему-нибудь головой, укладываются, как поленца в штабель. Кто-то сползает вниз, садится у кровати, вытягивает ноги, упирается затылком в деревянный каркас, зевает… И мертвая тишина вокруг.

Даже Риссен не смог сдержать улыбки.

– А какой во всем этом смысл? – спросил он.

– Символический. Нож означает, что человек отдает себя во власть другому, а с ним все равно ничего не происходит.

С ним все равно ничего не происходит! Когда вокруг полно народа, все притворно храпят, и любой может скосить левый глаз и подсмотреть за тобой! С ним ничего не происходит, когда один из его гостей, зарегистрированных охранником строго по закону, держит под рукой столовый нож, которым недавно безуспешно пытался порезать ростбиф с хреном, и слушает, как правдоподобно он храпит…

– А ради чего все это, чего вы этим добиваетесь?

– Мы хотим вызвать новый дух, – абсолютно серьезно ответила женщина.

Риссен задумчиво потирал подбородок. На лекциях по истории государства я (и Риссен наверняка тоже) слышал, что первобытные дикари имели обыкновение произносить определенные заклинания, совершая при этом некоторые так называемые магические действия, чтобы вызывать воображаемых существ, которых они называли духами. И это продолжается в наши дни?

От той же женщины мы услышали упоминания о некоем идиоте, который, судя по всему, играл в этих кругах роль героя. Чтобы сойти за героя, иногда нужно совсем мало.

– Разве вы не знаете Реора? – спросила она. – Нет, это не живой человек, он жил где-то полвека назад, одни считают, что в одном из мельничных городов, а другие – в текстильном. Надо же – кто-то не слышал о Реоре! Мне бы хотелось как-нибудь прочесть о нем лекцию. Но да, понять ее смогут только посвященные. Если хочешь рассказать о Реоре, обращайся к посвященным. Он странствовал по свету, в те времена с лицензиями все было по-другому, и одни давали ему приют из страха, думая, что он полицейский, другие прогоняли, считая, что он преступник. Но тот, кто впускал его к себе… Нет, конечно, не все понимали, что он за человек, некоторым он казался просто странным, но все чувствовали, что рядом с ним безопасно и спокойно, как ребенку рядом с матерью. Одни его забывали, другие помнили о нем всегда и всем о нем рассказывали. Но это, конечно, касается только посвященных. Он никогда не запирал двери. Когда он что-то говорил или делал, то никогда не беспокоился о свидетелях и доказательствах. Он даже воров и разбойников не боялся, и в итоге его убил грабитель, который решил, что в котомке у Реора хлебная лепешка. Тогда был голод, но у него ничего не было, он разделил хлеб со случайными людьми, которых встретил по дороге… Но разбойник подумал, что Реор спрятал хлеб. И убил его.

– И вы все равно считаете, что он был великим человеком? – спросил я.

– Он был великим. Реор был великим человеком. Он был одним из нас. Еще живы люди, которые его видели.

Риссен выразительно посмотрел на меня и покачал головой.

– За всю мою жизнь я не слышал более странной логики, – произнес я. – Давайте будем похожими на него, потому что его убил грабитель! Ничего не понимаю.

– Вы говорили о посвящении, – обратился Риссен к женщине, не отреагировав на мое замечание. – Как человек становится посвященным?

– Я не знаю. Просто становится. Становится и все. И другие посвященные тоже это замечают.

– Тогда любой может прийти и заявить, что он посвященный? Должно быть какое-то действие, церемония… тайны, в которые его посвящают?

– Нет, ничего такого. Я же говорю, это просто заметно. Понимаете, человек просто становится таким или не становится… некоторые никогда не смогут такими стать.

– По каким признакам это можно заметить?

– Ну… это заметно по всему… этот нож и сон, тебе становится ясно, что они священны… и многое…

Понятнее нам не стало.

Трудно сказать, только ли эта женщина была сумасшедшей или все эти люди тоже? Наверняка мы знали только то, что магические ритуалы с ножом и притворным сном действительно имели место, это подтвердили и другие подопытные, но проводились ли они регулярно или это было однократное действие, оставалось неясным. Равно как и миф о Реоре, кто-то его слышал, кто-то нет. Что же объединяло всех этих людей, помимо того, что все они казались до крайности странными?

Другая подопытная сообщила нам еще пару имен, поэтому по поводу организации мы допрашивали ее с особым пристрастием. Но ее ответы звучали так же размыто, как и у других.

– Организация? – переспросила она. – Мы не стремимся к организации. То, что органично, не требует организации. Вы строите снаружи, мы строим изнутри. Когда вы строите, то используете себя вместо камней, но потом разваливаетесь, обрушиваясь внутрь. Мы строимся изнутри, подобно дереву, и мосты разрастаются между нами, мосты не из мертвой материи и мертвого принуждения. От нас исходит животворящее. В вас проникает безжизненное.

Мне все это казалось бессмысленной игрой слов, но тем не менее я был впечатлен. Возможно, меня потрясла сила ее глубокого голоса. Не исключено, что он напомнил мне голос Линды, такой же глубокий и сильный, особенно когда она не была уставшей. Я вдруг подумал – что, если бы передо мной сейчас сидела и говорила этим располагающе уверенным и проникновенным голосом не чужая женщина, а Линда… Как бы то ни было, я надолго запомнил услышанное, а иногда даже повторял про себя отдельные слова, считая, что они в некотором роде красивы своей бессмысленностью. И только много-много позднее я начал различать в них проблески смысла. Некий импульс они давали мне уже тогда, у меня впервые возникло смутное представление, что кроется за их «мы»: они умели распознавать друг друга, у них был круг посвященных, но не было организации, внешних отличительных признаков и, судя по всему, не было ни основополагающего учения, ни догм.

Когда мы ее отпустили, я сказал Риссену:

– Я кое-что уловил. Мы, видимо, неверно истолковали слова о «духе». Здесь может подразумеваться и внутренняя форма, отношение к жизни. Или вы полагаете, это слишком рафинированное определение для этих безумцев?

Он посмотрел на меня так, что я испугался. Очевидно, Риссен понял меня, но дело было в другом. На него тоже повлиял ее сильный и теплый голос. Я понял, что он еще более восприимчив, чем я. И что уже один его взгляд и его молчание уводят меня в направлении, куда мне запрещает идти моя честь, моя преданность долгу. Он каким-то образом увяз в этой безумной сети, и даже я на миг почувствовал ее мощную сладостную притягательность.

А ведь первый сегодняшний юноша говорил о Риссене, что он тоже мог принадлежать к ним – к сумасшедшим из этой тайной секты. Отныне я был уверен, что мы глубоко враждебны друг другу.

Явился последний на сегодня задержанный, пожилой мужчина с внешностью интеллигента, и я испугался – кто знает, вдруг он обладает такой же силой внушения, как и недавняя женщина, – но рассчитывал узнать от него что-то важное. Кто, если не он, может иметь представление об их центральной структуре. Если повезет, мы найдем неопровержимые доказательства, и вся эта безумная секта будет осуждена и этапирована к облегчению и спасению и для меня, и для многих других. Но едва мы успели посадить его в кресло, зазвонил внутренний телефон и нас с Риссеном срочно вызывали к Муили, генеральному директору лаборатории.

Глава восьмая

Приемная Муили располагалась не в нашей лаборатории, но необходимости выходить на поверхность не было: три лестничных пролета вниз привели нас в здание, где размещалась администрация, там мы предъявили идентификационные удостоверения, секретарь позвонил по телефону и убедился, что нас ждут, после чего нас проводили далее. Через двадцать минут мы предстали пред Муили. Это был очень худой, болезненного вида мужчина с седыми волосами стального оттенка. На нас он едва взглянул. Говорил тихо, как будто у него не было сил, но не допускающим возражений тоном. Этот человек умел слышать только ответы на поставленные вопросы и ничего другого.

– Бойцы Эдо Риссен и Лео Калль, – произнес он, – вас призывают на службу в другое место. Работу, которую вы проводите в настоящее время, необходимо свернуть. Через час за вами прибудет полицейский патруль, который сопроводит вас в пункт отправления. Временное освобождение от военно-полицейского дежурства оформлено. Понятно?

– Да, босс, – одновременно ответили мы с Риссеном.

Мы молча вернулись в лабораторию, чтобы убрать за собой, принять душ и переодеться в униформу для досуга. Небольшие чемоданы и емкости с каллокаином были готовы, как и приказывал Каррек. В назначенный час явились двое неразговорчивых полицейских и сопроводили нас на метро до нужного места.

Мое восхищение Карреком стало еще сильнее. Марш-бросок! Уехал меньше суток назад и уже добился поставленных целей. Судя по всему, этот человек обладает реальной властью, и не только в Химиогороде № 4.

После метро нас доставили к следующей цели – в авиаангар. Каждой клеткой своего тела я предвкушал приключение. Как далеко мы полетим? В столицу? Я никогда не покидал Химиогород № 4, и меня охватило сильнейшее волнение.

Вместе с толпой других пассажиров мы поднялись на борт хорошо освещенного самолета, полицейские закрыли и опломбировали двери, и по шуму двигателя стало понятно, что мы оторвались от земли. Я вытащил из чемодана последний номер Химического журнала, то же сделал и Риссен, но я заметил, что он, как и я, часто откидывается на спинку кресла и явно думает о чем-то другом, а не о прочитанной статье или новости. Сам я, по крайней мере, пытался гасить собственное любопытство, когда оно заставляло меня вытягивать шею. Конечно, в кино я видел желтые поля, зеленые луга, леса, пасущихся коров и овец, видел даже их аэросъемку, то есть, строго говоря, повод для любопытства отсутствовал, но все равно мне пришлось бороться с дурацким и детским желанием, чтобы у самолета был какой-нибудь маленький глазок, в который можно было бы тайком посмотреть – не потому что я хотел шпионить, а из чисто ребяческого любопытства. Но при этом я понимал, что это опасная тенденция. Конечно, я бы не добился таких результатов в науке, если бы определенное любопытство не завело меня туда, где скрыты тайны материи. Но любопытство – это палка о двух концах, оно может быть опасным и довести до преступления. Я задумался, характерны ли подобные склонности для Риссена и как он с ними борется – если вообще борется! Да, пожалуй, он не из тех, кто борется, ему явно не хватает дисциплины. Я представил, как он сейчас сидит и без борьбы и стыда просто мечтает, чтобы самолет был целиком стеклянным…

«Весьма правдоподобная картина, – подумал я, – он именно такой». Если бы я смог использовать каллокаин для моих личных нужд…

Я дремал, когда почувствовал локтем легкий толчок. Стюард протягивал мне ужин – и об этом позаботились. Я посмотрел на часы: мы летели уже пять часов, а до цели еще было далеко, раз они не могли подождать, чтобы накормить нас по прилете. Мой расчет оказался верным: мы прибыли на место через три часа. Если бы знать не только время, но и скорость самолета, можно было бы легко определить расстояние между Химиогородом № 4 и местом, куда нас доставили, где бы оно ни располагалось. Но, к счастью, информация о скорости самолетов засекречена, чтобы шпионы не могли делать никаких географических выводов. Можно было предположить только, что скорость была очень высокой, а расстояние соответственно большим. Определить направление мы, разумеется, тоже не могли; прохлада или, по нормам химиогородов, даже холод означали лишь то, что мы находимся на большой высоте.

Наконец мы приземлились, двигатель замолк, у открывшихся дверей появился небольшой отряд полиции, который разделился для сопровождения разных пассажиров. (Все, видимо, прибыли по важным делам, всех ждали; некоторые, вероятно, как и мы, были вызваны повесткой.) Нас с Риссеном повезли по военно-полицейской ветке метро. Вагон, который заносило от скорости, примчал нас к станции под названием «Дворец Полиции». Мы догадывались, что находимся в столице. Через подземные ворота нас доставили в фойе, где обыскали и проверили багаж, после чего разместили в своеобразных камерах, простых, но более чем пригодных для ночлега.

Глава девятая

На следующее утро нас отвели завтракать в одну из столовых. Во Дворце Полиции мы, видимо, были не единственными ночными гостями – в большом зале возле столов раздачи уже толпилось порядка семидесяти бойцов обоих полов и всех возрастов, один из них кивнул нам со своего места. Это оказался Каррек собственной персоной, поглощавший кукурузную кашу в компании незнакомых нам людей. Он был много выше нас по чину, но мы очень обрадовались знакомому лицу, казалось, он тоже не имел ничего против нашей компании.

– Я запросил для нас троих аудиенцию у президента полиции, – сообщил Каррек, – и у меня есть основания полагать, что она состоится в ближайшее время. Вы должны как можно быстрее принести все необходимое оснащение.

Второпях позавтракав, я умчался за каллокаиновыми аппаратами. Необходимость в спешке, впрочем, оказалась преувеличенной. Нас троих проводили в зону ожидания, где мы провели почти час, прежде чем открылась внутренняя дверь. В очереди перед нами ждали трое, и я предполагал, что аудиенция состоится нескоро. Но нас приняли первыми.

Невысокий, ловкий и энергичный служащий, открывший дверь, подошел к Карреку и шепотом что-то сказал ему. Каррек указал на меня и Риссена, и нас троих провели в новый зал ожидания, где снова обыскали. В целом контроль безопасности здесь был намного строже, чем в нашем химиогороде, что логично, ибо жизни, которые охранялись здесь, уникальнее и ценнее, чем в прочих частях Мирового Государства. В обоих залах ожидания и в кабинете президента стоял караул с пистолетами на взводе. Наконец мы предстали перед могущественным человеком.

Грузная фигура развернулась в нашу сторону на вращающемся кресле, и кустистые брови приподнялись в приветствии. Их обладатель был явно доволен появлением Каррека. Лицо министра полиции Туарега я прекрасно знал по «Портретному Альбому Бойца»: черные точки медвежьих глаз, волевой подбородок, толстые губы произвели на меня куда большее впечатление, чем я ожидал. Наверное, потому что я впервые оказался перед средоточием Власти и дрожал от этого чувства. Туарег был мозгом миллионов ушей и глаз, которые денно и нощно прослушивали и просматривали самые сокровенные разговоры и действия бойцов; по его воле действовали миллионы рук, постоянно обеспечивавших внутреннюю безопасность Государства, – это были и мои руки в те вечера, когда я нес полицейское дежурство. И все равно меня била дрожь, словно я был одним из тех преступников, за которыми охотился, а не стоял лицом к лицу с высшей волей. А ведь я не сделал ничего дурного! Откуда тогда у меня появился этот злосчастный внутренний раскол? Ответ лежал на поверхности: причина всему – заблуждение, которое мне внушили. Заблуждение, выраженное словами «среди бойцов старше сорока нет ни одного с по-настоящему незапятнанной совестью». И слова эти произнес Риссен.

– Ита-а-ак, вы наши новые союзники, – обратился министр полиции к Карреку. – Вы готовы провести несколько небольших экспериментов через два часа? На третьем этаже приготовлено помещение под лабораторию, возможно, примитивную, но полагаю, что все необходимое там есть. Если чего-то не хватает, достаточно известить персонал. Подопытными мы вас обеспечим.

Мы сообщили, что готовы и счастливы быть полезными. Аудиенция завершилась, нас вывели из приемной через другую дверь и сопроводили до временной лаборатории, о которой говорил Туарег. Оборудования было более чем достаточно при условии использования не слишком большого количества каллокаина.

Оставшийся в лаборатории вместе с нами Каррек присел на край стола в свободной позе, которая у кого-либо другого выглядела бы чрезмерно расслабленной и отталкивающей.

– Итак, бойцы, – обратился он к нам после того, как мы проинспектировали условия для работы, – что еще вам удалось узнать о тайном объединении в Химиогороде № 4?

Риссен был мои боссом, право и обязанность докладчика принадлежали в первую очередь ему. И он ответил, пусть и после продолжительной паузы.

– На мой взгляд, – произнес он, – поводов считать, что там происходило нечто преступное, нет. Все они выглядят немного полоумными, но преступниками – нет.

– По крайней мере, – продолжил он после новой паузы, – мы не нашли ни одного человека, совершившего противозаконный поступок. А также ни одного, кто всерьез намеревался его совершить, это бы выяснилось под действием каллокаина. Я не беру в расчет того мужчину, который не донес на жену, поскольку вы, босс, знаете, что мы договорились, что милосердие будет идти вперед правосудия, так как это имеет отношение к рекрутингу в Службу Добровольного Самопожертвования… Этих людей я назвал бы сектой умалишенных, а не политическим объединением. Возможно, их даже сектой назвать нельзя. Насколько я понял, у них нет организации, руководства, членских списков, названия, следовательно, определению «организация вне Государственного контроля» они не соответствуют.

– Вы большой формалист, боец Риссен, – произнес Каррек, иронично прищурившись. – Вы говорите о «предписаниях устава» и «соответствии определению» так, словно напечатанное может стать непреодолимой преградой. Вы же не имеете этого в виду?

– Законы и предписания существуют для нашей защиты… – невесело возразил Риссен.

– Защиты, говорите? – двинул в атаку Каррек. – Кого, вы считаете, нужно защищать? Во всяком случае, явно не Государство! Государству нужны светлые головы, способные при необходимости наплевать на типографские чернила…

Риссен недовольно молчал, но потом все же решился:

– В любом случае, для Государства они не опасны. Мы можем спокойно отпустить задержанных и бросить эту компанию на произвол судьбы. У полиции и так есть чем заняться: убийства, воровство, лжесвидетельства…

Я почувствовал, что настал мой час. Я должен впервые вступить в серьезную схватку с Риссеном.

– Босс, позвольте мне возразить, – обратился я к Карреку, произнося слова медленно и с ударением, несмотря на то, что я подчиненный. – Лично мне этот мистический союз кажется каким угодно, но не невинным.

– Ваше мнение меня тоже интересует, – кивнул Каррек. – То есть вы считаете это объединением?

– Я не собираюсь выискивать в законе подходящие параграфы, – произнес я. – Я имею в виду, что эти люди, каждый по отдельности и все вместе, составляют угрозу для Государства. Но прежде всего я хочу спросить: считаете ли вы, что Мировому Государству необходима новая форма отношений или, проще говоря, новое мировоззрение? Не поймите меня превратно, я знаю, что всегда необходимо пробуждать в людях больше ответственности и старания, но что насчет нового мировоззрения, отличного от общеизвестного? Разве по сути это не оскорбление Мирового Государства и его бойцов? А ведь один из задержанных выразился именно так: «Мы хотим вызвать новый дух…» Поначалу мы истолковали это как конкретное суеверие, что уже было предосудительно… но то, что имелось в виду, еще хуже.

– Пожалуй, вы преувеличиваете, – произнес Каррек. – По моему опыту, чем нечто более абстрактно, тем менее оно опасно. Общие фразы можно использовать и так и эдак, сначала им придается один смысл, а через миг – диаметрально противоположный.

– Но мировоззрение не абстракция! – энергично возразил я. – Более того, это то единственное, что наверняка не абстрактно. А мировоззрение тех сумасшедших враждебно Государству. И нагляднее всего это показывает их миф о Реоре, который, судя по всему, был на толику слабоумнее прочих, чем и снискал себе славу героя. Милость к преступникам, беспечное отношение к собственной безопасности (человек является важным и ценным инструментом, о чем нельзя забывать!), личные эмоциональные привязанности, по крепости превосходящие привязанность к Государству, – вот куда они пытаются нас увести! На первый взгляд, их ритуалы просто чушь. Если присмотреться, это полная бессмыслица, порождающая преувеличенное доверие между людьми. А это, на мой взгляд, уже антигосударственно. Чересчур легковерного человека неизбежно настигнет участь их героического Реора – рано или поздно он погибнет от руки грабителя. И разве это не посягательство на первооснову Государства? Если бы у людей были причины и основания доверять друг другу, Государство никогда бы не возникло. Священный и необходимый фундамент существования Государства – наше обоюдоострое и обоснованное недоверие друг к другу. Сомневающийся в этой максиме сомневается в Государстве.

– Да ну, – с некоторой резкостью возразил Риссен, – вы забываете, что государство в любом случае возникает как экономический и культурный центр…

– Я это помню, – ответил я. – И не думайте, что мною движет цивилизованное заблуждение о том, что Государство должно существовать ради нас, а не мы ради Государства, как, собственно, в действительности и есть. Я утверждаю лишь, что именно жажда безопасности служит ядром отношения отдельных клеток к государственному организму. Если мы однажды заметим, – я не сказал, что это уже так, – что наш гороховый суп стал жиже, нашим мылом невозможно пользоваться, а наши жилища обветшали, и никого это не беспокоит – станем ли мы на это роптать? Нет. Мы знаем, что благополучие как таковое не представляет собой никакой ценности, мы знаем, что наши жертвы служат высшей цели. Мы жалуемся на то, что свобода наших перемещений ограничена, а вдоль наших дорог протянута колючая проволока? Конечно, мы понимаем, что все это во имя Государства, чтобы помешать злоумышленникам. И если нам велят сократить свободное время в пользу военных упражнений, отказаться от массы избыточных знаний и навыков, входивших раньше в программу воспитания, в пользу узкой специализации, овладеть которой мы обязаны, чтобы служить той индустрии, которая нуждается в нас больше всего – будем ли мы жаловаться? Нет, нет и нет. Мы понимаем и одобряем, что Государство – все, а индивид – ничто. Мы осознаем и смиряемся с тем, что основной объем так называемой «культуры» за вычетом технических знаний становится роскошью безопасного времени (которое, видимо, никогда больше не наступит). Остается только обеспечивать себя хлебом насущным и совершенствовать военно-полицейскую сферу. Это базис государственной жизни. Остальное надстройка.

Риссен молчал в мрачной задумчивости. Ему было трудно придумать возражение, которое сбило бы меня с моей не слишком оригинальной тональности, но я был уверен – и наслаждался этим, – что его цивильная душа трепетала от негодования.

Каррек резко встал и принялся ходить вперед-назад по комнате. Мне показалось, что мои аргументы он слушал не слишком внимательно, и меня это огорчило. Когда я закончил, он с легким нетерпением произнес:

– Да-да, все это очень хорошо. Между тем, факт налицо – мы никогда прежде не вели борьбу с «духами». Пусть себе витают вне реальности, где им самое место. Если кто-то что-то вполголоса обсуждает за ужином или пропускает официальный праздник, мы можем это нащупать, но «духи» – спасибо, нет, нам они не нужны…

– Раньше у нас не было для этого средства, – возразил я. – Каллокаин же дал нам возможность контролировать мысли.

И этот мой аргумент он услышал вполуха.

– За это можно осудить кого угодно, – произнес он слегка раздраженно – и вдруг замер, пораженный, как казалось, смыслом собственных слов.

– За это можно осудить кого угодно, – повторил он, но на сей раз бесконечно медленно, тихо и мягко. – Возможно, вы не так уж не правы, и если присмотреться… если ко всему… присмотреться…

– Но, босс, если вы сами говорите, – в ужасе вскричал Риссен, – что кто угодно!..

Но Каррек и его не слышал. Он продолжил мерить помещение широкими шагами, странно наклонив вперед монголоидной формы голову и прикрыв глаза.

Мне отчаянно хотелось что-нибудь для него сделать, и, преодолев стыд, я рассказал о выговоре, полученном от Седьмого Бюро Министерства Пропаганды. Что наконец его увлекло.

– Седьмое Бюро Министерства Пропаганды, говорите? – переспросил он задумчиво. – Интересно. Весьма интересно.

Довольно долго единственным различимым звуком был скрип его подошв, дополняемый отдаленным гулом метро и приглушенными отголосками разговоров в соседних комнатах. В конце концов Каррек уперся рукой в стену, закрыл глаза и медленно, как будто взвешивая каждое слово, произнес:

– Буду предельно откровенным. В нашей власти добиться принятия закона о преступном мышлении, при условии достаточной поддержки со стороны Седьмого Бюро.

Не думаю, что в тот момент у меня в душе нашлось бы место для чего-то, кроме готовности служить, но, возможно, и я попал в зону вращения маховика, запущенного великими мечтами, планами и идеями Каррека, о которых я ничего не знал. Во всяком случае, от его дальнейших слов у меня перехватило дыхание.

– Я отправлю одного из вас, желательно того, кто умеет говорить убедительно, в Седьмое Бюро. Сам я в силу некоторых причин пойти туда не могу… Боец Калль, вы способны правильно излагать мысли? Впрочем, мне лучше спросить об этом вашего босса. Он умеет?

Поколебавшись, Риссен ответил почти нехотя:

– Да, он делает это блестяще.

Я впервые почувствовал откровенную неприязнь со стороны Риссена.

– Тогда разрешите поговорить с вами наедине, боец Калль, – сказал Каррек.

Мы переместились в мою кабину. Каррек бесцеремонно закрыл подушкой полицейское око и рассмеялся, заметив мое удивление.

– Я шеф полиции, и я уверен в реакции Туарега, если это вдруг вскроется, что само по себе маловероятно…

Я не мог сдержать восхищения самой его дерзостью, но меня в некоей мере встревожил тот факт, что он ориентирован на личные связи, а не на принципы.

– Итак, – заговорил он, – вам нужно найти тему для разговора с Лаврис из Седьмого Бюро. Я бы предложил начать с этого выговора и каким-то образом связать его с вашим открытием. После чего мимоходом – заметьте, обязательно мимоходом, поскольку вопросы законодательства в компетенцию Седьмого Бюро, по сути, не входят – рассказать о значении вашего изобретения в связи с новым законом, этим самым законом, нашем с вами… Я должен прояснить: Лаврис имеет влияние на министра юстиции Тайо…

– Но разве не практичнее обратиться напрямую к министру юстиции Тайо?

– Напротив, это крайне непрактично. Даже если у вас есть определенное, убедительное и настоящее дело, не имеющее отношения к этому законопроекту, к министру вы попадете не раньше, чем через несколько недель, а так долго держать вас вне Химиогорода № 4 мы не можем. С одним лишь законопроектом вы, скорее всего, не попадете к нему вообще; вам скажут, кто вы такой, чтобы предлагать законы? Индивид подчиняется законам, а не устанавливает их. А вот если этим вопросом займется Лаврис… Но ее нужно заинтересовать. Как вы думаете, вам это удастся?

– В крайнем случае, я потерплю неудачу. Я же ничем не рискую.

В душе я был уверен, что у меня получится; именно с такой задачей мне помогут справиться мои лучшие качества. Каррек смотрел на меня, прищурив глаза, и, должно быть, тоже это понимал.

– Тогда идите, – сказал он. – Лицензия будет готова завтра, рекомендациями я вас обеспечу. А сейчас вам разрешается вернуться к работе.

Глава десятая

Нам пришлось ждать Туарега. Если ты привык, что каждая минута дня и ночи на счету, подобная пустота воспринимается мучительно, однако все проходит, в том числе и худшее – министр полиции в конце концов появился, и мы продемонстрировали ему возможности каллокаина. В начале при виде согнутого локтя сидящего в кресле небритого преступника у меня неожиданно задрожала рука. В мой затылок упирался острый медвежий взгляд Туарега, и казалось, что укол делают мне. Но я справился с волнением, и все прошло как должно. После ряда непристойных признаний, от которых сочный рот министра полиции растянулся в улыбке, что слегка разрядило атмосферу, подопытный признался не только в краже со взломом, в которой его – бездоказательно на тот момент – обвиняли, но и в нескольких других правонарушениях, совершенных им единолично или с подельниками, имена которых, равно как и детали преступлений он сообщил, не моргнув глазом. Ноздри Туарега удовлетворенно трепетали.

Работа продолжилась с другими подопытными. Мы с Риссеном по очереди делали уколы, личный секретарь министра вел протокол, а для того, чтобы испытать нас дополнительно, среди подопытных периодически встречались невиновные бойцы – невиновные в преступных действиях; в ином смысле это слово уместным бывало редко, к явному восторгу полицейского министра. За достаточно короткое время мы успели обработать шесть человек, после чего Туарег встал и заявил, что мы его окончательно убедили. «В ближайшее время каллокаин заменит все прочие методы допроса в Мировом Государстве», – сказал он. Он призвал нас выделить пару дней для немедленного инструктажа нескольких столичных экспертов; а кроме того, предположил, что по возвращении домой нашей задачей станет обучение инъекционному методу специалистов из разных регионов, а также, разумеется, обучение представителей химиогородов, где будет организовано масштабное производство каллокаина. Он покинул нас в прекрасном настроении, и почти сразу нам прислали на обучение два десятка человек. У дверей образовалась длинная очередь подопытных – преступников, доставленных прямиком из мест заключения.

В тот же день меня вызвал Каррек, приказал передать всю работу Риссену и вручил мне солидную стопку документов: лицензии, рекомендации, разрешения и прочее.

Да, я забыл упомянуть, что, благодаря разосланному мной в различные учреждения Химиогорода № 4 прошению о пропагандистской кампании для Службы Добровольного Самопожертвования, ряды подопытных пополнились в нужном объеме уже через пару дней. Я подготовил письменные подтверждения этого и намеревался лично передать их в Министерство Пропаганды, на всякий случай уточнив у Каррека, куда конкретно с этим следует обращаться, и получив от него массу полезных указаний. Мои блестящие рекомендации наверняка оценит и Третье Бюро, занимающееся подобными вопросами. Я сел в метро и вскоре оказался перед величественными подземными воротами Министерства Пропаганды.

Утром я почувствовал приступ тошноты, и личный доктор Министерства Полиции влил в меня разнообразные лекарства, в связи с чем мое состояние было не вполне нормальным. Вероятно, из-за этого я испытывал необъяснимое возбуждение, когда просил о встрече с боссом Седьмого Бюро Лаврис. По сути, дело больше касалось не меня, а Каррека, который по неизвестным мне причинам был особенно заинтересован в принятии нового закона. Однако, находясь в некоей экзальтации, мне казалось, что я действую не из собственных побуждений и не по поручению Каррека, а во имя великого будущего Государства, возможно, мой поступок станет последним этапом перед достижением его идеальной формы. Я, ничтожная клетка великого Государственного Организма, к тому же изрядно (пусть и временно) отравленная разнообразными порошками и каплями, начинаю очистительную работу, которая освободит Государственное Тело от яда, вырабатываемого преступным мышлением. И когда – после множества формальностей, обысков, досмотров и ожидания – я наконец вошел в приемную Лаврис, мне показалось, что я погружаюсь в персональный очистительный бассейн, из которого выйду абсолютно спокойным и избавленным от асоциального осадка, о котором ничего не знал и которого не замечал, потому что он чужд мне, он обманом проник в потаенные щели, и у него единственное имя: Риссен.

Ничто не отличало кабинет Лаврис от тысяч других, и только охранники с пистолетами на взводе, как и в приемной министра полиции, подтверждали, что здесь работает уникальный и ценный элемент государственного инструментария. Мне было трудно говорить, пульсировало в висках. За письменным столом сидела высокая женщина с тонкой длинной шеей и с застывшей ироничной маской на лице – Калипсо Лаврис.

Неопределенный возраст, осанка древнего идола – но не только они заставили мой лихорадивший разум сделать вывод, что передо мной почти сверхчеловек. Даже большой созревший прыщ на левом крыле носа не опустил ее в моих глазах на землю. Я стоял перед верховной этической инстанцией Мирового Государства или, по крайней мере, главным движителем верховной этической инстанции Мирового Государства – Седьмого Бюро Министерства Пропаганды! В отличие от Туарега, на ее лице не читалось ничего личного, а за ее неподвижностью, в отличие от Каррека, не скрывалась готовность к прыжку; она представлялась мне воплощением кристальной логики, отмытой от всех случайностей индивидуализма. Да, мое воображение разыгралось из-за болезни, но подозреваю, что даже с учетом сверхнапряжения, портрет Лаврис получился довольно точным.

Мне было заранее известно, что открыто намекать на изменение законодательства не следует, поскольку официально Седьмое Бюро подобными вопросами не занимается. Охранники с пистолетами наготове напоминали об этом еще более внятно, но мне это не мешало. Я знал, что мое дело предотвратит гибель Государства и мою собственную гибель.

Я сам не понимаю, как завел разговор о старом выговоре. Меня проводили в специальную камеру ожидания, где я провел, вероятно, около двух часов, пока искали мою секретную полицейскую карточку. Я подумал, что нужно научиться и этому – ждать. Что оказалось возможным. Кстати, должен отметить, что карточку принесли относительно быстро, если учесть размеры картотеки с данными о каждом бойце Мирового Государства. Я никогда не видел это хранилище, но легко представлял, что только на обход этих огромных помещений наверняка требуется не менее часа – далее тщательная систематизация должна позволить быстро найти искомую карточку – после чего нужно проделать путь в обратном направлении. Если предположить, что картотека, скорее всего, находится в Министерстве Полиции, а не в Министерстве Пропаганды, то двухчасовое ожидание должно было меня удовлетворить.

Когда мне снова позволили войти, Лаврис уже изучала мою карточку, хотя «карточка» – неточное слово, ибо мое досье было больше похоже на небольшую книгу, рядом с которой лежала тонкая папка, видимо, с материалами по выговору. Учитывая загруженность Седьмого Бюро донесениями из всех регионов Мирового Государства, Лаврис, разумеется, могла забыть мой случай.

– Итак, – произнесла она высоким, но лишенным интонации голосом, – здесь изложено ваше дело. В полицейской карточке указано, что запрос на извинения по радио вы уже сделали, но время вам пока не выделено. В чем, собственно, суть вашего обращения?

Слова я подбирал внимательнейшим образом и произносил четко:

– Разоблачение прошлого есть похвальный поступок во благо Государства. Я также совершил открытие, которое позволит осуществлять разоблачения более обоснованно и системно, чем раньше.

Я рассказал ей о каллокаине со всем энтузиазмом, на какой был способен.

– И сейчас, – завершил я, – осталось подождать лишь принятия нового закона, наиболее глубокого из всех, какие знала мировая история, – закона, который будет бороться с враждебными Государству мыслями и чувствами. Возможно, он появится нескоро, но он обязательно будет принят.

На мою уловку она, похоже, не отреагировала. Я решил попробовать формулировки, сработавшие у Каррека.

– Такой закон позволит осудить любого, – произнес я со значением и после небольшой паузы продолжил, – я имею в виду любого, кто не целиком и полностью предан Государству.

Лаврис задумчиво молчала. Кожа на скулах натянулась еще больше. Вдруг она большим и указательным пальцами взяла карандаш и начала медленно его сжимать, пока не побелели костяшки. Не ослабляя хватку, она спросила:

– Боец, у вас все?

– Да, суть своего дела я изложил, – ответил я. – Таким образом, я намеревался лишь обратить внимание Седьмого Бюро на изобретение, с помощью которого станет возможным обнаружение предосудительного внутреннего раскола еще до того, как он станет причиной преступного действия. Прошу прощения, если Бюро зря потратило на меня время.

– Седьмое Бюро благодарит вас за благие намерения, – холодно ответила она с непроницаемым выражением лица.

Я попрощался и удалился, преисполненный сомнений и по-прежнему охваченный болезненным жаром.

Пошатываясь, я принес в Третье Бюро свои списки ровно в тот момент, когда прозвучал звонок окончания работы, и встречный поток сотрудников чуть не сбил меня с ног. Пожилой сердитый мужчина заканчивал какие-то расчеты, больше обратиться мне было не к кому. Он сморщил нос, скрывая дурное настроение, в соответствии с инструкцией пролистал списки и сказал.

– Одна тысяча двести имен, говорите? И у всех научные достижения? Жаль, что вы опоздали. Вашу просьбу выполнили еще до того, как вы с ней обратились. С подобными просьбами к нам обратились как минимум семь других химиогородов, причем некоторые сделали это еще восемь месяцев назад. Подготовка пропаганды, которую вы предлагаете, уже идет полным ходом.

– Ничто не способно порадовать меня сильнее, чем эта новость, – ответил я, слегка разочарованный тем, что в этой достойной акции нет моей заслуги.

– То есть в данном случае мы вам полезны быть не можем, – произнес мужчина, снова склоняясь над столбцами цифр.

– Но, возможно, я могу быть чем-то полезен, – громко сказал я в порыве самонадеянности, вызванном, вероятно, высокой температурой. – Меня очень интересует эта тема, так почему бы вам не подключить и меня к подготовке? У меня масса рекомендаций… вот, смотрите… и вот еще…

Он по очереди перемещал взгляд с моих бумаг на свои цифры; потом со вздохом посмотрел вслед коллеге, который скрылся за дверью последним. Он явно не решался меня прогнать. И в конце концов сделал то, что показалось ему наименее затратным по времени.

– Я дам вам пропуск, – сказал он, после чего напечатал несколько строк на машинке, быстро поставил рядом с ними большую печать Третьего Бюро и протянул мне бумагу.

– Дворец Киностудии, вечером, двадцать ноль-ноль, – сказал он. – Не знаю, что у них сегодня, но что-то да будет. Все будет в порядке. Меня там никто не знает, но они узнают печать… Ну, теперь вы довольны? Надеюсь, я не совершил ничего предосудительного…

Глава одиннадцатая

Я практически уверен, что именно это он и сделал. Уже через пару дней мне стало ясно, что никакого права находиться во Дворце Киностудии у меня не было. Очевидно, что для того, чтобы избежать полученного шока, требовалась совершенно иная подготовка и, возможно, принципиально другое образование. Впоследствии я был также уверен, что уполномоченная инстанция гарантированно отказала бы мне в пропуске. Конечно, восприятие несколько исказило мое лихорадочное состояние; подобные искажения обычно быстро проходят, но потрясение, полученное в тот вечер во Дворце Киностудии, сохранялось и по прошествии нескольких недель.

Мое вдумчивое существование в мире возвышенных принципов оказалось недолговечным. Непробиваемая холодность Лаврис подкосила мою уверенность и прежде всего уверенность в себе. Кто я такой, чтобы делиться планами спасения Государства? Больной, уставший человек, слишком больной и слишком уставший, чтобы искать убежище у безупречной принципиальности с высоким голосом, лишенным эмоций.

Будь у Лаврис глубокий голос с материнским подтоном, как у той женщины из секты сумасшедших, умей она утешать, как Линда, она была бы самой обычной приветливой женщиной… Додумавшись до этого, я очнулся от своей дремоты и, преодолев усталость, спешно покинул метро на нужной мне станции. Пропуск, выписанный запозднившимся служащим, и печать Третьего Бюро служили в качестве лицензии, и, сам не понимая как, я оказался перед подземными воротами Дворца Киностудии. У всех значимых столичных учреждений был собственный подземный вход, и так получилось, что за все время пребывания в столице я ни разу не вышел на свежий воздух.

Когда, поддавшись порыву, я попросил подключить меня к подготовке и получил пропуск, то решил, что увижу съемки фильма. Сидеть более или менее комфортно и следить за киносъемкой было бы интересно и потребовало бы от меня в моем тогдашнем состоянии умеренного напряжения. Но я ошибся. Меня впустили в обычный лекционный зал – никаких софитов, занавесов, костюмов. На скамьях сидела сотня слушателей в обычной униформе для свободного времени – и все. Меня подробно допросили, проверили документы, после чего разместили на одном из задних рядов.

С трибуны произносились приветственные речи. Я сделал вывод, что мероприятие посвящено предварительной оценке обширного числа киносценариев, определению важнейших направлений работы и первичной выбраковке идей. В качестве организаторов упоминались различные учреждения, в том числе некоторые бюро Министерства Пропаганды, Консультативный Комитет Деятелей Искусств и Министерство Здравоохранения. Служба Добровольного Самопожертвования, однако, отсутствовала, и вскоре я понял почему. Публика радушно встретила докладчика, по-видимому, психолога соответствующей специализации. Я пристально рассматривал его, пока он занимал место за ораторской кафедрой. В химиогородах психологи были редкостью, если к ним не причислять единичных консультантов детского и молодежного лагерей и психотехников, которые тестируют молодежь для распределения по профессиям. Джин Какумита, невысокий, субтильный, с блестящими темными волосами, сопровождал свое выступление живой и тщательно продуманной жестикуляцией. Мне, разумеется, сейчас не удастся передать его речь слово в слово, некоторые ее фрагменты забылись. Но сохранившаяся в памяти картина вполне позволяет изложить основной смысл.

– Бойцы, – начал он, – передо мной лежит огромная кипа бумаги, появившаяся усилиями трехсот семидесяти двух сценаристов. Но обсудить триста семьдесят две рукописи мы не сможем, да простят нас все авторы. (Смех в зале: разумеется, щелкоперы, отдающие на суд непрофессиональный сырой материал, не могут рассчитывать на продолжение работы.) Вместо этого я выступлю с кратким критическим обзором, который заодно определит основные направления нашей работы.

Прежде всего я позволил себе разбить все сценарии на две большие группы: истории со «счастливым» концом и истории с «несчастливым». Поскольку наша задача – привлечь и повести за собой, можно предположить, что наиболее целесообразным будет счастливый конец. Однако это не так, что я сейчас и докажу. Кого может привлечь счастливый конец? Того, чья реакция ослаблена, того, кто в действительности боится мучений и смерти, – а ведь это отнюдь не наша целевая группа. Психологические исследования подтверждают, что данная категория составляет исчезающе малую долю общего рекрутинга в Службу Добровольного Самопожертвования. Когда такой человек видит счастливый конец, он с радостью забывает содержание фильма. Он возвращается домой и спит спокойно, в полной уверенности, что у героя и героини все хорошо. Он не идет записываться добровольцем в призывной пункт Министерства Пропаганды. Фильмы о самопожертвованиях со счастливым концом можно демонстрировать в перерывах между рекрутинговыми кампаниями, но не во время них. Они предназначены для успокоения близких и прочих бойцов, которые случайно задумались о детях, братьях, сестрах или товарищах, исчезнувших после того, как поступили на Службу Добровольного Самопожертвования. Подобные фильмы должны производиться лишь изредка, причем самые удачные, помимо счастливого конца, должны содержать в себе искрометный юмор и глуповато-веселые эскапады – а также желательно трогательные, но не героические эпизоды. Авторы некоторых рукописей пытаются сидеть на двух стульях, недопустимо смешивая менталитет промежуточных периодов и идеологию пропагандистских кампаний.

Наиболее эффективны фильмы с так называемым несчастливым концом. Я говорю «так называемым» потому, что толкование счастья для отдельного индивида всегда произвольно – произвольно и не коррелирует с чувствами; строго говоря, ничего не следует рассматривать с точки зрения отдельного индивида. Во всяком случае, фильмы, в которых герой погибает. При любых обстоятельствах мы вправе рассчитывать на определенный процент бойцов, для которых гибель означает, по сути, величайшее счастье, а особенно гибель во имя Государства. Именно из таких бойцов и набирает сотрудников Служба Добровольного Самопожертвования, и у меня есть основания полагать – к чему я еще вернусь, – что в настоящее время их особенно много. То есть нам необходимо лишь пробудить и простимулировать уже существующие тенденции, сориентировав их в нужном направлении.

Как правило, потенциальные герои достаточно придирчивы в выборе собственной гибели. Она должна вызывать восхищение. Прежде всего следует всячески избегать болезней и способов умерщвления, в которых присутствует нечто нелепое. Состояние, когда герой превращается в развалину, теряет достоинство, самообладание и способность самостоятельно осуществлять простейшие биологические потребности предосудительны в фильмах подобного рода. Для фильмов переходных периодов – пожалуйста! Но при условии счастливого конца и подчеркнутого комизма. Страдания же, которые привлекают героев должны быть а) достойными внешне и далее б) целесообразными.

Стремление почувствовать собственную исключительность, став инструментом для достижения высокой цели, наблюдается не только у героического типа, о котором я говорил выше. Никто не вправе всерьез считать, что его жизнь ценна сама по себе. Жизнь обретает ценность, только когда она преодолевает границы личности. Когда, в какой день и час нашей жизни мы осознаем ее ценность? Никогда. И я смею утверждать, что именно осознание ничтожности жизни индивида напрямую соотносится с крепнущим пониманием Высокой Цели и ее требований, которые затмевают все прочее, иными словами, соотносится с проблесками государственного сознания в мозгу бойца. Таким образом, изображаемое в фильме страдание в итоге должно демонстративно выходить на надличностный уровень – погибая, герой должен спасти не одного человека, ибо с тем же успехом он мог спасти самого себя! – и не нескольких, а тысячи, миллионы, желательно всех бойцов Мирового Государства.

Подпунктом этой целесообразности становятся почести, сопровождающие изображаемую гибель. Здесь я не подразумеваю, что герой пожинает лавры; это снизит уровень фильма и слабее подействует на подлинно героические натуры. Нет, героя нужно спасти от глубокого внутреннего бесчестья. Герою противопоставляется злодей, асоциальный тип, действующий из эгоистичных побуждений, поддающийся искушениям и избегающий страданий и смерти. Безобразной наружности либо отталкивающий красавчик, развязный и недисциплинированный, слабый и распутный, он проходит сквозь сюжет предостерегающей параллелью, без излишнего, впрочем, преувеличения, достаточно, чтобы чувствительный зритель почувствовал укол совести: я же не такой? Страх прослыть слабым, лишенным чести, внутренне уродливым часто служит движущей силой у обозначенного мной героического типа, к которому в первую очередь должна обращаться наша пропагандистская кампания.

Лишь единицы из лежащих передо мной рукописей соответствуют этим строгим требованиям. Нам предстоит работа, которая станет полезным опытом на будущее: материал будет разделен между отделениями киностудии, отсортирован в соответствии с указанными направлениями и подвергнут критике, далее пригодные части будут соединены воедино, усовершенствованы и отполированы, пока мы не получим относительно небольшое, но абсолютно удовлетворяющее всем требованиям число сценарных проектов. Через четырнадцать дней данная работа будет завершена, после чего мы созовем новое заседание, чтобы сообща проанализировать результаты. На этом я благодарю всех за внимание и надеюсь на живую дискуссию.

Он покинул ораторскую кафедру. Не очень понятно почему, но у меня ухудшилось настроение. Конечно, окружающие с полным спокойствием приняли то, что он говорил о бойцах так, как техник говорит о хитроумно устроенных механизмах, я уверен, что он увлек всех за собой, за своим превосходством, и каждый захотел встать на его место и управлять машиной, нажимая на рычаги. Не знаю, была ли тому виной моя лихорадка или нет, но я вдруг воочию представил своего первого подопытного, № 135, и единственный великий момент в его жизни, из-за которого я ему позавидовал. Я мог сколько угодно презирать № 135, я мог сколько угодно плохо думать о нем или плохо с ним поступать, но пока я ему завидовал, я не мог относиться к нему так, как инженер относится к машине.

Началось обсуждение. Кто-то заметил, что для привлечения молодежи важно, чтобы герои фильмов были молодыми. И не потому что желательнее было иметь молодых сотрудников, чем пожилых. Статистика показывает, что жертвующий собой выдерживает определенное количество лет, независимо от возраста, в котором его начинают использовать. Можно даже сказать, что для Государства предпочтительнее, если человек задействован не только в Службе Добровольного Самопожертвования, то есть сначала он несколько лет работает в каком-либо другом месте, а потом отдает Службе установленные статистикой годы. Однако вторая причина была весомее: на молодых людей легче влиять. Брак и полная занятость на работе, как правило, негативно воздействуют на число подаваемых заявлений. Разумеется, во всех профессиональных и возрастных группах встречаются бессемейные, которые чего-то жаждут, хоть и не понимают, чего именно, и когда так называемое счастье и так называемая жизнь их разочаровывают, они готовы устремиться к противоположному в надежде, что там им повезет больше, об этой категории тоже нельзя забывать. Но молодость – а особенно правильная молодость – это возраст одиночества и разочарований в сравнении с другими возрастами, или возраст рискованного одиночества и разочарования – и именно это нужно учитывать в первую очередь.

Новый выступающий поддержал предыдущего, добавив, что молодежь обладает еще одним преимуществом в сравнении с людьми зрелого возраста: после каждой успешной пропагандистской кампании из молодежных лагерей всегда идет поток заявлений, предполагающий возможность выбора. Бессмысленно брать всех, кто выразил желание. Многие обладают способностями, которые позволяют Государству извлечь больше пользы из их мозга, а не из тканей и частей тела. Важно, однако, не слишком снижать минимальный призывной возраст. До пятнадцати-шестнадцати лет обычно трудно определить общую и специальную пригодность индивида.

Один из участников с этим не согласился, сообщив, что наличие особых способностей обнаруживается уже у восьмилетних детей, поэтому минимальный возраст подачи заявления можно снизить до восьми лет, и почему бы не снять пару фильмов, воздействующих именно на этот возраст. Несколько человек ему возразили, аргументировав, с одной стороны, тем, что полезные способности иногда проявляются гораздо позднее, а с другой, тем, что обращение к детскому возрасту вряд ли даст результат, который окупит расходы на производство дополнительных фильмов. Да, что-то можно сэкономить на образовании детей, но героические наклонности такого рода начинают всерьез проявляться только в пубертатный период.

Кто-то обратил внимание на то, что фильмы не должны выходить на экраны со слишком большими интервалами. Впрочем, и чрезмерного давления оказывать не следует, необходимости в этом нет. Эффект неожиданности воздействует так же мощно, как насилие, но в перспективе менее опасен.

Старайтесь вызвать порыв к безотлагательному решению: сейчас или никогда – если не сделать в определенное время, потом будет поздно! Отчаяние, пробуждающееся в некоторые кризисные периоды жизни, необходимо обострять, это способствует быстрому выбору верного направления, если пропагандистская кампания проходит успешно.

Кто-то поблагодарил за последнюю точку зрения, подчеркнув, что отчаяние, периодически настигающее каждого бойца, может стать для Государства бесценным ресурсом, если об этом позаботятся психологи. Ничего страшного, если отчаяние становится, так сказать, толчком к решению, если решение принимается с элементом обреченности. Чувство облегчения после того, как решение принято, экстатический восторг первых добровольцев способны привлечь гораздо большее число последователей, чем в случае, когда к происходящему относятся как к пустяку. Пожизненную вербовку выступающий считал промахом, и даже обязательные десять лет представлялись ему слишком большим сроком. Тот же эффект достигается и при пятилетнем ограничении. Через пять лет у сотрудника Службы Добровольного Самопожертвования крайне редко сохраняются молодость и силы, позволяющие сменить род занятий. Таким образом, правильно организованная пропаганда позволяет избежать любого насилия, а следовательно, и сопротивления.

Не забывайте, что я был болен. Иначе мне не объяснить тот факт, почему я встал и попросил слова. № 135 странным образом по-прежнему не выходил из моего разгоряченного сознания. Когда он был в моих руках, я делал все, чтобы его унизить, но сейчас мне казалось, что я обязан выступить от его лица.

– Я должен обратить ваше внимание на то, что вы обращаетесь с вашими бойцами как с механизмами, – произнес я медленно и нетвердо. – Мне это кажется… недостаточно уважительно… почтительно…

У меня сорвался голос, я понял, что голова кружится и я толком не могу строить фразы.

– Ничего подобного! – нетерпеливо и громко выкрикнул кто-то из предыдущих ораторов. – Это что за инсинуации?! Я ценю героический тип выше, чем кто-либо! Мне ли не знать, что Государство в нем крайне нуждается! Я посвятил много лет изучению этого типа и условий для его появления! А вы, видимо, думаете, что я при этом считаю его ничтожным? И смеете заявлять о недостаточном уважении!

– Да-да, – в растерянности крикнул я, – уважении к результатам… но… но…

– Что «но»? – переспросил мой противник, когда я замолчал. – Что именно я недостаточно уважаю?

– Ничего, – ответил я изнуренно и сел на место. – Вы правы. Я ошибся и прошу прощения.

На лбу у меня выступил пот, и я понял, что вовремя остановился. Что я хотел сказать? «Вы не уважаете № 135?» Интересное дело. Тайные подводные индивидуалистские течения. Я боялся самого себя.

Нет, не себя! Это не я, это не себя я презираю и не с собой борюсь. Это не я. Это Риссен.

Довольно долго я не слышал происходившего вокруг, потрясенный опасностью, которой избежал. Когда мне наконец удалось сосредоточиться, на трибуне стоял Джин Какумита. Выступление началось явно не только что.

– Так называемый пассивный героический тип, – говорил он, – с каждым днем становится все более востребованным, и не только в Службе Добровольного Самопожертвования. Он нужен, чтобы стать рядовым в войсках, занять должность подчиненного служащего, родить и подарить Государству детей, он нужен для выполнения тысяч других задач. Особенно сильной потребность становится в военное время, когда данному типу должен соответствовать каждый боец без исключения. Однако всем очевидно, что данный тип нежелателен на руководящей должности, где требуются холодный, профессиональный взгляд, стремительная предприимчивость и безоговорочная сила. Проблему можно сформулировать следующим образом: как при необходимости увеличить численность данного наиболее благородного типа, как нарастить количество этих отчаянных и одиноких героических душ, разочарованных в жизни и готовых к мучениям и смерти? Для этого…

Я действительно так плохо чувствовал себя, что решил выйти из зала. Это не запрещалось, поскольку, будучи посторонним, я не входил в какую-либо из рабочих групп. Медленно и тихо, стараясь остаться максимально незаметным и никому не помешать, я прошел к двери, где предъявил охраннику документы и шепотом объяснил свое поведение. Я не успел закончить, когда меня перебил высокий темнокожий мужчина в военно-полицейской униформе довольно высокого ранга. Странно, что он пришел так поздно и хотел срочно войти в зал. Он показал охраннику документы, и тот не только пропустил его, но и последовал за ним, спешно выпустив меня в коридор. Вскоре до меня донесся низкий решительный голос и внезапно усилившийся гул собрания, хотя слов я различить не мог.

Охранник быстро вернулся на место, я не смог удержаться и спросил его, что произошло.

– Тсс, – прошептал он, оглядевшись по сторонам. – Поскольку вы, боец, все равно там присутствовали, я скажу. Производство фильмов для Службы Добровольного Самопожертвования приостановлено. Силы необходимо сосредоточить на другом. Вы понимаете, что это значит, и я тоже понимаю, но ни вы и ни я не имеем права понимать это вслух…

Подобное изложение и означало понимание «вслух», но я не стал спорить и устало поспешил к лифту. Но он прав: я прекрасно понимал, что означает эта приостановка. Над Мировым Государством нависла тень новой войны.

Глава двенадцатая

Моя жажда приключений была утолена. Все пережитое в столице оказалось достаточно необычным и поучительным, чтобы остаться в памяти навсегда: я прошел испытание огнем, продемонстрировав каллокаин Туарегу, посетил Седьмое Бюро и, наконец, услышал психологическую дискуссию о кино, к которой не был готов. Да, я определенно не был к ней готов. Она, как старая рана, все время напоминала о себе. Я не мог подобрать ни одного возражения к услышанному – оставим специалистам психологические аспекты – и мне становилось стыдно при мысли о собственном необоснованном и глупом выпаде. Я придерживался своей позиции, почему тогда это продолжало меня мучить? Столь убедительных, объективных, профессиональных доводов в пользу ценности любого бойца я никогда раньше не слышал – однако вопросы бытия стали вдруг огромными, а его смысл исчезающе малым. Я знал, что это фальшивый и больной взгляд на мир, пытался переубедить себя всевозможными аргументами. Но у обширной пустоты, поглощавшей меня изнутри, было только одно название – бессмысленность.

«Неплохо бы, – думал я со страхом, – чтобы какой-нибудь шутник из полиции или, скажем, Риссен отнял у меня шприц и вколол его в мою руку». Легко предугадать, что сказало бы Седьмое Бюро о моем складе мышления. Будь у Риссена право, он бы с радостью взялся меня разоблачить, чтобы в очередной раз подтвердить свой давний тезис: «Среди бойцов старше сорока нет ни одного с по-настоящему незапятнанной совестью». Похоже, именно этого он и хочет. Разве не он завлек меня сюда своими хитроумными намеками? Этот человек опасен для меня и для всех. Страшнее всего были предположения о том, как далеко он зашел в развращении Линды, и подозрения, что они оба вступили в сговор против меня.

Все это тлело под поверхностью, никак не проявляясь внешне, я был настолько загружен работой, что времени на размышления не оставалось вообще. Туарег уже отдал приказ о замене обычных судебных расследований каллокаиновым тестированием, и люди со всех уголков Мирового Государства стояли в очереди на участие в обучающем курсе, который нам поручили подготовить. Мы теперь находились в ведении полиции – как оговаривалось, временно. Каррек велел без промедления доставить в наши лекционные залы всех заключенных, чтобы можно было получить от них все необходимые сведения – и одновременно использовать их в качестве наглядного тренировочного материала; в роли судьи всегда присутствовал военный или полицейский высокого чина, а протоколы вели параллельно два секретаря – полицейский и назначенный курсами.

Быстро стало ясно, что дел у нас невпроворот. Мы увеличили число обучающихся на курсах, но многим все равно приходилось ждать. Мы не успевали обрабатывать всех заключенных, тестирование часто проводилось в спешке, даже обеденный перерыв пришлось сократить на полчаса.

Судебные процессы испокон веков проводились под грифом секретно, то есть сравнивать мне не с чем. Но меня удивило количество показаний, которые оказались ложными или как минимум ненужными. Практически каждый подопытный после эксперимента был сломлен, а я завален разнообразнейшей напраслиной, возведенной странноватыми бойцами, чьи разоблачения с точки зрения суда были до глупого несущественны, вследствие чего возникали сомнения в целесообразности самого судебного аппарата. С каллокаином все тоже было непросто, он по-прежнему производился в недостаточных объемах и только в лабораторных помещениях.

Однажды мы обсуждали это за обедом. («Мы» это Риссен, я и участники курсов, сидевшие за несколькими длинными столами в большой столовой, где питался и персонал вспомогательных служб полиции.) В первой половине дня нам как всегда катастрофически не хватило времени, день выдался более жарким и влажным, чем обычно, и вдобавок ко всему на нашем этаже вышла из строя пара вентиляторов. Кто-то громко посетовал на большое число донесений по пустяковым поводам или вообще без них.

– Количество доносов за последние двадцать лет постоянно увеличивается, – сказал Риссен. – Я узнал это лично от шефа полиции.

– Но это отнюдь не означает, что выросла преступность, – возразил я. – Возможно, выросла преданность Государству, выросла интуитивная способность находить гнилостные источники…

– Это означает, что вырос страх, – неожиданно энергично произнес Риссен.

– Страх?

– Да, страх. Мы ужесточили надзор, это не дало нам чувства безопасности, а сделало нас тревожнее. Страх и тревога порождают импульсивное желание причинять боль ближнему. Известно, что дикий зверь нападает, когда чувствует угрозу и не может убежать. Если в нас поселяется страх, единственным выходом для него становится упреждающий удар. Это трудно, мы же не знаем, куда бить… Но искру, как говорится, лучше тушить до пожара. Если бить умело и часто, то, кажется, можно спастись. Есть старая притча о фехтовальщике, который был настолько искусен, что оставался сухим под дождем: он отбивал шпагой капли так ловко, что ни одна не успевала упасть на него. Примерно так фехтуем и мы, когда охвачены страхом.

– Вы говорите так, как будто бы каждому есть что скрывать, – произнес я, понимая, насколько банально и неубедительно это звучит. Я не хотел верить ему, но в воображении внезапно возникла устрашающая картина. Что, если он все-таки прав, а дело, с которым я обращался к Лаврис, принесет результат и под контролем будут не только поступки, но и мысли и чувства… тогда… Тогда все бойцы закопошатся, как муравьи в муравейнике, но не ради сотрудничества, а чтобы опередить друг друга. Я уже видел эти полчища: коллег, доносящих на коллег, мужей, доносящих на жен, жен, доносящих на мужей, подчиненных, доносящих на начальников, и начальников, доносящих на подчиненных… Этого не может быть, Риссен не прав. Я ненавидел его за то, что он навязал мне свои мысли. Но я успокоился, как только понял, на кого укажут первым, если новый закон станет реальностью.

Через два дня мы получили приказ Каррека разделить курс на две группы. Судебные исследования передавались Риссену вместе с наиболее способными участниками курсов в качестве ассистентов. Мне же поручался химический курс и подготовка условий для масштабного производства каллокаина.

Потребность в этом назрела, и я это понимал. Более того, я должен был обрадоваться возможности вернуться к науке. Однако, ознакомившись с приказом, испытал досаду и разочарование.

Дело заключалось вот в чем.

В списках подопытных все время присутствовал пожилой мужчина из секты безумцев, с которым я уже разговаривал и который поступил к нам еще до нашей поездки в столицу. Но работу с ним отложили, так как он заболел и поправился только сейчас – эксперимент с его участием стоял в повестке на завтра, когда я уже должен был заняться новым химическим курсом. Поняв, что не смогу присутствовать на его допросе, я удивился и испугался. «Неужели я надеялся, что услышу нечто, похожее на признания той женщины, что произвела на меня столь глубокое впечатление?» – спрашивал я у себя. Неужели меня снова тянет испытать это опасное воздействие? Впрочем, не стоило сразу искать у себя низкие мотивы. Моя заинтересованность могла объясняться желанием исполнить приказ Каррека и распутать этот клубок – я хотел узнать, что скрывается за их безумием. Мужчина выглядел интеллигентно, а значит, мог обладать более глубокими представлениями о тайнах странной шайки, чем все, кого мы допрашивали раньше. Мне хотелось присутствовать при разоблачении еще и потому, что я подозревал Риссена в сомнительных симпатиях. «Конечно, – говорил я себе, – мой интерес к секте безумцев имеет негативный характер. Точно такой же, как интерес к Риссену».

Мне пришлось подчиниться приказу, но я пообещал себе следить за развитием событий.

– Я могу поинтересоваться, допросили ли того больного мужчину? – спросил я на следующий день за обедом.

– Да, сегодня состоялся допрос, – коротко ответил Риссен.

– Обнаружили что-нибудь? Что-то предосудительное?

– Его приговорили к исправительным работам.

– За что?

– Его поведение признано враждебным Государству.

Добиться от куратора чего-то более определенного и существенного мне не удалось. Можно было только попросить протокол допроса.

– Полномочий разрешать или запрещать вам просмотр протокола у меня нет, – ответил Риссен. – Это дело шефа полиции.

Когда я изложил свою просьбу по телефону Карреку, тот возражать не стал. И в первый же свободный вечер я явился в полицейское управление, где меня ждал Риссен, чтобы открыть сейф с протоколами курсов (полицейские хранились в другом месте, где именно, я не знал). Протоколы были достаточно подробные, прочесть их можно только здесь. Меня смутило, что Риссен, у которого еще оставалась работа, явно собирался давать мне пояснения, в которых я не нуждался.

Однако, начав читать, я передумал. Раз уж он все равно рядом, то почему бы не спросить.

– Вот об этом я бы хотел узнать подробнее: «Подопытный начал исполнять странные песни». Что здесь подразумевается? Что именно в них было странным?

– Все, – пожал плечами Риссен. – Ничего похожего я никогда раньше не слышал. Неясный текст, сплошные образы и метафоры, а мелодии… Не думаю, что в мире найдутся солдаты, способные маршировать под эту музыку… Однако редко что производило на меня такое же глубокое впечатление и так же трогало.

Его голос так сильно задрожал, что волнение чуть не передалось и мне. Не нужно было сюда приходить. Меня должен был предостеречь тот теплый женский голос, рассуждавший об органическом и с тех пор все время манивший меня полнейшим покоем. Сейчас он снова ожил и нанес мне незаслуженный коварный дьявольский удар, я вдруг понял: эта внутренняя инфекция передается не только при прямом контакте, но и через вторые руки – ведь я не слышал пение незнакомца, но его мелодия эхом прозвучала в голосе Риссена и подействовала на меня.

– Я бы хотел составить себе представление об этих песнях, вы можете их повторить?

Но он лишь головой покачал.

– Они звучали слишком чужеродно. Я был просто ошеломлен.

Я продолжил чтение, усиленно стараясь не поддаваться ненавистному влиянию.

– Вы должны признать, что это преступно, – сказал я. – Насколько мне известно, распространение любых географических сведений и слухов наказуемо. А тут вот: руины покинутого города в пустынном краю! Неизвестный заброшенный город в недоступном месте! Сообщить точное расположение он, как я понимаю, не мог, но этих намеков уже достаточно!

– Кто знает, существует ли вообще этот покинутый город! – с сомнением проговорил Риссен. – Он утверждал, что о нем знают лишь немногие избранные и что некоторые из них живут там среди руин. Что это, как не предание?!

– В таком случае, предание преступное, поскольку это в любом случае географический слух. Ведь если бы этот покинутый город, основанный, как утверждает тот человек, еще до великой войны и образования Мирового Государства, действительно существовал и если бы его действительно уничтожили бомбы, отравляющие газы и бактерии, то кто, кроме сумасшедших, захотел бы там жить? Если бы город был пригоден для жизни, Государство давно бы им распорядилось.

– Взгляните чуть ниже в протоколе, он говорит, что город полон разных опасностей, – продолжил Риссен. – Повсюду камни и песок, источающие ядовитые испарения, в расщелинах и котловинах живут колонии бактерий, и каждый шаг может быть риском. Однако он дает понять, что там есть источники чистой воды и незараженные земли для выращивания съедобных растений. Кроме того, немногочисленным жителям, которые живут дружно и помогают друг другу, известны безопасные дороги и надежные укрытия.

– Да, вижу. Жалкая жизнь, полная угроз и страха. Предание, впрочем, поучительно. Именно таким и должно быть существование того, кто избегает великой общности Государства.

Риссен промолчал. Я читал дальше, невольно вздыхая и качая головой.

– Предание! – воскликнул я. – Сказка о том, чего нет! Останки мертвой культуры! На задворках отравленной пустоши следы мертвой культуры эпохи до великих войн! Культуры, которой никогда не было.

Риссен резко развернулся ко мне.

– Почему вы так в этом уверены? – спросил он. Я посмотрел на него в изумлении.

– Разве мы не усвоили это еще в детстве? – ответил я. – То, что именуется «культурой», немыслимо в цивильно-индивидуалистичную эпоху. Для этого периода характерно столкновения отдельных лиц и общественных группировок. Бесценные силы, умелые руки, прекрасные мозги – все это выходило из строя, выбрасывалось из-за произвола соперника, отключалось от рабочего аппарата, не использовалось, теряло смысл… В моем понимании, это джунгли, а не культура.

– В моем тоже, – серьезно ответил Риссен. – И все-таки, все-таки… Разве не бывает так, что и в джунглях вдруг пробивается родник? Преодолевает извилистый путь под землей и выходит на свет?

– Культура – это государственная жизнь, – отрезал я.

Но от его слов у меня разыгралось воображение. Склонившись над протоколом, я представлял себя кем-то вроде контролера, строгого критика. Хотя на самом деле моя фантазия алчно рыскала среди неведомого и далекого в поисках того, что могло освободить меня из настоящего или дать мне ключ, которым можно было его открыть. Но тогда я этого еще не понимал.

Один абзац в протоколе заставил меня вздрогнуть. Этот человек упоминал концепцию, согласно которой племена по ту сторону границы некогда являлись частью народов, населяющих приграничные земли Мирового Государства. Во время великих войн эти территории, равно как и народы, были расколоты.

Я оторвал взгляд от документа.

– Насчет приграничных народов это уже серьезно, – произнес я со справедливым негодованием в голосе. – Данное утверждение одновременно аморально и антинаучно.

– Антинаучно? – повторил Риссен почти безучастно.

– Да, антинаучно! Босс, вам известно, что наши биологи полностью доказали, что народы Мирового Государства и существа по ту сторону границы имеют принципиально разное происхождение? Они как день и ночь, различие столь велико, что можно даже усомниться, имеют ли «народы» соседних государств право называться людьми.

– Я не биолог, – уклончиво ответил Риссен. – Я об этом не слышал.

– Рад, что смог вам это сообщить. Все именно так. И нет нужды пускаться в объяснения по поводу этой аморальной концепции. Вы же представляете себе последствия приграничной войны? Пожалуй, стоит задуматься, не является ли эта секта безумцев с их учением, обычаями и мировоззрением звеном в подрывной деятельности соседних государств – деталью сложного и огромного шпионского аппарата.

Риссен долго молчал, а потом произнес:

– Собственно из-за этой концепции его и осудили.

– Я удивлен, что его не приговорили к смертной казни.

– Он хороший специалист по производству красок, а в этой отрасли не хватает работников.

Я не ответил, чувствовал, что его симпатии на стороне преступника. Потом я не удержался и слегка съязвил:

– Послушайте, босс… неужели вас не радует тот факт, что мы добрались до сути и узнали, куда следует поместить нашу секту безумцев?

– Я полагаю, что каждый преданный солдат испытал бы радость, – ответил он с иронией, которую, возможно, надеялся скрыть от меня. – Но я хочу задать вам встречный вопрос, боец Калль: вы абсолютно уверены, что в глубине души не завидуете людям из отравленного покинутого города?

– Которого нет? – со смехом отреагировал я. Риссен действительно дурак, и точка.

Однако его вопрос мучил меня еще долгое время, как и многие другие его слова, как и его взволнованный дрожащий голос, как и весь Риссен – глупый, коварный цивильный человек.

Я изо всех сил старался не думать о Покинутом Городе, и не потому, что он был вымыслом, а потому что это был отвратительный вымысел. Одновременно отвратительный и притягательный. Мне претила вера в существование города – пусть разрушенного, зараженного отравляющими газами и бактериями, населенного асоциальными типами, которые, гонимые страхом, пробираются по каменистым тропам к своим убогим убежищам и время от времени погибают, обыгранные смертью, – но при этом города, куда не достает власть Государства, территории за пределами общности. Кто может рассказать, каково там? – именно в этом и заключалась притягательность. «Суеверия часто притягательны», – с презрением думал я. Это шкатулка с сокровищами, в ней хранятся утраченные искушения: голоса – глубокий женский и дрожащий мужской; ни разу не пережитый миг безоговорочной преданности; постыдная мечта о безграничном личном доверии; надежда на то, что ты сможешь утолить жажду и обрести покой.

Так или иначе, но победить любопытство мне не удавалось. От работы с подопытными меня отстранили, а расспрашивать Риссена о дальнейшей судьбе секты безумцев я не решался, опасаясь, что он подумает, что я испытываю к ним симпатию. Я отваживался только на короткие ироничные комментарии за столом во время обеда. Он реагировал угрюмо и кратко. Я, к примеру, говорил:

– Тот самый в высшей степени сомнительный Покинутый Город, он находится где-то на Луне? Земные координаты пока не получены, так?

А он отвечал:

– По крайней мере, пока его местоположение не обнаружено.

И на секунду я поймал его взгляд. Он быстро отвел глаза, но я успел прочесть тот же вопрос: «Вы абсолютно уверены, что в глубине души не завидуете людям из отравленного заброшенного города?..» Именно такого рода зависть он рассчитывал обнаружить во мне. И хотя он вынуждал меня проявлять инициативу, именно Риссен был нападающим и стремился меня подчинить. Я проклинал свое больное любопытство.

Мне удалось получить еще кое-какие данные, на этот раз не от Риссена, а от одной участницы моего курса, причем ее даже спрашивать ни о чем не пришлось. Она сама рассказала о собрании образцов письменности, о котором упоминал один из арестованных; это были кипы бумаги, исписанной знаками, которые, видимо, соответствовали звукам, но не имели ничего общего с нашими буквенными обозначениями. Больше всего они напоминали птиц, сидящих на решетчатых перекладинах. Никто не знал, что́ это, ничего не могли объяснить даже неприкаянные жители Покинутого Города, где по идее должны сохраниться огромные собрания свидетельств древнейших эпох. Я твердо верил, что даже если это был не блеф, а некая музыкальная запись, то речь шла о примитивной и варварской музыке. И все равно меня не покидало дикое желание ее когда-нибудь услышать – глупая мечта, неосуществимая ни для меня, ни для кого-либо другого. И даже если бы она осуществилась – в коллекции маршей нет никакого смысла, мне это не поможет и проблему мою не решит.

Тем временем моя семейная жизнь стала пустой и скучной. Мы с Линдой отдалились на расстояние, с которого друг до друга уже не докричаться. К счастью, мы оба были очень заняты и встречались редко.

Глава тринадцатая

Прошло время, и в один из моих свободных вечеров меня вызвали к Карреку. Сидя в метро с лицензией на визит в кармане, я чувствовал облегчение. Каррек оставался краеугольным камнем моего существования. В нем не чувствовалось ничего похожего на пугающую и провоцирующую заразную болезнь Риссена.

Супруга Каррека что-то читала в семейной комнате при свете небольшого ночника, а Каррек принимал меня в родительской (детей у них не было). Освещение и здесь было довольно тусклым – по причине экономии это становилось все более распространенным явлением, – поэтому черты лица шефа полиции были размыты, однако в движениях я заметил нечто необычное, что меня встревожило, хоть я не понимал почему. Он ни минуты не оставался на месте, то садился, то снова вставал и начинал мерить комнату шагами несоразмерно большими для тесного помещения. Случалось, он натыкался на стену, нетерпеливо бил по ней костяшками пальцев, словно желая сокрушить преграду.

Когда он заговорил, я уловил в голосе несвойственное ему оживление; он был в возбужденном, почти экзальтированном состоянии и даже не пытался это скрыть.

– Ну, что скажете? – начал он. – Нам это удалось, вам и мне. Лаврис, судя по всему, убедила Тайо в необходимости закона об антигосударственной ментальности. И с завтрашнего дня он вступает в силу. После чего… все, собственно, и начнется.

Очевидно, Каррек был счастлив. Я же от этого известия и близости судьбоносного дня словно окаменел на мгновение. У меня задрожали губы, и, с трудом совладав собой, ответил:

– Надеюсь, это действительно тщательно продуманное решение, босс. Лично мне иногда хочется все отменить. Не поймите превратно: речь только о практических причинах. Просто я считаю, что нечистот, с которыми нужно разобраться, и так более чем достаточно, у Государства уже не хватает на это ресурсов. Мы давно работаем сверхурочно. Да, положение можно улучшить, если привлечь помощника с соответствующим образованием. Но что будет с новыми донесениями? Мы не сможем отправить на исправительные работы треть населения!

– Почему нет? – радостно воскликнул он, клацнув по стене костяшками пальцев. – Разница невелика, и фонд зарплаты удастся урезать. Но если серьезно, то финансовый босс города уже составил жалобу, и так будет везде. Это означает, что по финансовым соображениям показания придется сортировать. Никого больше не арестуют без письменного заявления доносчика с изложением конкретных причин для подозрений. Уже это станет ситом. Сначала займемся исключительно высокопоставленными бойцами. Главный упор на безопасность Государства, это понятно. В будущем прочешем и ряды их подчиненных, последними пойдут грабители, воры и убийцы незначительных индивидов. Будем пропалывать, пропалывать и пропалывать, работы много, но мы справимся.

Он снова зашагал по комнате и расхохотался своим характерным смехом – коротким, резким, напоминающим лошадиное ржание.

– От нас никто не уйдет.

Именно в этот момент в его глазах вспыхнул отблеск лампы. Освещенное снизу лицо часто выглядит пугающим, а к тому же я переживал напряженный жизненный период. Я просто оцепенел от страха, заметив блеск в глазах ягуара, – до странного близких и одновременно далеких, недосягаемых, погруженных в собственный холод. И, чтобы успокоиться, я тихо возразил:

– Вы тоже считаете, что людей с чистой совестью нет?

– С чистой совестью? – повторил он и снова хохотнул. – А что значит чистая или нечистая совесть? Все должны быть спокойными и сплоченными, как пальцы в кулаке, – и никто не уйдет!

– Вы имеете в виду, что на всех донесут?

– На всех донесут и всех осудят. Вы же понимаете… боец, да сядьте вы уже, в конце концов! – Вы же понимаете (тут он снова приблизился и навис надо мной, у меня задрожали колени, и я с радостью опустился на стул), при условии, что будут правильные консультанты и правильный судья. Консультанты у нас есть самые разные, равно как и специалисты, глупых наказаний допускать, разумеется, нельзя: неисправимого нерентабельно отправлять на перевоспитание, тогда как дурака со слегка устаревшим мышлением лучше сохранить для Государства в качестве рабочей силы, учитывая нынешнее падение рождаемости. Но, как уже сказано, для того, кто знает, чего хочет, тут открывается широкое поле деятельности. Все можно будет уладить при наличии правильного судьи.

Должен признаться, я тогда не вполне понял, что он имеет в виду. Но говорить это ему мне не хотелось. Поэтому я серьезно кивал и следил за его перемещениями по комнате немного испуганным взглядом.

В комнате повисла угнетающая тишина. Шеф полиции как будто ждал, что я скажу что-то еще. Его слова о различных наказаниях напомнили мне то, о чем я действительно намеревался с ним поговорить.

– Босс, – произнес я, – есть кое-что, вызывающее у меня удивление. Недавно препарат вводили одному человеку, заговорщику из секты тех опасных безумцев. Он распространял не только крайне вредоносные географические слухи, но и омерзительные предания о том, что существа по ту сторону границы имеют то же происхождение, что и некоторые народы наших приграничных регионов. Кроме того, он исполнял асоциальные песни. Его приговорили к исправительным работам. И я вот о чем думаю: возможно, в конкретном случае все сделано правильно – дело уже закрыто, и, разумеется, никакой критики – но, в принципе, это взвешенное решение? Можно ведь предположить, что во время исправительных работ заключенный будет контактировать со множеством людей, с охранниками и другими арестантами, причем одних посадили в тюрьму на короткий срок, других – на более длительный, но в любом случае, со временем все они выйдут на свободу. Разве не следует подумать о заражении, которым чревато общение с подобным человеком? Да, возможно, он окажется не слишком разговорчивым. Но я заметил одну вещь. Не смейтесь надо мной, босс, прошу вас – я заметил, что некоторые люди так ярко излучают собственное отношение к жизни, что они опасны, даже если молчат. Взгляд и жест такого индивида уже ядовит и заразен. И я спрашиваю: разумно ли оставлять такого человека в живых? Даже если его можно использовать для нужного дела, а численность населения падает? Разве не очевидно, что уже одним своим дыханием он наносит Государству вред, который перечеркивает пользу от его работы?

Каррек больше не смеялся. Он внимательно и без удивления слушал. Когда я закончил, по его лицу пробежала тень лукавой ухмылки, он остановился, сел на стул напротив меня и замер, словно перед прыжком.

– Не нужно так долго ходить вокруг да около, дорогой боец, – проговорил он тихо и медленно. – Я более чем кто-либо недоволен прискорбным фактом, о котором вы говорите: слишком большому числу бойцов присваивается незаслуженная ценность только потому, что кривая рождаемости не дает нам необходимого прироста. Ежедневная пропаганда не обеспечивает результатов, которых мы ждем от каждого брачного ложа. Но что тут можно сделать? Давайте оставим общее и принципиальное. За общим и принципиальным всегда скрыт частный случай. Итак, кого конкретно вы хотите приговорить к смертной казни?

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Его цинизм напугал меня. Разумеется, я имел в виду не только Риссена – я действительно рассуждал об явлении вообще. За кого он меня принимает?

– Убедив Лаврис, вы оказали мне большую услугу, – продолжил он. – Услуга за услугу, мы знаем, кого можно считать друзьями. Вы обладаете интеллектом особого рода, не такого, во всяком случае, как мой (здесь он снова хохотнул). Таким образом, мы можем быть друг другу полезны. Поэтому спокойно отвечайте: кого вы хотите приговорить к смертной казни?

Но ответить я не мог. До этого момента мои желания оставались просто желаниями – незакрепленные в реальности, они просто парили в воздухе. Я почувствовал, что прежде, чем действовать, я должен еще раз увидеть их при здоровом освещении.

– Нет-нет, – ответил я, – мои размышления касаются только общих принципов. У меня есть опыт общения с переносчиками этой чумы.

Я заставил себя замолчать. Я уже сказал лишнее? Еще пару секунд он сидел, не шевелясь, а я сжался под взором его зеленых глаз. Потом он снова встал и ударил кулаком о стену.

– Ясно, не хотите. Вы боитесь меня. Я не возражаю. И тем не менее сделаю для вас все, что смогу. Когда будете составлять донесение – или донесения – помните, что они должны быть мотивированы, хорошо мотивированы – отныне это важнейшее условие, а грубой выборкой занимаюсь не я – ставьте в углу такую пометку (он нарисовал на листе бумаги значок и протянул мне), и я сделаю все, что будет в моих силах. В этом, как уже сказано, нет ничего странного, главное – правильный судья, а об этом мы позаботимся. Правильный судья и правильные консультанты. Я не собираюсь выпускать вас из поля зрения и тоже смогу быть вам полезным – хотя вы меня и боитесь.

Глава четырнадцатая

Я всегда спал неважно, месячный запас снотворного часто заканчивался недели за две, и в расход шло все, что оставалось от выделенного на месяц Линде. Но в последнее время сон стал совсем плохим. Обращаться к врачу я не хотел, опасаясь появления в моей секретной карточке штампа «нервический склад характера». По собственной воле обзаводиться такой характеристикой не стоило. К тому же я был нормальнее, чем кто-либо, ибо в сложившихся обстоятельствах бессонница абсолютно естественна, а неестественным и патологичным был бы крепкий сон…

Судя по моим ночным кошмарам, испытывать действие собственного изобретения на себе я определенно не жаждал. Иногда я просыпался в холодном поту от ужасных видений: мне предъявили обвинение, я жду, что мне введут дозу, после чего на меня нахлынет чудовищный стыд. Риссен, Каррек и даже некоторые курсисты зловещими фигурами мелькали в моих снах, но главной была Линда. Именно ей всегда доставалась роль доносчицы и судьи, именно она склонялась надо мной, держа в руке шприц с каллокаином. Поначалу я чувствовал облегчение, просыпаясь и обнаруживая ее рядом в кровати, живую, из плоти и крови, но постепенно ночные химеры начали вторгаться в реальность, успокоение не наступало, а Линду и наяву все сильнее пропитывало иезуитство образа из моего ночного морока. Однажды я чуть не рассказал ей о своих мучениях – но в последний момент удержался, вспомнив, как холодно она смотрела на меня во сне. В итоге я был рад, что ни в чем не признался. Мне не давало покоя подозрение, что Линда втайне стоит на стороне Риссена. Если она узнает, как я к нему отношусь, сразу превратится в моего врага, сильного и беспощадного. Возможно даже, что она уже враг и просто ждет подходящего момента для удара. Нет, я бы проиграл, если бы сказал ей хоть слово.

Еще меньше хотелось рассказывать и о другом сне, который по сути отличался от обычного кошмара. Мне снился Покинутый Город.

Охваченный страхом, я стоял в начале улицы и знал, что почему-то обязан по ней пройти, а мое благополучие целиком зависит от того, удастся ли мне дойти до конца. Вокруг были только руины, одни возвышались, как горы, другие успели сравняться с землей и покрыться песком и мусором. Кое-где пустил корни и пополз вверх по каменным стенам плющ, но в остальном раскаленное полуденным солнцем пространство казалось безжизненным и голым. От некоторых мертвых камней исходил жуткий желтоватый дым. В других местах над песком поднималось дрожащее голубоватое сияние, тоже вселявшее ужас. Я сделал шаг, обогнув ядовитое испарение, но тут внезапный порыв ветра пригнал небольшое желтое облако – тотчас же распавшееся на множество тонких завихрений, от столкновения с которыми мне пришлось уворачиваться. Голубоватое свечение впереди начало разрастаться, превращаясь в слабый огонь и накрывая собой почти всю улицу. Я оглянулся в опасении, что и там, отрезая мне обратный путь, происходит нечто похожее и я не смогу переместиться ни вперед, ни назад, но позади пока все выглядело по-прежнему. Я сделал еще один шаг. Ничего не произошло. Я снова сделал шаг. И тут за моей спиной раздался негромкий тонкий свист. Бросив взгляд через плечо, я увидел, что камень, на который я только что наступил, шевелится. Он утратил твердость, стал зыбким, издал свистящий звук и вдруг лопнул, обратившись в пыль. Мне показалось, я уловил слабый неприятный запах. Ни остаться на месте, ни пойти вперед, ни вернуться я не мог.

И тут до меня донеслись странные голоса. В здании чуть впереди зиял подвальный проем, с обеих сторон увитый зелеными листьями. Сначала я его не заметил, но сейчас в страхе выдохнул, обнаружив рядом нечто живое. Кто-то вышел на улицу, поднявшись по провалившимся щербатым каменным ступеням, и жестом позвал меня. Не помню, как я оказался у подвала, видимо, между опасными камнями я перемещался прыжками. Так или иначе, но я попал в каменный зал с дырой в потолке, через которую проникало солнце и было видно, как ветер раскачивает траву и цветы над моей головой. И мне показалось, что нет и никогда не было укрытия надежнее, чем эти уцелевшие стены и часть крыши. Густая трава пахла землей, солнцем, теплом и уютом, голоса отдалились, но продолжали петь. Рядом стояла женщина, это она позвала меня сюда, мы с ней обнялись. Я понимал, что спасен, но от усталости и облегчения меня клонило в сон. Необходимость дойти до конца улицы внезапно исчезла. «Ты останешься у меня?» – спросила женщина. «Да, если позволишь», – ответил я, чувствуя, что становлюсь беспечным, как ребенок. Ощутив под ногами влагу, я наклонился и увидел, что по земляному полу бежит чистый ручей, и внезапно испытал прилив неописуемой благодарности. «Неужели ты не знаешь, что здесь течет жизнь?» – спросила женщина. И тут я догадался, что это сон, от которого я очнусь, и начал в мыслях искать способ его удержать – и искал его так рьяно, что мое сердце громко застучало и разбудило меня.

Этот красивый сон был, пожалуй, еще тревожнее кошмаров, и мне не хотелось пересказывать его ни Линде, ни кому-либо еще. И не потому, что Линда могла ревновать к приснившейся женщине, – да, она чем-то напоминала ту заключенную с глубоким голосом, но у нее были глаза Линды, – а потому, что это был однозначный ответ на вопрос: «Вы уверены, что не завидуете людям из заброшенного отравленного города?» Внушение Риссена проникло так глубоко, что сохранялось даже в моих снах. Но что толку утверждать, что во всем виноват он, а не я! Ни один судья в мире не примет такое оправдание.

Описываемое выше происходило еще до поездки к Карреку, то есть до того, как приняли новый закон и, помимо неясной надежды когда-нибудь отомстить, у меня появилось конкретное средство защиты.

Однако, вернувшись от Каррека и осознав, что идею мести можно реализовать уже завтра, я испытал сильнейшее смятение чувств. Далекая цель внезапно приблизилась на расстояние вытянутой руки, но условия ее достижения, похоже, были для меня непреодолимы. Допустим, Линда действительно любит Риссена, тогда она рано или поздно выяснит, что донос написал я. Не знаю как, но ей это точно удастся, и она отомстит. При мысли о ее мести меня била дрожь. Мне ни в коем случае не должны ввести каллокаин.

В ту ночь я не сомкнул глаз.

А утром в газете вышла статья под заголовком «МЫСЛИ НАКАЗУЕМЫ». В ней излагалась суть нового закона и упоминался каллокаин, благодаря которому закон стал возможным. Новые положения об избрании меры пресечения звучали более чем здраво: слепое следование параграфу отменялось, то есть отныне за повторное преступление рецидивист не мог получить такое же наказание, как и за совершаемое впервые. Предметом судебного разбирательства теперь становилась сама личность бойца, а не его отдельное действие. Исследованию и регистрации следовало подвергать собственно мышление. И не для того, чтобы, как раньше, определить степень вменяемости, а для того, чтобы отличить пригодный человеческий материал от непригодного. Наказание не будет исчерпываться принудительными работами на срок, рассчитываемый по формуле. Выносить приговор будут эксперты-психологи и экономисты, исходя из рентабельности или нерентабельности обвиняемого. Физически и морально ущербные индивиды, не приносящие пользы Государству, не должны надеяться на сохранение жизни только потому, что они не причиняют Государству вреда. С другой стороны, учитывая сокращение населения, в отдельных случаях необходимо оставлять в живых менее пригодный материал для использования в качестве рабочей силы. Новый закон об антигосударственном мышлении уже вступил в силу, однако, как отмечалось отдельно, все донесения теперь должны быть подробнейше обоснованы и подписаны именем, достоверность которого можно проверить, иными словами, допустимое ранее анонимное доносительство отменялось с целью сокращения количества несущественных донесений, что позволит снизить расход каллокаина и загруженность сотрудников суда. Право принять или не принять донесение при любых обстоятельствах полиция оставляет за собой.

О том, что отныне доноситель обязан подписываться собственным именем, Каррек меня не известил. Следовательно, Линде будет еще проще узнать, кто заявил на Риссена.

Рабочий день прошел без сенсаций, но отнюдь не тихо и спокойно. За обедом мы с Риссеном не обменялись ни словом. Я даже смотреть в его сторону не решался. Меня терзало подозрение, что он знает о моих мыслях и планах и в любой момент может нанести упреждающий удар. Одновременно я понимал, что не отважусь ничего предпринять, потому что не уверен в Линде. Каждый час промедления таил в себе опасность, но задуманное пришлось отложить.

Уже дома за ужином мне показалось, что повторяется тот ужасный разговор в большой столовой. Мне так же трудно было смотреть в глаза Линде, как тогда Риссену. Мне так же казалось, что ей все известно, в воздухе витала такая же враждебность. Бежали секунды, мне казалось, прислуга никогда не уйдет, а дети никогда не уснут. Наконец мы остались с Линдой одни, и чтобы избежать прослушки, я включил радио на полную громкость, после чего сел сам и усадил ее так, чтобы динамик оказался между нами и полицейским ухом.

О чем говорилось в оглушившей нас лекции, я не помню, я был внутренне слишком встревожен, чтобы это заметить. Линда же даже бровью не повела, никак не отреагировав ни на лекцию, ни на то, что я усадил ее именно на этот стул – видимо, она догадалась, что затевается, и, как и я, не прислушивалась к тому, что говорили по радио. И только когда я придвинул свой стул вплотную к ее, она посмотрела на меня вопросительно.

– Линда, я должен у тебя спросить, – начал я.

– Да, – ответила она без тени удивления. Я всегда знал, что ее самообладание безупречно. И всегда знал, что если однажды мы с ней дойдем до последнего предела, до борьбы не на жизнь, а на смерть, она станет самым страшным противником. Может быть, только поэтому я и не хотел ее отпускать? Я боялся того, что может произойти? Моя любовь скрывала в себе великий страх, я знал это давно и наверняка. Но была здесь и мечта о безграничном доверии, мечта о том, что придет день и моя упорная любовь сделает ее моим союзником. Как это произойдет и как я узнаю, что это произошло, я не представлял – это была мечта, такая же зыбкая и далекая от реальности, как мечта о будущих жизнях. Но через мгновение эту желанную безопасность можно было запросто потерять. Всего минута, и из ненадежных союзников мы могли превратиться в заклятых врагов, но я об этом не узнал бы, потому что она не выдавала бы себя ни гримасой, ни дрожью в голосе.

И все же нужно было действовать дальше.

– Разумеется, это чисто формальный вопрос, – сказал я и попытался улыбнуться. – В ответе я уверен. Я никогда ни во что подобное не верил, а если это окажется правдой, то ты же понимаешь, мне будет совершенно все равно. Ты же, надеюсь, хорошо меня знаешь – а я хорошо знаю тебя.

Я промокнул лоб носовым платком.

– Итак? – произнесла Линда, испытующе глядя на меня. Ее большие глаза напоминали софиты. Когда они были направлены на меня, я чувствовал себя беспомощным.

– Итак… Конкретно меня интересует, – произнес я (и действительно бодро улыбнулся), – были ли у тебя любовные отношения с Риссеном?

– Нет.

– Но ты его любишь?

– Нет, Лео. Не люблю.

Вот и все, тупик. Если бы она сказала да, я бы сразу ей поверил – мне так казалось. Но она сказала нет, и доверять ей я не мог. Чего я добился? Она увидела, что я лгу и что мне совсем не безразлично, что она ответит. Завтра или послезавтра она поймет, почему я спрашивал, – возможно, она уже это знает, возможно, Риссен намекнул, что над ним нависла угроза. Мой взгляд застыл на ее лице, я даже забыл, что нужно дышать, поэтому в какой-то момент у меня вырвался резкий вздох. А потом мое сердце почти остановилось, потому что я уловил едва заметное движение. Тревогу, ощущаемую кожей, – но это был знак. Знак, гораздо более красноречивый, чем все ее слова.

– Ты мне не веришь? – спросила она серьезно.

– Разумеется, верю, – ответил я с излишней горячностью в голосе. Только бы и она мне поверила! Если мне удастся усыпить ее бдительность, зла в мире станет меньше. Но я полагал, что одурачить себя она не позволит.

Двигаться дальше было некуда. Этот разговор уже стоил мне огромных усилий, и я чувствовал себя совершенно изнуренным – хотя ничего не добился. Никогда прежде зияющая пропасть между нами не казалась такой очевидной и непреодолимой. Мне не хватило самообладания, чтобы заполнить последующую часть вечера шутками и будничной болтовней, хотя оставался всего час, поскольку нам обоим предстояло ночное дежурство. Линда тоже молчала, и разлившаяся вокруг немая тревога пронизывала меня до мозга костей.

В конце концов, прошел и этот час.

Поздней ночью мы оба вернулись домой уставшими. Линда сразу уснула, я же лежал в кровати и слушал ее ровное дыхание. Периодически я проваливался в полудрему, из которой меня всякий раз выдергивало острое предчувствие опасности. Возможно, это была просто игра воображения, Линда продолжала крепко спать. Я же был близок к отчаянию. Неужели никто не задумывался, какое это рискованное предприятие – спать рядом с другим, два человека находятся наедине на протяжении долгой ночи, и никаких свидетелей, кроме полицейского ока и полицейского уха на стене, да и те ненадежны: во-первых, их использовали не постоянно, а во-вторых, они, разумеется, осуществляли контроль и собирали сведения, но помешать происходящему не могли. Двое наедине, ночь за ночью, год за годом, а они, возможно, ненавидят друг друга. Если жена проснется, что она может сделать с мужем… Если Линде сейчас ввести каллокаин…

Мысль закружила меня, как волна кружит щепку. Выбора у меня больше не было, я должен это сделать из чистой самозащиты, чтобы спасти свою жизнь. У меня должно получиться. Я найду предлог, чтобы взять небольшую нужную дозу. Линде придется выдать все свои секреты.

И тогда она окажется в моей власти, а я никогда не окажусь в ее. И тогда она не рискнет причинить мне вред. И тогда я смогу пойти дальше и заявить на Риссена.

И тогда я стану свободным.

Глава пятнадцатая

Той ночью мне почти не спалось, но, придя на работу, я стряхнул с себя страх и нерешительность, под гнетом которых жил в последние дни. Я собрался действовать, само по себе это уже было освобождением.

Дозу каллокаина для одного укола я раздобыл без труда. В эксперименте учитывалась естественная убыль препарата, а контрольные взвешивания проводились относительно редко, особенно в последнее время, когда из-за спешки привычные процедуры нарушились. Но главное – за взвешивания отвечал Риссен. Так что если сегодня-завтра ему не придет в голову прискорбная идея срочно провести все контрольные замеры, то потом он уже не сделает это никогда. А в нынешней всеобщей неразберихе какой-нибудь его помощник или случайный участник вряд ли обратит внимание на такую мелочь. Уже к концу завтрашнего дня я буду все знать. Нужно положиться на собственную удачу и на то, что у Риссена нет времени.

Итак, когда я вернулся в тот вечер домой, в кармане у меня лежал шприц и флакончик с жидкостью нежного светло-зеленого цвета. Сделав первый шаг к действию, я почувствовал освобождение и даже смог поговорить и пошутить с прислугой и детьми за ужином. Линде же просто кивнул, посмотрев в упор. Глаза у нее были как два прожектора, пусть и не такие всепроникающие, как то, что я прятал в кармане.

В тот вечер мы оба дежурили и в кровать легли поздно. Я долго лежал неподвижно, ожидая, когда она уснет. Когда это наконец произошло, я встал и, крадучись в слабом свете ночника, занавесил полицейское око, после чего так же дерзко, как когда-то Каррек, закрыл подушкой полицейское ухо. Разумеется, это было запрещено, но мое отчаяние достигло предела, и, что бы ни произошло дальше, полиция не должна была об этом узнать.

В полумраке Линда выглядела необычайно красивой. В комнате было жарко, но ее золотистая ладонь придерживала одеяло у подбородка, Линда как будто пыталась спрятаться. Голова повернута в сторону, на покрытой тенями наволочке четко отпечатывался правильный профиль; кожа излучала живое, нежное, бархатное свечение, подчеркиваемое темным цветом бровей и ресниц. Тетива алого лука во сне расслабилась, превратившись в мягкие губы очень уставшей юной девушки. Такой молодой я никогда ее раньше не видел, даже когда мы только познакомились, и никогда она не казалась мне такой трогательной. Я всегда боялся ее силы, но нынешняя детская беззащитность вызвала у меня почти сострадание. С этой Линдой я хотел бы сблизиться иначе, нежно и заботливо, как при нашей первой встрече. Но я знал, что стоит мне ее разбудить, как тетива красного лука снова натянется, а глаза превратятся в софиты. Она быстро проснется, сядет на постели, выпрямит спину и приподнимет бровь, обнаружив, что полицейское око закрыто простыней, а полицейское ухо – подушкой. А если я захочу близости, чтобы за любовью скрыть собственное недоверие, что это даст? Иллюзорный миг единения, опьянение, от которого уже завтра не останется и следа – и я так и не узнаю о её отношении к Риссену.

Я начал с того, что завязал ей рот носовым платком, чтобы она не смогла кричать во время борьбы. Разумеется, она тут же проснулась и попыталась высвободиться, но я был намного сильнее, и на моей стороне были все преимущества. Обе мои руки должны быть свободными, поэтому, чтобы она не увернулась, мне пришлось связать ей руки и ноги, что оказалось нетрудно.

Она вздрогнула, когда я ввел шприц, но потом замерла. Видимо, поняла, что сопротивляться бессмысленно.

По моим наблюдениям, жидкость начинала действовать максимум через восемь минут. И когда они прошли, я развязал носовой платок. По ее лицу было ясно, что препарат сработал. Она снова, как недавно во сне, стала похожа на девчонку.

– Я знаю, зачем ты это сделал, – произнесла она задумчиво, и в ее голосе тоже появилось что-то детское. – Ты хочешь что-то узнать. Что ты хочешь узнать? Ты слишком многое должен узнать. Я слишком многое должна тебе рассказать. Я не знаю, с чего начать. Я сама этого хочу, зачем тебе понадобилось принуждать меня? Но, возможно, иначе я бы так никогда и не смогла. Так было все эти годы. Я хочу что-то сказать или сделать, но что именно, не знаю. Возможно, это были какие-то мелочи, дружеские, приятные или нежные, но у меня ничего не выходило, и все большое и важное тоже становилось невозможным. Я знаю только одно, это я знаю точно: мне хотелось тебя убить. И я бы сделала это, если бы знала, что меня не разоблачат. И даже если бы разоблачили, я все равно сделала бы это. Лучше так, чем как есть. Я ненавижу тебя, потому что ты не можешь спасти меня от всего этого, я бы убила тебя, если бы не боялась. А теперь я решусь. Я не могу говорить с тобой долго. Я никогда не могла с тобой говорить. Тебе страшно, и мне страшно, и всем страшно. Одиночество, полное одиночество, но не то приятное одиночество, как в молодости. Ужасно. Я не могла поговорить с тобой о детях, о том, как мне грустно, потому что Оссу далеко, как я боюсь, что наступит день, когда не будет рядом Мэрил и Лайлы. Я думала, ты будешь меня презирать. Можешь презирать, мне все равно. Мне часто хочется снова стать молодой девушкой, влюбленной, но не счастливо, а несчастно. Ты знаешь, что девушке, безответно влюбленной, можно позавидовать, хотя в тот момент этого еще не понимаешь? Юная девушка верит, что существует нечто иное: свобода, которую дает любовь, убежище, которое можно найти у того, кого любишь, нечто вроде тепла и покоя – того, чего нет. А безответно влюбленная все время пребывает в восхитительном отчаянии и думает: именно я лишена этого счастья именно с тобой – и верит, что у других оно есть, что оно существует, что его можно испытать. Тебе просто нужно понять, что если в мире есть столько радости, и у каждой жажды есть цель, то обнадеживает даже несчастье. Не позволяет впасть в отчаяние. А счастливо влюбленная скатывается в пустоту. Цели нет, есть только одиночество, да и откуда возьмется что-то другое, и почему оно должно иметь смысл для нас, отдельно взятых людей? Я так любила тебя, Лео, но тебя тоже не было. Мне кажется, что сейчас я могла бы тебя убить.

– А Риссен? – хрипло спросил я в страхе, что драгоценные минуты истекут, а я так и не узнаю то, что хотел. – Что ты думаешь о Риссене?

– О Риссене? – переспросила она с сомнением. – Да-да, Риссен… В Риссене есть что-то особенное. Что именно? Он не такой далекий, как остальные. Он никого не пугает, он не боится сам.

– Ты его любила? Ты его до сих пор любишь?

– Риссена? Любила ли я Риссена? Нет… нет-нет. Если бы я только могла! Он просто был не такой, как все. Близкий. Спокойный. Уверенный. Не такой, как ты, и не такой, как я. Если бы один из нас был таким, как он… Или оба, Лео, если бы мы оба… Но это был бы ты. Поэтому я хочу тебя убить, только чтобы уйти, потому что никого, кроме тебя, никогда не будет, но пускай и тебя не будет.

Она нахмурилась и начала беспокоиться. Я взял только одну дозу каллокаина, иначе я бы рисковал. И сейчас я не знал, о чем у нее спрашивать.

– Как такое может быть? – прошептала она встревоженно. – Как можно искать то, чего нет? Как? Почему такое ощущение, что ты смертельно болен, хотя совершенно здоров, и все, что тебе нужно…

Речь превратилась в бормотание, а по зеленоватому оттенку на щеках я понял, что Линда пробуждается. Приподняв и придерживая затылок, я поднес стакан к ее губам. Она все еще лежала связанная, но под воздействием препарата она наверняка это не заметила. Я освободил ее, и с трепетом, состоящим из триумфа и страха, стал ждать момента, когда ее охватит ужас и стыд из-за этого принудительного чистосердечия. Я заметил, что у меня дрожит рука и я не могу держать ее голову неподвижно. Я снова подложил подушку и начал настороженно наблюдать, как меняются черты ее лица.

Но реакция, которую я ждал, не наступила. Когда она открыла глаза, взгляд был задумчивый, но спокойный, как обычно, и она не пыталась его прятать. Меня испугали ее губы: красный лук лишился привычного напряжения, оставаясь расслабленным и выражение лица было детским, как во сне и под действием каллокаина. Я не знал, что потеря самообладания может быть столь пугающе торжественной. Губы незаметно шевелились, как будто она повторяла собственные слова для себя самой. Я не мог ничего сказать ей, не мог помешать, просто сидел и смотрел на ее лицо.

В конце концов она уснула, хотя видела, что я рядом и слежу за ней. Она спала, я тихо разделся и тоже попытался уснуть, но мне это не удавалось. На меня обрушился глухой стыд и раскаяние. Я чувствовал себя так, как будто проверке подвергли меня. Раньше мне казалось, что независимо от ее признаний, она окажется у меня в подчинении, и это будут совсем не такие отношения, как прежде. Очнувшись, она должна была понять, что призналась в запретном и что я разоблачу ее, если она совершит по отношению ко мне какой-либо враждебный поступок. Кто знает, возможно, она уже это сделала. Что касается угроз убить меня – на работе я уже слышал подобное много раз и знал, что до дела здесь доходит редко – но для нее это все же опасно, разве нет? Возможно, она все-таки в моей власти, возможно, все идет по плану.

За единственным исключением: никакого преимущества я не получил. Это она вывернула меня наизнанку своими признаниями. Я болен, я до предела измучен, поэтому она и превратилась для меня в зеркало. Я даже предположить не мог, что она с ее волевым ртом, немногословностью и всепроникающим взглядом, сделана из той же мягкой породы, что и я. А если это так, то как я мог ей угрожать, как я мог ее заставлять?

Я ненадолго уснул и проснулся на несколько часов раньше времени. Линда спала. Открыв глаза, я медленно прокручивал события нынешней ночи, но потом меня охватила иная неясная тревога, мне казалось, я что-то упустил. Я понял, в чем дело: Риссен. Сегодня.

Мне захотелось снова все отложить, но причин для промедления больше не было. Проблема не исчезла. Риссен остался прежним. Суть не в том, что он соперник, от которого я хочу избавиться, в таком ключе я никогда о нем не думал. Мое презрение было гораздо глубже. Впрочем, сегодня по непонятной причине проблема Риссена больше не казалась мне безотлагательной. Но если не осуществить задуманное немедленно, я потеряю самоуважение. Так что время сформулировать донос до того, как проснется Линда, появилось как нельзя кстати. А у ночного происшествия был один существенный плюс: теперь я знал, что Линда заодно со мной, а не с Риссеном.

При слабом свете ночника я начал набрасывать заявление. Главную мотивировку сформулировал легко, это я уже много раз проговаривал про себя. Я красноречиво и уверенно изложил на бумаге все, о чем обобщенно рассказывал Карреку. Времени еще оставалось достаточно, и, удобно усевшись в кровати, я переписал документ набело перьевой ручкой, подложив под него номер Химического журнала. В конце решительно указал обязательные отныне имя и адрес и написал на конверте адрес полиции. Еще три четверти часа провел, снова и снова перечитывая написанное и размышляя о моих нынешних сомнениях и смущении. И только когда зазвонил будильник у соседей, я совершил то, что много раз проделывал в воображении – поставил в углу тайный знак Каррека, после чего положил донос в конверт и сунул его в журнал.

Линда проснулась за миг до будильника. Мы посмотрели друг на друга так, словно прошедшая ночь нам обоим приснилась. Раньше я представлял это утро совсем по-другому: я восседаю судьей и диктую условия сломленной и сдавшейся на волю победителя Линде. Но все вышло иначе.

Мы просто встали, оделись, молча позавтракали, вместе сели в лифт и разошлись в разные стороны у метро. Я оглянулся посмотреть, скрылась ли она в толпе, и заметил, что она тоже оглянулась – и кивнула. Я вздрогнул. Она собирается усыпить мою бдительность, чтобы потом отомстить? Но некая причина по ту сторону здравого смысла не позволяла мне в это поверить. И когда вскоре ее поглотило метро, я развернулся и положил письмо в почтовый ящик.

Удивительно – всего лишь галочка в углу. Я хорошо знал Каррека и не сомневался, что Риссена сотрут с лица земли. И посреди улицы, в толпе бойцов, спешащих на зарядку или на работу я вдруг на секунду остановился, осознав чудовищную силу власти. Я смогу повторить маневр, как только мне этого захочется. За оказанную услугу Каррек легко отдаст мне дюжину жизней, если это не пойдет в разрез с его собственными интересами. Отныне у меня есть власть.

Я говорил раньше, что представлял жизнь в виде лестницы. Довольно невинное представление, даже глуповатое. Послушный мальчик перемещается из класса в класс, прилежный работник – от должности к должности. Сейчас я с некоторым отвращением вдруг осознал, что стою у самого верхнего пролета. Нет, воображение позволяло мне увидеть и другие, более высокие уровни власти, чем благосклонность шефа полиции Химиогорода № 4. Если бы я устремился к дальним вершинам и широким горизонтам, мне бы хватило и фантазии, и материала для прокладки пути: военные чины, столичные министерства – Туарег, Лаврис. Но символом всего этого стала даже эта толика власти, которой наделили меня сейчас. Это было отвратительно.

Разумеется, искоренять вредителей вроде Риссена необходимо и правильно. Дело не в этом. Меня терзали сомнения – не слишком ли далеко зашла эта война на уничтожение? Еще сутки назад мне казалось, что все просто: убить Риссена, и Риссена больше не будет, в том числе и того Риссена, который живет внутри меня – ведь это черенок, привитый другим Риссеном, живым. Убить Риссена и снова стать преданным бойцом, счастливой здоровой клеткой в организме Государства. Но потом произошло то, что поколебало мою уверенность: событие прошлой ночи, поражение с Линдой.

Скрывать бессмысленно – это было поражение. Да, я узнал все, что хотел, – моему решению о судьбе Риссена она не помешает. Да, в глубине души я вообще не боялся ее мести, поскольку знал, что, в сущности, она привязана ко мне так же неразрывно и отчаянно, как я к ней. Да, теперь она была в моей власти, потому что я знал тайны, которые она не хотела раскрывать. Да, всё так, да. То есть это не поражение, если думать только о тех дурацких ограниченных целях, которые я перед собой ставил. И тем не менее это было полное чудовищное поражение в другом, более масштабном плане.

Ее слова о зависти к несчастной любви звучали по-девичьи романтично, но в них была определенная доля правды, которую я сам мог рассказать о своих чувствах к Линде. В каком-то смысле мой брак тоже был несчастливой влюбленностью – взаимной, но все равно несчастливой. Серьезное лицо, напряженные излучины красных губ, строгие глаза. Мой тайный мир, где я мог бы утолить жажду, развеять тревоги, обрести желанный надежный покой, если бы знал, как туда проникнуть. Я взломал его силой, пробрался максимально далеко, заставил ее отдать то, чем она не хотела со мной делиться, но моя жажда не исчезла, а беспокойство и неуверенность стали мучительнее, чем когда-либо. Если и существует где-то соответствие тому миру из снов, мне туда не попасть, как бы я ни старался. Я, как и Линда, готов был вернуться к вызывающей зависть иллюзии и поверить, что рай за стеной можно завоевать.

Как все это увязывалось с моим отвращением к власти, я не вполне понимал, но связь явно существовала. А еще я предполагал, что устранение Риссена станет выстрелом в пустоту. Получится как с Линдой – я выяснил все, что хотел, но потерпел такую сокрушительную неудачу, что впору без преувеличения говорить об отчаянии. Возможно, так же случится и с Риссеном – приговор, казнь – но я ни на йоту не приближусь к тому, чего хочу.

Впервые в жизни я почувствовал, что такое власть, я держал ее в руках, как оружие – и был убит горем.

Глава шестнадцатая

По коридорам и лестницам полицейского управления прошелся шепот. Никто ничего не знал наверняка, никто не делал официальных заявлений, но, если поблизости не было посторонних, сотрудники на полувыдохе говорили друг другу: «Сам шеф полиции… Туарег… слышали… арестован… только слухи… обвинен в антигосударственном мышлении… тссс…»

Мне хотелось узнать, что об этом думает Каррек, его близкий соратник, так рьяно добивавшийся принятия нового закона. Он в курсе случившегося? Или, может быть, именно он…

Меня эти слухи не касались, я с головой погрузился в работу.

В столовой за обедом я не смотрел Риссену в глаза. Даже если он видел меня насквозь, предпринять что-либо для предотвращения схватки он уже не успеет. Кстати, у меня тогда появилось странное чувство – Риссен показался мне не вполне реальным. За столом сидел некий фантом, беззастенчиво и громко сморкаясь в носовой платок, безопасное отражение зла, которое я хотел оживить. Я ударил, и скоро удар достигнет цели – отражения. Но я пытался убедить себя, что отражение зла и есть зло.

И только по дороге домой ощущение, что все происходящее сон, исчезло. При мысли, что сейчас я снова увижу Линду, мои ноги отяжелели. У меня был свободный вечер, нам придется остаться наедине, вдвоем, с глазу на глаз. Я не представлял, как это выдержать.

И вот момент наступил. Похоже, она его ждала. Сегодня Линда так же поставила стулья и включила на полную громкость радио – но ни ее, ни меня передача не интересовала.

Мы долго сидели молча. Я пытался украдкой понять по выражению ее лица – за его непроницаемой маской явно происходила какая-то борьба. Но Линда молчала. Что, если я все же ошибся – что, если мои утренние страхи реальны?

– Ты заявила на меня? – спросил я глухим голосом.

Она покачала головой.

– Но ты собираешься это сделать?

– Нет-нет, Лео, нет.

Потом она снова замолчала, а я не мог ни о чем спросить. Я не знал, как все это выдержать. В конце концов я закрыл глаза и откинулся на спинку стула, сдавшись на волю неведомого, но неизбежного. В памяти возник юноша, которому мы вводили препарат, тот самый, который первым рассказал о собраниях секты безумцев. Он говорил что-то об ужасе молчания, о том, как беспомощен и беззащитен молчащий, и я понял его только сейчас.

– Я хочу поговорить с тобой, – наконец с трудом произнесла она. – Давно хочу. Ты должен меня выслушать. Ты хочешь этого?

– Да, – ответил я. – Линда, я плохо поступил с тобой.

На ее лице дрогнула улыбка.

– Ты открыл меня, как консервную банку, силой, – произнесла она. – Но это не все. Потом я поняла, что должна либо умереть от стыда, либо добровольно продолжить. Я могу продолжить? Лео, хочешь еще послушать меня?

Я не мог ответить и больше не понимал, что происходит со мной, поэтому весь, от кончиков ногтей до корней волос, обратился в слух. Я точно знал, что никогда прежде так не слушал. То, что я называл слушанием раньше, существенно отличалось от нынешнего процесса. Тогда уши делали свое дело, мысли своё, память вела безупречную регистрацию, но то, что меня интересовало, все равно располагалось не здесь, хотя где именно, я не знал. А сейчас для меня не существовало ничего, кроме нее, кроме слов, в которых она растворялась.

– Ты уже кое-что обо мне знаешь, Лео. Ты знаешь, что я мечтала тебя убить. Прошлой ночью, когда исчезли страх и стыд, мне казалось, я смогу это сделать, но сейчас я понимаю, что нет. Отчаянно хотеть – вот всё, что я могу. Но я верю, что удерживает меня не страх наказания. Может, потом я все тебе объясню. Сейчас я хочу поговорить о другом. О детях – и выводах, которые я сделала. Мне нужно многое сказать. Из того, о чем я никогда не решалась говорить раньше. Я начну с самого начала, с Оссу.

Помнишь мою беременность? Помнишь, как мы все время твердили, что это должен быть мальчик? Не знаю, может, ты просто поддался моим фантазиям, но ты, по крайней мере, говорил, что тоже веришь, что будет мальчик. Знаешь, мне было бы страшно неловко, если бы родилась девочка, – я бы подумала, что это несправедливо по отношению ко мне, я же была тогда настолько преданным бойцом, что с радостью умерла бы, если бы вдруг изобрели средство, которое делает женщин ненужными. Да, я считала женщин необходимым злом – пока необходимым. Разумеется, я знала, что официально нам присвоена такая же ценность, как и мужчинам, ну, или почти такая же – хотя мы и идем вторым номером – мы рожаем новых мужчин. Женщин, разумеется, тоже, чтобы и те, в свою очередь, рожали новых мужчин. Да, это задевает мое тщеславие – каждому хочется, чтобы его ценили, ценили хотя бы самую малость, впрочем, нет, каждый хочет, чтобы его ценили очень-преочень высоко – так вот, как бы это меня ни обижало, я смирилась с тем, что стоила немного. Женщины хуже мужчин, убеждала я себя, они слабее физически, они не могут поднимать тяжести, они не так храбры под артиллерийскими ливнями, в бою у них сдают нервы, как воины и бойцы они уступают мужчинам. Они просто средство для производства новых солдат. А официальное равенство не более чем вежливость, что понимают все – просто вежливость, потому что женщина должна быть радостной и дружелюбной. «Возможно, – думала я, – настанет время, когда женщины станут избыточным материалом, когда можно будет использовать только их яйцеклетки, а остальное выбросить на свалку». Государство будет состоять из одних мужчин, и не придется тратить средства на пропитание и образование девочек. Конечно, меня опустошало это странное чувство – ты всего лишь камера хранения, необходимая, но слишком дорогая. Но сейчас я откровенна и могу признаться – рождение человека, который станет еще одной камерой хранения, принесло бы мне тогда слишком большое разочарование, разве нет? Но этого не произошло. Оссу, к счастью, оказался будущим мужчиной, а моя жизнь почти обрела смысл. Вот такой была моя преданность в те времена, Лео.

Да, потом я наблюдала, как он растет, как начинает ходить, а сама уже была беременна Мэрил. После отлучения от груди, я видела его только утром и вечером, перед уходом на работу и после возвращения – и это было удивительно. Я четко понимала, что он уже принадлежит Государству, днем его уже воспитывали на детском этаже как будущего бойца, а потом воспитание продолжится в детском и молодежном лагерях. Безотносительно наследственности, которая, как известно, важна (насколько это позволял определить анализ, у нас она была в полном порядке) и которая, к слову, не была «нашей» собственностью, поскольку нам ее передали бойцы, жившие до нас, – я четко представляла, что будущий характер Оссу будут закладывать его командиры на детском этаже, в детском и молодежном лагерях, подавая личный пример и следуя правилам воспитания. Но все равно я не могла не обратить внимание на ряд забавных черточек, свойственных тебе и мне. Заметила, как он морщит нос, и подумала: «Забавно, я сама так морщила нос, когда была маленькой!» Я возвращалась, воплотившись в сыне, и это было великое чувство: в этом воплощении я могла вырасти мужчиной! А еще я обратила внимание, что его смех очень напоминает твой. И это почти позволило мне побывать в твоем детстве. И то, как он поворачивал голову, и разрез глаз… Во всем этом не было ничего неожиданного, но внушало мне преступное чувство собственника. «Очевидно же, что он наш… – думала я и виновато добавляла, – …сын». Я знала, что к преданности Государству это чувство не имеет никакого отношения. Но я его испытывала. Хуже того, оно становилось сильнее, особенно когда дело касалось еще нерожденного ребенка, которым я была беременна… Возможно, ты помнишь, что вторые роды были тяжелыми и долгими. Конечно, это суеверие, но я уже тогда подумала, что причина в том, что мне не хочется отпускать ее от себя. Когда родился Оссу, я еще оставалась образцовой матерью в духе Государства, рожающей только для Государства. Когда родилась Мэрил, я уже была эгоисткой, жадной самкой животного, которая рожает для себя и уверена, что имеет право на детенышей. Совесть говорила мне, что я не права, что таких мыслей не должно быть, но ни стыд, ни вина не смогли погасить разгоревшуюся во мне алчность. Даже если у меня есть склонность к властолюбию, она невелика – согласись, Лео! – но она есть, это стало очевидным после рождения Мэрил. В те краткие моменты, когда Оссу был дома, я решала за него, подчиняла его своей воле, насколько могла, только чтобы убедиться, что он еще мой. А он повиновался, потому что на детском этаже в первую очередь учат подчиняться приказам, и я знала, что право приказывать у меня пока есть, оно определено волей Государства и принципами воспитания бойцов. Но все это лишь оправдания. На самом деле мое отношение к Оссу было не в пользу Государства. Я пыталась отнять у Государства право собственности хотя бы на то недолгое время, пока он находился дома… Когда родилась Мэрил, меня саму удивило спокойствие, с которым я приняла тот факт, что она девочка. Кстати, это было не просто спокойствие: я была даже довольна. Девочка не так безоговорочно принадлежит Государству, и Мэрил будет в большей мере моей – и в ней будет больше меня, потому что она девочка.

Как описать то, что я тогда переживала? Ты же знаешь, Мэрил удивительный ребенок. Это не ты и не я. Возможно, в ее характере проявились какие-нибудь далекие прабабушки или прадедушки… Не знаю, это такая древность. Она была просто-напросто Мэрил. Тут нет ничего особенного, но это так поразительно. Она все на свете видела по-своему, даже когда еще не умела говорить. А дальше ты знаешь. Ты знаешь, что таких, как она, нет… Я вдруг заметила, что моя алчная хватка ослабла. Мэрил мне не принадлежала. Я могла подолгу сидеть и смотреть, как она сама себе что-то напевает или читает или рассказывает эти ее… как же их назвать… фантастические небылицы, которые точно нельзя выучить на детском этаже. Откуда же она их брала? Сказочные истории не передаются потомкам от предков вместе с наследственностью! У нее была собственная мелодия, и взяла она ее не у нас и не на детском этаже. Ты же понимаешь, как эта мысль меня пугала, как жутко мне становилось? Она Мэрил. Она ни на кого не похожа. Она не бесформенная глина, которой ты, я или Государство может придать любую форму. Она не моя собственность и не мое творение. Я восхищалась собственным ребенком – по-новому, тайно, запретно. Когда она находилась рядом, я была спокойна и просто наблюдала. До меня дошло, что Оссу тоже ни на кого не похож, хотя он уже успел усвоить, что о себе нужно забыть. Я раскаялась в своей прежней материнской жадности и оставила его наконец в покое. Это было время удивления, волнений, жизни.

И тут я узнала, что у нас будет еще один ребенок. Что может быть естественнее, но меня это оглушило. Страх – неточное слово. Я не боялась, что со мной может что-нибудь случиться, не боялась родов и прочего. Меня пугало то, что я впервые в жизни оказалась перед лицом неведомого. Это будет мой третий ребенок, но мне казалось, что я только сейчас поняла, что означает рождение. Я больше не считала себя дорогостоящей производственной машиной. И алчной собственницей я больше не была. Но кто я в таком случае? Не знаю. Я та, кто не может повлиять на происходящее, – и при этом преисполнена восторга от того, что все это с ней происходит. Внутри меня зарождается сущность – и у нее уже есть черты… самобытные, собственные… и я не могу ничего изменить. Я цветущая ветка, ничего не знаю ни о корнях, ни о стволе, но чувствую, как из неведомых глубин поднимается сок… Я так долго говорила и все равно не уверена, что ты меня понял. Я хочу сказать… ты понимаешь, что за нами и под нами что-то есть. И это что-то воссоздается внутри нас. Я знаю, что так говорить нельзя, потому что мы принадлежим только Государству. Но я все равно говорю это тебе. Все остальное бессмысленно.

Она замолчала, и я как будто онемел, хотя мне хотелось кричать. «Это же все, что я пытался побороть, – словно во сне думал я, – все, что хотел преодолеть, чего боялся и по чему тосковал».

О безумцах и Покинутом Городе она ничего не знала, но закон будет так же неумолим к ней, как и к ним, она тоже грезит, что объединяющим фактором может быть не только Государство. Мало того, меня тоже осудят. Разве я не знал и раньше об этой связи, преступной, фатальной связи – между нею и мной!

Я весь дрожал. Мне хотелось сказать: да, да! Это стало бы таким же облегчением, как сон для смертельно уставшего человека. Я бы освободился от пут, которые чуть не задушили меня, и нашел спасение в новых, очевидных, простых узах, которые соединяют, но не связывают по рукам и ногам.

Мои губы боролись с несуществующими, непроизносимыми словами. Я не мог оставаться на месте, мне хотелось действовать, сломать все и переделать заново. Моего мира больше не было, мне негде было жить. Осталась только прочная связь между Линдой и мной.

Я подошел к ней, упал к ее ногам и положил голову ей на колени.

Не знаю, поступал или поступит ли так когда-нибудь кто-то другой. Я никогда об этом не слышал. Но я знал, что должен это сделать и что именно это передаст все, что я хочу, но не могу сказать.

Она поняла, положила руку на мою голову. И мы оставались в этом положении долго, очень долго.

Глава семнадцатая

Позже ночью я подскочил с кровати и сказал:

– Я должен спасти Риссена. Я на него заявил.

Она ни о чем не спросила. Я спешно направился к охраннику и сказал, что хочу позвонить по общедомовому телефону. Услышав, что мне нужно связаться с полицией, он немедленно предоставил мне аппарат.

Дозвониться до Каррека было невозможно, он строго приказал не беспокоить его по ночам. После нескольких бестолковых переадресаций мне удалось наконец переговорить со здравым дежурным, который объяснил, что ночью никакие дела не решаются. Однако, если я хочу переговорить с шефом полиции за час до начала рабочего дня, он его об этом известит, а я должен явиться заблаговременно, чтобы узнать, сможет ли он меня принять.

Я вернулся к Линде.

Она снова ни о чем не спросила, или потому что ей все было известно, или потому что ждала, что я сам расскажу – не знаю. Но говорить я не мог, пока не мог. Язык, мой надежный и ловкий инструмент, на этот раз в помощи мне отказал. Сегодня я впервые в жизни по-настоящему слушал и был уверен, что если я захочу говорить, я должен буду говорить по-новому, а к этому я еще не был готов. На тех территориях моего «я», о которых должна пойти речь, слова никогда не обитали. И пока в них не было необходимости. Я сказал все, что должен был сказать, – и Линда меня поняла, – когда положил голову ей на колени.

Мы снова молчали, но по-другому, тишина меня больше не мучила. Теперь мы просто терпеливо вместе ждали, преодолев самое трудное.

Ночью, когда мы оба лежали без сна, Линда сказала:

– Как думаешь, другие переживали что-то похожее? Может, кто-то из тех, кого ты обследовал? Я должна их найти.

Я подумал о прозрачной хрупкой женщине, чьи заблуждения я развенчивал с завистливым наслаждением. О ее горестном неверии – куда оно ее привело? И подумал о секте безумцев, которые притворялись спящими в присутствии людей с оружием. Все они сейчас в тюрьме.

– Ты веришь, что другие это тоже испытывали? Те, кто поняли, что значит дать жизнь? Другие матери? Или отцы? Или влюбленные? Все, кто боялись говорить об увиденном, но решались, когда решался кто-то еще. Я должна их найти, – снова произнесла Линда.

Я вспомнил женщину с глубоким голосом, ту, что рассуждала об органичном и живом, мертвом и искусственном. Даже если она избежала ареста, где она сейчас, я не знал.

А потом, словно из глубин сна, Линда сказала:

– Может быть, такие матери и вырастят новый мир – неважно, мужчины они или женщины, и есть у них дети или нет. Но как их найти?

Именно в это момент я резко очнулся, встал и подумал о Риссене, который всегда знал, что скрыто у меня внутри, и осторожно пытался показать мне это, пока я не приговорил его к смерти. Я громко застонал и крепко прижался к Линде.

Глава восемнадцатая

Я приехал в полицейское управление за час до начала работы. Каррек согласился меня принять.

Я понял, что мне действительно оказали дружескую услугу, раз ради этой встречи он явился на службу раньше, не зная при этом ничего о цели моего визита. Видимо, он рассчитывал, что это будет нечто совершенно иное, нежели то, с чем пришел я – разоблачение мощной шпионской организации или что-то подобное.

– Я… я поставил этот знак на… – начал я заикаясь.

– Ни о каких знаках мне ничего не известно, – произнес он внятно и холодно. – Боец Калль, что вы имеете в виду?

Я сообразил, что он предполагает наличие свидетелей. В стенах полицейского управления наверняка тоже протянуты провода, и в каждом помещении есть око, так что при определенных обстоятельствах даже шеф полиции должен вести себя осмотрительно. Я вспомнил слухи о Туареге, передававшиеся шепотом.

– Я ошибся, – произнес я (как будто это могло что-нибудь изменить!). – Я имею в виду… я хочу сказать, что я послал донесение. И я намереваюсь… попросить разрешения просто его забрать.

С предельно дружелюбной миной Каррек набрал телефонный номер, велел принести папку с донесениями и нашел среди них мое. Я очень долго ждал вердикта, а когда Каррек наконец поднял на меня взгляд, в его глазах сверкнула искра.

– Невозможно, – произнес он. – Даже если бы указанное лицо не успели арестовать, а это уже случилось, полиция не упустила бы донесение с такой безупречной мотивировкой. Ваша просьба отклоняется.

Я посмотрел в его напряженное и неподвижное лицо, оно ничего не выражало. Либо за нами наблюдали, и Каррек не решался демонстрировать благосклонность к моим мольбам, особенно после моего идиотского начала. Либо я уже в опале. К чему Карреку колеблющиеся рядовые сотрудники!

Как бы то ни было, поговорить с боссом полиции откровенно я не мог.

– В таком случае, – произнес я, – мне бы хотелось… попросить, чтобы… ему хотя бы сохранили жизнь.

– Решения подобного рода принимаю не я, – холодно ответил Каррек. – Приговор ему вынесет судья. Кстати, могу известить вас, что судья по этому делу уже назначен, но я не имею права называть его имя, поскольку это было бы преступной попыткой заранее повлиять на суд.

У меня подкосились ноги, и я схватился за столешницу, чтобы не упасть. Каррек этого не заметил или сделал вид. «Если за ним наблюдают и он не может подтвердить прежнее дружеское расположение, то есть шанс, что потом он все равно мне поможет тайно», – судорожно думал я. И это всего лишь игра. Я же так на него надеялся.

Я выпрямился, а Каррек злобно усмехнулся и с медоточивой вежливостью произнес:

– Возможно, вам будет интересно узнать, что инъекцию каллокаина по делу Эдо Риссена будете проводить вы как ближайший кандидат, поскольку обычный исполнитель этой процедуры сам под уколом. Можно было бы привлечь кого-либо из участников курсов, но честь решено оказать вам.

Позже я заподозрил, что идея привлечь меня пришла ему в голову именно тогда. Возможно, этим жестким маневром он хотел меня образумить или просто хотел меня уколоть.

Что бы им ни двигало, но вышло все именно так. После обеда, максимально загрузив заданиями курсистов, я явился в следственный отдел для проведения исследования по делу Эдо Риссена. Первая половина дня выдалась настолько хаотичной, что мне несколько раз хотелось уйти с работы, сославшись на болезнь. Но я остался, потому что хотел и потому что должен был присутствовать при исследовании и вынесении приговора Риссену – не столько, чтобы повлиять на ход судебного разбирательства (вряд ли мне это удалось бы), сколько, чтобы еще раз увидеть и услышать человека, которого я так сильно боялся и, как мне казалось, ненавидел.

В зале для допросов уже собралась изрядная толпа. Я увидел судью, военного в высоком чине, рядом с ним сидели два секретаря, которые смотрели в пустые блокноты, и люди в военно-полицейской униформе, видимо, эксперты-консультанты: психологи, специалисты по государственной этике, экономисты и другие. Вокруг восходящим полукругом расположились участники курсов, ученики самого Риссена, облаченные в рабочую одежду. Поначалу их лица показались мне белесыми пятнами над скоплением униформ. Но я решил проследить за их реакцией и с усилием сосредоточился на нескольких лицах, однако все они были похожи на маски. Я выпустил их из вида, и очертания снова расплылись. В этот момент открылась дверь, и в зал ввели Риссена в наручниках.

Он огляделся, не задержав взгляда ни на ком из присутствующих, включая меня. Да и зачем ему смотреть на меня? Знать, что я доносчик, он не мог, равно как и то, что каждое его движение и каждую эмоцию я ловлю с алчными отчаянием. Внезапно меня пронзила надежда: вдруг я не один – вдруг кто-то еще прячет под маской такое же отчаяние? Вдруг таких много?

Он сел в кресло в своей обычной манере неприметного штатского – и, казалось, почти растворился в этой телесности, возможно, поэтому он воспринимался так же естественно, как любая вещь, дерево или животное. Он закрыл глаза и улыбнулся, беспомощно и немного утомленно, не обращаясь ни к кому, словно осознавая полное собственное одиночество, во власти которого находился и в котором искал успокоения, как сонный полярник ищет покоя в холоде, понимая, что холод способен усыпить его навсегда. И по мере того как начинал действовать каллокаин, на его морщинистом лице росла беспомощная умиротворенная улыбка, от которой нельзя было оторвать взгляд, даже если бы момента, когда он заговорит, пришлось ждать не один час. Где были мои глаза раньше, ведь я никогда не замечал особенное достоинство этого обычно мягкого, спокойного человека, которого считал смешным?! Его достоинство разительно отличалось от достоинства военных – оно заключалось в полном безразличии к производимому впечатлению. Наконец он открыл глаза и заговорил. Он мог бы сидеть, откинувшись на спинку любого другого кресла, смотреть в белый потолок и произносить такие же слова без единой капли каллокаина в организме, потому что стыд и страх, сдерживающие всех нас других, в его случае уже растворились в отчаянии и одиночестве. Я мог просто пойти к нему и попросить все рассказать, и он сделал бы это так же, как Линда, по доброй воле, в виде дара.

Он бы рассказал мне обо всем, что я хотел услышать: о безумцах и их тайных ритуалах, о Покинутом Городе, о себе, о своем пути в неведомое, наверняка не таком, как у Линды – обо всем, что я в диком страхе предпочитал считать враждебным, замечая при этом, что все запретное внутри меня самого звучит с этим враждебным в унисон и никогда больше не умолкнет. Он бы говорил дольше, чем сейчас под принуждением, говорил бы о более важных вещах, открыл бы мне реальность, скрытую внутри меня, которую я сам никогда бы не обнаружил. Я не испытывал всепоглощающей жалости из-за того, что его приговорят и казнят, но был одержим горечью из-за того, что так много себя лишил, когда донес на него. И я слушал его так же жадно, как и Линду, только с еще бо́льшим отчаянием.

Мне хотелось узнать что-нибудь о нем самом, но он не говорил о личном. Он был до краев переполнен вопросами, касающимися всех.

– Итак. Я здесь. Что и следовало ожидать. Это был вопрос времени. Если говорить правду. Вы способны слушать правду? Чтобы выслушать правду, надо самому быть искренним, а таких мало, и это прискорбно. Правда могла бы стать тем мостом, что связывает человека с человеком, но только пока она добровольна, пока она дается и принимается как дар. Вам не кажется странным, что все – даже правда – теряет ценность, как только перестает быть подарком? Хотя нет, этого вы не заметили, потому что иначе с вас содрали бы кожу, обнажили до костей – кто выдержит подобное зрелище?! Собственное убожество можно увидеть только под принуждением! Но принуждают не люди. Принуждают пустота и холод – вселенский холод, угрожающий нам всем. Общность, говорите? Общность? Сплоченность? Именно эти слова вы кричите каждый со своего края пропасти? Найдется ли точка, одна-единственная точка в долгой истории человеческого рода, где можно было бы свернуть на другую дорогу? Неужели дорога обязательно должна идти через пропасть? Неужели нет точки, в которой бронемашину Власти можно развернуть и не дать скатиться в бездну? Неужели нет пути к новой жизни в обход смерти? Неужели нет того святого места, где поворачивает судьба?

Я много лет думал о том, где оно может находиться. Вдруг мы попадем туда, если захватим соседние государства или если они захватят нас? Вдруг после этого дороги между людьми будут расти так же быстро, как дороги между городами и областями? Если так, то пусть это поскорее случится! Пусть случится то, что должно, пусть случится страшное! Или и это не поможет? Неужели бронемашина стала настолько сильной, что ее больше нельзя превратить из бога в инструмент? И может ли бог, причем самый смертоносный из всех, добровольно отдать власть? Мне так хотелось верить, что в человеке есть изумрудная глубина, огромное море созидательных сил, которое способно бесследно поглощать мертвые останки, исцеляет и творит… Но я его не видел. Мне известно только то, что больные родители и больные учителя воспитывают еще более больных детей, пока больное не превратится в норму, а здоровое начнет пугать. От одиноких рождаются еще более одинокие, от испуганных – еще более испуганные… Где спрятаться последнему колоску здоровья, чтобы окрепнуть и пробиться сквозь броню?!. Те несчастные, кого мы называли безумцами, играли со своими символами. А это уже что-то – они хотя бы знали о существовании того, чего им не хватает. И пока они знали, что делают, не все еще было потеряно. Но это ни к чему не ведет! Да и к чему это может привести! Даже если я встану у метро в самый разгар наплыва пассажиров или у громкоговорителя на большом празднике и начну кричать, мои слова ударят лишь по нескольким барабанным перепонкам многомиллионного Мирового Государства и вернутся назад пустым звуком. Я шестеренка. Я существо, у которого отняли жизнь… И все же: сейчас я знаю, что это не так. Да, это все, конечно, каллокаин, это он дает мне глупую надежду, все становится легким, ясным и спокойным. Я в любом случае жив, несмотря на все, что у меня отняли… и сейчас я знаю, что куда-то иду. Силы смерти сковывают мир все более плотными кольцами, но ведь кольца должны быть и у добра, даже если я их не различаю?.. Да, да, я знаю, это действует каллокаин, но ведь это все равно правда?

По пути в зал для исследований в моем мозгу рождались дикие фантазии: по какой-то мистической причине внимание всех слушателей переключается на что-либо другое и у меня появляется возможность задать вопросы Риссену шепотом на ухо… Но я понимал, что грежу наяву – ни один из слушателей (и уж тем более не все вместе) не мог оторвать от Риссена внимательного взгляда. Но странно то, что даже если бы случай мне выпал, спросить мне было бы не о чем. Ни Покинутый Город, ни ритуалы безумцев меня больше не интересовали! Из всех покинутых городов самым труднодоступным и безопасным стал тот, куда шел я, и находился он не за тысячу миль в неизвестном направлении, а рядом, совсем рядом. Линда останется. Она, по крайней мере, останется.

Риссен вздохнул, закрыл глаза и снова открыл их.

– Они догадываются! – произнес он, и его улыбка стала светлее и увереннее. – Они боятся, они защищаются – то есть догадываются. Моя жена догадывается, когда отказывается слушать меня и говорит, что я должен молчать. Курсисты догадываются, когда высокомерно смеются надо мной. Возможно, на меня донес один из них или жена… Но, кто бы это ни был, он догадывается. Когда я говорю, они слышат себя самих… Когда шевелюсь и вздрагиваю, они боятся самих себя. Только бы она существовала, та изумрудная глубина, неиспорченная… и сейчас мне кажется, что она есть. Это, наверное, действует каллокаин, но я все равно рад… что я… могу в это верить…

– Босс, – обратился я к судье, тщетно пытаясь придать голосу твердость, – мне сделать ему еще один укол? Он приходит в себя.

– Достаточно, – покачал головой судья. – Все очевидно. Консультанты, вы согласны?

Те с одобрительным шумом встали с мест, намереваясь покинуть зал вместе с судьей для вынесения приговора. Но в момент, когда дверь соседнего помещения открылась, произошло нечто неожиданное. Со своего места в середине амфитеатра к подиуму, где я помогал Риссену справиться с дурнотой, выбежал юноша с курсов и начал отчаянно жестикулировать, призывая суд остаться.

– Это все из-за меня! – кричал он. – Это я заявил на моего босса Эдо Риссена и обвинил его в антигосударственном мышлении! Я положил донос в ящик вчера утром по пути на работу, а когда пришел, его уже арестовали! Но все, кто слышал его здесь… все, кто его слышал… должны понять…

Я спустился с подиума, подошел к юноше, закрыл ему рот ладонью и прошептал:

– Успокойтесь, так вы ничего не добьетесь, только сделаете несчастным себя и никого не спасете. Другие на него тоже донесли.

После чего сказал громко:

– Отвлекающие действия подобного рода, совершаемые вышедшими из равновесия лицами, категорически недопустимы во время исследования. Боец в первом ряду, пожалуйста, принесите стакан воды. Понятно и простительно, если преданный юноша испытывает замешательство, когда вынужденно доносит на собственного босса. Но успокойтесь, успокойтесь, не нужно так бурно реагировать. Нет никакой необходимости в публичной самозащите. Вы в любом случае полностью оправданы.

Он в растерянности выпил воду и посмотрел на меня. Когда по выражению лица стало ясно, что он намеревается сказать что-то еще, я решительно лишил его слова, но пообещал, что поговорю с ним после окончания исследования. Он сел на крайнее место в первом ряду и закрыл глаза.

Когда я снова поднялся на подиум, Риссен окончательно очнулся. Он сидел неподвижно, смотрел перед собой и все еще улыбался, погруженный в свое одиночество, но теперь улыбка была горькой. Внезапно он встал и на несколько шагов приблизился к залу. Помешать ему я не мог и не хотел.

– Те, кто слышал меня… – начал он тихим и низким, но проникающим в самые дальние углы помещения голосом. Тембр и энергию этого голоса я буду помнить, пока жив. Двое дежурных полицейских немедленно бросились к Риссену, заткнули ему рот кляпом и силой усадили в кресло. Судью и консультантов, вернувшихся наконец на трибуну для оглашения приговора, встретила мертвая тишина. Зал встал. Двое полицейских поставили Риссена по стойке смирно.

– Бациллоносителя можно продезинфицировать, – провозгласил судья торжественным командным тоном. – Однако индивида, который самим своим отношением, самим своим дыханием распространяет недовольство всеми нашими институтами, сеет неуверенность в будущем и пораженческую идеологию в связи с набегами на наши территории соседних государств – такого индивида продезинфицировать нельзя. Где бы он ни находился и какую бы работу ни выполнял, он наносит Государству вред, поэтому единственным способом обезвредить его является физическое уничтожение. Настоящий вердикт одобрен пусть и не большинством, но лучшими экспертами-консультантами из числа назначенных по данному делу: Эдо Риссен приговаривается к смертной казни.

Приговор был встречен торжественной тишиной. Юноша-доносчик окаменел и стал белым как полотно. Риссена, во рту которого по-прежнему был кляп, вывели из зала. Когда за ним закрывалась дверь, я оказался рядом. Сам того не заметив, я шаг за шагом проводил его до самого выхода.

А оглянувшись, увидел, что юноша исчез. Но он был курсистом, я мог найти его адрес. Мои мысли роились вокруг будничных вопросов: кто возглавит курс Риссена, возможно, кто-нибудь из успешных учеников, кто возьмет мой курс, если мне поручат курс Риссена, людей много, хотя на самом деле беречь надо каждого, этот курс скоро выпустится, и можно будет набрать новый… Скрипели жернова мельницы, которая перемалывала пустоту. Я же находился очень далеко, где было темно и спокойно.

Я вернулся в собственный лекционный зал и встал перед амфитеатром со слушателями, до странного похожим на тот, который (если не брать во внимание отсутствие судьи и экспертов), я только что покинул. Но через какое-то время мне все-таки пришлось сослаться на нездоровье и уйти домой. Ломать комедию я больше не мог.

Я прошел в родительскую комнату, закрыл за собой дверь, рухнул на кровать и провалился в полузабытье. Горел ночник, жужжал вентилятор, я различал шаги прислуги, слышал, как она занимается хозяйством. Потом дверь хлопнула – прислуга пошла за детьми. Потом раздался шум и голоса Мэрил и Лайлы, а прислуга пыталась заставить их вести себя потише. Я слышал звук работающего пищевого лифта и звон тарелок, выставляемых на ленту транспортера. Но я не слышал голоса Линды, хотя это было единственное, чего я ждал.

Когда в дверь постучали, я вздрогнул, а прислуга через дверную щель спросила:

– Босс, вы желаете поесть?

Я пригладил волосы и вышел. Линды все еще не было. Обычное время ужина давно миновало. Я тщетно пытался вспомнить дело, которое могло бы занять ее вечер. Но она всегда сначала забегала домой поесть. Однако я не должен был демонстрировать сомнения перед прислугой, и я неуверенно произнес:

– Ах да, она вроде бы предупреждала, что ее не будет… но я по безалаберности забыл, что у нее за дело.

Дети отправились спать, я все еще ждал. Попрощалась прислуга, а Линда все еще не вернулась. Встревоженный, не заботясь о том, что может подумать охранник, я вышел позвонить в бюро несчастных случаев. Разумеется, за день в Химиогороде № 4 их произошло достаточно, пара дорожно-транспортных происшествий на неизвестных мне трассах, частичная поломка вентиляции с двумя смертельными исходами и несколькими пока живыми пострадавшими, но все это случилось не в том районе, где работает Линда.

Самое страшное, что я больше не мог просто оставаться дома и ждать. В моем подразделении в этот вечер проводился праздник, пропустить который без уважительной причины я не мог. С работы мне пришлось уйти, но сидеть под пронизывающими взглядами и слушать лекции, речи и триумфальные раскаты одобрения я мог бы, если бы знал, где Линда.

Она говорила, что должна найти других. Тех, кто тоже догадался о существовании естественной общности. Но знала ли она, где искать? Откуда она могла начать поиски? В нужное время я вышел из дома – автоматически, мне даже в голову не пришло, что могу пропустить мероприятие.

Линду я никогда больше не видел.

Глава девятнадцатая

Нужно было слушать лекцию, но у меня не получалось. Снова и снова я пытался сосредоточиться и снова и снова не мог понять ни единого слова. Речь, насколько я помню, шла о развитии государственности от примитивнейшей раздробленности, где каждый индивид сам по себе жил в постоянной неопределенности, порождаемой силами природы и другими столь же одинокими индивидами – и до полноценного Государства, которое является единственным смыслом и оправданием существования индивида и гарантирует ему безоговорочную безопасность. Такова была главная идея, но повторить какие-либо подробности мне бы не удалось. Не сумев в очередной раз сконцентрировать внимание, я прекратил попытки, потому что на меня обрушились мысли о Линде, Риссене и новом мире, который существует и хочет пробиться на свет, – я перестал воспринимать все, что происходит вокруг. Очнувшись от рассуждений, я не мог спокойно сидеть на месте. Мне казалось, что все мои внутренности, мускулы и сухожилия требовали действий. Если я сейчас же не сделаю что-нибудь, то взорвусь под напором моих собственных мыслей.

В конце концов я направился к выходу прямо в разгар выступления. Ближайший ко мне полицейский секретарь неодобрительно приподнял бровь, охранник остановил меня вопросительным взглядом. Я назвал свое имя и предъявил наземную лицензию в качестве удостоверения личности.

– Простите, боец, но я очень плохо себя чувствую, – сказал я. – Полагаю, мне станет лучше, если я выйду на пару минут на свежий воздух. Я заболел, пролежал весь день, даже с работы пришлось уйти…

Он записал мое имя, указал время моего ухода, после чего позволил мне выйти.

Я поднялся на лифте, повторил сказанное охраннику у выхода, тот тоже сделал запись и выпустил меня.

Я вышел на террасу на крыше.

Сначала я не понял, что не так. На пустой террасе меня встретило нечто совершенно незнакомое. Я безумно испугался, не понимая почему. И только через несколько секунд сообразил, в чем причина. Гул самолетов, пронизывающий небо денно и нощно, исчез. Было тихо.

В жилых домах, в недрах рабочих помещений я существовал в относительной тишине, стены и земляные насыпи защищали от шума метро и рева сирен, а вентиляция жужжала негромко и усыпляюще; все звуки купировались, вселяя чувство легкости и покоя, похожее на погружение в сон, когда тебя, как моллюска, укрывает морская раковина, и ты сжимаешься, становишься одиноким и маленьким. Тишина на террасе ничем не напоминала эту относительную тишину. Тишина на террасе была абсолютной.

На ночных маршах и по дороге домой с лекций и праздников я много раз замечал, как между движущимися силуэтами самолетов вспыхивают звезды – ну и что? Для того чтобы исчезла необходимость в карманном фонарике, их света все равно не хватало. Когда-то я слышал, что где-то далеко существуют многочисленные солнца, но особого впечатления это знание на меня не произвело. Сейчас, в бескрайней тишине я внезапно почувствовал, как огромна вселенная, от бесконечности к бесконечности разворачиваются пространства, заполняя головокружительную пустоту между звездами. Всеобъемлюще. Я не мог дышать.

И тут я услышал то, что хорошо знал и представлял, как это действует, но никогда прежде не слышал: ветер. Легкий ночной бриз парил между стенами, плавно покачивая олеандры на террасе. И хотя этот нежный шум наполнял лишь несколько ближайших кварталов, я не мог противиться развернувшейся в моем воображении грандиозной картине: это дышал ночной космос, и дыхание его вырастало из тьмы так же легко, как вздох спящего ребенка. Ночь дышала, ночь жила, и в обозримой части бесконечности звезды пульсировали, подобно сердцу, наполняя пустоту волнами вибрирующей жизни.

Придя в себя, я обнаружил, что сижу на террасе и очень замерз, но не от холода – ночь была теплой, даже жаркой, – а от потрясения чувств. Ветер не стих, но ослаб, и я знал, что он рождается не в глубинах космоса, а в околоземных атмосферных слоях. Звезды мерцали так же ярко, но я напомнил себе, что их ритмичный свет всего лишь обман зрения. Впрочем, это ничего не значило. Возможно, увиденное и услышанное и было миражом, но он придал форму иному внутреннему миру, под сморщенной и сухой оболочкой, которая раньше носила мое имя. Мне казалось, что я коснулся живой глубины, той, о которой кричал Риссен, которую видела Линда. «Неужели ты не знаешь, что здесь течет жизнь?» – спрашивала женщина из моего сна. Я верил ей и понимал, что случиться может все что угодно.

Я решил не возвращаться на праздник и не дослушивать лекцию. Мне стало все равно, заметит ли кто-либо мое отсутствие. Вся бурная деятельность, осуществляемая в тысячах подземных помещений для праздников и выступлений Химиогорода № 4 показалась мне далекой и нереальной. Им я больше не принадлежал. Я был с теми, кто созидает новый мир.

Я хотел домой, к Линде. Но что, если она не пришла, если я её не увижу? Я хотел продолжить, хотел пойти к тому юноше, который тоже донес на Риссена, пойти к жене Риссена. Где жил молодой человек, я не узнал, но адрес Риссена у меня был; его дом располагался в квартале лабораторий, в котором действовала моя наземная лицензия. Он говорил, что его жена догадывается и это она могла на него заявить. Если она так же отчаянно сопротивлялась, как и я, то сейчас она тоже близка к пониманию. Сначала домой, потом к ней. Сомнений у меня больше не было. Я тоже строю новый мир.

Вокруг не было ни души. Стараясь действовать как можно незаметнее, я преодолел невысокую стену между террасой и улицей. В тишине моим шагам вторило странное эхо, но я и не подумал, что это может привлечь чье-либо внимание, и меня действительно никто не остановил. В небе не было ни одного самолета, свет звезд позволял различать дорогу, и я обошелся без карманного фонарика. И хотя шел я один-одинешенек по наземной дороге под звездами, у меня было удивительное ощущение, что рядом есть кто-то еще. Я шел в неведомое на поиски самых глубоких и живых связей в мире, может быть, Линда тоже шла куда-то, шла к кому-то, кого я не знал. И не исключено, что и другие люди в тысячах городов Мирового Государства тоже, как и мы, сейчас куда-то шли или даже уже были у цели? Не исключено, что в пути миллионы, они идут открыто или тайком, по собственной воле или против нее – шествуют по всему огромному Мировому Государству, а возможно, и в соседних странах? Всего несколько дней назад эта мысль меня отпугнула бы, но разве можно остановиться на государственной границе, – даже если ты за тысячу миль от нее, – когда ты почувствовал, что биением твоего сердца управляет пульс Вселенной?

Издалека доносился четкий маршевый шаг охранника, каждый раз, когда он делал поворот кругом, ритм перебивался короткой паузой и тихим скрипом. Как странно слышать эти звуки на улице. О чем он думал – одинокий в безмолвии ночи? О чем думал я сам? Я только сейчас задался вопросом, откуда взялась вся эта тишина.

Но задумался лишь на миг. Решить эту загадку я не мог, она была мне безразлична. Только мое нынешнее дело представлялось мне важным.

И тут где-то в стороне раздался шум, который быстро набрал силу и превратился в рев двигателей. Самолеты вернулись. Трудно сказать: то ли недавняя тишина делала их рев таким чудовищным, то ли он действительно никогда прежде не был столь сильным. Так или иначе, он был оглушающим, мне пришлось прислониться к стене и подождать, пока привыкнут барабанные перепонки.

Небо стало черным и плотным. Во тьме что-то происходило, но я не понимал что. Совсем рядом со мной вдруг оказались люди, много людей, но я их не видел, я, скорее, почувствовал присутствие физических тел. Я вытащил фонарик и посветил прямо перед собой. В полуметре от меня обозначился силуэт человека. Десантники! В следующую секунду меня ослепил свет десятка прожекторов, я почувствовал, как кто-то сильный заламывает мне руки назад.

Ночные учения воздушного флота – ничего другого я предположить не мог, а потому прокричал, стараясь пробиться сквозь сирену:

– Я заболел, я иду к метро. Отпустите меня, бойцы!

Но меня не отпустили – либо не услышали, либо выполняли другой приказ. Меня обыскали и разоружили – на праздник я надел военно-полицейскую униформу – затем связали и погрузили на подобие трехколесного велосипеда, который кто-то ловко собрал из набора легких деталей; похоже, это был спецтранспорт для перевозки арестованных. Меня привязали к заднему сидению, а один из бойцов сел за руль и рванул вперед, быстро набирая скорость.

Я предположил, что невольно стал участником учений военно-воздушного флота. Дело придется отложить, ничего другого мне не оставалось. Но рано или поздно я все равно окажусь там, куда устремился.

Пока мы ехали, велосипедный фонарь освещал короткий отрезок пути. Четверть часа назад на улице не было ни души. Теперь же повсюду виднелись люди, на всех площадях и террасах, и каждый был чрезвычайно занят определенной деятельностью. Организация этих масштабных ночных маневров не могла не вызывать восхищения. Чем дальше мы продвигались, тем активнее велись работы. Я видел, как натягивают колючую проволоку (неужели ее успеют убрать до утра, когда народ пойдет на работу?), как прокладывают шланги, как в разные стороны перемещаются всевозможные контейнеры, видел охрану у каждой станции метро и каждого жилого дома. Время от времени я замечал такое же трехколесное средство с арестованным на заднем сидении и пытался предположить, куда нас везут.

На площади, перед разбитым на крыше палаточным городком собралось множество трехколесных повозок. Арестантам – до меня сюда доставили человек двадцать – развязали ноги, но не руки и поместили в одну из палаток. У входа в нее я столкнулся с мужчиной, который пытался сопротивляться и громко возмущался тем, что его, участкового полицейского, заставляют участвовать в таких несерьезных учениях. Кто в это время будет выполнять за него его обязанности? Как он завтра будет оправдывать свое отсутствие перед шефом? Я хорошо слышал его слова, потому что внутри палатки шум двигателей стал значительно тише, видимо, стены здесь имели хорошую звукоизоляцию. Сопровождавшие мужчину солдаты до ответов не снисходили, но я вдруг услышал, как двое других солдат обменялись парой фраз на совершенно незнакомом мне языке. Я не понял ни слова из сказанного. Мы были не жертвами ночных учений. Мы были пленными врага.

Я до сих пор не знаю, как это произошло. Можно вообразить, что враг медленно и методично копал под воздушный флот, засылая шпионов, и в конце концов получил в свое командование все до единого самолеты. Можно вообразить эпидемию мятежей и предательств, разыгравшуюся по какой-то неведомой мне причине. Объяснений может быть множество, но все они фантастичны, я уверен только в том, что ни на земле, ни в воздухе не было ни одного боя. Видимо, имел место заговор, тщательно продуманный и стремительно реализованный.

Арестованных выстроили в очередь и по одному запускали в небольшую кабину. Там сидел высокопоставленный военный, окруженный переводчиками и секретарями. С сильным акцентом на моем родном языке он велел мне назвать свое имя, профессию, воинское звание и место гражданской работы. Кто-то из свиты склонился к нему и что-то тихо сказал. Слов я не различил, но вздрогнул, когда увидел лицо говорившего. Кажется, он был моим курсистом. Или я ошибаюсь? Босс поднял на меня заинтересованный взгляд.

– Итак, вы ученый-химик? И вы сделали важное открытие? Хотите оплатить им собственную жизнь? Вы готовы отдать ваше открытие нам?

Потом я долго думал, почему я сказал да. Не из страха. В страхе я прожил почти всю жизнь, я был слаб – и эта книга есть ничто иное, как рассказ о моей собственной слабости! – но в тот момент я ничего не боялся. Разочарование от того, что я никогда не попаду к тем, кто ждет, – только оно переполняло тогда меня. Не думал я и том, что при таких обстоятельствах должен держаться за жизнь. Смерть и тюрьма означали одно и то же. И то и другое пресекало мой путь к другим. Позже я понял, что спасло меня не изобретение, меня все равно оставили бы в живых. Большое число пленных было выгодно соседним странам, поскольку рождаемость там была такой же низкой, как и у нас, и продолжала падать вследствие потерь в великих войнах – поэтому понимание не вызвало у меня никакого раскаяния и ничего не изменило во взглядах. Я отдал им свое изобретение просто потому, что не хотел, чтобы о нем забыли. Я надеялся, что даже если Химиогород № 4 будет разрушен до руин, если все Мировое Государство превратится в пустыню из камней и пепла, то где-то в других странах, среди других народов другая Линда заговорит первой, добровольно и без принуждения, а другая толпа испуганных доносчиков будет слушать другого Риссена. Надеялся, разумеется, тщетно, ибо повторения невозможны, просто мне не оставалось ничего другого.

Это был слабый шанс когда-нибудь продолжить с того места, где меня остановили.

О том, как меня перевезли в незнакомый город в незнакомую тюремную лабораторию для работы под наблюдением охранников, я уже упоминал.

Я говорил, что первые годы в заключении были отмечены печалью и тяжкими размышлениями. Никаких сведений о судьбе Химиогорода № 4 я так и не добыл, но со временем понял, какому плану следовал враг: газовая атака улиц и одновременное перекрытие доступа воздуха в подземные районы города, в результате чего жители по одному или толпами должны были в отчаянии броситься к немногочисленным выходам на поверхность и попасть прямо в руки вражеских охранников. На сколько хватило бы запасов кислорода в городском чреве и что, если бы население оказалось настолько мужественным, что предпочло смерть плену (или наоборот), я не знал. Возможно также, что осада не удалась, а из других районов Мирового Государства подоспела помощь. Наверняка я так ничего и не выяснил. Но при любом раскладе оставался шанс, что Линда жива. Возможно, выжил и Риссен, если его не успели казнить. Да, это фантазии, далекие от реальности, но если взывать только к здравому смыслу, мне придется провести остаток дней в отчаянии. Я этого не делаю благодаря силе моего инстинкта самосохранения, заставляющей меня искать утешение в миражах. Перед объявлением приговора Риссен сказал: «Я знаю, что куда-то иду». Я не уверен, что понял, что он имел в виду. Но порой, когда я сижу на тюремных нарах, закрыв глаза, мне удается увидеть мерцание звезд и услышать ветер, как в ту ночь, и я не могу – я не могу избавиться от разворачивающейся в моей душе иллюзии, что я тоже созидаю новый мир.

Постскриптум цензора

В соответствии с постановлением Главного Управления Цензуры данная во многих аспектах аморальная рукопись передается в отдел особо опасных сочинений Секретного Архива Мирового Государства. Рукопись не уничтожается, поскольку вследствие своего аморального содержания может послужить исследовательским материалом для преданных Государству ученых, изучающих менталитет существ, населяющих соседние страны. Для заключенного химика, который написал данный текст, не по назначению израсходовав государственные канцелярские принадлежности (бумагу и ручки), введены более строгие условия содержания. Данный индивид, скрывающий выраженные предательские настроения, слабый и суеверный, является хорошим примером вырождения, характерного для низкосортного населения соседних стран. Вырождение вызывается недостаточно изученным, неизлечимым, наследственным, внутренним отравлением, которого наша нация благополучно избежала, а опасность возможного трансграничного заражения будет своевременно и обязательно обнаружена и устранена с помощью средства, к разработке которого упомянутый заключенный имеет непосредственное отношение. Лица, уполномоченные выдавать данную рукопись, таким образом, призываются к предельной осмотрительности, а потенциальные читатели обязаны воспринимать содержание критически, сохраняя непоколебимую веру в благополучие и процветание Мирового Государства.

Ханг Пайфо. Цензор

Примечания

1

В надежде, в будущем (лат.). – Здесь и далее примеч. пер.

Content

Карин Бойе
Каллокаин

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Постскриптум цензора

Примечания