Джина Чан

Изменчивость моря

Посвящается моей семье

Жизнь вышла из моря, несомненно.

Когда время разлучает нас, пожалуйста, Торжествующе смейтесь и зовите это прихотью волн.

Хаолунь Сюй «Перевернутый такояки[1]

(Как расприготовить осьминога)»

Gina Chung

SEA CHANGE

Серия «Шепот ветра»

This edition is published by arrangement with

Sterling Lord Literistic, Inc. and The Van Lear Agency LLC.

Перевод с английского Александры Зеленковой

© 2023 by Gina Chung

© Зеленкова А.К., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Настоящее время

Этим утром Долорес снова посинела. Так она сигнализировала о своей готовности к спариванию, о стремлении взобраться на камни и кораллы аквариума и прижаться к самцу осьминога, который введет свой гектокотиль[2] в ее мантийную полость, где оставит обломок лигулы со спермотафорами, после чего она, наконец, будет готова отложить яйца. К несчастью для Долорес, поблизости нет осьминога-холостяка, готового стать отцом ее осиротевших яиц; поэтому, когда ее глаза становятся молочно-голубыми, почти перламутровыми, – что, как я знаю, означает жажду любви, – никто кроме меня этого не видит.

Долорес может стать плоской, как блин, или раздуться, как гриб; а когда она проталкивает себя через тысячу галлонов[3] воды в резервуаре, пузырьки воздуха танцуют вокруг, будто смеясь вместе с ней. Когда она размахивает щупальцами в чистой темной воде, то становится похожа на бурю из лент. Она может быть капризной, что свойственно пожилым леди, но ей нравится наблюдать, когда я прихожу с ведром, полным креветок и рыбы для нее. Я могла бы поклясться, что иногда она приветственно машет мне тентаклем.

Итак, сегодня, когда я пожелала ей доброго утра и рассказала, какая погода на улице, она в ответ посинела, не успела я и глазом моргнуть.

– Мы с тобой в одной лодке, Ло, – вздохнула я, прежде чем включить радио и взяться за мытье пола.

Было восемь утра, и в мои планы не входило сочувствовать жаждущему спаривания существу, когда у меня самой не было секса уже несколько месяцев.

Знаю, сама виновата. Когда Тэ ушел, я пыталась справиться, но не справлялась вообще. Со мной и раньше расставались, но впервые по причине того, что парень, о котором идет речь, решил покинуть планету.

Тэ никогда не нравилась моя работа в океанариуме. Он не мог понять, с какой целью я, как он выражался, «привязала себя к тонущему кораблю». Зная Тэ, можно было предполагать, что он сказал так не ради каламбура. И это правда, в последнее время к нам приходит не так уж много посетителей – особенно в связи с тем, что все больше и больше животных выкупают богатые инвесторы, которые хотят иметь возможность поглазеть на гигантскую морскую черепаху, находящуюся под угрозой вымирания, через стекло собственного домашнего аквариума. В межсезонье выставочный зал иногда кажется призрачным, похожим на заброшенную карнавальную площадку.

Но Долорес все еще здесь. Она была одной из жемчужин коллекции океанариума еще тогда, когда я была ребенком и прижималась носом к стеклу, чтобы полюбоваться мерцанием ее тела. Вероятно, она являлась одним из старейших гигантских тихоокеанских осьминогов в мире.

«Только взгляни на ее размеры! – восклицал Апа. – Ну разве она не красавица?» Он был морским биологом и консультантом океанариума, в обязанности которого входило следить за тем, чтобы в аквариумах создавались условия, максимально приближенные к естественной среде обитания тех или иных существ. Умма всегда говорила, на самом деле не шутя, что не удивилась бы, брось он ее когда-нибудь ради Долорес.

В зал деловитой походкой входит мой менеджер Карл; на его волосах толстый слой геля для укладки. Долорес тут же становится чернильно-черной и скрывается из виду. Я не виню ее. Карл из тех парней, которые думают, что все вокруг рады их видеть, и всегда говорят так, словно на них наушники. Он довольно безобиден, но все же чрезвычайно раздражает.

– Доброе утро, дамы! – здоровается он; от него тянет нездоровой доброжелательностью, возникшей под действием кофеина.

– Доброе утро, Карл, – бубню я, не отрываясь от уборки.

Он хлопает ладонью по стеклу, словно по боку крупного животного, и я вижу, как в мутной воде открывается один из двух огромных глаз Долорес; горизонтальный зрачок расширяется, следит за движением его мясистой розовой руки, но Карл ее не видит.

– Шерил сегодня не будет, а у Франсин экскурсия. Не сочтешь за труд взять на себя уборку в приливных бассейнах[4], Ро?

Я открываю рот, чтобы отказаться, и он спешит добавить:

– Возможно, после этого у тебя появится лишний выходной. Я бы сделал это сам, но не могу сегодня задержаться допоздна.

– Страстное свидание? – интересуюсь я, и тут же жалею о сказанном, потому что улыбку, расплывшуюся на лице Карла, можно было трактовать только одним образом: ему есть что сказать, и он не отпустит меня, пока я его не выслушаю.

– Ее зовут Кристина. Поскольку это наше первое свидание, я подумал, что мы…

– Хорошо, – произношу я, хотя в голове крутится «Просто перестань разговаривать со мной, пожалуйста».

Раньше выходные что-то значили для меня, когда Тэ еще был рядом и у меня была жизнь помимо работы. Раньше мы планировали поездки на выходные в города, которые выбирали наугад – либо в северной части штата Нью-Йорк, либо в Южном Джерси. Тэ всегда заботился обо всех логистических деталях, но именно я планировала, какие местные достопримечательности или музеи мы посетим. Однажды мы любовались коллекцией деревянных сабо, которую нашли в городке, попавшемуся нам на пути к Гудзону. Тэ нравились наши путешествия, нравилась моя склонность искать нечто странное. «С тобой я смогу увидеть мир во всей красе», – произнес он однажды после того, как я заставила его пойти на концерт джаг-бэнда[5], выступавшего за пределами Олбани, в котором музыку исполняли аниматронные белки[6].

Но кто сказал, что я не могу путешествовать в одиночку и теперь, когда Тэ ушел, не отправлюсь куда-нибудь в пустыню Аризоны? С последнего отпуска прошло несколько месяцев.

Карл удивлен моим безропотным согласием.

– Супер! – громыхает он. – Посмотрим, сможешь ли ты уговорить Долорес выйти и поздороваться позже днем, когда состоится экскурсия. Дети всегда любили ее.

Словно в ответ Долорес машет бледным щупальцем в его сторону, что заставляет его испуганно вскрикнуть. Я подавляю смех при мысли, что кто-то сможет заставить Долорес делать то, чего она не хочет.

Долорес примерно от восемнадцати до двадцати пяти лет, так что технически она моложе меня, но по стандартам морских обитателей ее уже можно счесть пожилой. Помимо того, что она является одним из последних известных гигантских тихоокеанских осьминогов в мире, она пользуется повышенным вниманием, поскольку родилась в одной из самых загрязненных зон наших перегревающихся океанов, в Беринговой Воронке, где пятнадцать лет назад исчез мой отец во время, как предполагалось, обычной исследовательской миссии.

Я сохранила и изучила практически все известные фотографии Воронки. Я делала заметки о ее водах, переливающихся красным, зеленым и фиолетовым из-за токсинов и утечек с нефтеперерабатывающих заводов на Аляске. Я представляла, как сама отправлюсь туда на поиски своего отца.

Официально он значится в списках как «пропавший без вести, предположительно погибший». Хотя я не знаю, насколько правдива последняя часть. Иногда мне звонят с неизвестных номеров или номеров, коды города которых мне неизвестны, и когда я беру трубку, клянусь, я слышу шум волн, брызги и рев, или дыхание, или сдавленный голос, стремящийся прорваться сквозь помехи. Когда я впервые рассказала Умме о звонках, она заверила меня, что это просто извращенцы или спам, но я не могу отделаться от мысли, что это может быть Апа. Что где-то там он, возможно, все еще пытается найти дорогу назад, и что звонки – его единственный способ проверить, все ли в порядке. Дать мне знать, что он думает обо мне, где бы он ни был.

Берингова Воронка не входит в маршрут ни одного из круизов по Аляске. Единственные ее посетители – экоактивисты и исследователи. Существа, которым удалось там выжить, мутировать и произвести потомство, которому они передали свой безвозвратно измененный за последние несколько десятилетий генетический материал, имеют библейские размеры и формы, и их трудно увидеть или поймать. Все климатологи и морские биологи как один стремятся посетить Воронку, надеясь встретить их, получить шанс узнать, что позволяет им продолжать жить в таких суровых условиях.

Когда Долорес поймали, она была около четырех с половиной метров в длину и все еще росла; она оказалась достаточно сильной и умной, чтобы ученым пришлось закрыть ее аквариум железной крышкой. Теперь в ней уже больше шести метров, а ее круглые, озорные глаза размером походили на школьные глобусы – такие я, будучи ребенком, раскручивала и тыкала в них пальцем, пытаясь угадать, куда попаду, когда вращение прекратится.

«Женщинам в нашей семье всегда не везло с мужчинами», – заявила Умма, когда я рассказала ей, что Тэ расстался со мной. В качестве примеров этого рокового невезения она привела безвременную смерть моего дедушки, оставившую бабушку вдовой в возрасте тридцати двух лет, а также тот факт, что ее младшая сестра так и не смогла найти мужа. Умма была не из тех матерей, кто причитали о том, что дети почти никогда не звонят домой и не навещают их, или строили из себя подружек, заговорщически шепча «между нами, девочками». Но время от времени она выступала с такими заявлениями, которые заставляли меня понять, что где-то под ее привычной маской холодной уравновешенности и неодобрения скрывается человек с живыми чувствами.

Умме действительно нравился Тэ, она не могла поверить, что ее дочь наконец-то нашла себе парня, который оказался не только корейцем, но и умным симпатягой с настоящей работой. В некотором смысле он очеловечил меня в ее глазах, превратил в девушку, которую она наконец-то смогла начать понимать. Раньше я никого не приводила к ней домой, так что, вполне возможно, она думает, будто он был первым человеком, с которым я начала встречаться и заниматься сексом. Умма никогда не рассказывала мне о сексе, и когда я была ребенком, я представляла, что, должно быть, родилась из морской пены, из крошечной жемчужины, выброшенной на берег, которую они с Апой однажды подобрали.

Тэ не должен был оказаться на миссии «Дуга-4». Он был всего лишь одним из тысяч добровольцев в списке ожидавших результатов лотереи, которая определяла, кто присоединится к команде на долгие годы полета к Марсу в полной темноте, чтобы построить первую человеческую колонию на Красной планете. Я не восприняла его интерес всерьез, окрестив это глупой фантазией, которые всегда бывают у мальчиков с научным складом ума, – о том, как они спасают мир, покидая его.

– И что, если тебя выберут, ты отправишься на Марс? – скептически спросила я, когда он впервые сказал мне, что зарегистрировался в лотерее.

Он покачал головой.

– Это не так работает, – ответил он. – Я должен пройти отбор, затем сдать тесты на физическую форму и умственные способности, а затем предстоит пройти программу тренировок в Аризоне. Симуляцию, которая определит, сможем ли мы выдержать это путешествие.

К тому времени, когда он начал рассказывать о целях и задачах программы, а также о категориях людей, которых они искали (очевидно, существовали квоты на разнообразие и инклюзивность, которым должна была соответствовать «Дуга-4»), я уже перестала слушать. Бескрайняя ночь космического пространства, – так не похожая на тьму океана, где даже в самых непостижимых, кажущихся негостеприимными глубинах мерцают признаки жизни, той жизни, которую можно увидеть и потрогать, – никогда особо меня не интересовала.

Когда Тэ наконец попал в программу, он ждал две недели, оставшихся до отправления в пустыню Аризоны, прежде чем сообщить новости.

– Ро, я должен тебе кое-что сказать, – проговорил он однажды вечером у себя дома, где мы ужинали зеленым карри.

Внутри меня все сжалось: за словами «я должен тебе кое-что сказать» никогда не следует ничего хорошего. Именно так Умма сообщила мне, что корабль Апы пропал без вести и что не было обнаружено никаких признаков ни его, ни остальной команды.

Поэтому я собралась с духом и смотрела, как остывает мой карри, пока он показывал мне подтверждение своего участия и билет на самолет, который они ему прислали, а также глянцевый приветственный пакет, присланный по почте, с золотым тиснением в виде логотипа «Дуги-4».

– Мне жаль, – выдавил он после того, как я не сумела придумать никакого ответа. Он снял очки и протер их, как делал всегда, когда нервничал. – Но я не могу отказаться от этого предложения.

– Действительно не можешь? – переспросила я, чувствуя, что в горле у меня пересохло, словно я наелась песка. – Что есть такого там, чего ты не можешь найти здесь? Почему это так важно?

– Ро, – позвал он мягко, как будто я была ребенком, – планета умирает. Проект «Дуга-4» посвящен поиску решения неразрешимой проблемы. Я всегда хотел быть частью чего-то подобного.

– А что насчет меня? – спросила я, мой голос стал высоким и сдавленным, как всегда, когда мы ссорились. Тэ ненавидел эту мою особенность. – Что, по-твоему, я должна делать? Просто сидеть и ждать, когда ты вернешься?

Он был удивительно спокоен, и тогда я поняла, что он не вернется еще очень долго, если вернется вообще. Когда Тэ только подал заявку, он рассказал мне о том, чем обеспечивали команду помимо обычных предметов первой необходимости: семена, наборы для очистки воды, даже презервативы, на случай если экипажу станет одиноко. Впрочем, одновременно с этим полагались и тесты на овуляцию. «Европа», компания, финансирующая миссию, не скрывала того факта, что, если экипаж «Дуги-4» захочет начать заселять Марс новым поколением людей, они должны чувствовать себя свободно.

Я рассказала об этом Долорес на следующий рабочий день. Я высыпала ее завтрак в воду и наблюдала, как она раскрывается, будто самый страшный в мире пляжный зонтик, как пожирает серебристую рыбку своим острым клювом, пока я рассказываю ей о Тэ и плачу. Как только она закончила есть, ее голова медленно стала темно-бордовой, и я решила, что таким образом она пытается меня поддержать.

Пожалуй, в первую очередь я бы рассказала все своей лучшей подруге, пригласила бы ее пойти выпить со мной после работы, но теперь она всегда слишком занята. Мы с Юнхи знаем друг друга с детства. Сейчас мы вместе работаем в океанариуме – я занимаюсь животноводством, а она – развитием компании. Но с тех пор, как ее повысили до помощника заместителя по финансам, с ней стало трудно связаться. Мои сообщения обычно остаются непрочитанными, а потом она отвечает несколько дней спустя, и ее сообщения усыпаны восклицательными знаками и предложениями «как можно скорее увидеться».

Когда у меня наконец появилась возможность поговорить с ней о том, что происходит между мной и Тэ, мне показалось, что мы вернулись в старые добрые времена, хотя за сочувствием в ее голосе я расслышала нотку осуждения.

– Что? – спросила я.

Мы сидели в моей квартире, жужжал кондиционер. Я пила шарктини, который представлял собой коктейль из «Маунтин Дью» с большим количеством джина и легким привкусом халапеньо. Мы с Юнхи придумали его однажды, когда нам обеим было скучно на скверной вечеринке в колледже. Мы тогда были так пьяны, что я даже не помнила, почему мы решили его так назвать.

Юнхи пила вино из единственного неразбитого бокала, который был у меня в квартире, и от каждого размеренного глотка ее щеки розовели все сильнее.

– Ничего, – сказала она. – Просто… ты ведь не будешь утверждать, что ничего такого не предвидела, верно? Чтобы наладить или разорвать отношения, всегда требуются двое.

– Ты хочешь сказать – это я виновата, что мой парень бросает меня, чтобы улететь на Марс?

– Нет, но, может быть, так будет лучше для вас обоих, понимаешь? Нам чуть больше, чем слегка за двадцать. Пришло время, не знаю, серьезно отнестись к жизни. Воплотить в реальность то, о чем мы мечтаем.

– Наверное, – отозвалась я, выключая кондиционер.

Юнхи иногда говорила цитатами из интернета. Я наблюдала, как она поставила свой бокал вина на мой кофейный столик и наклонила над ним свой телефон, сделав три или четыре снимка, прежде чем решить, какой из них опубликовать. Мне было интересно, что она скажет в своем следующем посте, подумает ли она отметить меня. Раньше она просто выкладывала рисунки, над которыми время от времени работала, забавные маленькие каракули или акварели, которые делала в свободное время. Раньше она даже продавала их через Сеть, но теперь вся ее лента представляла собой лайфстайл[7], состоящий из залитых светом квадратиков с ее едой, одеждой, развлечениями и аксессуарами. С тех пор, как она обручилась, количество ее подписчиков резко возросло. Она старается осветить все: от тортов, которые они с женихом Джеймсом пробуют, до приглашений на бумаге кремового цвета, которые она однажды показала мне на одном из наших все более редких совместных обедов.

Этим утром исполнилось три месяца и три недели с тех пор, как ушел Тэ. В аккаунте в соцсетях «Дуги-4» публикуются посты о тренировочных площадках, предполетной подготовке и симуляторах, в которых тренируется экипаж. Сегодня они опубликовали групповую фотографию членов команды и волонтеров, одетых в серебристые комбинезоны. Тэ был в стороне, зажатый между двумя девушками, которых, согласно тэгам на снимке, зовут Сандхья и Бри. Несмотря на месяцы жизни в пустыне, их кожа выглядит увлажненной, а волосы – густыми и блестящими. Я увеличила изображение лица Тэ на своем телефоне, все еще лежа в постели и ненавидя себя за то, что сделала это. Теперь у него длинные волосы, и похоже, что он пытается отрастить бороду.

Он все еще иногда пишет мне, в некотором смысле. Вся команда вынуждена пользоваться специальным зашифрованным приложением, разработанным «Европой», а я не могу заставить себя удалить его с телефона. Через несколько дней после своего приезда в Аризону Тэ прислал мне фотографию пустынного пейзажа, видимого через плексигласовое окно его спальни; красный цвет земли и синева неба были настолько яркими, что казались нереальными. «Здесь красиво», – говорилось в сообщении. Я не ответила.

«Ты совсем по мне не скучаешь?»

Я написала ему однажды, в момент крайней уязвимости, после того как выпила одну – или три – порции шарктини в одиночестве. Когда я на работе, фосфоресцирующий сине-зеленый свет, исходящий от аквариумов, успокаивает меня, я словно погружаюсь в воду и с облегчением замираю в жидкой невесомости. Но дома, в моей дерьмовой квартире, где иногда протекает потолок, дверь в ванную не закрывается, а в холодильнике всегда пахнет пролитым йогуртом, независимо от того, сколько раз я его мою, все воспоминания возвращаются, настолько яркие, что становится больно: залитое солнцем утро, когда я просыпалась от запаха варящегося кофе, а Тэ читал, сидя на полу и скрестив ноги, и улыбался мне, когда я наконец вытаскивала себя из постели; дни, когда мы растворялись друг в друге; вечера, когда он готовил мне что-нибудь сложное, в то время как я выпивала бутылку вина и рисовала животных в аквариуме, чтобы рассмешить его; ради всех восходов солнца он заставлял меня просыпаться неприлично рано, потому что любил утренние прогулки. Ну и задрот.

«Скучаю», – написал он в ответ после двух дней молчания.

Мне давно пора удалить это приложение. Время от времени я набираюсь смелости для этого, но теряю решимость всякий раз, когда думаю об улыбке Тэ или вспоминаю о том, как он иногда бормотал мое имя во сне. До чего же это глупо – так сильно расстраиваться из-за таких мелочей.

После того, как Карл уходит, чтобы проверить свой почтовый ящик или найти, чем еще занять свое свободное время, я проверяю уровень рН у Долорес и даю ей ежедневную головоломку. Я кладу маленького краба из ведерка с едой в коробку на шарнирах, а затем опускаю ее в аквариум, позволяя своей руке немного задержаться в воде. Долорес обхватывает ее щупальцем, и я испытываю странное ощущение, когда ее присоски с любопытством пробуют мою руку на вкус, прежде чем отпустить, чтобы полностью сосредоточиться на решении задачки.

Интересно, скучает ли Долорес по открытому океану, кажутся ли ей крабы и рыба, которыми мы ее кормим, слишком блеклыми на фоне шестиперого лосося или крылатой трески, которыми, по слухам, кишат воды Берингова пролива? Человеческий желудок недостаточно крепкий, чтобы переварить ту рыбу, но для взрослого гигантского тихоокеанского осьминога, родившегося и выросшего в этих водах, она, вероятно, является деликатесом. Я несколько минут наблюдаю, как Долорес ковыряется в крышке коробки, прежде чем отправиться проверять другие залы.

Я прохожу мимо группы Франсин по пути к приливным бассейнам. Это класс учеников начальной школы, одетых в одинаковые футболки, с форменными ремешками на сумках. Франсин хорошо ладит с детьми, поэтому ее и приглашают вести экскурсии, и она подмигивает мне, когда одна маленькая девочка из группы, футболка которой ей слишком велика, отходит, и одному из учителей приходится подтолкнуть ее обратно к стаду.

– Так, кто может сказать мне, как называется группа выдр? – спрашивает Франсин.

Дети непонимающе смотрят на нее снизу вверх.

– Семья? – выдвигает предположение один из них, и после этих слов я на секунду замираю.

Я делаю глубокий вдох и напоминаю себе продолжать идти. Когда я заворачиваю за угол, то слышу голос Франсин:

– Правильно! Еще их можно назвать стайкой или тусовкой, потому что они очень игривые.

Моя собственная семья никогда не отличалась особой игривостью. Любовь, разделенную на крошечные порции, требовалось тщательно оберегать и оставлять нетронутой в надежде, что за ночь она вырастет сама по себе, как культура микроорганизмов в чашке Петри.

Мне всегда казалось, что я соревнуюсь с кем-то за внимание Апы. Ему нравилось учить меня разным вещам, объяснять, как различать созвездия на ночном небе или как освоить параллельную парковку в труднодоступных местах, но он тотчас же раздраженно разводил руками и резко обрывал меня всякий раз, когда я слишком долго не могла понять, что он пытается до меня донести. Умма, которая изучала вокал в колледже и сейчас являлась дирижером хора в своей церкви, где она проводила пять из семи дней в неделю, научила меня истово молиться и просить Бога о вещах, которые не могла мне дать она, таких как прощение или терпение. Думаю, было время, когда мои родители любили друг друга или хотя бы нравились друг другу. Но что бы изначально ни свело их вместе, к моменту моего появления на свет оно превратилось из постоянной в переменную.

Раньше я подсчитывала все, в чем оказалась хороша за последнюю неделю. Я ставила себе баллы за все, что мне удавалось сделать без помощи, – например, застелить постель, убрать со стола или закончить всю домашнюю работу перед ужином. Субботними вечерами я записывала заработанные очки в табели успеваемости, которые сама для себя составила, чтобы определить, насколько сильно меня должны были любить на этой неделе. Я заставляла своих родителей расписываться на каждом из них, а потом складывала в коробку, которую хранила в шкафу.

Когда я стала достаточно взрослой, чтобы заводить парней и тайком приводить их к нам домой, когда там никого не было, я решила, что любовь прячется в крошечных фиолетовых засосах на моей шее, которые я даже не пыталась прикрыть; в горячем дыхании на задних сиденьях машин; в одинокой истерике на пустой парковке, когда меня неизбежно бросали ради кого-то нового, с кем было легче иметь дело и кто не пребывал в таком отчаянии. Когда мне перевалило за двадцать, я подумала, что любовь – это вкус пота, скапливающегося под ключицами теплым похмельным утром, когда я позволяла парням входить в меня, иногда без презерватива – иногда потому, что хотела этого, иногда потому, что не знала, хочу ли я почувствовать их тепло внутри и присвоить его себе. Любовь разрушительной волной шлифовала меня снова и снова, пока я не стала гладкой, как глыба мрамора, готовой стать той, кого захочет увидеть рядом с собой следующий партнер.

Но Тэ был другим. Он сразу же сказал мне, что не собирается спать со мной, пока мы не будем уверены, к чему все идет, что, конечно, одновременно оскорбило и очаровало меня.

– Ты можешь просто сказать, если я тебе не нравлюсь, – заметила я.

Он не засмеялся. Он уставился на меня круглыми и серьезными глазами за стеклами очков в золотой оправе.

– Раньше я часто торопил события, а сейчас не вижу ни одной причины, чтобы поступить так с тобой.

Когда мы наконец впервые занялись сексом – два месяца спустя, после череды все больше раздражающих меня свиданий за кофе или вином, походов на художественные выставки и фильмы, после вечерних бесед (всего того, что предлагал Тэ), – я так нервничала, что вся вспотела. Я была такой скользкой, что опасалась с минуты на минуту соскользнуть с кровати и проскользить по коридору, волоча за собой стыд и тоску, оставляя след, как улитка. Пот скапливался у меня под мышками, под коленями, в складках живота. И поскольку я никогда не играла в игры, я сообщила ему об этом, стоя перед ним посреди его спальни.

– Я так вспотела, – прошептала я. Снаружи шел дождь, капли барабанили по крыше и стучали в окна его квартиры, чистой и скромной, как и все, что имело к нему отношение.

Тэ ничего не ответил. Он снял очки и аккуратно соединил дужки, а когда снова посмотрел на меня, его взгляд был таким же открытым и доверчивым, как у собаки. Он стянул рубашку через плечи характерным для парней движением, его худые запястья и локти блеснули в тусклом свете спальни. Он притянул меня к себе и положил мою руку себе на грудь, его сердце билось так быстро, что на секунду я забеспокоилась, не придется ли мне звонить в 911.

– Я тоже нервничаю, – сказал он, прежде чем поцеловать меня.

Он медленно раздевал меня, его руки обхватили мой живот, талию, грудь так, словно они боялись оставлять меня одну слишком надолго. Он поцеловал меня, как моряк, собирающийся отправиться в долгое путешествие. Это был поцелуй соленых брызг, разбивающихся волн, розовых горизонтов. Я думала о темной воде и нагретых солнцем камнях и песке, пока мы поднимались и опускались, снова и снова покачиваясь друг на друге, как две маленькие лодки в шторм. К концу мы оба задыхались, и он был таким же потным, как и я, а в комнате стоял резкий запах наших переплетенных тел.

Потом я, кажется, сошла с ума и сказала, что люблю его, а затем окончательно потеряла рассудок, когда он ответил, что тоже любит меня. Глубоко внутри меня поселилась счастливая тишина, добравшаяся до самых костей, настолько чуждая, что я едва успела познакомиться с ней, прежде чем за ней нахлынул страх. «О нет, – подумала я, наблюдая, как поднимается и опускается его грудь, пока он спит. – Вот еще одна вещь, которую я могу потерять».

Так было на протяжении всех наших отношений.

Приливные бассейны – это контактный зоопарк нашего океанариума. Они ярко освещены, там шумно, и они воняют. Красные морские звезды и пурпурные морские ежи то тут, то там виднеются в солоноватой сине-зеленой воде, а вдалеке какой-то гений решил воспроизвести крики чаек и грохот волн. Туристическая группа Франсин скоро будет здесь – дети сходят с ума по приливным бассейнам, потому что здесь им разрешается вылавливать и трогать некоторых моллюсков, поэтому я заглядываю сюда, чтобы проверить температуру воды и уровень кислорода, прежде чем они нагрянут, чтобы свести к минимуму время, потраченное на уборку, которой Карл попросил меня заняться позже.

Я замечаю, что один из новых раков-отшельников, только что доставленный из Карибского бассейна, выглядит немного бледным. Долорес обожает раков-отшельников – они сладкие, сочные и вероятно на вкус кажутся ей конфетами. Этот, кажется, не очень здоров. Он шатается, как пьяная девчонка, ищущая свою сумочку. Я собираюсь протянуть руку, чтобы вытащить его из бассейна на песок, где он сможет отдохнуть, но слышу, как Юнхи зовет меня по имени.

– Эй ты, привет! – восклицает она, и ее глаза щурятся от улыбки. На секунду мы возвращаемся в старые добрые, как будто она собирается спросить меня, что я планирую приготовить на обед, или рассказать о неприятности, произошедшей сегодня. Но потом она понижает голос. – Ты получила мое электронное письмо? – спрашивает она. Прежде чем я успеваю ответить, она продолжает: – Тебе пора бы начать чаще проверять свой почтовый ящик. У меня для тебя большие новости.

Она выглядит радостно взволнованной, но настороженной, как будто наблюдает за моей реакцией.

– Честно говоря, у меня не было возможности проверить почту. Сумасшедшее утро, – оправдываюсь я, подражая тому, как она оправдывается передо мной всякий раз, когда не перезванивает.

– Точно, – говорит она, приподняв брови. – Что ж, буду тем человеком, кто расскажет тебе обо всем. Только что кое-кто из высшего руководства проявил интерес к Долорес. Они хотят ее продать.

– Что? – Я реагирую так, словно Юнхи сообщила мне, что они планируют продать Луну. – Они не могут. В этом нет никакого смысла.

– Частный покупатель. Они надеются перевезти ее к концу месяца. Меня попросили передать тебе, чтобы ты составила список того, что нам нужно включить в отправку.

«Меня попросили». Что мне больше всего не нравится в новой Юнхи, так это ее склонность использовать пассивные конструкции, как будто все, о чем она говорит, находится полностью вне ее контроля. Точно так же Тэ рассказывал мне о «Дуге-4». «Я был выбран, Ро. Меня выбрали ради шанса, который выпадает раз в жизни».

Но у меня нет времени разозлиться по-настоящему, потому что осознание приходит ко мне, словно удар под дых: я должна была предвидеть это, должна была догадаться, что что-то не так, еще тогда, когда Карл спросил меня несколько недель назад, всегда ли Долорес была такой застенчивой.

– Это же здорово, Ро, – говорит Юнхи, смягчаясь. – Я знаю, что она важна для тебя. Но так будет лучше и для Долорес, и для нас. Покупатель хочет открыть частный океанариум – у него достаточно денег, чтобы купить ей аквариум побольше, условия в котором будут более подходящими. Ты в порядке?

Мне надо присесть. Я нахожу дорогу к скамейке и сосредотачиваюсь на раках-отшельниках. Они живут колониями в отличие от некоторых видов раков. Сборище раков можно назвать кастой. Тэ рассказывал об этом однажды на Рождество, когда подарил мне пару носков, на которых были вышиты разные виды ракообразных – отшельники, скрипачи, призраки, пауки, флоридские синие. Он собирал информацию такого рода. Совет сов, плеяда кобр, табун зебр, стая кошек.

За неделю до того, как он сказал мне, что уезжает, я отыскала по объявлению в интернете русскую голубую кошечку, которую мысленно уже назвала Павловой, и собиралась спросить его, можем ли мы усыновить ее вместе, ожидая, что это послужит началом его переезда ко мне. Началом того, что мы пойдем до конца. Должно быть, я уже тогда почувствовала, как он ускользает сквозь пальцы.

– Мне жаль, Ро. Я знаю, она много значит для тебя.

Рука Юнхи легла на мое плечо тяжело, но вместе с тем и нерешительно. Я стряхиваю ее.

– Как они могут так поступить? Это место было ее домом на протяжении целого десятилетия, – говорю я.

Юнхи вздыхает. Ее телефон мигает, и она достает его, несколько раз клацает по экрану, прежде чем убрать. Она не торопится с ответом. Однажды она рассказала мне о хитрости, помогающей казаться более интересной другим: она заключается в том, чтобы делать небольшие паузы перед тем, как заговорить. «Такое поведение заставляет людей прислушиваться к тебе, обращает на тебя внимание, – сказала она. – Присмотрись к тому, как все здешние начальники общаются с подчиненными».

– Ну, если что, ты узнала это не от меня, – наконец произносит она, – но грядут новые сокращения. А Долорес, хоть она всегда и привлекала внимание к океанариуму, съедает наш бюджет. Та сумма, которую покупатель предлагает за нее, помогла бы нам обновить оборудование в Большом зале. Расширить наш рекламный бюджет.

Я пытаюсь не забыть сделать паузу, прежде чем ответить, но мои слова сдавленно и запутанно вырываются одно за другим.

– Рекламный бюджет? Да здесь рекламировать будет нечего, если они продолжат…

– Они могут и вовсе закрыть океанариум, – произносит Юнхи.

Я пристально смотрю на нее.

– В каком смысле – закрыть? Нас финансирует государство.

– У государства много иных приоритетов. Океанариум не входит в их число, – говорит Юнхи. – И, повторюсь, я тебе ничего не говорила, но если мы не поторопимся ликвидировать некоторые активы, мы не переживем этот год, а это большая часть персонала, огромная часть наших программ. И нам, вероятно, придется сократить бюджет на питание и техническое обслуживание.

Она словно проводит презентацию, ее спокойные глаза устремлены на меня, наблюдают на случай, если я сделаю какое-нибудь резкое движение.

– Что случится со всеми ними, если мы закроемся? – спрашиваю я, дико жестикулируя. – Как насчет животных, которым не посчастливилось быть купленными богатыми инвесторами?

– Вероятно, их отпустят. Может быть, отправят в заповедники, – с нарастающим нетерпением отрезает Юнхи. – Не знаю. Но эта продажа важна, Ро. Она может стать настоящей победой для нас. Я думала, ты захочешь помочь спасти океанариум.

Образ Долорес всплывает у меня в голове. Ее умные, хитрые глаза. Ее присоски, нежно ощупывающие мои руки. Ее конечности, двигающиеся, как нити водорослей в воде.

– В общем, дай знать, если тебе понадобится помощь со списком, – говорит Юнхи, вставая. – У меня встреча в пять, так что давай пересечемся на днях, хорошо?

Я не слышу, как она уходит. Интересно, всегда ли Юнхи была такой? Может быть, я просто никогда не замечала того, как высоко она ценит эффективность, итоговые показатели и победы, ценит сильнее, чем привилегию оставаться человеком.

Я смотрю в синеву приливных бассейнов и пытаюсь напомнить себе, что неправильно воспринимать себя как хозяйку Долорес. В конце концов, она – животное, клубок нервных окончаний и инстинктов, движимых голодом. Но потом я вспоминаю, как расширяются ее глаза всякий раз, когда я надеваю оранжевое или розовое, как она почти что танцует в аквариуме, когда ей меняют воду, как неторопливо она решает головоломки, которые я ей даю, – подозреваю, не потому, что она не может их решить, а потому, что ей нравится сам процесс.

Анемичный на вид рак-отшельник взобрался на плоский камень и следит за мной с новой наблюдательной точки. Его собратья усердно копаются в песке. Интересно, знают ли они, сколь фальшив их мир, остались ли у кого-нибудь из них воспоминания о настоящем песке и настоящем океане, унаследованные от предков, и способны ли они мечтать об иной доле.

Глава 2

Двадцатью одним годом ранее

В первый раз, когда я переступила порог океанариума, мне было девять и я капризничала. Пребывала не в духе, как сказала бы моя мама. Был жаркий июльский день, тротуары лопались от жары. Наш кондиционер и холодильник перестали работать, и мои родители поссорились. Я закрыла уши руками, но отдельные слова, такие как «расходы», «всегда» и «твоя вина», все равно проскальзывали сквозь мои пальцы. Моя мать, с мокрыми от пота волосами, прилипшими к щекам, яростно жестикулировала на кухне и кричала на отца, спрашивая его, как он мог забыть оплатить счета за электричество в самое жаркое время года.

Несколько лет назад отец оставил свою низкооплачиваемую научную должность в местном университете ради работы в океанариуме торгового центра «Фонтан-плаза». Умма заставляла меня отводить глаза всякий раз, когда мы проезжали мимо. Обычно она выбирала непопулярные маршруты, чтобы не проезжать мимо этого здания – по ее словам, настолько уродливого, что у нее болели глаза, – но его фундамент делил пополам основную магистраль и другую главную дорогу, поэтому иногда поездки мимо «Фонтан-плазы» были неизбежны. Он был огромным, растянувшим свои лапы бледным пауком, с наружными стенами, которые время от времени необъяснимым образом покрывались оранжевой и синей плиткой.

Океанариум находился на втором этаже торгового центра. Умма отказалась взять меня с собой и не отпустила одну, сказав, что я слишком маленькая и, кроме того, что мы не должны поощрять глупость моего отца. Она так и не простила ему, что он бросил университет, повернулся спиной к респектабельным академическим кругам, чтобы стать, как она выражалась, прославленным животноводом.

В тот день небо мерцало от жары, а воздух был похож на мокрое полотенце, прижатое к носу и рту. Погода стояла столь ужасная, что даже у мух, которые пробирались в наш дом, не было сил на что-то большее, чем обреченно жужжать, стучась об окна.

Наконец Умма перестала кричать. Она хлопнула дверью родительской спальни, и вскоре я услышала шум вентилятора, лопасти которого тщетно разгоняли затхлый воздух. Апа постучал в дверь моей комнаты.

– Ты там в порядке? – заглянул он ко мне.

Моего отца нельзя было назвать красивым мужчиной, но в нем было нечто такое, отчего все вокруг начинали чувствовать себя непринужденно. Его волосы еще оставались густыми, и его широкая, открытая улыбка, судя по старым семейным фотографиям, хранящимся у нас, совсем не изменилась с тех пор, когда он был совсем мальчишкой. Он играл в теннис с друзьями и коллегами по вечерам и по выходным, поэтому всегда ходил в теннисной экипировке – толстых белых носках, бирюзовой рубашке и спортивных напульсниках на запястьях. Умма часто дразнила его по этому поводу, спрашивала, не собирается ли он на Уимблдонский турнир[8]. Однажды он попытался научить играть и меня, но у меня никак не получалось совместить ракетку с мячом.

– Прекрасно, – ответила я.

– Мне жаль, что тебе пришлось все это услышать, Желуденок, – сказал он. Это было его любимое прозвище, появившееся в то времени, когда я была намного младше и путала слово «дочь» с корейским словом, обозначающим желудь, «дотори».

– Умма злится на тебя? – спросила я.

Я ненавидела, когда они ссорились. Дни после крупной ссоры были хуже всего – все становилось таким тихим и напряженным, что казалось, будто малейший пустяк может привести в действие бомбу. Умма всегда становилась особенно критичной по отношению ко мне после того, как ссорилась с Апой – как будто все, что случилось, можно было исправить, будь я немного спокойнее, немного умнее, прислушивайся я немного больше к ее потребностям.

– Можно и так сказать, – вздохнул он, когда из их комнаты зазвучала классическая музыка. Моя мать обожала Бетховена и крутила его симфонии всякий раз, когда выходила из себя.

Он присел на край моей кровати. Это был тот еще трюк, потому что на ней всегда лежало не меньше десяти мягких игрушек. В целом в те дни у меня их было около тридцати штук, и я периодически заставляла их сменять друг друга на посту, чтобы никто не чувствовал себя брошенным.

Он подобрал игрушечного нарвала по имени Норин.

– Норин, – сказал он, обращаясь не ко мне, а к плюшевому зверьку, – как ты смотришь на то, чтобы ввязаться в небольшое приключение?

Я почувствовала, как мои щеки вспыхнули от смущения. Апа всегда вел себя так, словно я была намного младше, чем на самом деле, так, будто я никогда не переставала быть для него четырехлетней.

– Приключение? – переспросила Норин голосом моего отца, но выше. Я отвела взгляд.

Апа встал с кровати.

– Ну да, как тебе идея? – сказал он своим обычным голосом.

Судя по тому, что я помню, поездка в океанариум заняла больше времени, чем должна была. Из окна я наблюдала, как мимо проносится шоссе, как медленно ползет поток машин в полдень выходного дня. Я несколько раз засыпала. Мой отец слушал запись лекции на своем телефоне, и голос его старого наставника, доктора Форреста Пендента, наполнял машину звучными волнами. «Мы живем в беспрецедентные кризисные времена», – вещал он. Лекция была записана десять лет назад, еще до моего рождения. Мой отец, в то время молодой аспирант, должно быть, оказался в аудитории в тот вечер, когда доктор Пендент читал лекцию. «Океаны нашей планеты никогда еще не нагревались до такой степени. Мы едва ли успеем дотянуть до старости, когда климат станет совершенно непригодным для жизни. Именно в этот момент мы должны взглянуть на братьев наших меньших и последовать их примеру. Наша исследовательская группа в настоящее время занята изучением гигантских тихоокеанских осьминогов, в частности, нескольких известных экземпляров в районе Беринговой Воронки…»

Моей матери не нравилось слушать лекции доктора Пендента. «Какой смысл выслушивать все эти рассуждения о конце света?» – так она всегда говорила. Но отец утверждал, что важно быть внимательным, замечать в этом огромном мире даже то, что мы не смогли спасти.

– Земля скоро взорвется? – спросила я.

Он обдумывал мои слова, меняя полосу движения.

– Нет. Она не взорвется. По крайней мере, не в ближайшие очень-очень много лет.

– Но что тогда будет с нами?

– Я не знаю, – пожал плечами он. – Но вот, что мы сделаем прямо сейчас: мы пойдем и посмотрим на одно из тех животных, о которых говорил доктор Пендент. Это совершенно особенное существо, у которого нам есть чему поучиться.

– Мы должны открыть глаза и увидеть то, что пытается показать нам природа, – сказала я.

Он повернул голову, удивленно взглянув на меня.

– Ну да. Где ты это услышала?

– Ты всегда так говоришь.

Он рассмеялся.

– Похоже, ты и правда слушаешь меня, когда я увлекаюсь.

Мы заехали на битком забитую парковку «Фонтан-плазы». Солнечный свет отражался от ветровых стекол и капотов машин, делая их похожими на крупное скопление блестящих жуков. Апа воспользовался своим служебным пропуском, чтобы припарковаться в зарезервированном месте недалеко от входа, а затем мы вошли внутрь, вынужденные перетерпеть несколько секунд безумной жары, прежде чем почувствовали прохладу от кондиционера внутри.

Потолки в торговом центре были высокими и сводчатыми, как будто на самом деле мы находились внутри церкви. Гигантские растения и деревья в горшках – одни из них были настоящими, другие – искусственными, – нарушали суетливое движение вверх-вниз по этажам, разделяя людские потоки на отдельные ручейки. Стайки девочек-подростков в модных чокерах, с подведенными глазами, с ровно приглаженными волосами и блестящими на свету обнаженными талиями, бродили мимо нас, смеясь, как птички, а вокруг сверкали от средства для мытья стекол витрины магазинов, кричащие о распродажах. Я задрожала от чистого восторга, глядя на все это. Даже безголовые манекены казались мне веселыми и манящими.

Мы поднялись на эскалаторе на второй этаж, где неоновая вывеска, приглашающая нас в океанариум с фонтанами, осветила полированную плитку пола торгового центра яркими красками. У дверей уже стояла цепочка из взрослых и детей, многие из которых были младше меня, но мы подошли к началу очереди, мой отец показал свой служебный пропуск девушке с зелеными волосами, и она махнула ему рукой, мол, входи. Я уставилась на нее, неспособная оторвать взгляд от кольца в ее языке, которое, как я успела заметить, блестело у нее во рту, и она бросила на меня испытующий взгляд.

Внутри океанариума оказалось темно и тихо, он утопал в голубом свете, создавая впечатление, будто нас всех подвесили в самом сердце океана. Гигантский глаз из папье-маше сердито уставился на нас с потолка. Вывеска неподалеку гласила, что он приближен к размеру глазного яблока легендарного Кракена.

– Так вот кого мы увидим? – спросила я отца. – Кракена?

– Мне казалось, я учил тебя более серьезным вещам. Кракены ненастоящие. А вот Долорес – вполне, – сказал он, ухмыляясь.

Мы прошли мимо охраны и спустились в большой выставочный зал, быстро свернули направо, а затем налево, туда, где перед гигантским одиночным резервуаром собралась толпа, в затемненную комнату, освещенную фиолетовым светом. Гид выступала перед большой группой туристов, в основном стариков, пристегнувших ремнями шорты цвета хаки, и пожилых женщин в кепках с козырьками.

– Enteroctopus dofleini – самый крупный известный головоногий моллюск, – говорила она. На ее губах лежала фиолетовая помада, и, кажется, она жевала резинку. – Кто может сказать мне, что из себя представляет головоногий моллюск?

Козырьки и ремни косо смотрели на нее. Один мужчина сфотографировал темный резервуар, и белая звездочка вспышки его фотоаппарата пробежала рябью по темному экрану.

– Сэр, пожалуйста, не делайте этого, – начала было гид. Но потом мы все увидели, что скрывалось в глубине резервуара, и по толпе пробежал вздох.

Скопление красно-фиолетовых конечностей и присосок металось перед нами, как языки пламени в темной воде. Осьминог оттолкнулся ото дна и лениво поплыл сквозь водовороты и пузырьки. Он был вулканом, цветком, вспышкой звезды. Казалось, ему хотелось посмотреть на нас, и в то же время мы не представляли для него никакого интереса. Наконец он устроился на дне аквариума, где лежал гигантской скрюченной рукой, и наблюдал, как все пялятся на него. Он стал бананово-желтым, потом серебристым, а затем переливчато-зеленым.

– Это что? – спросила я отца и, сама того не осознавая, потянулась к его руке. В тот период я пыталась приучить себя не цепляться за своих родителей, старый инстинкт хватать их за руки боролся с новым, диктующим мне быть более отстраненной.

– Это Долорес. – Он смотрел перед собой тем же остекленевшим, тупым, блестящим взглядом, который появлялся у него всякий раз, когда он выпивал вторую кружку пива после ужина. Он пристально уставился на Долорес. Я редко видела, чтобы он так смотрел хоть на что-то, не говоря уже обо мне или матери. Мне всегда было трудно привлечь внимание отца. Большую часть времени он бродил по нашему дому, похожий на неопрятного призрака, оставлявшего после себя ворох бумаг и недопитые кофейные чашки. – Разве она не прекрасна?

Словно услышав нас, Долорес взлетела обратно к крышке резервуара. Она парила в воде, как воздушный змей, оставляя за собой шлейф из пузырьков.

Когда туристическая группа двинулась дальше, мы задержались у аквариума, потому что отец завел беседу с крупным мускулистым мужчиной, который пришел покормить Долорес. Его лысая голова блестела так же, как полированные полы торгового центра, он был одет в темно-синий комбинезон с вышитым на спине и груди логотипом «Фонтан-плазы». Он открыл гигантскую крышку и небрежно бросил туда кусочки сырой рыбы и креветок из ведерка.

– Как у нее дела, Брюс? – спросил Апа.

– С ней все в порядке, в полном порядке. Немного капризничала сегодня утром. Она как одна из моих собак: совершенно не способна держать себя в руках, когда думает, что рядом есть еда.

Я наблюдала, как Долорес ест, ее клюв раскрывался, как крошечный люк, который, казалось, становился все больше и больше по мере того, как кета[9] исчезала в ее пищеводе. Ее глаза смотрели на меня со спокойным дружелюбием. Древняя мудрость таилась в ее взгляде, хоть отец и говорил, что она моложе меня.

– Привет, – сказала я, прикладывая руку к стеклу.

– Ну, привет, маленькая леди, – отозвался Брюс, хоть я и обращалась не к нему. – Когда-нибудь придешь к нам работать?

– Это Аврора, моя дочь, – представил меня отец. Было странно слышать, как он произносит мое английское имя. Дома меня иногда звали Арим, или Бэ Арим, моим полным именем, и обычно это означало, что у меня неприятности.

– Тебя зовут так же, как Спящую Красавицу? – поинтересовался Брюс, доставая из кармана завернутый в целлофан леденец и подмигивая мне.

– Как северное сияние, – сказала я, забирая у него конфету, хотя мне вовсе ее не хотелось. – У римлян так звали богиню рассвета. Но вы можете называть меня Ро. Все так делают.

Брюс рассмеялся так, как обычно смеются взрослые, которые полны решимости найти забавное во всем, что говорят дети.

– Что ж, Ро, ты определенно нравишься Долорес так же сильно, как твой папа.

Мой отец снова наблюдал за Долорес со слабой улыбкой на лице. Насытившись едой, она, казалось, дрейфовала в водах аквариума, закрыв желтые глаза.

Попрощавшись с Брюсом и Долорес, мы прошлись по остальной части океанариума. Больше всего мне понравились пингвины и тюлени, на втором месте – коралловый риф, но Долорес оставалась в моих мыслях еще долго после того, как мы уехали.

– Ты нашел Долорес в тот раз, когда уезжал? – поинтересовалась я в машине на обратном пути. Я почувствовала удивление моего отца и продолжила смотреть в окно, избегая его взгляда.

– Да, я был частью исследовательской группы, которая нашла ее. А что?

– Почему тебя так долго не было? – спросила я.

Без всякого предупреждения горячие слезы внезапно затуманили мое зрение. Я уставилась в окно, желая, чтобы они исчезли. Я сосредоточилась на указателях, направляющих к выезду с парковки. «Ты не ребенок», – сказала я себе. Мимо нас проносились чужие машины, а наша древняя «Тойота» медленно двигалась по правой полосе.

– Мы уже говорили об этом, – сказал он. – Мне нужно было поработать. Я получил исследовательский грант, помнишь?

Я помнила ту ссору между родителями так, словно она произошла вчера. Помнила, как моя мать ушла в себя, схлопнулась, как умирающая звезда, когда он сообщил нам об этом. «Год? – спросила она хриплым голосом. – Что мы, по-твоему, должны делать целый год без тебя?»

У меня сложилось впечатление, что Апа вечно не мог придумать, что делать, когда моя мать расстраивалась из-за него, хотя иногда мне казалось, что единственной причиной ее расстройств был он. «Ты и оглянуться не успеешь, как этот год пролетит». – Отец отчаянно пытался улыбнуться.

В конце концов, конечно, он уехал после того, как затянувшаяся игра в молчанку, которую начала Умма, не дала результатов, после череды ссор, которые разразились в нашем доме, как только закончилась тишина. Я взяла за правило сразу направляться в свою спальню, возвращаясь домой из школы, чтобы не попасть под перекрестный огонь. Когда Апа пригрозил уйти от Уммы навсегда, она закричала в ответ, что именно это ему и стоит сделать, и я услышала, как брошенный ботинок ударился о стену. Она сказала, что он окажет ей услугу. Что она сожалеет о решении выйти за него. Что ей вообще не следовало покидать Корею. Во время их ссор я иногда затыкала уши и забиралась под одеяло, а иногда, наоборот, прижималась ухом к стене или к полу, чувствуя тошноту, но вместе с тем испытывая потребность ловить каждое слово, чтобы знать, действительно ли Апа собирается покинуть нас, придет ли конец нашей семье. Каждое утро я просыпалась в смятении, ожидая, что он исчезнет навсегда.

В тот день, когда он уезжал, я наблюдала, как Умма молча собирает его вещи. В аэропорту она протянула ему бутерброд в коричневом пакете. Вокруг нас другие люди обнимались и плакали, держали друг друга за руки и прощались, как будто видятся в последний раз в жизни, в то время как Апа смотрел в землю, а Умма – прямо перед собой, мимо него. Наконец он быстро обнял меня и исчез в толпе за линией пограничного контроля.

В свое отсутствие он прислал нам фотографии исследовательской группы и корабля, на котором ему предстояло жить следующие несколько сотен дней. Он слал нам по электронной почте короткие, яркие заметки с новостями из путешествия. «Сегодня мы видели целую стаю горбатых китов». «Вечером небо окрасилось в зеленый». «Ночью Юпитер был особенно ярким». «По мере приближения к Берингу становится все холоднее». Он отправлял нам размытые изображения корабля, своего рабочего места и постоянно меняющихся цветов неба, которые напоминали мне мерцающие бензиновые лужи – с переливами всевозможных сияюще-пурпурных, электрически-зеленых и пластиково-голубых оттенков, переходящих друг в друга. Во время нечастых звонков домой его голос по телефону становился все более оживленным, и его было все труднее разобрать, по мере того как они приближались к Воронке; треск на заднем плане становился все громче и громче, когда они проплывали мимо вышек сотовой связи, до которых еще дотягивался сигнал, на пути к тому, что он называл северным краем мира.

Дома этот год прошел почти так же, как и любой другой, хотя спазмы в моем животе так и не утихли. Я перестала есть завтраки, которые Умма готовила каждое утро, потому что продолжала просыпаться с болями в желудке – колющими, иногда не утихавшими до полудня. Умма ругала меня за то, что я зря перевожу еду, хотя я заметила, что сама она редко употребляла в пищу что-то, кроме черного кофе.

Я училась во втором классе, потом перешла в третий. Я потеряла два зуба и закопала их на нашем заднем дворе, затаив дыхание в ожидании, когда из них что-нибудь вырастет. «Дура, – прокомментировала Юнхи. – Тебе надо положить их под подушку для зубной феи, чтобы получить деньги». «Сама дура, – ответила я. – Зубная фея ненастоящая». Мы сильно поругались. Но на следующий день помирились, как будто ничего не случилось. Умма купила новые оранжевые тарелки, которые я терпеть не могла. В сентябре того года неподалеку от нашего дома прошли два сокрушительных урагана, и оба раза электричество отключалось во время ужина. Мы с Уммой зажигали свечи, и она позволяла мне спать в ее постели, так как буря снаружи бушевала вовсю. Иногда я просыпалась ночью и слышала, как она плачет в ванной – тихие, приглушенные всхлипывания, похожие на скулеж раненого животного.

Когда Апа вернулся домой, узлы у меня в животе сами собой развязались, хотя я продолжала внимательно следить за ним, уверенная, что он снова исчезнет, если я не буду сохранять бдительность. Он вошел в парадную дверь так, словно отсутствовал всего неделю, поцеловал мою маму в щеку и вручил мне чучело выдры, которое, вероятно, купил в аэропорту. «Как поживают мои девочки?» – спросил он.

Каждый вечер он на несколько часов исчезал в своем кабинете, чтобы записать выводы, накопившиеся у него за время поездки. Ему не разрешалось делиться с нами слишком многим из того, что он обнаружил, но я украдкой просматривала его исследовательские заметки, когда его не было в кабинете. Я рылась в его вещах, желая узнать все подробности о том, что так долго держало его вдали от нас.

«Берингова Воронка – одна из загадок природы, редкий пример того, что происходит, когда сталкиваются человеческая глупость и природное постоянство», – так начиналась одна запись. Я едва могла разобрать некоторые из них, выведенные его крупным небрежным почерком, строчки которых кривились вниз. Текст представлял из себя смесь корейского и английского языков.

Но в его записях было и кое-что еще. Однажды я нашла выцветший полароидный снимок, незаметно прикрепленный к обороту одного из маленьких блокнотов в кожаном переплете, которые он заполнял во время поездки. Это была фотография женщины, прислонившейся к дереву, белой женщины с длинными темно-рыжими волосами. Она отворачивалась от камеры и смеялась, и то, как свет падал на ее лицо и шею, делало сцену похожей на кадр из фильма.

Перелистывая страницы, исписанные колючим почерком моего отца, я поняла, что он писал и обо мне тоже. «Сегодня Ро потеряла два зуба. Не могу поверить, а ведь когда-то она была такой маленькой, что я мог обнять ее одной рукой».

И тут же: «Моральный дух экипажа укрепился после того, как мы нашли гигантского осьминога (ж. пола). Никогда раньше не видел ничего подобного. Мы назвали ее Долорес. Лора проявила большой интерес к изменениям ее окраски, возможно, она пытается что-то нам сообщить?» Лора – это та рыжеволосая женщина? Я задумалась.

Я наткнулась еще на одну фотографию Лоры и моего отца, снятую, предположительно, кем-то из членов экспедиции. Они стояли на палубе корабля на самом странном фоне, который я когда-либо видела. Небо позади них было переливчато-мутным, мерцающе-зеленым. Фотография словно дышала, и я бездумно прикоснулась к ней в том месте, где небо встречалось с водой глубокого рубиново-фиолетового цвета. Мне стало интересно, каково это – плавать в таких водах, чувствовать бурлящие течения и водовороты вокруг себя, в то время как морские существа размером с Долорес двигаются всего в нескольких сотнях метров под тобой. Воды Беринговой Воронки считались небезопасными для длительного купания людей. Ученые до сих пор не были уверены, какое влияние на человеческий организм может оказать длительный контакт с водами Воронки, какие мутации могут вызвать химические вещества, присутствующие в ней. Скучала ли Долорес по родному океану? Остались ли там у нее отец, мать, семья?

На фотографии рука Апы обхватывала Лору в полуобъятьи. Она улыбалась, ее рот был приоткрыт, как будто она собиралась что-то сказать фотографу, но Апа смотрел ей в глаза, его лицо было повернуто к ней, словно он не мог отвести взгляд ни на секунду. Я ни разу не видела, чтобы мои родители хотя бы держались за руки. Я подавила желание порвать фотографию и вместо этого сунула ее обратно в конверт, в котором нашла. Потом у меня долго горели руки, будто я окунула их в кислоту.

Апа беззвучно напевал, смещаясь на другую полосу движения. Его глаза встретились с моими в зеркале заднего вида.

– Ну, разве мы не увидели нечто потрясающее? – спросил он.

Он улыбался от уха до уха, как будто уже забыл, что вывел меня из дома и повел в океанариум исключительно для того, чтобы сбежать от моей матери и ее гнева. Я кивнула, зная, что он вряд ли заметит изменения в моем настроении, хотя на самом деле мне хотелось спросить его, кто такая Лора, встречается ли он с ней до сих пор. Я еще не полностью вернулась из воспоминания о том, как нашла его дневник. Это было так похоже на моего отца – не просто пытаться вести себя так, будто ничего не случилось, но и искренне поверить в собственную версию правды.

Глава 3

Настоящее время

После разговора с Юнхи я не могу сосредоточиться до конца дня. Я достаю свой телефон, борясь с привычным желанием позвонить Тэ. «Он больше не твой», – напоминаю я себе.

Во время обеденного перерыва я посещаю зал обитателей тропических рифов. Вид рыб, этих цветных пятен приглушенных красных, синих и оранжевых оттенков, скользящих мимо скал и водорослей так, словно они спешат по делам, обычно успокаивает меня. Их чешуя блестит в тусклом свете, и звуки разговоров проходящих мимо людей скрадываются толщей воды.

Стенки резервуаров доходят почти до потолка. Здесь темно, голубое свечение воды – единственное, что освещает длинный коридор. Это был любимый зал Тэ. Когда я привела его сюда в самом начале наших отношений, он был сильно впечатлен и даже обратил внимание на содержание экскурсии Франсин.

– Данная выставка воспроизводит Голубой уголок Палау в Микронезии, – говорила Франсин. – Это одно из самых красивых мест для дайвинга в мире.

– Когда-нибудь я отвезу тебя туда, – сказал мне Тэ. – Я серьезно, – добавил он, когда я демонстративно закатила глаза. – Всегда хотел заняться дайвингом.

В итоге мы там так и не побывали, но время от времени он присылал мне статьи или фотографии Голубого уголка, пока в итоге не стал экспертом, объясняющим, почему это место для дайвинга считается самым популярным в мире.

– Все из-за течений, – объяснял он мне. – Мелкая рыба плывет в потоке, что привлекает хищников. Тебе остается только нырнуть, опуститься на дно и наблюдать, как эти рыбы следуют друг за другом.

Одна из вещей, которая одновременно мне нравилась и раздражала в Тэ, – его склонность зацикливаться на заинтересовавшей его теме до тех пор, пока он не начнет считать себя авторитетом в этом вопросе. Благодаря этому он мог быть хорошим наставником, но в то же время временами он приводил меня в бешенство.

Я наблюдаю, как серая рифовая акула рассекает воду словно медленный нож, из-за чего группа детей ахает. Несколько самых смелых подходят к аквариуму и по очереди прикасаются к стеклу, когда акула проплывает мимо них, но трусят и убегают обратно к основной группе. Их учитель бросает на них предупреждающий взгляд, но им, похоже, все равно. Две девочки держатся в стороне от остальных, перешептываясь и хихикая.

– Это я, – объявляет более высокая и симпатичная девочка, указывая на проплывающую мимо голубую рыбу-ангела. Его грудные плавники танцуют в воде, как кошачьи усы. – Теперь ты должна выбрать одну.

– Можно я буду вон той? – спрашивает девочка пониже ростом. Она указывает на маленькую рыбку-зебру, мелькающую за голубой рыбой-ангелом, ее черные и белые полоски переливаются.

– Нет, она такая скучная! – говорит первая. Она замечает еще одну рыбу-ангела, бледно-золотистого призрака. – Это ты, – торжествующе указывает она. Они наблюдают, как две рыбы проплывают рядом друг с другом, меняя курс, и выбирают одно направление. – Погляди, они друзья, – добавляет она, – совсем как мы.

При этих словах вторая девочка улыбается, ее маленькое личико светится от радости в темноте зала.

Когда мы с Юнхи были подростками, уже достаточно взрослыми, чтобы самостоятельно ходить в торговый центр, мы часами зависали на фуд-корте, опустошая бесконечные стаканчики замороженного йогурта. Мы выбирали людей в толпе и рассказывали друг другу истории о них.

Юнхи всегда выбирала парочки.

– Она расстроена, но старается не подавать виду, – говорила она о паре лет тридцати с пакетом из ювелирного магазина, оба ковырялись в своих бутербродах и не разговаривали друг с другом. – Она думала, что он собирается удивить ее кольцом, но оказалось, что он просто хотел посоветоваться насчет подарка для своей мамы.

– А что ты скажешь о том мужчине? – поинтересовалась я, указывая на старика с темными пятнами на руках, одетого в синий свитер и ярко-белые кроссовки. Он был один и, казалось, никого не ждал и даже не ел. Он просто сидел там, сложив руки на столе, и смотрел прямо перед собой в никуда.

– Он вдовец. Его жена умерла несколько лет назад, и он приходит сюда, чтобы предаться воспоминаниям о ней, потому что раньше она любила приходить в торговый центр и просто наблюдать за окружающими. Они надевали одинаковые кроссовки и вместе отслеживали свои шаги на фитнес-трекерах. – Юнхи вздохнула над воображаемой трагедией, случившейся в ее выдуманной истории.

– И это все, о чем ты думаешь? Любовь и отношения? – спросила я.

В те дни Юнхи только и делала, что твердила, как она одинока и как хочет завести парня.

– Ну да, пожалуй, – ответила она, и ее подведенные глаза расширились. – Отношения – это самая важная вещь в мире. Разве ты не хочешь когда-нибудь выйти замуж и завести детей?

– Не знаю, – задумчиво протянула я. – Часть про замужество еще ничего, но дети – многовато с ними возни, на мой взгляд.

– Думаю, тогда тебе придется стать чудаковатой тетей для моих детей, – беззаботно рассмеялась Юнхи.

Юнхи была младшей из трех девочек в семье, и их быт походил на бесконечную пижамную вечеринку. Всякий раз, когда я возвращалась от нее, наш дом казался мне слишком тихим и пустым. Мама Юнхи была невероятно очаровательна. Я почти никогда не видела ее без тяжелого макияжа на лице. Хотя Юнхи и ее сестер нельзя было назвать близняшками и они мало походили на мать, все женщины их семейства имели едва уловимое сходство, особенно что касалось глаз и носа. Вчетвером они напоминали русских матрешек. Мне кажется, Юнхи частенько ссорилась со своими сестрами, но я завидовала их близости, постоянному смеху и крикам, поддразниваниям, которые звучали в их доме беспрерывно. Походы в гости для меня стали спасательным кругом, способом выбраться из дома, где почти постоянная тишина нарушалась только ссорами родителей, в ходе которых они обрушивали друг на друга все то, что не умели нормально высказать.

Когда мы с Юнхи готовились к выпускному балу у нее дома, ее сестра Юнкен сделала нам прически и макияж: завила ресницы, посыпала блестками веки и скулы, и уложила волосы в завитки. Я сомневалась насчет блесток и кудрей. Раньше мне не приходилось краситься, и я была убеждена, что буду выглядеть глупо, и все решат, что я слишком стараюсь, – но Юнхи была непреклонна и поклялась, что заставит нас обеих остаться дома, если я хотя бы не попытаюсь приложить усилия.

– Видишь? – сказала она, когда наше превращение было завершено. Мы уставились друг на друга в зеркало в ее спальне. – Мы выглядим великолепно.

Юнхи действительно выглядела хорошо. Она всегда пользовалась этим методом: заставляла меня чувствовать себя красивой рядом с ней, помогала поверить, что эта красота – не волшебный дар, как я всегда думала, а нечто, чего легко можно достичь, подпилив ногти и смазав локти увлажняющим кремом.

Я решаю уйти с работы немного пораньше. Прежде чем покинуть зал, я задерживаюсь перед аквариумом Долорес, наблюдая, как она сворачивается калачиком вокруг второй головоломки. Не в первый раз я задаюсь вопросом, что она думает обо мне, об аквариуме. Устает ли она когда-нибудь от заточения? Продумывает ли план бегства? Однажды я прочитала в интернете об осьминоге из Новой Зеландии, которому удалось сдвинуть крышку своего аквариума, выскользнуть через маленькое отверстие и спуститься по водосточной трубе в открытый океан.

– Наверное, ты смогла бы провернуть нечто подобное, – говорю я Долорес. – Если бы действительно захотела.

Она щурится на меня, как бы отвечая: «Ты полагаешь, я не думала об этом?»

На парковке торгового центра у меня вибрирует телефон. Это сообщение от моей двоюродной сестры Рэйчел – фотография ее дочери Хейли в море картонных коробок посреди ее гостиной. Она сидит в самой большой из них, и на ее маленьком личике расплывается широкая улыбка. «Я сказала ей, что это космический корабль, – говорилось в сопроводительном тексте. – Позвонишь мне, когда у тебя будет свободная минутка?»

Рэйчел на шесть лет старше меня. Несколько месяцев назад она ушла от мужа и переехала из трехэтажного дома в Тенафлай[10] в маленькую квартирку на другом конце города. Этим поступком она шокировала всех, потому что разводов в нашей семье не бывает: ты либо находишь решение проблемы, либо смиряешься с тем, что будешь всю жизнь нести свое молчаливое несчастье – по крайней мере, по мнению моей матери, которая была обескуражена этими новостями. «Нельзя просто повернуться спиной к семье», – отрезала она. Как будто ее собственный муж этого не делал, как будто другие люди не делают так каждый день.

Я сажусь в свою старую «Камри» и тону в жаре кабины, растворяясь в сиденье. Сейчас только апрель, но на улице невыносимо высокая температура. Я помню, что, когда я была ребенком, весной было прохладно, даже морозно. На мгновение я представляю, что у меня нет костной системы, что мое тело быстро превращается в теплую жидкость, и это не так уж трудно себе представить. Иногда, бродя по голубым залам аквариума, я начинаю чувствовать, будто меня и нет вовсе, будто мое тело – всего лишь полупрозрачная мембрана, через которую изо дня в день проникают вода и свет, как и у всех других здешних существ. Это ощущение не покидает меня с тех пор, как мы с Тэ расстались. Мне приходится постоянно заставлять себя ложиться спать, просыпаться, есть, делать вдох и выдох.

Я звоню Рэйчел по дороге домой, и она берет трубку после второго гудка. На фоне странные звуки, словно она находится посреди карнавала, слышится бодрая электронная музыка, вероятно, из телевизора.

– Давненько от тебя ничего не было слышно, юная леди, – говорит Рэйчел.

Я представляю ее широкую улыбку, сверкающий пирсинг. По словам Рэйчел, присяжные в лице наших родственников до сих пор не определились, что больше расстроило ее мать, мою тетю, – сам развод или праздничное кольцо в носу, которым она обзавелась после ухода от мужа.

– Привет, Рэйч, – произношу я.

– У тебя странный голос. Ты уже удалила этот мессенджер для космонавтов? Знаешь ведь, что тебе вредно продолжать пялиться в него. Вам, ребята, нужен перерыв.

– Удалила вчера, – вру я.

– Так в чем дело? Как работа?

– Они продают Долорес, – выдавливаю я, а потом сразу же жалею об этом, потому что Рэйчел переспрашивает «Кого?», и теперь мне приходится объяснять, о ком я, а это последняя вещь в мире, которой мне хочется заниматься.

– Долорес. Осьминога, которого нашел Апа. – Я прикусываю губу. Мне так и не удалось ни с кем толком поговорить об Апе после того, как он исчез.

Наступает пауза. Что-то с грохотом падает на пол, а Рэйчел тихо ругается.

– Черт. Извини. Я пытаюсь делать десять дел одновременно, и как обычно, все выходит из рук вон плохо. Значит, они собираются продать ее? Они и правда могут это сделать?

– Они уже нашли покупателя. Какой-то богатый придурок строит свой собственный домашний океанариум.

– Может быть, это и к лучшему, раз он может позволить себе предоставить ей более комфортное жилье? Ты всегда жалуешься, что начальство сокращает расходы.

– Но это место, где она прожила последнее десятилетие своей жизни. – Такое чувство, будто у меня в горле дыра, и мой голос вытекает из нее.

– Подожди секунду, извини. Хейли, положи это на место. Я сказала – положи на место.

Когда Рэйчел возвращается к разговору, то вздыхает и включает особый тон крутой мамочки, который использует, когда учителя или другие родители пытаются говорить с ней или с Хейли свысока.

– Ладно. Это отстой. Мне жаль. Тебе нужен совет или ты хочешь выговориться?

Одна из многих вещей, которые мне нравятся в Рэйчел – она никогда не пытается сгладить углы, и не делает того, чем часто грешил Тэ: не задает мне кучу вопросов, пытаясь выяснить, что меня расстроило, чтобы попытаться «найти решение». Иногда совершенно не хочется искать никакое решение проблемы, особенно тогда, когда ее вообще не должно было быть.

– Не знаю. У тебя, случаем, не завалялось полмиллиона, которые ты могла бы пожертвовать океанариуму? – говорю я. – Очевидно, он может закрыться.

– Ты думаешь, я бы все еще жила здесь, будь у меня такие деньги?

– Как ты? Как Хейли? – спрашиваю я. На другом конце провода воцаряется недолгое молчание.

– У нас все в порядке, – ее голос становится тише, будто она нырнула в коридор или в соседнюю комнату. – Она продолжает спрашивать, когда мы поедем домой и увидим папу, из-за чего, знаешь, сердце разбивается на тысячу осколков.

Бывший муж Рэйчел, Саймон, работает хирургом, и, по ее словам, то, что он раскладывает людей на детали и копошится в их внутренностях днями напролет, повредило его рассудок. Когда я спросила, что пошло не так, она выдавила одно: «Невозможно спорить с тем, кто думает, будто все на свете может разобрать на части, а затем вновь собрать воедино».

Они постоянно ссорились на протяжении всех шести лет брака, пока однажды он не толкнул ее на глазах у Хейли, которой в то время было четыре года. На следующий день Рэйчел собрала сумку, забрала Хейли и машину и спокойно уехала от него. «Я не хочу, чтобы мой ребенок рос, думая, что это нормально», – сказала она. Она до сих пор судится с Саймоном, потому что он не хочет платить алименты и настаивает на полной опеке, хотя у него нет времени заботиться о ком-то, кроме себя.

– Тетя Ро! – кричит Хейли на заднем плане. – Сегодня я научилась пукать подмышкой!

Я улыбаюсь, когда Рэйчел велит ей замолчать.

– Не перебивай, – командует она, стараясь перекричать ужасную какофонию. – Как ты можешь слышать, в остальном у нас все хорошо. Я просто боюсь испортить ей будущее, наградив массой проблем с отцовской фигурой. Не хочу возиться с этим, когда она станет подростком.

– Знаешь, в некотором роде это неизбежно. Можно облажаться, даже если очень сильно любишь кого-то.

– Может быть и так, но это не значит, что я вообще забью на воспитание своего детеныша. Я должна хотя бы попытаться подарить ей детство, которого не было у меня, – почти шепчет она. Ее голос немного срывается, и я начинаю чувствовать себя дерьмово, прежде чем она снова переходит в режим крутой мамы: – Послушай, я написала тебе, потому что нуждаюсь в небольшой услуге. Ты можешь присмотреть за Хейли в субботу? У меня накопились дела, с которые срочно надо разобраться.

– Конечно!

Я не очень хорошо лажу с детьми, но мне нравится Хейли. Она немного странная, и я ценю это в ней. Я слышу, как она пукает подмышкой на фоне, одновременно притворяясь автобусом.

– Отлично. Тогда я подброшу ее к тебе, – говорит Рэйчел, и в ее голосе слышится облегчение. – Ты уже поела?

Я подавляю желание намекнуть Рэйчел, что сейчас она невольно подражает нашим матерям, которые постоянно спрашивают, что мы ели или собираемся съесть. С этой фразы обычно начинается разговор с Уммой, хотя вместо этого ей следовало бы спросить, как у меня дела. Фраза «Ты поел?» – тайный шифр, скрывающий слишком многое в корейских семьях.

Я останавливаюсь на светофоре, в машине рядом со мной сидит пара, парень и девушка, которые делят на двоих пакет картошки фри. Их окна опущены. Девушка ведет машину и рассказывает парню какую-то историю, а он смеется. Я помню, как приятно было смешить Тэ. Как иногда мне казалось, что я готова на все, лишь бы услышать его смех, увидеть, как на его лице появляется улыбка.

– Ро? – зовет меня Рэйчел. – Ты здесь?

– Я тебе перезвоню, – произношу я. – Только что вспомнила, что мне надо кое-что сделать.

– Кое-что, – повторяет она. – Ладно. Послушай, не беспокойся о Долорес. С ней все будет в порядке. Я хочу, чтобы сейчас ты сосредоточилась на себе.

– Я в порядке, Рэйч. Мои дела уже идут намного лучше.

– Да, точно. Ты даже не пообедала, не так ли?

Я понимаю, что она права, и мой желудок бурчит что-то кислое в мой адрес. Она вздыхает на другом конце провода.

– Иди поешь, – мягко говорит она, – поговорим с тобой позже.

Я возвращаюсь домой, в моей квартире такая влажность, что я едва могу дышать, когда захожу в парадную дверь. Я открываю окно и чувствую, как сырой вечерний воздух бьет мне в лицо. У одного из моих соседей, живущих напротив, заработал кондиционер. С каждым годом все больше кажется, что мы должны начинать готовиться к жаре немного раньше, чем обычно.

Я рассматриваю содержимое своего холодильника, в основном состоящее из нескольких баночек с приправами, небольшого запаса пива и кое-каких старых объедков, на которые я не обращала внимания, наверное, несколько недель. Мне приходит мысль залезть в ванну с полным стаканом джина со льдом и вообще отказаться от ужина.

Раньше я задавалась вопросом, стали бы мы лучше заботиться о своем теле, если бы наша кожа была прозрачной, если бы каждая мелочь, которую мы делали, говорили и ели, была заметна. Если бы каждая обидная или неосторожная вещь, которую мы однажды бросили в разговоре, визуально появлялась на теле. Стали бы люди иными? Делали бы больше, чтобы защитить друг друга и самих себя?

Раньше Тэ был тем, кто напоминал мне о необходимости поесть. Раньше он готовил изысканные блюда у меня дома, привозя ингредиенты с рынков, за которыми ему приходилось ездить на другой конец города. «У тебя совсем нет никаких специй, – недовольно ворчал он. – Что ты за кореянка такая?»

Он завладел моей кухней, заставил ожить мою темпераментную духовку. Я не знаю, как он умудрялся готовить все это на моей крошечной, заляпанной жиром плите – карри, рагу, супы, даже барбекю. «Готовить не так уж сложно, – объяснял он. – Надо просто уметь импровизировать и довериться процессу. Готовка придает людям уверенности, заставляет их пробовать что-то новое – смешивать случайные ингредиенты, веря, что все получится. А если и нет, всегда можно начать все сначала».

Как только я начала жить одна, мне показалось, что я перешла на новый уровень взрослой жизни, хотя причиной тому была всего лишь Юнхи, переехавшая жить к своему парню, я же осталась в обшарпанной, тесной квартире, которую мы делили годами. Но именно растения Юнхи, произведения искусства в горшках, и ковры по всему полу создавали ощущение дома, а когда их не стало, квартира словно уменьшилась и стала выглядеть хуже. Единственное, что она мне оставила – это древний желтый диван, который она унаследовала от одной из своих старших сестер и который послужил местом для многих наших совместных вечеров за вином и просмотром фильмов. На нем куча загадочных пятен и вкраплений, и он ужасно неудобный, но мне нравится маслянисто-желтый цвет обивки, то, как он, кажется, поглощает весь солнечный свет в комнате и отражает его ко мне.

Я решаю разогреть в микроволновке замороженные «Горячие кармашки»[11], которые достала из-за пакета с наклейками для горшочков в морозилке. Высыпав их на тарелку, я наблюдаю, как они крутятся в моей микроволновке, словно на карусели, а после обжигаю язык расплавленным сыром. Я сижу на диване и листаю аккаунт «Дуги-4» в соцсети. Появились две новые фотографии Тэ: на одной он ухаживает за рассадой в теплице, а на другой – несется по беговой дорожке. «Тэ Парк, один из самых молодых членов нашей команды, решил пробежать несколько миль перед завтраком».

Я подумываю о том, чтобы заняться фитнесом, просто ради забавы. Стать такой девушкой, какой Тэ, вероятно, всегда хотел меня видеть: девушкой, которая пробегает несколько миль перед завтраком, знает, как готовить и заботиться о себе, и в голове у которой не такой беспорядок: она не забывает выключить духовку, постирать заплесневелые полотенца или поднять с пола свое грязное белье. Он часто приходил в ужас от моего образа жизни, но, думаю, втайне ему нравилось, каким ничтожеством я выглядела на его фоне. Я была проектом, на котором он мог сосредоточиться, хаосом, который он мог подчинить. Иногда мне кажется, что он любил меня так, как математик мог бы любить особенно сложное уравнение.

«Ты значишь для него намного больше», – сказала мне Юнхи, когда я впервые призналась ей в своих опасениях, что я просто в новинку для него. В подтверждение своих слов она напомнила мне о том, что я рассказывала ей раньше: о том, как я помогала ему с проблемами на работе, вроде скверного поведения детей на уроках, как слушала демки его музыкальной группы и делилась своими мыслями, как успокаивала его, когда он просыпался от ночных кошмаров, которые часто его посещали.

Я готовлю пародию на шарктини, львиную долю которого составляет джин, и делаю глоток, кажущийся чересчур шипучим. Потом еще один, а потом еще. Глухой рев машин с улицы прерывает мои мысли. Я думаю о словах матери – насчет того, что женщинам в нашей семье не везет с мужчинами. Не могу поверить, что прошло почти десять лет с тех пор, как мы с Юнхи впервые переехали в эту квартиру. Вспоминаю, как в первый раз, когда Тэ сел на желтый диван, он смеялся над тем, насколько он неудобный, но позже притянул меня к себе, когда мы более-менее устроились, и поцеловал.

Я подключаю наушники и слушаю последнее, что у меня осталось от него – голосовое сообщение, которое он записал незадолго до взлета самолета. «Ро, – говорит он спокойным и звучным голосом, на который переключался всегда, когда пытался завести со мной трудный разговор, – я надеюсь, что когда-нибудь ты простишь меня, но я пойму, если ты не захочешь. Будь добра к себе».

Я смотрю в потолок. Замечаю пятна на штукатурке и подсчитываю их количество, включая одно темное пятно, ужасно похожее на Долорес. Последнее, что я представляю перед тем, как заснуть – это Долорес, выползающую из своего аквариума, передвигающую по блестящим плиткам зала все восемь конечностей, несущих ее в открытое море.

Глава 4

Двадцатью одним годом ранее

Однажды днем, через несколько месяцев после первого посещения океанариума, Умма приехала забрать меня из школы. Понаблюдав за тем, как она вцепилась в руль и напряженно смотрела перед собой, веля мне садиться в машину и перестать бездельничать, я сразу поняла, что что-то не так. Был октябрь, и я держала в руках склеенную из бумаги тыкву, покрытую оранжевыми и золотыми блестками, на которую Умма бросила только один взгляд и немедленно приказала мне убрать ее в рюкзак.

– Даже не думай измазать всю машину блестками, Арим, – сказала она.

Я знала, что лучше не перечить и не протестовать, когда Умма пребывает в таком настроении. Умма миниатюрная – она часто замечала, что ее талия и запястья такие же тонкие, как у меня – но когда она злится, то как будто занимает собой все пространство. Даже аккуратно причесанные пряди ее коротко подстриженных волос потрескивают от энергии, когда она кричит, используя всю мощь своего чистого сопрано[12], чтобы выразить свое недовольство мной или Апой, тем, какие мы медлительные, ленивые или эгоистичные. Умма часто смешивала мои недостатки с недостатками отца, когда действительно расходилась не на шутку, так что в конце концов становилось трудно разобраться, какие ошибки все-таки вменялись в вину мне, а какие – Апе. Наши изъяны превращались в линии, пересекающиеся друг с другом, сплетающиеся в паутину ошибок и слабостей, совершенную сеть грехов.

Дорога домой из школы обычно занимала меньше десяти минут, но в тот день мне показалось, что она неестественно затянулась. Мы проехали мимо парка, где я часто часами бесцельно каталась на велосипеде по выходным; мимо улицы, на которой стояли в ряд четыре бледно-голубых дома; мимо прачечной самообслуживания, которой заправляла семья Чу, перед входом которой стояла банка, полная клубничных конфет, завернутых в фольгу; мимо винного магазина, работавшего, казалось, круглые сутки, а парковка возле него выглядела комично большой по сравнению с самим магазином. Умма даже не потрудилась объехать стороной «Фонтан-плазу», и я смотрела, как ТЦ проносится мимо моего окна, гадая, что сейчас делает осьминог Долорес.

Апа говорил мне, что Долорес редко спала. Вместо того, чтобы закрыть глаза и парить в невесомости своего аквариума, как я себе это представляла, она предпочла быть первым осьминогом в истории, которому, судя по всему, почти не требовалась фаза глубокого сна. По его словам, она почти всегда что-то делала, даже когда отдыхала. Казалось, ей нравилось плавать, зависать в воде или прятаться среди камней на дне, как будто она играла сама с собой в прятки. Он никогда не видел осьминога с такой предрасположенностью к играм.

– Мы думаем, причиной такого поведения может быть место, где она выросла, – сказал он. – Берингова Воронка – это невероятное место, соединившее в себе мыслимые и немыслимые неблагоприятные условия окружающей среды, но эта особенность привела к рождению и развитию множества существ, подобных Долорес – прекрасных аномалий.

– Что такое «аномалия»? – уточнила я.

– Это все, что отклоняется от ожиданий. То, что не поддается пониманию или логике.

Он заставил меня записать это на карточке и попрактиковаться в правильном написании и произношении слова, как он всегда делал, когда я спрашивала его, что означает то или иное понятие. Он стеснялся своего акцента, того, что люди в первую очередь слышали мягкие «р», «л» и непривычные интонации[13], прежде чем начинали понимать, что он говорит. У него было три ученых степени – бакалавр биологии, магистр экономики и доктор морской биологии – но его никогда не воспринимали так же, как его белых коллег (которые, как он всякий раз подчеркивал, получили худшее образование, чем было у него). «Недостаточно быть таким же хорошим, как они, Арим, – постоянно повторял он. – Нужно быть лучше».

В конце Сикамор-стрит, где мы обычно сворачивали налево, а затем направо, чтобы вернуться домой, Умма внезапно перестроилась в правую полосу, попутно подрезав белый джип и синюю «субару».

– Умма? – позвала я. – Дом в другой стороне.

Но она проигнорировала меня и повернула в противоположном направлении, к шоссе.

Я откинулась на спинку сиденья и наблюдала, как Умма набирает скорость, выруливая на шоссе, словно профессиональный водитель. Обычно она вела себя робко и нерешительно за рулем, но сейчас она вела машину как автогонщик, ускоряясь и сворачивая, пока мы не оказались в потоке автомобилей, который двигался по автостраде номер четыре незадолго до начала ежевечерней пробки.

– Куда мы едем? – спросила я.

– Мне нужно подумать, – отрезала Умма.

В ее глазах поселился странный огонек, она словно была чем-то не на шутку взволнована. Но это волнение, расходившееся от нее волнами, вызывало тошноту; мне казалось, что она балансирует на острие ножа, столкнувшись с чем-то гигантским и давящим, и она боится быть застигнутой врасплох, если хоть немного замедлится. Она перестроилась в левый ряд, тесня серебристый «мерс», пока он не убрался с нашего пути, а затем перегнала его, прямо перед тем, как мы увидели указатели на мост Джорджа Вашингтона.

Мне уже становилось не по себе.

– Умма, мы должны притормозить. Нас сейчас остановят, – попыталась предупредить я.

И действительно, в зеркале заднего вида заплясали красные и синие огоньки, затем мы услышали сердитый вой сирен. Умма пробормотала что-то себе под нос, и в течение нескольких ужасающих секунд мне казалось, что она проигнорирует сирены и будет продолжать жать на газ, а погоня за нами попадет на страницы газет. «МЕСТНАЯ ЖИТЕЛЬНИЦА ПРЕВЫСИЛА СКОРОСТЬ С РЕБЕНКОМ НА ЗАДНЕМ СИДЕНЬЕ». Я представила себе кричащие заголовки с нашими черно-белыми портретами под ними. Умму посадили бы в тюрьму, а меня отправили в исправительное учреждение, или в сиротский приют, или куда там еще помещают детей матерей, нарушивших закон, и так или иначе во всем этом будет моя вина.

Но Умма в конце концов остановила машину, съехав на обочину. Мы оказались у одной невероятно красивой поляны, поросшей травой и усеянной поздно распускающимися полевыми цветами; их желтые, розовые и пурпурные головки покачивались среди высоких сорняков. Я часто задавалась вопросом, устраивали ли люди когда-нибудь на них пикники и что произойдет, если попытаться это сделать. Меня тянуло к этим маленьким, неправдоподобно тихим островкам зелени, крохотным оазисам тайного одиночества и красоты.

Когда полицейский вышел из машины, Умма опустила солнцезащитный козырек и посмотрела в зеркало, проверяя блеск своей улыбки и стирая немного размазавшуюся помаду с верхней губы. Она откинула волосы с лица как раз в тот момент, когда он постучал в ее окно.

– Права и страховку, – произнес он нараспев, и от его глубокого голоса стекло задрожало.

Я смотрела прямо перед собой, мое лицо горело, когда Умма опустила боковое окно. У меня покалывало затылок, а содержимое желудка извивалось, как будто я проглотила угрей. Я ненавидела попадать в неприятности, привлекать к себе пристальное внимание и краснеть.

– Да, конечно, – сказала Умма, неистовая настойчивость ее прежних движений исчезла, когда она полезла в бардачок и достала из сумочки бумажник. Золотой браслет, который она носила, не снимая, – подарок моей бабушки, – задел мое колено.

– Мэм, срок действия ваших прав истек четыре месяца назад, – протянул полицейский скучающим тоном после того, как пролистал бумаги. У него были щетинистые усы, из-за которых он напомнил мне морского слизняка, которого Апа показывал мне в океанариуме.

– Мой муж обычно вовремя напоминал мне о таких вещах, – произнесла Умма. – Он в отъезде.

Я уставилась на нее. Почему она лгала?

– В отъезде, да? – сказал полицейский, скучающая веселость в его голосе исчезла, уступив место чему-то более мрачному, от чего угри у меня в животе зашипели. Он еще больше наклонился к окну, и в его зеркальных солнечных очках отразились наши крошечные копии. Я знала, что он заметил, как забилась жилка на шее Уммы, обратил внимание на то, какие маленькие у нее руки. Его взгляд вернулся к ее лицу; он пытался прочитать, что она за человек. Я никогда не представляла себе Умму кем-то, кроме своей матери, но теперь, глядя на нее глазами полицейского, я поняла, что она могла бы сойти за гораздо более молодую женщину. Внезапно простая красота ее лица, которую я всегда воспринимала как нечто само собой разумеющееся, – длинный узкий нос и большие глаза, пухлый рот, все не унаследованные мной черты – показалась мне опасной.

– Да, – сказала она, и это прозвучало так, словно она приняла какое-то решение. Она выпрямила спину и улыбнулась. – Иногда я теряюсь, когда его нет рядом.

– Вам следует быть осторожнее, – четко проговорил полицейский.

– Это из-за меня, – встряла я прежде, чем Умма успела ответить. Мне не нравилось, куда клонился разговор, не нравилось, что сейчас они, казалось, говорили о вещах, которых я не понимала. Полицейский повернулся и посмотрел на меня. – Я сказала маме, что мне очень срочно нужно в туалет. Это не ее вина.

– Вы хоть представляете, – продолжил он, игнорируя меня и снова переводя взгляд на Умму. – С какой скоростью вы ехали?

Умма покачала головой, как смущенная школьница. Меня тошнило.

– Вы выжали восемьдесят пять. На полосе с максимально допустимой скоростью шестьдесят миль[14] в час, – сказал полицейский.

На небе чередовались розовые и оранжевые пятна, а мимо проносились синие, черные и белые полосы машин, возвращавшихся домой. Он потянулся за своим блокнотом, чтобы записать в него наши преступления.

– Пожалуйста, – попросила Умма, – мы можем на этот раз обойтись предупреждением?

Ее белоснежные зубы сверкнули в отражении солнечных очков полицейского, она начала теребить золотой крестик, висевший у нее на шее, что, как я знала, она делала всякий раз, когда говорила с Богом, прося его вмешаться. С Уммой всегда было так. Единственным существом, поселившимся в ее сердце, был Бог. Я чувствовала себя покинутой всякий раз, когда она закрывала глаза, чтобы поговорить с ним.

– Все остальные тоже ехали быстро, – заметила я. – Почему вы их не остановили?

– Арим, закрой свой рот, – предупредила меня Умма по-корейски.

Полицейский опустил солнцезащитные очки. Его глаза оказались на удивление маленькими, белки слегка налились кровью, а от радужки водянисто-голубого цвета, слишком бледной, мне стало не по себе. Застывшее в них выражение кричало о полной безучастности, покрытой слоем легкой настороженности.

– Вы должны научить своего ребенка вести себя тихо, когда говорят взрослые, – понизил голос он.

В последовавшей тишине мне показалось, что я слышу, как кровь бежит по моим венам.

– Я понимаю. Этого больше не повторится. – Она произнесла эти слова на английском с легким акцентом, говорила медленно, чтобы он не попросил ее повторить, как это часто делали другие. – Мы сожалеем, что причинили вам неудобства.

Полицейский изучал ее, и один из уголков его рта искривился в подобии улыбки. Его зеркальные солнцезащитные очки снова надвинулись на красный нос, скрывая эти ужасные глаза.

– Прекрасно, – вздохнул он так, словно делал нам большое одолжение. – На этот раз я отпущу вас с предупреждением. Вы, народ, хорошо умеете следовать правилам, верно?

Я не поняла, что он имел в виду, но улыбка Уммы осталась на ее лице, как будто ее нарисовали. Это была та же самая улыбка, которая появлялась всякий раз, когда кто-нибудь звонил во время одной из их с Апой ссор. Она сглаживала всю рвущуюся наружу ярость и боль в своем голосе и отвечала на телефонные звонки ярко, жизнерадостно, как будто только что не говорила ему, как сильно она хочет умереть, как много бы она отдала, чтобы они никогда не приезжали в эту страну.

– Убедитесь, что вы снова не попадетесь здесь за превышение скорости, – сказал полицейский. Он похлопал по крыше машины, прежде чем уйти, его походка была тяжелой и размеренной.

Умма снова подняла стекло. Мы посидели так некоторое время, даже после того, как полицейский вырулил обратно на проезжую часть. Она медленно включила зажигание, и когда двигатель взревел, я опять задалась вопросом, что полицейский имел в виду, говоря «вы, народ». Он имел в виду нашу семью? Я хотела спросить Умму, но знала, что она либо не захочет отвечать, либо не сможет придумать ответ.

Умма вывела машину обратно на дорогу, и на этот раз мы остались на правой полосе. Она все еще пребывала в настолько отвлеченном состоянии после нашей встречи с полицейским, что забыла выключить сигнал поворота и обратила внимание на щелчки только тогда, когда я указала ей на это. Мы ехали дальше, а небо становилось все темнее, от розового до серовато-лавандового, разбавляемого лишь янтарным сиянием уличных фонарей.

Она свернула в парк, выходивший к реке Гудзон, как раз перед развилкой на шоссе, откуда расходились дороги к мосту и в Нью-Йорк. Умма остановила машину на холме, с которого открывался вид на остальную часть парка; ухоженная зелень расступалась, открывая бескрайнее небо и водоем. До этого я была в Нью-Йорке всего один раз: меня возили в мой день рождения в Рокфеллеровский центр смотреть, как зажигают елку. Это случилось давно, когда я была намного младше – достаточно маленькая, чтобы думать, будто елку зажигают специально для меня. Тогда зимой все еще иногда бывало холодно.

Умма и Апа по дороге поспорили об оплате парковки. К тому времени, как мы протиснулись сквозь толпу вокруг катка, а наше дыхание стало облаками в низком небе поздней осенью, мои родители были злы друг на друга, но их препирательства разом прекратились в тот наэлектризованный момент, когда елка загорелась, а ее ветви загорелись тысячами и тысячами разноцветных звезд. Потом, чтобы согреться, мы съели по большой миске горячего супа из бычьих хвостов в Корейском квартале, и по дороге домой я заснула на заднем сиденье под звуки их голосов, снова тихих и дружелюбных.

Умма вышла из машины, не глядя на меня. Она подошла к столику для пикника с видом на море, села, сложив руки, переплетая пальцы друг с другом, и уставилась на травяной океан, расстилавшийся под нами. Я осталась в машине, наблюдая за ней. Я хотела выйти, сказать, что нам нужно сесть в машину, развернуться и приехать домой до возвращения Апы с работы, но я чувствовала, что не могу пошевелиться, ремень безопасности пригвоздил меня к месту.

Мимо пронеслась группа бегунов трусцой, одетых в яркую спортивную одежду, а вскоре за ними последовала вереница велосипедистов, и все они торопились успеть закончить последний круг до наступления ночи. Я открыла дверцу машины.

– Умма? – позвала я.

Она испуганно выпрямилась, как будто забыла, что я здесь. Ее глаза покраснели, но лицо оставалось спокойным.

– Что не так? – спросила я.

Тогда Умма наконец посмотрела на меня.

– Ничего страшного, – сказала она. – Поехали домой.

Неуемная энергия, которая до сих пор двигала Уммой, казалось, по дороге домой покинула ее. Я все это время наблюдала за ней, не зная, что делать или говорить. Я чувствовала себя слишком маленькой, чтобы оказаться полезной, и одновременно слишком взрослой, чтобы пытаться вести себя так, будто ничего не произошло.

Умма ругала меня, если мои волосы были зачесаны не на ту сторону, постоянно жаловалась, если я оставляла носки на полу, вечно напоминала мне, что я должна хорошо себя вести, куда бы ни пошла, чтобы у людей не сложилось плохого мнения о нашей семье. Женщина, которой Умма была с утра, – смелой, безрассудной, даже кокетливой – изменилась, превратившись в незнакомку.

Как только мы вернулись домой, Умма заперлась в кабинете Апы, и я слышала, как она роется в его ящиках и папках с файлами. Я стояла за дверью, больше напуганная молчанием Уммы, чем ее бешеной ездой. Неужели Апа снова забыл оплатить счета? Или дело в чем-то другом?

Апа вернулся домой всего через час, и его радостное «Я дома!» разнеслось повсюду, как бой часов, отбивающих неправильное время.

– Где твоя мама, Желудь? – спросил он, когда увидел, что я сижу одна за кухонным столом и пытаюсь сделать домашнее задание.

– Она в твоем кабинете, – почему-то виновато промолвила я.

На лбу Апы появилась морщинка, но он ничего не сказал и вместо этого начал кипятить воду для чая. Он был зависим от чая и выпивал не менее десяти чашек крепкого черного чая в день. По всему дому были разбросаны использованные чайные пакетики, потому что Апа макал их в кружку на минуту, выуживал и откладывал. Он оставлял их на старых салфетках, журналах, газетах, а иногда даже на подоконнике, утверждая, что прибережет этот чайный пакетик на потом. Это сводило Умму с ума.

– Ты дома, – заметила Умма. Мы оба подняли глаза и увидели, что она стоит в дверях кухни. Она держала в руках путевой дневник Апы, тот самый, который я нашла и отрывки из которого прочитала.

– Ты рылась в моих вещах? – попытался возмутиться Апа, но выглядел он при этом как ребенок, пойманный за тем, чего делать не следовало, его испуганные глаза широко распахнулись.

– Как ты мог так поступить со мной? С нашей семьей? – воскликнула Умма.

Я закрыла глаза и услышала, как что-то упало на пол и разбилось вдребезги. Она швырнула дневник через всю кухню и попала во что-то хрупкое.

Лицо Апы онемело, он замкнулся в себе. Я видела, что он напряженно решает, чем ей ответить, как отреагировать на обвинения.

– Ты наконец-то окончательно сошла с ума, – сказал он. – Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты ничего не знаешь о моей жизни за пределами этого дома.

– Я уйду от тебя! – воскликнула Умма высоким, тонким голосом, от которого у меня защемило сердце. Теперь она плакала. – Я уйду от тебя, если ты не перестанешь с ней встречаться!

– Ты сумасшедшая, – повторял Апа.

– Я вернусь в Корею, – плакала Умма. – Я уйду от тебя.

– Думаешь, что сможешь зайти так далеко в одиночку? – поинтересовался Апа с холодом в голосе, которого я никогда раньше от него не слышала. – Попробуй. Ты же даже не знаешь, как самостоятельно забронировать билет на самолет.

Умма собиралась бросить нас обоих, и это была моя вина. Мне следовало спрятать дневник отца, сжечь его, выбросить. Я начала плакать.

– Посмотри, что ты наделала! – крикнул Апа. – Довольна теперь? Ведешь себя так в присутствии нашей дочери. Мичхин сарам[15].

Можно было подумать, что, если он просто продолжит называть Умму сумасшедшей, ему не придется обращать внимания на ее угрозы.

Я вскочила и выбежала из дома, с грохотом хлопнула входной дверью, едва успев надеть кроссовки. Как раз перед тем, как дверь захлопнулась, я услышала, как Апа зовет меня по имени, но никто из них не последовал за мной. Я рывком распахнула калитку, ведущую на задний двор.

Одним из моих самых любимых мест в мире был уголок за сараем, где хранились ржавеющие велосипеды и старая бытовая техника, который обычно оставался нетронутым, за исключением тех редких дней, когда Умма заставляла Апу подстригать газон. Однажды, играя, я отважилась зайти за сарай и там, к своей радости, обнаружила старый пень, на котором кто-то вырезал надпись «Д+П НАВСЕГДА», сохранившуюся со времен тех, кто жил здесь до нас. Я водила пальцами по вырезанным буквам, гадая, кем же были эти «Д» и «П». Я не рассказала родителям о своей находке и при любой возможности посещала тайник за сараем, расстилала одеяло на пне и сворачивалась калачиком в зеленой тени куста сирийского гибискуса, который Умма посадила, когда они с Апой только переехали сюда. Апа рассказал мне, что гибискус является национальным цветком Кореи, и на корейском его название означает «вечный цветок».

Я села на пенек «Д+П», обхватив руками колени и дрожа в темноте. Две струйки потекли у меня из носа и смешались с моими слезами. Я подавила рыдания и попыталась сосредоточиться на своем дыхании, как учил меня Апа, когда показывал, как плавать, втягивая воздух носом и выпуская его через рот, как будто я погружала голову в воду и выныривала из нее. Постепенно я начала успокаиваться и чувствовать сонливость. Я свернулась на пне и незаметно для себя заснула.

Когда я очнулась, белая луна стояла высоко в небе, и где-то неподалеку Апа звал меня по имени. Я встала, чувствуя покалывание в руках и ногах.

– Я здесь, – откликнулась я, появляясь из-за сарая.

В голосе Апы послышалось облегчение.

– Что, черт возьми, ты там делала?

Я посмотрела на него.

– Знаешь, я, вообще-то, не глупая! – вспылила я.

Мой гнев удивил его.

– Я никогда так и не говорил, – ответил он.

Мне хотелось спросить, все ли у них сейчас в порядке. Собирается ли он прекратить общение с той женщиной. Но я этого не сделала, только скрестила руки на груди и уставилась прямо в стену за головой Апы; я много раз видела, как это делала Умма.

Апа вздохнул.

– Тебе пора ложиться спать.

– Я еще даже не ужинала, – заметила я.

На кухонном полу валялись разбитые останки любимой чайной кружки Апы. Той самой, с бугристым зеленым рисунком, которую я разрисовала много лет назад на День отца, снабдив надписью «Лучший в мире папа», выведенной желтыми буквами на ободке. Когда я увидела осколки на полу, мне снова захотелось расплакаться, но я взяла себя в руки и молча наблюдала, как Апа подметает их, бормоча что-то себе под нос.

– Где Умма? – спросила я.

Обычно после ссоры она запиралась в ванной или в спальне, включала Бетховена и не выходила, пока не почувствует себя готовой, а затем возвращалась с таким спокойным и невозмутимым лицом, как будто ничего не произошло. Но я не услышала знакомого звука воды, наполняющей ванну, или привычной классической мелодии, доносящихся сверху.

– Она уехала на несколько дней, – ответил Апа.

– Что?

Апа заключил меня в объятия, а я забарабанила по его спине кулаками.

– Ненавижу тебя! Из-за тебя она ушла! – кричала я.

– Она просто поживет в отеле несколько дней, – сказал он. – А теперь успокойся.

– Из-за тебя она ушла, – повторила я. – Ты плохой муж и плохой отец.

К моему удивлению и радости, после этих слов лицо Апы исказила гримаса настоящей боли.

– Ты плохой человек, – сказала я, наслаждаясь своей новообретенной способностью наносить удары моим родителям так же, как они наносили их друг другу и мне.

– Ну все, достаточно, – отрезал Апа. – Ты ляжешь спать вообще без ужина, если собираешься так себя вести.

Я так и поступила. Я отправилась готовиться ко сну, сняла школьную форму и аккуратно сложила ее, надела пижаму, почистила зубы и даже не забыла сто раз расчесать волосы, чтобы они блестели, как учила меня Умма. «Нам с тобой повезло, что у нас густые волосы, но важно заботиться о них, – всегда говорила она. – Если этого не делать, они станут ломкими и секущимися».

Уммы не было целую неделю. В течение этого времени я возвращалась домой из школы на машине с девочкой по имени Эми, которая жила через улицу и которая мне не нравилась, потому что она все время задавала глупые вопросы – о домашнем задании и о том, почему у меня нет братьев или сестер. У Эми были два младших брата, одна старшая сестра, собака и морская свинка.

– У вас вообще нет домашних животных? – спросила Эми.

– У меня есть домашний осьминог, – ответила я. – Ее зовут Долорес, она переливается всеми цветами радуги, а еще она большая, как дом.

Глаза Эми сузились.

– Я тебе не верю, – заявила она. – Ничье домашнее животное не может быть размером с дом.

Я пожала плечами.

– Она и не живет в нашем доме. Она живет в океанариуме, и она очень умная. Она такая умная, что, наверное, могла бы съесть тебя, если бы захотела.

– Давайте будем добры друг к другу, девочки, – прервала нас мама Эми с водительского сиденья. Эми дулась всю оставшуюся дорогу домой.

После того, как они высаживали меня, я обычно заходила в дом, готовила себе бутерброд, смотрела телевизор и делала домашнее задание. Я выключила звук телепередачи, чтобы суметь расслышать гудки телефона или звонок в дверь, просто на случай если Умма вернется. Без нее дом казался еще более пустым. Мы с Апой ели только пиццу и китайскую еду навынос, и я все время чувствовала усталость. «Пожалуйста, вернись, – просила я, глядя на телефон или на входную дверь и думая, каким образом я могла бы стать лучше, настолько хорошей, чтобы она никогда больше не покинула нас. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста».

Что касается разбитой кружки на кухонном полу, то несмотря на все усилия Апы навести порядок, по прошествии времени мы все равно продолжали находить маленькие керамические черепки то тут, то там. Независимо от того, как внимательно мы осматривались, как тщательно подметали или пылесосили, в углах кухни всегда оставалось еще предостаточно крошечных кусочков зеленой шрапнели, похожих на следы недавней битвы или артефакты исчезнувшей цивилизации.

Глава 5

Настоящее время

На следующее утро я просыпаюсь в ужасном настроении. Я предполагаю, что это из-за алкоголя, выпитого накануне, пока не вспоминаю, что Юнхи сказала мне вчера о продаже Долорес. Я задвигаю эту мысль в самый угол сознания и снова погружаюсь в сон, пока телефонные будильники не начинают кричать разными голосами, требуя, чтобы я проснулась.

Нажав кнопку «Отложить», я сонно чищу зубы, потом замечаю текстовое сообщение от моей мамы – длинную строку на корейском, мелькающую на моем экране. Я не хочу это читать, сидеть и разбирать буквы, пытаясь полностью понять их значение – на что у меня всегда уходит несколько минут – поэтому я этого не делаю. «Если бы случилось что-то срочное, она бы позвонила», – говорю я себе, чтобы попытаться унять спазм в животе, который неизбежно возникает там всякий раз, когда я думаю о своей матери.

Я торопливо выполняю остальную часть своей утренней рутины – ополаскиваю лицо холодной водой, чтобы выглядеть более живой, наношу тоник, сыворотку и всю прочую ерунду, которую Юнхи заставила меня купить год назад, когда настаивала на том, что я не могу просто намазать лицо лосьоном для тела и надеяться на лучшее.

– Мы уже взрослые, – ворчала она, таща меня по торговому центру. – Мы должны заботиться о своей коже.

– Что плохого в том, чтобы мазать лосьон для тела на лицо? Разве мое лицо не является частью моего тела? – запротестовала я.

– Ни в коем случае, – отрезала она, выбирая сыворотки с надписью «Для комбинированной кожи». – Твое лицо – это твое лицо.

– Что значит «комбинированная кожа»? – спросила я идеально накрашенную девушку, снисходительно смотревшую на нас, стоящих перед ней с корзинкой в руках. У нее была кожа цвета свежевыпавшего снега, и ей могло быть сколько угодно лет – на пять меньше, чем нам, или на пять больше. Она протянула руку и опустила мне в корзинку один из их наборов и образец продукта, на котором значилось «Маска для волос».

– Это означает, что кожа одновременно жирная и сухая, – сказала она, протягивая мне зеркало, в котором мои поры казались лунными кратерами. – Например, видите, как блестит ваша Т-зона, но область вокруг носа при этом сухая?

– Лучшее из обоих миров, – пошутила я, но ни она, ни Юнхи не рассмеялись.

Тэ с одобрением отнесся к косметике, которую купила мне Юнхи.

– Значит, предполагается, что, если использовать все это, кожа станет по-настоящему хорошей?

– В том и смысл, – сказала я, листая страничку компании по уходу за кожей и показывая ему яркие фотографии ее многочисленных моделей со свежими лицами и блестящими глазами. – По-видимому, идеальное состояние для кожи – максимально увлажненное. Намазала крем и – вперед.

Меня охватило желание послать Тэ какие-нибудь средства по уходу за кожей как раз в тот момент, когда он уехал в пустыню. Конечно, его кожа иногда будет высыхать, несмотря на, несомненно, контролируемую климатическую обстановку в капсуле, где он и другие стажеры-добровольцы окажутся. Тэ, как и большинство парней, довольствовался минимальным набором средств по уходу за собой, включавший шампунь, который одновременно с этим выполнял функцию геля для душа, – Юнхи была бы в ужасе, – но ему как будто и не требовалось ничего другого. Он всегда казался мне таким привлекательным, что я иногда вообще не понимала, почему он встречался со мной. Это заставляло меня задуматься, что я начала играть не в своей категории, когда дело дошло до отношений с ним. Когда мы появлялись где-нибудь вместе, другие девушки всегда смотрели на меня так, словно не могли поверить в мою удачу. «Я тоже», – хотелось мне им сказать.

Я стараюсь не слишком задумываться о том, как выгляжу в последнее время, поскольку единственные люди, с которыми я регулярно встречаюсь – это мои коллеги, но сообщение Уммы, пришедшее этим утром, заставляет меня чувствовать себя неловко, словно я нахожусь под ее наблюдением. Я изучаю себя в зеркале, отмечая припухлости под глазами. Я вообще-то плохо сплю.

Ожидая, пока сварится кофе, я украдкой бросаю беглый взгляд на телефон, опасаясь, что он затребует от меня слишком многого, если я уделю ему чуточку больше внимания. Я заранее могу сказать, что чтение сообщения от Уммы займет у меня по крайней мере несколько минут.

Родители водили меня в школу корейского языка на протяжении нескольких мучительных лет, прежде чем мы совместно решили, что я перестану ходить туда, где мне все ненавистно. Я ненавидела занятия по субботам, в день, когда все остальные в мире могли как следует выспаться и расслабиться после долгой школьной недели, и меня жутко бесило, что родители Юнхи никуда не заставляли ее ходить, так как она родилась в Корее и свободно говорила на родном языке. Больше всего меня раздражало то, насколько банальные нам давали упражнения, и тот факт, что большинство рассказов и стихотворений, которые нам приходилось читать для развития навыков понимания языка, были о детях с именами типа Миенг и Чулсу, которые собирали опавшие листья или обсуждали выпавший снег. Никто из моих знакомых так не разговаривал. Но я пробыла там достаточно долго, чтобы научиться читать, писать и понимать язык примерно на уровне четвероклассницы, чего в большинстве случаев было достаточно.

Я изучаю объемные буквы, круги, квадраты и линии, составляющие абзацы, пока они не становятся четкими и не складываются в слова. После длинной преамбулы, в основном состоящей из новостей о погоде, о том, как прошла рабочая неделя, и о том, кто с кем поссорился в церкви, я понимаю, что она хочет, чтобы я пришла к ней на ужин. «Надеюсь, у тебя все хорошо», – так заканчивается текст сообщения, формальностью похожее больше на электронное письмо. «Было бы приятно увидеть тебя за ужином, если ты будешь свободна на этой неделе. Дай мне знать…»

Я не хочу с ней разговаривать. Эта мысль всплывает на поверхности моего сознания, подобно киту, появляющемуся на далеком горизонте, безошибочно узнаваемая и не подлежащая игнорированию. Одновременно с этим чувство вины охватывает меня изнутри, когда я делаю глоток кофе. Оно оседает у меня на языке густым маслянистым налетом, напоминает, что никакие мои слова и поступки не освободят меня от родителей, и неважно, насколько они отдалились от меня или ушли в себя. Наконец, это осознание заглушает все прочие мысли в моей голове. В детстве я часто думала, что встреться мы с мамой на улице как два незнакомых человека одних лет, мы бы не поладили. Она шла своим путем, а я – своим, и по сути, именно такими наши отношения и стали, как только Апа исчез. «Ты – дитя своего отца», – все время твердила Умма, пока я росла. Когда я была маленькой, она брала меня за руку, сравнивая мои толстые пальцы со своими тонкими, и говорила: «Ты совсем на меня не похожа».

Я игнорирую сообщение, выливаю остаток кофе в кружку и выхожу из квартиры. Я вот-вот опоздаю, и Карл совершенно ясно дал понять, что несмотря на его дружелюбное отношение, мол, погляди, я хороший парень, ему не нравится то, что он назвал во время последней ежегодной квалификации моими «постоянными задержками».

На улице все еще неожиданно красиво. Небо ярко-голубое, такое нежное, что на него почти больно смотреть, и в отличие от вчерашнего дня, в воздухе чувствуется едва заметный запах свежести – почти достаточный, чтобы заставить меня вернуться в дом и надеть легкую куртку, но в конечном итоге я решаю насладиться прохладой. В последнее время климат не так уж часто балует нас настоящими весенними днями, подобными этому.

Когда моя машина заводится и я чувствую, как кофе понемногу творит свое волшебство, стягивая слои усталости с черепа и приводя мой мозг в рабочее состояние, жужжание телефона в кармане оповещает об очередном сообщении. На этот раз оно от Юнхи. «Ты не хочешь пообедать со мной сегодня?» Ей я тоже не отвечаю. Вместо этого переключаю передачу и наслаждаюсь тем, как мои водительские инстинкты берут верх и втискивают «Камри» в поток машин, уже скапливающихся на проспекте. Мне даже приятно чувствовать себя маленькой частью чего-то гораздо большего, чем я сама, даже если большее – всего лишь пробки в час пик.

Я купила машину некоторое время назад, когда Юнхи переехала, и я больше не могла пользоваться ее «Хондой Аккорд», чтобы ездить по делам, просить ее подвезти меня или заехать за мной. Она жаловалась, что я всегда забываю скинуться на бензин, но думаю, ей нравилось, что мы можем вместе ездить на работу и ходить за продуктами, потому что, хотя она никогда бы в этом не призналась, ей было тоскливо проводить время в одиночестве. Иногда она в панике писала мне эсэмэс, когда ходила по магазинам, и мой телефон непрерывно гудел от десятков сообщений подряд с фотографиями одного и того же свитера пяти разных цветов. «Какой именно?» – спрашивала она, и я должна была дать ответ в течение нескольких минут: тщательно рассмотреть пиксели и сделать выбор между изумрудным, бирюзовым или лавандовым. Обычно в итоге она выбирала совсем не то, что я, но, казалось, ей все-равно было приятно, что я принимаю решения за нее, как будто ее собственные желания и предпочтения имели смысл только вступая в конфликт с моими.

Все изменилось, когда она начала встречаться с Джеймсом, с которым познакомилась в приложении под названием «Соты». «Крайне пугающее название для сайта знакомств, – сказала я тогда. – И чем оно лучше всех остальных?» Я для пробы зарегистрировалась там только для того, чтобы навсегда удалить его после одного свидания с первым и единственным человеком, которому я потрудилась ответить. Он называл меня Рори весь вечер напролет, слишком много говорил о своей бывшей девушке и настаивал на том, чтобы мы разделили закуску, вместо того чтобы есть по отдельности. «Может быть, тебе следовало дать ему шанс, – предположила Юнхи позже. – Рори – вполне себе милое прозвище».

«Соты» – пока что единственное в своем роде приложение для знакомств. Оно анализировало все данные, доступные на телефоне, включая историю покупок в интернете, текстовые сообщения, фотографии и так далее, а затем, основываясь на поисковых запросах, истории сообщений и образе жизни, предлагало пользователю идеального кандидата минимум с 95 % рейтингом совместимости. Если в телефоне имелись приложения, отслеживающие количество пройденных шагов в день или часы сна, их тоже можно было подключить к «Сотам». И никакой профиль не требуется. Просто регистрируешься, предоставляешь приложению полный доступ к своим данным и ждешь, когда тебе назначат потенциальную вторую половинку. Как только ты начинаешь встречаться с кем-то, можно сохранить приложение на обоих телефонах, переключив его в режим «Мёд», где оно за небольшую ежемесячную плату будет отслеживать все изменяющиеся симпатии, антипатии, интересы и предпочтения второй половинки, и даже отправлять тебе сообщения перед днями рождения, юбилеями и другими особыми событиями с рекомендацией подарков. Когда я сказала Юнхи, что меня пугает такая тотальная слежка, она отмахнулась, сказав, что можно выбрать, каким объемом информации делиться. «Кроме того, – добавила она, – разве ты не знаешь, что до нашей личной информации и так может добраться кто угодно?»

Юнхи и Джеймс сразу же поладили. На первом свидании он повел ее в симпатичный ресторан на городской крыше, а три месяца спустя, на день рождения, она получила от него букет розовых и кремовых роз ее любимого сорта. «Для меня он действительно идеальный парень», – сказала она без тени иронии. И когда я наконец встретила его, то увидела, каков он из себя на самом деле. Джеймс Ю был ровно на четыре дюйма выше нее, симпатичный кореец с аккуратной, но не слишком вычурной стрижкой – все пункты ее воображаемого списка предпочтений были отмечены галочками. Именно с таким парнем Юнхи всегда было суждено в конечном итоге встретиться.

Когда она обручилась, я узнала об этом из социальных сетей раньше, чем лично услышала от нее. Праздничные смайлики усеяли комментарии к ее анонсу, на котором были изображены их руки, переплетенные на фоне цветущего поля. «Счастливее всех на свете, когда я вместе с Ю», – гласила подпись с соответствующим хэштегом.

Счастливая, еще счастливее, самая счастливая. Не то чтобы я не желала Юнхи счастья. Просто счастье других людей занимает слишком много места и чересчур давит своей тяжестью. Радости окружающих всегда казались мне более значимыми, чем мои собственные. Я никогда не доверяла слову «счастье». У вас не получится четко его определить, классифицировать, оценить качественно и количественно или, на худой конец, заявить о нем во всеуслышание, потому что никогда наверняка не знаешь, не исчезнет ли оно ночью, оставив после себя вопросы без ответа и бесконечную боль.

Сегодня в аквариуме тише, чем обычно. Я направляюсь на кухню, где принимаюсь нарезать размороженных кальмаров и креветок для пингвинов. Франсин уже там, раскладывает небольшие порции витаминов в пищевые смеси для своих аквариумов.

– Здравствуй, прекрасная незнакомка, – говорит она с мягким среднезападным акцентом, растягивая слова. Затем она поднимает голову и видит мешки у меня под глазами. – Второй раз за день пьешь кофе, да?

– Просто проблемы со сном, – отвечаю я, не желая давать ей больше информации.

Франсин – высокая сутулая девушка с жесткими голубыми глазами и волосами, которые в ирландской балладе назвали бы льняными, – существо, которое Юнхи назвала бы энергетическим вампиром. Она, как правило, нравится мужчинам (Карл был немного влюблен в нее с первого дня знакомства), и хотя она якобы замужем за неким Тоби, о котором она часто упоминает, но которого никто из нас никогда не видел, она потакает их симпатии и флиртует в ответ. Она странно уверена в себе для женщины, которая, если присмотреться к чертам лица и не учитывать такие факторы, как светлые волосы, голубые глаза и рост, на самом деле не так уж хороша собой. Франсин сует свой нос в проблемы других людей, напоминая собак-терапевтов, работа которых – найти рак у пациента по запаху, и тянется к ним, как акула к крови. Она называет себя очень эмпатичной, что, как ей кажется, должно служить оправданием того, почему она такая чертовски любопытная.

Она замолкает.

– Я принесу тебе зверобоя из моего сада. Я завариваю с ним чай, выпиваю и сразу вырубаюсь, как потухшая лампочка.

Она говорит это так, словно не рассказывала мне о своем чудо-чае уже по меньшей мере три раза.

– Спасибо, Франсин, – говорю я. – Тебе правда не обязательно так беспокоиться.

– Должно быть, ты ужасно занята в последнее время, помогаешь Юнхи со свадьбой и всем прочим.

– Да, действительно много дел, – вру я.

На самом деле, Юнхи не просила меня помогать ей с планированием свадьбы. В прежние времена я бы разговаривала с ней по телефону двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, просматривала образцы ткани для скатертей и различные виды фигурного золотого каллиграфического шрифта, но с тех пор, как мы с Тэ расстались, она избегает меня, как будто разбитое сердце заразительно. Я предполагаю, что она переложила заботы о свадьбе на одну из сестер, и хотя я не из тех девушек, которые сходят с ума по свадебным пустячкам, вроде цветочных композиций или связок воздушных шаров, это причиняет мне боль, как порез, поначалу не замеченный, но вдруг начавший кровоточить.

– Я помню, как мы с Тоби поженились, – мечтательно произносит Франсин, и это заставляет меня незамедлительно вообразить, какой трагедией для поклонников Франсин обернулась ее свадьба с Тоби. – Потребовалась целая вечность, чтобы все сделать правильно. Но я вроде понимаю, что так и должно быть, ведь все хотят достичь идеала, верно?

Она наклоняется над каждой из пластиковых кормушек, отсчитывая ложечки белого порошка. Иногда я думаю, что наша кухня выглядит так, будто мы управляем самым странным рестораном в мире, в меню которого только кокаин и сырые морепродукты.

Я продолжаю нарезать креветок и кальмаров, ничего не говоря, их полупрозрачные тельца похожи на лучики света на разделочной доске. Временами мне приходит в голову, как это ужасно – работать в океанариуме, ухаживать за морскими обитателями, кормя их другими морскими обитателями, но меня успокаивает мысль, что так оно и происходит в диких условиях. «Ничто в природе не пропадает зазря, – всегда говорил Апа. – Даже животные, назначение которых мы еще не выяснили, должны играть определенную роль в экосистеме».

Он с удовольствием находил ошибки в природном порядке, исследуя унаследованные организмами черты, которые изначально казались несовместимыми с выживанием, например то, как некоторые виды пингвинов спариваются только с одним партнером всю жизнь. «С одной стороны, эволюционно для любого животного нет особого смысла выбирать одного партнера, – объяснял он. – Это ограничивает возможности по передаче генетического материала. И все же, с другой стороны, это сокращает количество времени, которое придется потратить на поиск новой пары и ее содержание. Упрощает выбор, который приходится делать».

Я перекладываю нарезанных кальмаров в ведро, затем несколько мгновений колеблюсь, прежде чем выйти из кухни.

– Кстати, ты что-нибудь слышала об аукционе? Для частных владельцев? – спрашиваю я у Франсин небрежно, как будто только что подумала об этом.

– Да, но я думала, они давно перестали так делать, – говорит Франсин, не поднимая глаз.

– Они продают Долорес, – отвечаю я.

Я знаю, чего мне сейчас хочется, и знаю, что не получу этого – пускай мимолетного, но все же понимания и поддержки от Франсин, которая обычно не разговаривает со мной, разве что пытается посплетничать о Карле или Юнхи или о том, чем, по ее мнению, занимается обслуживающий персонал. Я хочу увидеть отражение моего собственного глубоко укоренившегося гнева на несправедливость сложившейся ситуации в другом человеке. Я представляю, как мы вдвоем, Франсин и я, раздаем петиции и листовки, собираем толпу людей в огромном вестибюле океанариума, придумываем лозунги, чтобы остановить продажу животных. Я представляю, как мы с Долорес попадем в вечерние новости, и, может быть, даже Тэ увидит нас, если кампания станет достаточно масштабной. Я думаю о самой Долорес, о ее больших глазах и сильных конечностях, о том, что я чувствую, когда она обхватывает меня за руку и дружески тянет, как бы говоря: «Эй, погляди, мы здороваемся. Разве это не странно?»

Разумеется, ничего такого не происходит. Франсин смущается и пожимает плечами.

– Я думаю, им нужно хоть на чем-то зарабатывать деньги.

Кода, один из королевских пингвинов, отказывается есть. Она пребывает в расстройстве с тех пор, как ее друг Арпеджио бросил ее ради другой женщины, Сонаты. «Вот тебе и партнеры на всю жизнь», – думаю я, открывая вольер с пингвинами и наблюдая, как все двенадцать особей смотрят на меня снизу вверх, и их яркие глаза сияют как маленькие драгоценные камни. Раньше их было пятнадцать, но после того, как малышка Хармони умерла, ее родители, Темпо и Престо, начали драться друг с другом, кусаясь до крови, и их пришлось разлучить. Темпо отправили в зоопарк в Сан-Диего, а Престо отправился в Кливленд.

– Подожди своей очереди, братан, – говорю я другому пингвину по имени Форте, который кусает Коду, спеша добраться до ведерка с едой. Кода крадется прочь, к воде, ее это не интересует. Я жду, пока другие пингвины закончат есть, прежде чем попытаться соблазнить ее вкусным кусочком нетронутого кальмара. Обычно она сходит с ума по кальмарам, ее глаза расширяются при виде их.

– Давай, Кода, я знаю, что ты голодна, – умоляю я. Но она просто смотрит на меня, как бы иронично переспрашивая: «Правда, что ли?» – в то время как Соната и Арпеджио демонстративно прихорашиваются друг перед другом у нее на глазах. – Прекратите, вы двое, – укоряю их я, но парочка меня игнорирует.

Я хочу сказать ей, что понимаю ее чувства, но на самом деле не понимаю. Кода и Арпеджио уже столько раз расставались и снова сходились, что я сбилась со счета. Королевские пингвины обычно моногамны, однако популяция «Фонтан-плазы» и разворачивающаяся драма уникальны в своем роде. Где-то в кабинете у Карла есть целая таблица взаимоотношений пингвинов друг с другом. Мы используем ее, чтобы отслеживать, как часто происходят ссоры и примирения. Пингвины как актеры в Голливуде: встречаются с одним и тем же кругом из десяти-двенадцати других особей.

Юнхи никогда не понимала, как мы умудряемся различать животных, даже после того, как я объяснила ей, что все они носят браслеты из бусин, показывающие, как долго они здесь находятся и сколько им лет. Но узнавание выходит за рамки этого. Через некоторое время ты просто начинаешь понимать их, наблюдая за ними и замечая, как они наклоняют головы, едят пищу или опускаются животом вперед в воду. «Львиная доля работы заключается в том, чтобы быть внимательным. И именно уделяя им внимание, подмечая мелочи, мы приходим к пониманию того, что требуется животным – иногда даже раньше, чем они сами это осознают», – всегда говорил Апа. Моя работа заключается в том, чтобы замечать как можно больше, узнавать всех животных и их повадки. Обращать внимание на мелкие детали: от того, как в одни дни рыба подплывает ко мне близко, а в другие – нет, до того, насколько яркими становятся морские звезды в зависимости от колебаний температуры воды или какими лакомствами можно соблазнить убитого горем пингвина, чтобы тот наконец поел.

У каждого из королевских пингвинов есть корона из волнистых желтых перьев, похожих на причудливые усики или неудачно подкрашенные брови, в зависимости от точки зрения; когда они ходят, они выглядят – как, впрочем, и большинство пингвинов – абсолютно нелепо. Но в воде все совершенно иначе. Плотные кости придают им обтекаемость торпеды в воде, а золотистые перья развеваются за ними, как хвосты комет. Зрелище, которое заставляет меня вспоминать слова Апа о том, что все живое в разы прекраснее, когда видишь его в естественной стихии.

Я оставляю Коду с кусочком кальмара и отмечаю в журнале на рабочем месте, что она до сих пор ни к чему не притронулась. «Кода все еще ест без энтузиазма, – пишу я. – Рекомендую медикаментозное лечение или отселение от других пингвинов, если ее состояние продолжит ухудшаться. Вероятно, реакция на стресс?»

Людям нравится посмеиваться над пингвинами или думать о них как о маленьких человечках в смокингах. Какое-то время я тоже так делала, предпочитая им более крупных и интересных животных в аквариуме, таких как Долорес, или акулы, или мурены, или скаты-манты. Но в документальном фильме Вернера Херцога[16] об Антарктиде, который Тэ однажды заставил меня посмотреть, был один момент, изменивший мое отношение к ним. Мы купили немного курительной смеси у друга и сидели в его квартире, наблюдая, как дым поднимается из наших ртов к потолку, когда ему внезапно пришла в голову идея показать мне «Встречи на краю света».

– Очень вдохновляющее название, – заметила я.

– То ли еще будет, вот увидишь, – улыбнулся он. – Это один из моих любимых фильмов.

И он был прав. Я пялилась в экран, как завороженная, все девяносто девять минут документального фильма. Тэ наблюдал за мной, пока я его смотрела – как это частенько делают парни, которым не терпится показать другим нечто, что нравится им самим, но при этом хочется сохранить хладнокровие. В одной из сцен с пингвинами Вернер Херцог спросил исследователя: «Существует ли среди пингвинов такая вещь, как безумие?» Этот вопрос и то, каким будничным, но в то же время очень серьезным тоном он его задал, заставили меня громко рассмеяться – куда громче, чем если бы я не успела покурить. «Могут ли они просто сойти с ума, потому что им надоела их колония?»

Исследователь, казалось, был сбит с толку вопросом Херцога. Камера скользнула по колонии пингвинов, толстые черно-белые овалы их тел поблескивали на солнце. «Все эти пингвины направляются к открытой воде, направо, – нараспев произнес Херцог. – Но один из них привлек наше внимание: тот, что в центре».

Одинокий пингвин появился в кадре, всего лишь черная точка на фоне белой тундры, ковыляющая прочь от остальных. Вместо того чтобы направиться к воде или туда, где загорали его собратья-пингвины, он решительно двинулся – пусть неуклюже, но с постепенно возрастающей скоростью и настойчивостью – вглубь острова, где, как сообщил нам Херцог, «он неминуемо встретит свою смерть».

Камера начала отдаляться от пингвина, чтобы показать нам необъятность окружающих его белых льдов и голубые горы на горизонте, как бы подтверждая предсказание о его судьбе. «Даже если бы мы поймали его и вернули обратно в колонию, он бы немедленно отправился обратно к горам. Но почему?» – задал вопрос Херцог.

Когда сцена закончилась, я плакала, мое тело сотрясалось от неистовых рыданий. Тэ посмотрел на меня с тревогой.

– Ты в порядке? – спросил он.

За все время наших отношений он видел меня плачущей, наверное, всего пару раз – если мы сильно ссорились или что-то в этом роде. Сигареты заставили его голос звучать высоко и отдаленно, как будто он доносился с потолка. Он уставился на меня широко раскрытыми остекленевшими глазами, а я в тот момент чувствовала себя настолько одинокой, что почти не могла дышать. Я ощутила, как мое тело сжимается в запятую, свернулась калачиком под его одеялами и плакала, плакала. Наблюдая за тем, как крошечное тельце пингвина исчезает в горах Антарктиды, я почувствовала, что и сама тоже растворяюсь и исчезаю.

Тэ обнимал меня, гладил по волосам, пока я не успокоилась и не заснула, а утром, когда он спросил меня, не хочу ли я поговорить об этом, я промолчала – просто притянула его ближе, пока не почувствовала, как он напрягся. Мы трахались так, как я всегда хотела и как он почти никогда себе не позволял: он дергал меня за волосы и засовывал пальцы мне в рот, я сосала их, и вкус его соленого и железистого пота был утешением, зельем против страха снова остаться одной.

Сообщение от Уммы жжет меня через задний карман джинсов весь день, всю мою смену, пока я кормлю остальных животных. Я рассказываю об этом Долорес, наблюдая за тем, как она поглощает свой завтрак. Покончив с едой, она поднимает взгляд и смотрит на меня так, словно ей уже надоели мои проблемы.

Сегодня она кажется несколько вялой, ее большие глаза превратились в узкие желтые щелочки, и я читаю в этом взгляде осуждение. Я наблюдаю за ее красно-фиолетовым мерцанием, пока она плавает по аквариуму, и у меня комок подступает к горлу, когда я думаю, что скоро вообще потеряю возможность с ней видеться. Я даю ей дополнительную порцию кальмаров, потому что не знаю, что еще могу сделать для нее. «Может, она будет счастливее в своем новом доме», – думаю я про себя.

«Важно не привязываться, – говорил мне Апа всякий раз, когда рассказывал о своей работе. – Животные живут не так долго, как мы, и мы едва ли сможем многому у них научиться, если будем все время сравнивать их с собой». Но он постоянно нарушал свое собственное правило, часто показывая мне новые трюки, которым он научил Долорес, и особенные головоломки, которые он приготовил специально для нее. «Ее интеллект находится на уровне десятилетнего ребенка, – пояснил он мне, когда мне исполнилось немногим больше. – На самом деле, она, вероятно, умнее тебя». Это случилось сразу после того, как мне пришлось принести ему на подпись результаты одного из тестов по математике, позорные красные цифры, семьдесят баллов из ста, обведенные поверх моей работы, словно они были рекламным щитом, объявляющим миру, насколько я тупая. Апа часто говорил подобные вещи, совершенно не задумываясь над тем, как они могут прозвучать для других людей.

«Вот что происходит, когда слишком много торчишь в окружении животных, – не упускала случая прокомментировать это Умма. – Человеку вредно проводить столько времени вдали от людей». Но Умма по-своему была такой же. На самом деле у нее не было друзей вне церкви, большую часть времени она проводила в нашем саду, читала или перебирала ноты для занятий хором. Пока я росла, я всегда думала, что ей просто не нравится заниматься ничем другим, и только гораздо позже мне пришло в голову, что она, возможно, чувствовала себя одинокой вдали от того места, где выросла, с мужчиной, который, казалось, был одержим только морем, его красотами и секретами.

Ребенок ограничен тем, что ему требуется очень много времени на осознание того, насколько странной является его собственная семья, и на оценку ее недостатков, плюсов и причуд. Когда я была маленькой, то думала, что родители каждого человека подолгу не разговаривают друг с другом и что любое общение за ужином сводится в основном к молчанию, прерываемому случайными просьбами передать соль или салфетку. Что у всех родителей случаются ссоры, которые могут быстро перерасти в череду взрывов, превращающих дом в минное поле.

Карл входит, когда я возвращаюсь на кухню и убираю оставшиеся от утренних приготовлений тарелки. Каждый раз, когда он видит, что я прибираюсь, он реагирует так, словно я делаю ему огромное одолжение: говорит мне, что я «прямо рок-звезда» или «настоящий командный игрок», вместо того чтобы просто поблагодарить меня или попросить кого-нибудь другого – например, Франсин – сделать это за него. Я знаю, что мое молчаливое согласие – часть проблемы, и что я могла бы просто перестать этим заниматься. Но теперь все ждут, что именно я буду мыть посуду, и мне попросту легче оставаться в накатанной колее.

Он пытается поделиться со мной впечатлениями о своей спутнице, подробно рассказывая о ресторане, в который он ее водил, о том, чем она зарабатывает на жизнь, даже о том, что они заказали на ужин. Интересно, действительно ли Карлу так одиноко или он ведет себя подобным образом со всеми знакомыми ему людьми? Или и то, и другое вместе? Он думает, что мы с ним друзья, что, как мне кажется, одновременно и мило, и немного грустно – все зависит от угла зрения.

– Есть какие-нибудь планы на выходные? – спрашивает он у меня, прежде чем начать рассказывать о своих собственных.

Я подумываю о том, чтобы сказать ему правду, заключащуюся в следующем: я, вероятно, буду пить в одиночестве, пока не потеряю сознание перед телевизором, проснусь в шесть утра, чтобы проблеваться, а затем снова лягу спать и просплю часов до двух. Я подумываю накричать на него, сказать, что мне плевать на его дурацкое свидание и его планы на выходные. Интересно, как отреагировал бы Карл, если бы я однажды заговорила с ним обо всем том дерьме, что мне известно. Например, о потере Долорес или о том, что Франсин платят больше, чем мне, хотя она работает здесь меньше времени и допускает ошибки с дозировками витаминов для животных. Мне хочется так поступить, только чтобы увидеть шокированное выражение, которое наверняка появится на его глупом лице.

«Но на самом деле Карл ни в чем не виноват», – думаю я. Он сидит в точно такой же клетке, в какой заточена я сама. Несмотря на все его самодовольство, Карл на самом деле не настолько уж ненавистен мне. Что-то в его поведении буквально кричит о клейме ребенка, которого всегда выбирали в команду последним. Однажды я подслушала его разговор по телефону, когда он думал, что его больше никто не слышит, и узнала, что у него есть младшая сестра, посещающая клуб анонимных алкоголиков, и родственник, чьи медицинские счета он помогает оплачивать. Когда в прошлом году началось сокращение зарплат руководителям, Карл был одним из немногих, кто воспринял это спокойно, вместо того чтобы пытаться найти обходные способы урезать бюджет нашего отдела. Он тупица, но он не так уж плох. Волна раздражения, зарождающаяся в моем животе, рассеивается, и поэтому я говорю ему, что у меня нет никаких планов, но я надеюсь, что выходные пройдут спокойно.

– Отсутствие планов – это наилучший план, – соглашается он.

Над баром «Хэтти» висят зеленые часы в форме кактуса, пульсирующие неоновым светом. Я заказываю «Маргариту», которую здесь подают в пластиковом ковбойском сапожке, достаточно маленьком, чтобы подойти кукле Барби. Я медленно потягиваю коктейль, соль и лайм обжигают горло, а текила такая крепкая, что волосы у меня на руках встают дыбом. Мгновенно мир вокруг меня становится мягким и размытым, как будто я сняла контактные линзы, а огни над баром подмигивают мне, словно у нас с ними есть общий секрет. Впрочем, алкоголь не снимает тяжесть, которую я чувствую внутри.

Бар «Хэтти» находится на дальнем краю торгового центра, на проклятой стороне, где бутики и рестораны часто закрываются, а на их месте появляются почти идентичные витрины. Даже киоски здесь не очень хороши: отдельные витрины со средствами по уходу за кожей на основе даров Мертвого моря, за которыми следуют чудо-выпрямители для волос, а за ними – наборы свечей «сделай сам». Но «Хэтти» пока держится, ее клиентура в основном состоит из шумных девичников, одиноких мужчин средних лет, склонившихся над своим пивом, и случайных групп подростков, пытающихся убедительно пустить в ход свои поддельные удостоверения личности.

Мы с Юнхи иногда приходили сюда после работы. Нам нравилось это место, потому что оно было просторным, а кабинки – достаточно глубокими и находящимися далеко друг от друга, чтобы чувствовать себя в некотором уединении. К тому же барменам нравилась Юнхи, и они иногда отправляли к нашему столику бесплатные порции напитков. «О нет, только не снова», – притворно стонала она всякий раз, когда их приносили. Ей нравился эффект шотов, хотя пить она почти не умела. Это я могла продолжать даже после третьего или четвертого раунда и обычно даже после долгой ночной попойки оставалась достаточно адекватной, чтобы развезти нас обеих по домам.

Сегодня вечером здесь относительно оживленно. Несколько мужчин пьют в одиночестве – откуда они вообще берутся? Меня это заинтересовало: они не похожи на обычных посетителей «Фонтан-плазы», как и пожилые пары, пришедшие на свидание и, вероятно, ожидающие пустых столиков в стейк-хаусе на другой стороне торгового центра, и несколько женщин в костюмах или рабочей униформе, выпивающих с другими женщинами в похожих нарядах. На другой стороне торгового центра есть офисный сектор, так что в баре «Хэтти» время от времени случается наплыв сотрудников оттуда. В воздухе пахнет кукурузными чипсами и ментолом от курильщиков снаружи. Пол под моими кроссовками липкий от пролитого ликера, хрустящий от таинственных крошек и разбросанных фисташковых скорлупок.

– Им правда стоит перестроить это место, – раз за разом замечает Юнхи. – Могло бы получиться так мило. Что-то вроде ретро, понимаешь?

Юнхи мечтала, чтобы ее окружал уют. Она хотела жить в мягком мире пастельных тонов, чистых линий, что я в какой-то степени могла понять. Был какой-то смысл в том, чтобы создавать красоту в мире, который по большей части был ее лишен. Она рассказывала мне, как переделала бы все в «Хэтти», если бы это зависело от нее: от поцарапанных деревянных столиков до бильярдного стола в задней части с вонючим полем из зеленого войлока. Мы по очереди заказывали сезонное пиво или новые коктейли, тратя свои зарплаты на сладковатый алкоголь, который на мгновение заставлял нас чувствовать себя звездами телешоу или фильма о нашей жизни, в котором все, что происходило, даже самое скучное или плохое, было частью истории.

– Надо привносить романтику в свою жизнь, – говорила мне Юнхи. – Если этого не делать, то с чем ты останешься?

Когда нам было по двенадцать, Юнхи рассказала мне о своем первом поцелуе. Это случилось с ней во время поездки в Сеул, первой, которую она совершила без своей семьи. Она приехала погостить у родственников на летних каникулах, когда Минхо, друг ее старшего двоюродного брата Чимина, который ночевал у них в ту ночь, вошел в ее спальню. Судя по ее рассказам, в одну секунду она крепко спала, а в следующую проснулась и увидела, как он сидит в изножье ее кровати и пристально смотрит на нее. Лунный свет просачивался сквозь занавески, окрашивая ее комнату в бледно-голубые и белые тона, и когда она села, он наклонился, сокращая расстояние между ними, и поцеловал ее. Ему было шестнадцать. По ее словам, его губы были ни на что не похожи, но она почувствовала, как его едва пробивающиеся усики щекочут ее верхнюю губу. Она отстранилась как раз в тот момент, когда он начал целовать ее более грубо, настойчиво. Потом он встал и ушел, как будто между ними вообще ничего не случилось. Она никому кроме меня об этом не рассказывала, а на следующее утро задавалась вопросом, произошло ли это вообще.

Я поняла, что что-то не так, когда почувствовала внутри странную смесь чувств, когда она рассказывала мне о поцелуе – и когда увидела, что ее вот-вот вырвет. Однако я была достаточно молода, чтобы решить: в этом что-то есть – найти мальчика, которому ты будешь нравиться в этом смысле, особенно мальчика постарше. Что, возможно, она сама этого хотела.

– Ты знала, что нравишься ему? – спросила я.

Она сморщила нос.

– Да не то чтобы. Однажды он купил мне мороженое. Но я не думала, что он, типа, хочет поцеловать меня. Это было довольно мерзко.

– Ты кому-нибудь рассказала?

– В этом нет ничего особенного, люди постоянно целуются, – отрезала она, внезапно разозлившись, что меня удивило. – Я бы и тебе не сказала, если бы знала заранее, что ты так странно отреагируешь.

– Я не реагирую странно, – возразила я. – Это он странно себя повел.

– Неважно, – отмахнулась она. – Не надо завидовать. Это случилось всего один раз.

Тогда она отвернулась от меня, и с тех пор мы никогда не говорили об этом. Она заставила меня поклясться, что я никому больше не расскажу.

Но прошло некоторое время, и Юнхи сама начала рассказывать эту историю другим девочкам в школе. Только в последующих пересказах детали изменились. Теперь он был не просто Минхо, приятель ее двоюродного брата, а Минхо Оппа – она использовала корейское ласковое обращение, предназначенное для старших братьев или бойфрендов. Тем летом Минхо Оппа покупал ей мороженое почти каждую неделю, и они впервые поцеловались на улице, на тенистой скамейке в парке. Он сказал ей, что любит ее, и подарил ей кулон – на этом этапе истории она всегда демонстрировала подвеску в форме звезды, которая свисала с ее шеи, уютно устроившись между впадинами ключиц. Я точно знала, что этот кулон купила ей тетя и что он – дешевая безделушка с одного из уличных рынков Сеула, но теперь, когда он являлся подарком от Минхо Оппы, он как будто засиял ярче, словно был сделан из чистого серебра, а не из никеля.

Девочки в школе вздыхали.

– Вау, поверить не могу, что ты поехала в Корею и закрутила летний роман с парнем старше тебя, – ахала Валери Парк. – Единственные люди, которых я вижу, когда уезжаю на каникулы – это мои бабушка с дедушкой.

Юнхи улыбалась, откидывая волосы назад, чтобы все остальные могли увидеть кулон.

– Он такой милый, – говорила она. – Подумывает о переезде сюда, чтобы мы могли быть вместе.

Я могла бы спросить Юнхи, почему она лжет, почему выдумывает историю о Минхо Оппе, которого никогда не существовало. Но к тому времени я уже знала, что это был способ Юнхи превращать суровую реальность во что-то более красивое, мягкое, понятное. И чем больше она рассказывала эту историю, тем больше верила в нее, пока постепенно в нее едва не поверила и я.

Я балуюсь с телефоном, пока пью. Я натыкаюсь на приложение «Европа», но не открываю его. Надо бы его удалить, как советовала мне Рэйчел, чтобы я не могла больше связаться с Тэ. У меня кружится голова от этой мысли, и на долю секунды я полна решимости так и поступить. Однако вместо того, чтобы нажать на крестик, я заказываю еще один напиток.

Я допиваю третью «Маргариту», когда вдруг слышу, как кто-то зовет меня по имени, вытаскивая из ступора. Я поднимаю взгляд на неоновые кактусовые часы, сообщающие мне, что уже восемь. Я торчу здесь и пью в одиночестве уже два часа.

Я поворачиваюсь и вижу Юнхи, стоящую возле моего столика, на ней платье в угольно-черную клетку. Если бы я надела такое, то выглядела бы старой и скучной, но на ней оно смотрится шикарно и свежо.

– Не возражаешь, если я подсяду?

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, когда она опускается на сиденье напротив меня. Ее волосы развеваются, обрамляя лицо, и наполняют воздух между нами ароматом фрезии.

– У меня было предчувствие, что я найду тебя здесь, – сказала она. – Я жду, когда Джеймс заедет за мной.

Ее ногти – идеальные овалы мятного цвета на поверхности стола. Они поблескивают в тусклом свете бара. Кто-то начинает играть старую попсовую песню с тяжелыми басами, своего рода гимн танцпола, который больше подходит для занятий на велотренажерах или для дискотеки в клубе, чем для «Хэтти». Певец лает в такт, как тюлень, повторяя слова припева снова и снова, пока они не сливаются в полную бессмыслицу.

– Помнишь, как мы собирались на тусовки под эту песню? – улыбается Юнхи. – Ты всегда ее ненавидела.

– Неужели? – отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал столь же легко и непринужденно, как у нее. Я пытаюсь вспомнить, какой была в колледже, но список моих тогдашних симпатий и антипатий теперь мне так же незнаком, как если бы они принадлежали совершенно другому человеку. – Я помню только, что тебе всегда требовалась целая вечность на подготовку. Чтобы ты вышла вовремя, приходилось врать, что вечеринка начнется на час раньше.

Во время учебы в Ратгерском университете мы с Юнхи жили с еще одной девушкой, которую почти не видели, поскольку осенью первого же курса у нее появился парень. Мы обосновались далеко от центра кампуса, но при этом достаточно близко к студенческим общежитиям, куда ходили на вечеринки – на каблуках, которые зимой скользили по тротуарам, из-за чего мы хватались друг за друга для устойчивости и визжали, когда ветер раздувал наши юбки. Выпитых шотов было недостаточно, чтобы согреть нас.

Юнхи смеется.

– Некоторые вещи не меняются, – говорит она. – Это сводит Джеймса с ума. – Она заказывает джин с тоником, делает глоток и корчит гримасу. – Боже, я и забыла, каким крепким его здесь делают.

Мы наблюдаем, как тает лед в ее напитке, пока она придумывает, что сказать дальше.

– Как у тебя дела? – наконец выдавливает она. – Знаю, в последние дни у нас было не особенно много возможностей поболтать. Просто я была так занята свадебными делами. Ну, ты знаешь.

Я не могу понять, можно ли это считать за неудачную попытку принести извинения.

– Справляюсь, – отвечаю я. – Полагаю, меня еще не уволили.

Юнхи вздыхает.

– И не говори. Весь отдел сейчас в крайне напряженной ситуации. На нас сильно давят тем, что мы должны привлекать новые инвестиции.

– Думаю, продажа Долорес решит эту проблему, – замечаю я.

– Так и будет, – говорит она приятным голосом, избегая встречаться со мной взглядом.

– Что происходит, Юнхи?

Она играется с бумажным подстаканником, медленно разрывая его на кусочки, и мне хочется крикнуть ей, чтобы она прекратила. Начинает звучать новая песня, попса про то, как классно поздно просыпаться воскресным утром и печь банановые блинчики. Про все самые отборные глупости, о которых только можно спеть.

– Не знаю, зачем ты утруждала себя поиском меня, если даже не хочешь рассказать побольше о своей свадьбе.

Она пристально смотрит на меня и делает еще один глоток, прежде чем ответить.

– Сегодня я пригласила тебя на ланч, – наконец произносит она. – Ты не ответила, и я решила, что ты меня игнорируешь. Не знаю, наверное, мне захотелось попытаться найти тебя. Поговорить.

– О чем ты хочешь поговорить? – уточняю я максимально спокойным голосом.

Она берет мои ладони в свои, до моего носа доносится прохладный лавандовый аромат ее лосьона для рук.

– Я беспокоюсь о тебе.

Я стряхиваю ее руки и нащупываю в кармане бумажник.

– Подожди, – говорит она. – Не уходи. Я не это имела в виду.

– Побеспокойся о себе, – огрызаюсь я.

Ее идеально выщипанные брови выгибаются дугой, она выглядит обиженной. Но вслух она произносит:

– Дай мне знать, если когда-нибудь захочешь все обсудить, как взрослые люди.

В конце концов, именно она встает первой, оставляя стакан с недопитым коктейлем.

Я выхожу из «Хэтти» в десять, брожу по парковке и пытаюсь вспомнить, где я оставила свою машину. Мой телефон жужжит, и я поначалу игнорирую его, но он продолжает звонить. Мое сердце подпрыгивает, когда определитель сообщает мне, что это неизвестный номер.

– Алло? – говорю я хриплым голосом.

На другом конце провода долгая тишина, а затем слышится плеск воды. Один. Я закрываю глаза. Я представляю себе монументальные стены воды, волны красного, зеленого, синего и фиолетового цветов, воду, которая не должна быть настолько теплой так далеко на севере. Видение глаз Долорес всплывает у меня в голове.

– Апа? – шепчу я.

Я представляю себе столкновения волн, рев океана. Место, где встречаются небо и океан, где обитатели глубин вырастают до мифических размеров, а вода так ярко блестит от загрязняющих ее веществ, что ночью освещает небо.

– Возвращайся домой, Апа, – прошу я. – Пожалуйста, возвращайся домой.

Щелчок, звонок обрывается. Остаюсь только я, одиноко стоящая на фоне фиолетово-серого неба, загрязненного светом Нью-Джерси под оранжевыми прожекторами почти пустой парковки.

Глава 6

Пятнадцатью годами ранее

– Нанеси немного белого в уголки, – сказала Юнхи.

Я повиновалась. Кончики моих пальцев блестели от сияющей пыли. Когда я моргнула, комната рассыпалась на полосы света, преломленные блестящими тенями для век.

– Кажется, мне что-то попало в глаза, – пожаловалась я.

– Тихо, – скомандовала она. Одним пальцем она аккуратно размазала тени в уголке моего левого глаза. – Теперь надо нанести золотые блестки на верхнее веко.

У Юнхи и ее сестер, Юн Кин и Ю Чжин, были двойные складки на веках – те тонкие полоски кожи, ради которых почти все девушки и женщины, которых мы знали, делали операцию сангапури[17], если не имели таковых с рождения. Однажды Умма предложила мне купить в корейском супермаркете специальный скотч, которым можно было заклеивать веки на ночь, пообещав, что со временем это поможет сформировать естественную складку. «Не понимаю, почему у тебя ее нет, когда у нас с твоим отцом есть», – вздыхала она, как будто виновата в этом была я.

– Ты же знаешь, что мне некуда, – напомнила я.

Я бы закатила глаза, но теперь Юнхи атаковала меня кистью, изучая с раздраженной сосредоточенностью, как будто я была сложным кроссвордом.

– Не болтай, – велела она. – Если вынудишь меня ткнуть тебе в глаз, пеняй на себя.

Нам было по пятнадцать, и в спальне Юнхи мы наносили макияж пробниками, которые ее мать принесла домой из магазина косметики в «Палисейдс-Парк», в котором она работала. Между нами стояла бутылка соджу[18], которую Юнхи украла из-под кровати своей сестры Юн Кин. С каждым глотком у нас все больше кружилась голова, а сладкий, скользкий вкус заставлял нас хихикать. В тот вечер мы собирались на нашу первую настоящую вечеринку – с мальчиками и алкоголем.

– Ты уверена, что Юн Кин не заметит? – спросила я.

Юнхи фыркнула.

– Кто, она? Она слишком занята поцелуями со своим парнем, чтобы беспокоиться о таких вещах.

Юн Кин была одной из самых красивых девушек, которых я когда-либо видела. У нее, второй по старшинству из девочек Ли, были длинные светло-каштановые от природы волосы и большие глаза с длинными ресницами, как у кей-поп айдола. Люди часто спрашивали у Юнхи, является ли Юн Кин наполовину белой, что сводило ее с ума.

Юн Кин встречалась с белым парнем по имени Джейсон, и это был секрет, о котором больше никто не должен был знать. Юнхи взяла с меня клятву хранить тайну, заставив положить руку на Библию в кожаном переплете с позолоченным обрезом, которую она получила после обряда конфирмации[19]. «Сестра, блин, убьет меня, если кто-нибудь узнает», – говорила она. Юн Кин была широко известна своей театральностью; зная, что ей может сойти с рук плохое поведение благодаря красоте, она, по-видимому, поднесла ножницы к длинным, хорошо расчесанным волосам Юнхи и пригрозила отрезать их во сне, если она расскажет кому-нибудь о ней и Джейсоне.

Это было примерно через месяц после того, как Апа уехал в последний раз. Его не должно было быть дома еще несколько месяцев, что в обычных обстоятельствах беспокоило бы Умму, но сейчас, как ни странно, ее, казалось, совсем не волновало его отсутствие в нашей жизни. На самом деле она выглядела почти счастливой в те дни: вставала рано по утрам, чтобы приготовить мне завтрак, и внимательно слушала меня, спрашивая, как прошел мой день, вместо того чтобы отдавать резкие указания. Она казалась гораздо моложе, сообразительнее и склонной говорить «да» всякий раз, когда я спрашивала ее, можно ли мне пойти к Юнхи.

– Это очень странно, – рассказывала я Юнхи. – Как будто кто-то заменил ее на ее копию, прошедшую лоботомию, или на робота, или типа того. Я никогда раньше не видела, чтобы она так много улыбалась.

– Может быть, она чувствует, что ей проще быть самой собой, когда твоего папы нет рядом, – предположила в ответ Юнхи. – Юн Кин постоянно говорит это о Джейсоне своим друзьям. Она всегда такая: «Вау, я не могу поверить, что мне приходится краситься только для того, чтобы пойти в МакДональдс, и зацикливаться на том, во что одеты его бывшие подружки».

Теперь она накладывала на мои глаза коричневые тени, похожие на мел, вместе с подводкой для глаз, которая должна была придать им идеальный металлический дымчатый оттенок.

– Та-дам! – торжественно воскликнула она, протягивая мне зеркало. Я ахнула.

– Я выгляжу так, будто у меня синяк под глазом, – сказала я.

– Ты выглядишь очаровательно, – возразила она, игнорируя мои претензии. На ней было безбожно много румян, ее щеки казались почти флуоресцентно-розовыми в свете спальни. Она даже провела кисточкой по кончику носа, а затем нанесла пурпурные тени для век, которые были всего на несколько оттенков ярче. Для губ она решила не использовать броскую помаду, не нанеся ничего, кроме блеска. – Теперь мы должны решить, что ты наденешь.

Она потянула меня к шкафу, доверху забитому шмотками, которые она годами крала у своих сестер. На нескольких рубашках все еще были бирки.

– Как тебе это сходит с рук? – в очередной раз поразилась я.

Юнхи пожала плечами.

– Ю Чжин здесь нет, а Юн Кин не следит за происходящим, – сказала она.

– У Ю Чжин ты тоже таскаешь одежду?

Ю Чжин была совершенно не похожа на своих младших сестер – прилежная и серьезная, всегда с книгой в руках; впрочем, она могла и дать подзатыльник или прикрикнуть, если Юнхи или Юн Кин выходили за рамки дозволенного или мешали ей заниматься. Той осенью она уехала в колледж, училась на первом курсе в Брауне. В основном она одевалась как древний старик: носила свитера, поло и рубашки на пуговицах, хотя ей каким-то образом удавалось заставить их выглядеть хорошо. Я благоговела перед обеими сестрами Юнхи, которые, несмотря на мизерную разницу между нами – одна была старше нас на два года, другая – на четыре, – казались уже взрослыми девушками, знающими себе цену и умеющими себя преподнести. Я полагала, что в пятнадцать лет ни за что не стану такой, как они.

Юнхи, будучи младшей в семье, умела получать то, что хотела. Помогало ей и то, что ее родители большую часть времени работали: отец – в компании по импорту и экспорту, базирующейся в Квинсе, а мать – в магазине косметики. И хотя иногда казалось, что у них туго с деньгами – как, впрочем, почти у всех, кого я знала, включая нас – они жили в большом доме, в тенистом тупичке более приятной части города, а мать Юнхи носила роскошные сумки и одежду, как будто бы сшитую специально для нее. Даже Умма, которая несколько высокомерно относилась к семейству Ли, обвиняя их в излишней «эффектности», признала, что мать Юнхи хорошо одевается. Однажды, когда она приехала за мной и зашла выпить чаю, я увидела ее нежно поглаживающей одну из сумочек миссис Ли тыльной стороной ладони, как будто это была детская щечка.

Юнхи выбрала для меня кружевной черный топ с открытыми плечами.

– Думаю, он и правда хорошо будет смотреться на тебе, – твердо сказала она.

Я сняла футболку и натянула его, неловко ерзая перед зеркалом. Я расправила плечи и приподняла одно бедро, как это делали кинозвезды на красной дорожке. Юнхи рассмеялась.

– Ты только посмотри на себя, – улыбнулась она.

Она скользнула в прозрачную розовую блузку, которая мерцала вокруг ее тела, как облако. Мы представляли собой идеальный тандем: я – синяк, а она – сверкающая кожа, которую этот синяк портит.

Юнхи получила приглашение на сегодняшнюю вечеринку от Тары Янг, своей напарницы по лабораторной работе, а Тара была лучшей подругой Эш Ким, которая жила в большом доме на Сикамор, где, по слухам, имелся не только бассейн с подогревом, но и гидромассажная ванна. Было начало октября, и на улице наконец-то начало холодать, но Юнхи настояла, чтобы мы пошли, потому что когда еще у нас будет шанс потусоваться с парнями в горячей ванне?

Как обычно, Юнхи все спланировала сама, и все, что мне оставалось сделать – это появиться. Она решила, что я скажу Умме, будто собираюсь поработать с ней над групповым проектом и переночевать в гостях, а своим собственным родителям она сказала, что мы идем на церковное мероприятие и вернемся домой поздно. Родители Юнхи были еще более религиозными, чем Умма, и всякий раз, когда она упоминала о церкви, они капитулировали, считая, что мы будем в полной безопасности, находясь среди других корейцев. Они не знали, что некоторые из их знакомых детей, посещающих церковь, улыбающихся и почтительно кланяющихся им воскресным утром, тайком убегали из домов своих родителей и блевали на соседские газоны пятничными вечерами.

Если бы Апа был дома, Умма, вероятно, не отпустила бы меня. Она бы сказала, что ей не нравится, когда я остаюсь ночевать в чужих домах, ведь дома у меня есть отличная собственная кровать. «Когда я была в твоем возрасте, – часто сравнивала она, – мне бы и в голову не пришло мечтать провести ночь вдали от своей семьи. Я всегда боялась, что посреди ночи разразится война, и тогда я буду разлучена с ними навсегда». Умма частенько говорила резкие вещи, которые заставляли меня чувствовать себя виноватой: виноватой за свою американскую испорченность и за то, что я соглашалась делать все, чего хотела от меня Юнхи.

«Никогда не забывай, какая ты особенная, – всегда говорил Апа. – С самого раннего твоего детства я знал, что ты предназначена для великих свершений. Ты можешь делать все, что захочешь. У тебя определенно есть к этому предрасположенность, если ты такая же умная, как Умма и Апа». В ответ на это Умма обычно велела ему замолчать и прекратить эту болтовню, но я знала, что на самом деле она с ним согласна; меньшее, что я могла сделать, чтобы поблагодарить своих родителей за все, что они дали мне, за то, что вырвали с корнем свои жизни из родной почвы, переехав в другую страну, и позволили мне появиться на свет – это стать особенной. Я не знала, как сказать им, что я вовсе не хочу быть особенной, что единственное, чего я по-настоящему жажду – это быть такой же, как все остальные.

Как только мы, к радости Юнхи, закончили одеваться, она бросила мне бесформенную серую толстовку и велела надеть ее – и сама сделала то же самое. Мы улизнули из ее дома, натянув их и накинув капюшоны, но в этом не было необходимости, потому что мистер Ли дремал на диване, похрапывая под вечерние новости, а миссис Ли все еще мыла посуду на кухне.

– Будьте осторожны! – рассеянно крикнула она.

Как только за нами закрылась дверь, я почувствовала электричество в ночном воздухе. Всходила луна, воздух потрескивал от напряжения, заставляя меня радоваться, что мы надели толстовки и что нам все-таки удалось улизнуть. Юнхи быстро скинула свою и спрятала ее под кустом.

– Давай, – позвала она.

Мы наполовину бежали, наполовину шли пешком десять кварталов, чтобы добраться до дома Эш Ким, дрожа от холода и смеясь над самими собой. Внезапно мой макияж перестал казаться слишком темным, а мой наряд – слишком смелым. Скрываясь в тени черных ветвей над головами, мы чувствовали себя тайными агентами или членами королевской семьи, инкогнито направляющимися провести одну ночь в кругу простолюдинов. Лунный свет делал легкую ткань блузки Юнхи прозрачной, и когда она нетерпеливо повернулась, чтобы скомандовать мне поторопиться, она была похожа на прекрасное розовое привидение.

К тому времени, когда мы пришли, вечеринка была в самом разгаре. Желтые прямоугольники света протянулись по двору Кимов, а в доме гремела музыка. Мы постучали в дверь, надеясь, что кто-нибудь придет и откроет, но после нескольких секунд нашего неловкого ожидания у двери дома, стены которого пульсировали от шума музыки и гомона людей, Юнхи сама открыла дверь, и мы вошли в помещение, которое по ощущениям и запаху напоминало пивную оранжерею. Она достала из холодильника две охлажденные банки и сунула одну мне в руку.

– Похоже, мы как раз вовремя! – прокричала она мне в ухо.

Гигантский телевизор Кимов с плоским экраном был настроен на футбольный матч, и вокруг него собралась толпа мальчишек. В центре кухни люди уже играли в настольный теннис, их радостные возгласы и азартный свист разносились по всем комнатам дома всякий раз, когда кто-то попадал или промахивался. Эш Ким стояла на лестнице и разговаривала с кем-то, повернувшись к нам спиной, но ее легко было узнать по обесцвеченным волосам длиной до пояса (Умма пришла в ужас, увидев ее однажды на парковке, когда приехала забрать меня из школы) и по тому, как раскованно она прислонилась спиной к груди парня, чтобы посмеяться над чьей-то шуткой.

– Тара! – крикнула Юнхи через всю комнату.

Высокая девушка с волосами, зачесанными в конский хвост, повернулась к нам, и с обеих сторон раздались визги. Тара и Юнхи подбежали друг к другу, чтобы обняться, словно были старыми подружками, разлученными на целую вечность, а не напарницами по лабораторным, которые виделись в последний раз сегодня утром.

– Мне нравится твой макияж, Ро. Выглядишь совершенно иначе, – заметила Тара.

Я не могла понять, была в ее словах насмешка или нет, но Юнхи немедленно обняла меня и гордо просияла.

– Классно получилось, скажи? Я сама ее накрасила.

Юнхи редко анализировала слова других людей на предмет скрытого смысла.

Девчонки начали говорить о парнях, присутствовавших на вечеринке, сверяя имеющиеся у них данные о том, кто с кем встречался и кто с кем планировал заигрывать этой ночью. Я пыталась следовать за ними, энергично кивая и издавая сочувственные звуки, когда Тара начала жаловаться на своего парня Энди, который должен был быть здесь, но не смог улизнуть из дома, однако вскоре я потеряла интерес к разговору. Все еще сжимая в руке свое пиво, я поплелась в сторону гостиной, где тусовалось немного меньше народу.

Я заметила Брайана Фитча, идущего мне навстречу – парня, которого я знала по занятиям физкультурой.

– Привет, – сказала я, и он кивнул мне в ответ.

Брайан был необычайно высоким, бледным, похожим на фасолину мальчиком с голубой прядью в волосах; почти каждый день он носил ярко-красные ботинки «Док Мартинс» и редко улыбался, и это делало его достаточно странным и крутым, поэтому большинство сверстников предпочитали его не трогать. Мы оба ненавидели занятия физкультурой и отказывались бегать за упущенными мячами во время бесконечных игр в волейбол, в которые нас заставляли играть; этот факт сблизил нас.

– Привет, Ро, – махнул рукой он. Сегодня его окрашенные пряди были немного другого оттенка синего – они отливали зеленью.

– Мне нравится твоя прическа, – сказала я, не зная, о чем еще с ним поговорить теперь, когда у нас нет общего врага в лице учителя физкультуры, мистера Бейли, которого приходилось избегать.

– Спасибо. Вскоре мне придется что-нибудь с этим сделать, – усмехнулся он, рассеянно дотрагиваясь до своих волос, словно вовсе забыл о том, что они у него есть. – Отчим собирается убить меня, – добавил он так, будто ему нравилась подобная перспектива.

– Ты пришел сюда с кем-то? – поинтересовалась я.

Мне не совсем было понятно, что он здесь делает – такие тусовки вроде бы не вписывались в его обычный досуг – однако он выглядел гораздо более непринужденным, чем я.

– Да так, мимо проходил, – ответил он. – Собираюсь позже на шоу в «Загвоздку», если захочешь составить компанию.

Мои брови поднялись сами по себе. «Загвоздку» трудно было назвать изысканным рестораном – просто знаменитая кофейня, открытая допоздна по выходным – но она являлась самым близким подобием заведения с живой музыкой в окрестностях. Там играли местные группы, а иногда и более популярные заезжие останавливались в ней во время своих региональных туров. Туда ходила только молодежь постарше, и хотя Брайан соответствовал профилю, я не думала, что он достаточно крут, чтобы попасть туда – особенно без удостоверения личности, поскольку во время шоу там подавали пиво и вино.

– Юнхи убьет меня, если я брошу ее здесь, – ответила я.

– О, точно, вы же друзья, – весело воскликнул он.

Я не стала спрашивать, что он имеет в виду, поскольку его реакция казалась обоснованной. Юнхи всегда была на виду в школе, постоянно вызывалась добровольцем в комитеты и участвовала в различных мероприятиях, а я – нет.

– Да, с самого детства, – подтвердила я с энтузиазмом, которого на самом деле не испытывала.

– Круто, – отозвался он, уже теряя интерес к нашему разговору. – Я выйду на улицу покурить. Пересечемся позже.

Пожалуй, он спросил бы у меня, не хочу ли я выйти с ним, если бы я согласилась пойти в «Загвоздку». Или постаралась заинтересовать его. Или если бы весь наш разговор не пошел наперекосяк.

– Круто, – повторила я. Я почувствовала легкий укол сожаления, который постаралась проигнорировать, сделав глоток пива.

Мое внимание переключилось на маленький голубой аквариум с рыбками на приставном столике. В нем не было ничего особенного – обычный замок с несколькими растениями из водорослей и одной ракушкой, но две золотые рыбки внутри были прекрасны. На плавниках у каждой имелись черные и белые пятна, а хвосты были длинными и тонкими, как паутинка, и развевались за ними, как свадебные вуали, когда они плавали по периметру аквариума. Я наблюдала за тем, как они двигаются, – их тела походили на маленькие золотые полоски в воде, – и начала чувствовать, что волнение по поводу этого вечера покидает меня.

Юнхи придавала большое значение вечеринке, говоря, что это наш шанс познакомиться с новыми людьми из старшей школы, расширить кругозор, наконец-то стать популярными и подцепить бойфрендов, и я тоже заразилась ее волнением – в основном потому, что вечеринка была для меня чем-то новым, таким, чего стоило ждать с нетерпением. Время, казалось, останавливалось, когда Апы не было дома, наши вечера проходили незаметно, не прерываемые его веселым приветствием всякий раз, когда он входил в парадную дверь. В последнее время, не смотря даже на странную беззаботность Уммы в его отсутствие, между нами тяжелым снежным покровом опустилась тишина. Как будто нам вовсе не о чем и незачем говорить, когда Апы нет рядом.

Но, честно говоря, я надеялась, что Юнхи окажется права, что эта ночь станет по-настоящему особенной. Я не была такой, как Юнхи – я не заботилась о том, чтобы стать популярной – но я действительно мечтала, что все изменится, хотя и не знала толком, каких изменений хочу. Больше всего мне не хотелось, чтобы она оставляла меня позади, планируя подъем по лестнице популярности. Но никто не оборачивался, чтобы посмотреть на меня, взгляды присутствующих скользили мимо меня к Юнхи, даже Брайан Фитч думал, что я слишком странная, чтобы со мной разговаривать, и это казалось очевидным подтверждением того, что сегодня вечером для меня ничего не изменится. Я хотела вернуться домой.

Юнхи застала меня за разглядыванием аквариума с рыбками.

– Я пойду на улицу, – сообщила она. – Хочешь со мной?

– Мне и здесь хорошо, – отозвалась я.

– Ты серьезно? – в ровном и беспечном голосе Юнхи теперь слышались нотки неодобрения и раздражения. – Почему ты ведешь себя как зануда?

– Наверное, я просто не в том настроении.

– Было нелегко провести нас на эту вечеринку. – Уголки рта Юнхи всегда опускались вниз, когда она была расстроена. – Нам повезло, что мы здесь.

– Это не делает нас членами какого-то клуба избранных, – возразила я. – Мы просто пришли, и все.

– Я хотела, чтобы мы хоть раз повеселились и завели новые знакомства, – сказала она. – Ты можешь просто не быть такой нелюдимой? Тара милая, когда узнаешь ее поближе. И Эш тоже.

– Я уверена, что они прекрасные люди. Они просто не мои люди.

– Послушай, – проговорила она, понизив голос. – Если ты хочешь продолжать быть чудачкой-отщепенкой в старшей школе, я не против. Но не жди, что меня устроит такое положение дел, потому что я очень хочу завести друзей в этом году.

– Почему ты ведешь себя как стерва? – спросила я. Юнхи отпрянула, и я тут же пожалела о своих словах, но теперь настала моя очередь раздражаться. Она придавала слишком большое значение этой дурацкой вечеринке. – Я просто сказала, что не хочу сейчас выходить на улицу.

– Ты всегда так делаешь, – бросила она. – Ты становишься такой странной всякий раз, когда я привожу нас в новую компанию. Это ненормально. Я делаю тебе одолжение, приглашая сюда со мной.

Я почувствовала, как горит моя шея.

– Как великодушно, – услышала я свой голос. – Это так мило с твоей стороны – думать обо мне.

Она вздохнула.

– Ладно, поступай как знаешь. – Она взяла еще одно пиво и ушла.

Я вернулась к изучению золотых рыбок, наблюдала, как они медленно танцуют друг с другом. Неожиданно рядом с моим локтем раздался тихий голос.

– Ты хочешь помочь мне накормить их?

Я посмотрела вниз и увидела пару внимательных глаз, увеличенных толстыми стеклами очков. Передо мной стоял маленький ребенок, сжимающий в руках коробку рыбных хлопьев. Она сдвинула очки на переносицу и откашлялась. Она казалась раздраженной.

– Ну, если ты не собираешься помогать мне кормить их, то хотя бы дай пройти.

– Извини, – опомнилась я. – Ты… это твои рыбки?

Она закатила глаза, глядя на меня.

– Да, – сказала она. – Я здесь живу.

– Должно быть, ты сестра Эш, – догадалась я.

Я не знала, как вести себя в присутствии маленьких детей. Они заставляли меня нервничать своими криками, беготней и несдержанностью. Но этот ребенок казался нетерпеливым взрослым в теле крошечной девочки. На ней были красные вельветовые брюки и футболка с изображением краба. «Не будь таким самоврыбленным, – гласил текстовый баббл[20], выходящий у краба изо рта. – Помоги очистить наши океаны!»

– А кто ты? – спросила она. – Ты не похожа ни на одну из подруг моей сестры.

Я на мгновение почувствовала себя оскорбленной. Интонация, с которой она это произнесла, указывала на то, что она заметила мою очевидную некрутость, мою неловкость в общении со всеми остальными в комнате. Дети с легкостью чувствуют подобные вещи. Тогда я поняла, что нет смысла обижаться на ребенка, тем более если ребенок, по сути, прав.

– Так и есть, – сказала я. – Пришла за компанию с подругой. На самом деле, мы с Эш толком и не знакомы.

– Друзья Эш такие же тупые, как она сама, – заявила девочка.

Она осторожно кормила рыбу, понемногу высыпая хлопья в воду и изо всех сил стараясь распределить их как можно равномернее. Мы наблюдали, как рыбы поднимают головы навстречу падающим хлопьям.

– Я Одри, – сказала она.

– Как Хепберн? Моей маме очень нравится фильм «Римские каникулы».

Она посмотрела на меня так, словно я сказала что-то невероятно глупое.

– У меня наверху есть другие рыбы, если хочешь взглянуть.

Я последовала за ней сквозь толпу, через зал, все больше заполняющийся гостями и облаками табачного дыма. Кто-то передавал по кругу бутылку текилы, все жадно из нее хлебали. Заиграла другая песня, на этот раз что-то из инди-рока, которую, видимо, знали почти все ребята в комнате. Они разразились хоровым пением, держась друг за друга и сентиментально раскачиваясь, как на концерте. Один из них вытащил свой телефон и начал светить им в потолок, что конечно же стало сигналом для всех остальных сделать то же самое. Девушки закатили глаза, но это все же их позабавило, и одна из них начала записывать происходящее на свой телефон.

От пива меня начало немного клонить в сон. На вкус оно оказалось разочаровывающе кислым и землистым, особенно после сладкого, похожего на жидкую конфету соджу, который мы с Юнхи разделили в ее спальне. Одри изящно пробиралась сквозь толпу, направляясь к лестнице.

– Ты идешь или нет? – спросила она.

Ей принадлежала самая большая детская спальня, которую я когда-либо видела, намного больше моей. Она складывалась в симфонию фиолетовых оттенков: все – от стен до простыней, подушек и даже светильников – было выполнено в различных оттенках лилового, лавандового и темно-фиолетового. Вдоль стен выстроился ряд аквариумов – гораздо больших, чем тот, что остался внизу, – в которых плавали десятки рыб: пескари, гуппи, золотые рыбки и один потрясающий петушок, чьи синие и алые плавники колыхались в воде, как складки вечернего платья. Я чувствовала, что Одри наблюдает за моей реакцией, когда я наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе.

– Это потрясающе, – сказала я. – У них есть имена?

Одри кивнула.

– Это Октябрь, – она указала на петушка. – А остальные – Апрель, Май, Июнь и Август.

– А что случилось с Июлем и Сентябрем? – поинтересовалась я.

– Октябрь съел Июля, – торжественно произнесла она. – А Сентябрь выпрыгнул из аквариума.

Октябрь, казалось, надулся при упоминании своего имени, красуясь перед зрителями.

– О, отстойно, – сказала я. – А ты знала, что петушков еще называют бойцовскими рыбками?

– Да, все это знают, – скучающе отозвалась Одри.

Она показала мне блокноты, в которых записывала привычки и поведение рыб, сколько их кормили каждый день, каков был уровень рН воды.

– Круто, – оценила я. Она начинала мне нравиться, эта странная маленькая девочка с домашним аквариумом и манерами взрослой, которая знала о рыбах больше, чем я в ее возрасте. Не создавалось впечатления, что она действительно может быть родственницей Эш, чьи пронзительные крики и смех я слышала даже отсюда. – Мой папа работает в океанариуме «Фонтан-плазы», торгового центра. Тебе стоит попросить родителей как-нибудь сводить тебя туда, если хочешь увидеть еще больше рыб.

Казалось, это произвело на нее впечатление.

– Ты часто туда ходишь?

– О, конечно, – подтвердила я. – Все время. По сути, я там выросла.

– Однажды я попросила Эш сходить со мной, но она сказала, что там будет скучно, – вздохнула Одри.

Впервые она заговорила как настоящая восьмилетка. По моим прикидкам ей столько и было.

– Я собираюсь стать ихтиологом, когда вырасту, – добавила она.

– Уверена, так оно и будет, – кивнула я.

Снизу мы слышали все больше криков по мере того, как гости становились все пьянее и развязнее.

– Где ваши родители?

– В отпуске. – Ее голос звучал задумчиво. – Они не хотели брать с собой меня и Эш, потому что нам пришлось бы пропустить школу, и теперь она должна присматривать за мной.

– Ты скучаешь по ним?

– Да, – сказала она. – Эш не нравится, если я нахожусь рядом, когда у нее в гостях друзья, поэтому она сказала мне оставаться здесь, пока вечеринка не закончится.

Она постучала по стенке аквариума, и мы увидели, как одна из гуппи, маленькое существо цвета электрик с крапинками и красной полосой на хвосте, промелькнула мимо, следуя за ее пальцем.

– Как-то дерьмово, – заметила я. – Это ведь и твой дом тоже.

Выражение скептицизма и легкого ликования промелькнуло на ее лице, когда она услышала, что собеседница постарше произнесла нехорошее слово.

– Думаю, да, – сказала Одри. – Она говорит, что я чудачка и что я раздражаю.

– Возможно, так оно и есть, – протянула я. – В смысле, я, конечно, недостаточно хорошо тебя знаю, чтобы судить об этом, – она ухмыльнулась, услышав мои слова. – Но, типа, кого это волнует, верно? Если она считает тебя странной только потому, что тебе нравится то, что не нравится ей, это чепуха. Ты такая, какая есть.

– Почему твои глаза так выглядят? – спросила она, перебивая меня. Я в тот момент пустилась в разглагольствования о том, что, похоже, никто не понимает девочек, которые хотят быть сами по себе, думать об интересных вещах и исследовать их, что такие девочки, как мы, просто пытаются узнать больше о мире и что если бы мы были мальчиками, никто бы так не поступал, наоборот, все заботились бы о наших интересах, и неважно, серьезно наше увлечение или нет.

– Как – так? – переспросила я.

– Как будто тебя ударили по лицу, – пояснила Одри.

– Ах, это, – вспомнила я. – Это работа моей подруги. Она считает, что получилось очень круто.

– Она ошибается.

Я уже собиралась сказать что-нибудь резкое в ответ, заявить, что ее никто не спрашивал, но тут я мельком увидела свое отражение в зеркале ее спальни и начала смеяться. Она была права – я выглядела нелепо. Я пошла в ванную дальше по коридору и плескала холодной водой на лицо, пока не стерла с него весь цвет и блеск. Когда я закончила, мое лицо стало светлее, свободнее.

Я вернулась в комнату Одри, где мы продолжили обсуждать рыб и их повадки, то, как они вели себя, когда она приобрела каждую из них, и то, какие были ее любимыми.

– Однако я стараюсь не показывать этого слишком явно, – добавила она. – Остальные начинают ревновать.

Я рассказала ей о Долорес, о том, как мой отец отправлялся на ее родину в попытке собрать больше данных и образцов из Беринговой Воронки, чтобы определить, что именно в тамошних водах провоцирует не только иную продолжительность жизни, но и новые эволюционные черты у обитающих там организмов, например, способность осьминогов к окрашиванию в цвета, которые раньше им были нехарактерны. О том, как работа моего отца – хотя он и настаивал на том, что она имеет огромное значение, выходящее за рамки простого интереса к жизни и циклам спаривания морских существ – не окупилась, так что хоть ему и удалось организовать экспедицию в этом году, это, вероятно, будет последний раз, когда он сможет побывать там.

Конечно, я не сказала ей, что настоящая причина, по которой, как я полагала, он уехал, заключалась в том, что отношения между ним и Уммой ухудшились. Они больше не общались друг с другом как прежде после того, как она узнала о нем и Лоре. Если ей нужно было что-то сказать ему, она передавала все через меня, следя за тем, чтобы никогда не оставаться с ним наедине в комнате.

И все же они, казалось, не хотели расставаться. «Почему бы вам просто уже не развестись?» – однажды спросила я Умму.

Она посмотрела на меня так, словно я предложила ей отрастить крылья и улететь. «Это тебя не касается, – ответила она. – Не болтай о вещах, которых не понимаешь». Она была права – я вообще ничего не понимала. «Какой смысл, – думала я, – добровольно подвергаться такому количеству несчастий?»

Когда я стану старше, я пойму, что все, чего она хотела тогда – услышать от него извинения. Чтобы он умолял ее снова полюбить его, чтобы он клялся, что никогда больше не предаст. Но она, должно быть, знала, что просить Апу – человека, который приходил, уходил и делал все, что ему заблагорассудится, сделать нечто подобное, означает попросту напрашиваться на еще большее разочарование, и последствия его окажутся настолько тяжелыми, что ей придется уйти.

Мой телефон зазвонил, прервав разговор с Одри. Это была Тара.

– Иди забери свою подружку, – сказала она, невнятно выговаривая слова.

– Что? Кого?

– Юнхи, типа, без сознания.

– О господи! – воскликнула я и побежала вниз, Одри последовала за мной.

– Что случилось? Что происходит? – взволнованно спрашивала она. Я не ответила.

Выйдя на улицу, я обнаружила Юнхи спящей в шезлонге у бассейна, выражение ее лица было до странного блаженным, почти ангельским, несмотря на лужицу рвоты на рубашке.

– Что вы с ней сделали? – спросила я Тару высоким от волнения голосом.

– С ней все в порядке, – отозвалась Тара. – Мы просто опрокидывали шоты, у нее закружилась голова, и она сказала, что ей нужно прилечь.

– Вот дерьмо, – пробормотала я. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Мы с Юнхи и раньше пили в одиночку, но нажираться до такого состояния сегодня вечером не входило в наши планы. Ее родители думали, что мы на вечернем занятии по изучению Библии.

– Юнхи, проснись, – позвала я, встряхивая ее. Она открыла один глаз и зевнула.

– Где ты пропадала, Ро? – спросила она. – Я устала.

Она вздохнула и попыталась перевернуться на другой бок, чтобы снова заснуть, глубже зарываясь в блевотину на своей тонкой рубашке. Я снова выругалась и попыталась заставить ее сесть. Вокруг нас собралась толпа, многие смеялись, как будто не было ничего страшного в том, что моя лучшая подруга лежала без сознания в шезлонге на вечеринке, на которой мы вообще не должны были быть.

– Отвалите! – крикнула я им.

– Столкни ее в бассейн! Это ее взбодрит, – посоветовал один парень, имени которого я не знала.

– Вечеринка с купанием нагишом! – заорал другой под одобрительные возгласы.

– Я хочу залезть в горячую ванну, – промямлила она, ее дыхание пахло горечью.

– Ты больше не тусуешься, – отрезала я.

– Боже, тебе просто противно видеть, как я веселюсь, не так ли, – скривилась она, и на секунду я подумала о том, чтобы оставить ее и отправиться домой в одиночестве, предоставив ей возможность самой справляться с последствиями. Но потом она упала вперед, мне на грудь. – Меня тошнит, – сказала она, уткнувшись носом мне в плечо.

Я вздохнула, принимая простую истину: моя единственная задача на сегодня – позаботиться о ней. Позади толпы Одри наблюдала за нами, ее глаза расширились от шока и страха.

Я стянула с Юнхи нежно-розовую рубашку и бросила ее на влажную от росы траву, где она осталась лежать, как мертвая медуза. Я схватила чью-то толстовку с другого шезлонга и просунула в нее голову и руки Юнхи, как будто она была ребенком. Ее глаза распахнулись, и она, прищурившись, посмотрела на меня.

– Куда делся твой макияж?

– На самом деле мне он не особенно шел.

– Но я так хорошо поработала над ним, – захныкала она.

– Знаю, ты старалась. Но сейчас пора возвращаться домой.

– Ну, раз ты так считаешь, – согласилась она, вздыхая.

Я повела ее домой, проталкиваясь мимо зевак, всю дорогу наполовину несла ее на себе, наполовину заставляла враскоряку маршировать обратно к дому. На улицах было тихо, лишь изредка мимо нас проезжали машины. Юнхи блевала еще два раза по пути, делая это почти изящно – один раз с тротуара прямо в сточную канаву, а второй в чьи-то анютины глазки на клумбе.

– Умница, – приговаривала я, убирая ее волосы назад и поглаживая по спине.

У входной двери я придумала какую-то дурацкую отговорку для ее матери, сказала ей, что Юнхи неважно себя чувствует. Я затащила ее наверх, уложила в постель и поставила корзину для мусора рядом с ее изголовьем. Когда я уходила чистить зубы, она окликнула меня по имени.

– Ро, – пробормотала она. – Я больше не хочу на тебя злиться.

– Не беспокойся об этом. Спи.

– Просто иногда ты такая чертовски надоедливая.

Я рассмеялась.

– Да, ты тоже, – ответила я. Но она уже крепко спала.

Глава 7

Настоящее время

Домой из «Хэтти» я еду по пригородным дорогам, молясь, чтобы добраться целой и невредимой. Но даже несмотря на то, что я стараюсь быть осторожной, я проезжаю на красный свет и чуть не сбиваю что-то похожее на енота. Мгновение оно таращится на меня, его глаза-бусинки светятся в темноте, прежде чем оно убегает.

Я думаю о том, как однажды – сразу после того, как Тэ уехал в Аризону – я чуть не сбила нескольких подростков, возвращаясь из бара, трех худеньких девушек, одетых в темные толстовки с капюшоном и джинсы. Я свернула в сторону, чуть не врезавшись на своей машине в фонарный столб, чтобы избежать столкновения с ними, и они посмотрели на меня точно так же, как тот енот, их глаза были чужими и презрительными, их лица ярко освещались фарами. На одно безумное мгновение мне показалось, что я действительно сбила их, и я представила, какой бы стала моя жизнь, если бы одна или несколько из них оказались ранены или, что еще хуже, мертвы.

Страх, который пронзил мое тело в тот момент, преследовал меня еще какое-то время, и я оставалась трезвой следующие две недели. Я держалась подальше от «Хэтти», даже не хотела открывать пиво дома. «Я сворачиваю с тропинки, в конце которой меня могут ждать очень скверные последствия», – помнится, думала я сразу после того, как девушки пробежали мимо моей машины в ночь, грациозные, как молодые олени. «Никто не собирается исправлять твои ошибки за тебя», – заметила я, когда вернулась домой и пристально посмотрела на себя в зеркало в ванной. Но, как и все откровения свыше, это продолжалось недолго.

Не то чтобы у меня была наследственная предрасположенность. Умма вообще не притрагивается к алкоголю, а Апа, хотя и наслаждался время от времени парой кружек пива за ужином, никогда не слыл заядлым пьяницей. Просто иногда жизнь напоминает нескончаемую череду событий, варьирующихся от просто скучных до ужасных, и самый быстрый и простой способ навести порядок в голове – выпить.

Тэ никогда прямо не говорил, что, по его мнению, у меня могут быть проблемы. Но как-то раз он заметил, что я становлюсь другой, когда пью – более озлобленной, склонной к конфликтам. Я не знала, что на это сказать, поэтому пошутила: это неправда, я же все время злюсь. Он рассмеялся, но не согласился. Я попросила его не волноваться, заверила, что могу остановиться, когда захочу – но правда заключается в том, что мне нравится испытывать себя, наблюдать, как далеко я могу зайти, не нанося непоправимого ущерба себе или кому-то еще.

Поднимаясь в свою квартиру на третьем этаже, я вижу позолоченную серьгу на лестнице. Она сияет в тусклом свете, как крохотная капля солнца. Я машинально поднимаю ее и думаю, что с ней делать. Интересно, ищут ли ее, не перевернул ли кто-нибудь все свое жилище в лихорадочных поисках украшения. Металл легкий, дешевый, но, возможно, это был подарок, имеющий сентиментальную ценность в глазах владельца.

Я подумываю о том, чтобы взять ручку и бумагу, оставить записку у почтовых ящиков, представляю, как завтра утром буду ходить с серьгой от двери к двери, расспрашивая соседей, не теряли ли они недавно какие-нибудь украшения. В моей голове рисуется целая альтернативная вселенная, в которой я резко меняю всю свою жизнь и становлюсь человеком, который утруждает себя поиском владельцев потерянных вещей, который не боится действовать и проявлять инициативу и не сдается, пока пропажи не вернутся к своему законному хозяину. Может быть, серьга принадлежит девушке, которая живет подо мной: у нее есть милая собачка, она никогда не здоровается, если я сталкиваюсь с ней в прачечной. Может – десятилетней дочери недавно разведенного мужчины, который живет на первом этаже и часто разминается в коридорах в своем велосипедном снаряжении.

В конечном итоге я ничего со своей находкой не делаю. Просто оставляю серьгу на лестнице, там, где я ее нашла. Я захожу к себе, бросаю одежду в кучу на полу, падаю в постель и засыпаю при включенном свете, слушая песню Вана Моррисона, которую Тэ обычно играл на гитаре. Я никогда не понимала ее смысл, но она напомнила мне о нем, особенно одна строчка о прогулке по «садам, мокрым от дождя».

Мне снятся огненные солнца, тонущие в темных океанах, и когда я просыпаюсь, уже утро. Свет льется через окна, и кто-то стучится в дверь, почти идеально вторя пульсации в моей голове.

– Господи, – кряхчу я и не знаю, проклятие это или молитва.

Комната перестает вращаться, когда я ставлю ноги на пол: сначала одну, затем другую. Я закрываю глаза и надеюсь, что к тому времени, как я их открою, стук прекратится, но он становится только громче и настойчивее.

Спотыкаясь, я иду по коридору и мельком вижу свое отражение в маленьком зеркале у входной двери. Я выгляжу примерно так, как и ожидала: нечто среднее между жертвой смертельной болезни и нежитью.

– Кто там? – хриплю я, прижимаясь лицом к глазку. Все, что я вижу – это чей-то лоб.

– Открой, – требует Рэйчел. – Это я.

– И я! – добавляет Хейли.

– Вы должны были прийти сегодня?

– Ты забыла, не так ли? – Я чувствую, как глубоко вздыхает Рэйчел, прижимаясь к двери. – Может, откроешь уже?

Я щелкаю замками и стою, покачиваясь, в то время как моя двоюродная сестра и ее дочь смотрят на меня.

– Что с тобой случилось? – спрашивает Рэйчел.

– Долгая ночь, – бормочу я в ответ.

Я подхожу к кухонному столу, роль которого в моем доме исполняет карточный столик с двумя складными стульями перед ним, и осторожно сажусь.

– Ты болеешь, тетя Ро? – спрашивает Хейли.

– Нет, – говорю я.

– Да, – одновременно со мной произносит Рэйчел. Она бросает на Хейли такой взгляд, каким смотрела на меня Умма всякий раз, когда хотела, чтобы я оставила ее и Апу наедине, чтобы они смогли поговорить о взрослых вещах. – Иди в гостиную и делай свою домашнюю работу.

Как только Хейли покидает кухню, я замечаю, что глаза Рэйчел изучают квартиру. В последний раз, когда она приезжала в гости, мы с Юнхи еще жили вместе, и без ее пристрастия к украшательству дом стал гораздо менее уютным. Пол грязный, в углах валяются комки шерсти и пыль, а по всей кухне разбросаны книги, свитера и прочий хлам, расползающийся из гостиной. Стопка тарелок покачивается в раковине, и я уверена, что в воздухе до сих пор витает запах чего-то испорченного несколько недель назад из холодильника. Старый манекен, который мы с Юнхи подобрали на улице, покосился в углу. Мы назвали ее Минни и иногда наряжали, но сейчас она обходится колпаком Санты, оставшимся с какой-то давней праздничной вечеринки.

– Извини, я бы прибралась, если бы знала, что вы придете, – шепчу я, неопределенно жестикулируя. Боль в голове от похмелья теперь каким-то образом распространилась на плечи, и мне неприятно двигаться.

– Я звонила тебе, помнишь? Мы говорили об этом, – напоминает Рэйчел. – Мне просто нужно, чтобы ты присмотрела за Хейли, пока я кое о чем позабочусь. У тебя ведь выходной, верно?

Я начинаю протестовать и придумывать оправдания. Последнее, чего я хочу сегодня – нести ответственность за ребенка. Все, о чем я мечтаю – проспать до пяти часов, а потом вылезти из постели, привести себя в порядок и смотреть телевизор еще часов двенадцать, до рассвета, пока не вырублюсь. Мысль о том, что мне придется развлекать ребенка, страдая от похмелья, наполняет меня ужасом.

– Всего на несколько часов, – умоляет Рэйчел. – Я бы не просила, если бы это не было важно. Пожалуйста, Ро.

– Куда ты идешь? – звонко восклицает Хейли в гостиной, даже не потрудившись скрыть факт того, что она подслушивала.

– Заняться кое-какими важными делами, – отвечает Рэйчел, а затем добавляет вполголоса, обращаясь только ко мне. – Господи, эта девчонка…

– Почему я не могу пойти с тобой? – спрашивает «эта девчонка». – Я не хочу здесь оставаться. Тут воняет.

– Не груби, Хейли, – командует Рэйчел. – Послушай, – говорит она мне куда более тихим голосом, – я должна повидаться с Саймоном.

У меня мурашки бегут по коже при одном упоминании бывшего мужа Рэйчел.

– Мы просто поговорим, не делай такое лицо, – добавляет Рэйчел, хотя я не пошевелила ни единым мускулом.

Саймон никогда не был груб со мной, но что-то в нем всегда вызывало во мне неприязнь, даже когда Рэйчел только познакомила меня с ним. Он был слишком почтителен, слишком ловок. Когда я задавала ему вежливые вопросы о нем самом, он всегда умудрялся отвечать так, чтобы максимально наглядно показать, насколько он предан Рэйчел и каким хорошим парнем является. Это вызывало у меня смутное чувство тошноты.

– Разве этим занимаются не юристы?

На самом деле я ничего не понимаю во всех тонкостях их продолжающегося бракоразводного процесса, кроме того, что дела идут все хуже и хуже – особенно вопрос об опеке – и что в основном это вина Саймона.

– Думаю, если я сумею поговорить с ним напрямую, делу это пойдет только на пользу, – говорит Рэйчел. – Мне кажется, он не понимает, что речь идет о нашей дочери – он просто воспринимает каждый конфликт как соревнование.

– Звучит как невероятно плохая идея, – замечаю я.

– Я знаю, какой он на самом деле, – убеждает она, и теперь в ее голосе слышится раздражение. – Мы были вместе десять лет, помнишь?

– Конечно, и большинство из них он вел себя как конченая сволочь. Сволочь он и есть.

Я думаю обо всех тех случаях, когда Рэйчел звонила мне после их ссор. Она была одной из первых, кому я сообщила о расставании с Тэ. Подбросив Хейли до школы, она забрала меня с работы с пакетом, полным жирной картошки фри, и отвезла к себе домой, где не стала задавать никаких вопросов, и мы вдвоем смотрели эпизод за эпизодом «Золотых девочек». Мне кажется, что большую часть времени она ведет себя как Дороти, твердолобая и уставшая от мира, но когда дело доходит до Саймона, она становится Розой, совершающей одни и те же ошибки по кругу, и удивляется, когда что-то не получается.

– Полагаю, ему тоже надоела вся эта грызня. Я, как и он, просто хочу, чтобы дело было сделано. Не думаю, что это плохая идея, – говорит она. – Иногда лучшее решение – просто обсудить все с глазу на глаз.

До того, как Рэйчел бросила магистратуру, чтобы выйти замуж и родить Хейли, она училась на социального работника. За то время она прочитала много книг вроде «Связь через конфликт» и «Открой своего внутреннего ребенка».

– Вот деньги на обед – может быть, ты сводишь ее в кино или еще куда-нибудь? Или в парк. На этой неделе мы провели не очень-то много времени на свежем воздухе. – Рэйчел протягивает через стол хрустящую пятидесятидолларовую купюру, как будто мы заключаем какую-то сделку.

– Ладно, – говорю я.

Рэйчел перегибается через стол, чтобы обнять меня, и я чувствую жгучий прилив вины. Иногда так легко сделать людей счастливыми. Почему мне удается это так редко?

– Ты лучше всех, – улыбается она, собирая свои вещи и направляясь к двери. Я понимаю, что на ее лице куча косметики, и она давно так не красилась, может быть, с тех пор как ушла от Саймона. – Пока, Хейли, – кричит она. Единственным ответом ей была гробовая тишина. – О, и, может быть, не мешало бы немного пропылесосить? – добавляет она перед тем, как выскочить за дверь, оставляя меня наедине с комками пыли и своей дочерью.

Несколько лет назад мне попалось в интернете видео, на котором одинокий серый дельфин кружит по своему вольеру в заброшенном океанариуме в Японии. У океанариума постепенно заканчивалось финансирование, весь персонал распустили, а некоторых животных продали в другие места. Но за морскими животными, особенно крупными, зачастую трудно ухаживать, и в соседних океанариумах и зоопарках не хватило места для всех, поэтому некоторые из них оказались брошены на произвол судьбы, когда работа океанариума после долгого сопротивления была прекращена. Здание опечатали, и несмотря на некоторое любопытство общественности к судьбе животных, о них почти забыли, пока группа зоозащитников не ворвалась в океанариум.

Они обнаружили мох и водоросли, растущие в резервуарах; воду, которая приобрела тошнотворный серо-зеленый цвет из-за отсутствия очистки и фильтрации; сотни мертвых рыб, плавающих брюхом вверх в воде, как увядшие цветы. Некоторые из более крупных животных пытались спастись, в отчаянии бились о толстое оргстекло своих резервуаров, пока не появились крошечные трещины, они были ранены, оглушены. Многие из них ополчились друг на друга, и отсутствие ежедневного кормления превратило почти каждый резервуар в поле битвы за выживание.

Но хуже всего дела обстояли с одиноким серым дельфином, двадцатилетней самкой по имени Эрико. Ее спинной плавник рос несколько криво, за время пребывания в океанариуме она дважды приносила потомство. В то время как большинство ее компаньонов были отправлены в другие учреждения – умные и ясноглазые дельфины с их вечными широкими улыбками часто пользуются спросом – Эрико осталась никому не нужна, вероятно, из-за ее спинного плавника и того факта, что будучи активной и игривой, она прославилась как крайне упрямая и необучаемая особь, недостаточно податливая для освоения трюков.

Изображение на видео с Эрико дергалось, его явно снимали на телефон, а качество камеры было посредственным. Рассказ одного из активистов движения за права животных с сопровождающими субтитрами на английском языке информировал зрителей о том, что Эрико была оставлена одна по меньшей мере на две недели практически без еды и проявляла признаки неподдельного страдания. Ее кожа стала бледной, болезненно-зеленой, а глаза – тусклыми и безжизненными, они едва ли утруждали себя отслеживанием движений камеры. Хуже всего было то, что она продолжала описывать круги по вольеру. Она мчалась сквозь толщу воды, несмотря на невероятное истощение, как будто думала, что, если будет плыть достаточно быстро, сможет найти выход.

Видео в конце концов стало вирусным, как и было задумано, и группа активистов смогла собрать достаточно денег, чтобы отправить Эрико и других брошенных животных в заповедник в Пекине. Эрико стала международной знаменитостью, попала в вечерние новости и даже вдохновила одно издательство на создание детской книги под названием «Путешествие Эрико». У нас есть ее копии в сувенирном магазине. В книге они добавили, что Эрико воссоединилась со своими двумя детьми, Фумико и Марико, в заповеднике – но это всего лишь красивая выдумка, которую автор и издатель решили ввернуть, чтобы сделать историю по-настоящему семейной.

«Путешествие Эрико» – единственная книга для детей, которая есть у меня дома, поэтому, когда Хейли объявляет, что ей скучно, я начинаю читать ей ее вслух. Глаза девочки расширяются, когда я дохожу до строк о том, какой одинокой стала Эрико, когда океанариум закрыли, и она не плачет, но под конец вздыхает с огромным облегчением, когда героиня воссоединяется со своими дочерями.

– Значит, все закончилось хорошо, – удовлетворенно кивает она.

Мне приходит в голову, что, возможно, эта книга была не лучшим выбором для чтения вслух ребенку, чьи родители переживают тяжелый развод.

– Именно так, – вру я.

Я не говорю ей, что настоящая Эрико действительно прожила еще два года в Пекине, но что ее требовалось держать подальше от других дельфинов, потому что время, проведенное в одиночестве, сделало ее агрессивной и тревожной, склонной набрасываться на них или на своих дрессировщиков без особого повода. И о том, что несмотря на все усилия персонала океанариума помочь Эрико, она продолжала оплывать свой вольер по нескольку раз в день, всегда одними и теми же быстрыми концентрическими кругами – как будто не была уверена, что нечто, преследовавшее ее, когда-нибудь останется позади.

– Хочешь пойти куда-нибудь? – спрашиваю я. Хейли смотрит на меня, и ее взгляд говорит мне: «Понятия не имею, почему моя мама решила, что будет хорошей идеей оставить тебя за главную». Я склонна с ней согласиться. – Просто дай мне секунду, я переоденусь.

Я натягиваю джинсы и одну из немногих чистых рубашек, которые у меня остались, провожу рукой по волосам, которые стали такими длинными, что я практически могу на них сидеть. Умма терпеть не может, когда я отращиваю волосы. Она говорит мне, что это делает меня похожей на водяное привидение. Я завязываю непослушные пряди в пучок, и он пристраивается у меня на макушке, слегка наклонившись набок, как маленькое гнездышко. Тэ обычно смеялся надо мной всякий раз, когда я делала себе такую прическу, и отмечал, что я выгляжу нелепо, но иногда он притягивал меня к себе и нежно целовал в самую макушку. Я даже не обращала внимание на такие пустяки, пока остро не почувствовала их отсутствие.

Спохватившись, я наскоро провожу подводкой по векам, отчего начинаю выглядеть более бодрой. Я возвращаюсь в гостиную и забираю Хейли, которая дарит мне рисунок.

– Это ты, – указывает она.

Моя нарисованная голова размером с воздушный шар, а волосы – ведьмино гнездо, и в руке я держу чашку кофе. На моей груди две маленькие галочки, направленные вниз.

– Круто! – говорю я, пожалуй, слишком восторженно.

– Это твоя грудь, – серьезно говорит она мне, показывая галочки на рисунке.

– Да, я так и поняла.

Я ищу свои ключи, не совсем уверенная в том, как реагировать. У меня слишком сильное похмелье. Так положено, чтобы все дети прошли через стадию, на которой они интересуются особенностями физиологии других людей?

– Мама говорит, что когда-нибудь у меня тоже вырастет грудь, и тогда мне придется носить лифчик, – продолжает она.

– Напомни, сколько тебе лет?

– Пять! – Хейли поднимает вверх растопыренные пальцы.

– Значит, тебе есть, к чему стремиться. Не беспокойся слишком сильно о груди и прочей ерунде. Просто сосредоточься на том, чтобы быть ребенком и получать от этого удовольствие, – советую я ей.

Она смотрит на меня так, будто это я веду себя странно.

– Ладно. Мы уже можем идти?

Я решаю сводить ее в пиццерию. Заказ больше похоже на огромный сырный пирог с дополнительной порцией пепперони, мы обе съедаем слишком много и сразу же жалеем об этом. На один тревожный момент мне кажется, что меня сейчас стошнит прямо перед Хейли на парковке, но я беру себя в руки, глотаю диетическую колу, и пузырьки помогают моему желудку успокоиться.

– Ну что, в парк? – спрашиваю я ее, и она энергично кивает.

Недалеко от пиццерии есть небольшой зеленый парк. Сегодня здесь почти пусто, за исключением нескольких любителей бега трусцой и пары подростков, которые забились в машину, громко смеясь и слушая музыку. Я даже отсюда чувствую запах табака и жалею, что не могу попросить у них одну сигаретку, хотя от курения у меня болит голова.

Я направляю Хейли к игровой площадке, построенной в виде корабля викингов, с одной длинной пластиковой лодкой в центре и кучей горок и лесенок, торчащих из нее. К ней даже прикреплена подзорная труба и пластиковые весла, которыми можно размахивать. Хейли, заметив корабль, визжит и бежит к нему. Некоторое время я притворяюсь, что гоняюсь за ней, но быстро сдаюсь, запыхавшись, поэтому просто наблюдаю за ее игрой, периодически проверяя свой телефон на наличие сообщений от Рэйчел. Тишина.

К нам приближается женщина с распущенными локонами, ниспадающими каскадом на плечи, и маленьким светловолосым мальчиком на буксире.

– Привет, – говорит она, улыбаясь. – Не возражаете, если мы присоединимся к вам? Это Тревор.

Тревор пытается укрыться за спиной матери. У него в руках какая-то фигурка, которую он пытается спрятать.

– Конечно, – киваю я, не совсем понимая, почему она спрашивает меня. В конце концов, площадка – общественная собственность. – Это Хейли.

Хейли замечает нас и лукаво машет рукой, что пугает Тревора еще больше.

– Иди поиграй, милый, – говорит его мать, практически отталкивая его от себя.

Но в тот момент, когда она исчезает из поля его зрения, он будто сходит с ума: принимается бегать по всей лодке, крутит веслами, катается на горках. Хейли ошеломленно за ним наблюдает, пока они наконец не решают, как играть вдвоем, как это делают маленькие дети.

– Я Бэт. – Мама снова сияет своей белоснежной улыбкой. – Мы только что переехали в этот район.

– Круто, – киваю я, забывая представиться.

Я не знаю, почему мой словарный запас сокращается до уровня школьницы всякий раз, когда я сталкиваюсь с тем, кто кажется намного взрослее меня. Но при дальнейшем рассмотрении я прихожу к выводу, что Бэт не сильно старше. Обычно мне трудно определить возраст белых людей, однако что-то в том, как она смотрит на меня, а затем нервно отводит взгляд, все время улыбаясь, как она продолжает играть с браслетом-оберегом на своем запястье, заставляет ее казаться моложе, чем мне сначала показалось.

– У вас такая прекрасная девочка, – замечает она, делая новую попытку завязать диалог.

– О, это не моя, – я запинаюсь и тороплюсь поправиться, прежде чем Бэт вознамерится подать сигнал тревоги в соответствующую организацию и обвинить меня в краже чужого ребенка. – В смысле, это дочь моей двоюродной сестры. Я просто согласилась приглядеть за ней сегодня.

Улыбка на лице Бэт чуть-чуть увядает.

– Это мило с вашей стороны, – говорит она. Затем неожиданно добавляет: – Раньше мы жили рядом с моей сестрой. Иногда она забирала Тревора к себе на день, когда дел становилось слишком много или мне нужно было срочно убегать. Его может быть слишком… много, понимаете?

Она произносит это задумчиво, как будто я точно знаю, о чем она говорит, и хоть это не так, я все равно киваю. Она рассказывает, что они переехали сюда из Бостона из-за работы ее мужа, и она, конечно, рада, что им не пришлось ехать дальше Нью-Джерси, но ей иногда кажется, будто все, что они оставили позади, находится в другом мире. Я издаю сочувственные звуки, пока у нее не заканчиваются слова. Мы погружаемся в молчание, понимая, что у нас нет ничего общего, кроме того, что мы находимся на одной игровой площадке в одно и то же время.

На секунду я задаюсь вопросом, успела ли она представить, как мы с ней вдруг становимся дружными молодыми мамочками, устраиваем игровые свидания между Тревором и Хейли, обмениваемся рецептами печенья, жалуемся на наших мужей. И, честно говоря, картинка не кажется мне такой уж ужасной. В другой жизни, если бы мы с Тэ остались вместе, может быть, мы с ней и подружились бы. Раньше я полагала – из-за того, как Умма относилась ко мне – что быть мамой означает перестать быть собой, что единственный способ поддерживать жизнь другого человека – полностью отказаться от своей собственной. Но когда я вспоминаю о том, каким взглядом Бэт смотрит на Тревора или как Рэйчел иногда глядит на Хейли, я допускаю, что отказаться от части себя не так уж и плохо, особенно если ты становишься частью чего-то большего – чего-то, что может продолжать жить еще долго после того, как тебя не станет.

Раздается пронзительный вопль, звук энергичной потасовки и еще один крик.

– Тревор! – восклицает Бэт с тревогой в голосе. Она выбегает на игровую площадку, я следую за ней.

Мы находим мальчика плачущим и скорчившимся на земле под сетками для лазания. Хейли стоит на платформе и смотрит на него сверху вниз, уперев руки в бока, я бросаю на нее быстрый взгляд.

– Что случилось? – требую я ответа. Она пожимает плечами.

– Она толкнула меня! – хнычет мальчик. Бэт подхватывает его на руки, стряхивает с него грязь и лихорадочно осматривает; он начинает плакать еще сильнее. Фигурка Тревора, робот, лежит лицом вниз в грязи. Я протягиваю руку, чтобы поднять ее.

– Он первый начал! – возражает Хейли. – Он говорил мне гадости.

– Значит, ты толкнула его? – недоверчиво спрашиваю я. Хейли смотрит в сторону, куда-то вдаль, как будто все это ей наскучило.

– Мне очень, очень жаль… – начинаю я извиняться перед Бэт. Я пытаюсь вручить Тревору робота, но она выхватывает его у меня.

– Отойдите от него, – говорит она мрачно и холодно. Я могла бы поклясться, что ее голос стал на октаву ниже. – К счастью для вас, он, кажется, ничего не сломал.

Теперь Тревор плачет по-настоящему, его слезы смешиваются с соплями и стекают по рубашке, но он в состоянии стоять и следует за матерью, когда они покидают игровую площадку, садятся в свою машину и уезжают.

– Вот дерьмо! – с чувством ругаюсь я, не заботясь о том, что Хейли может меня услышать. – Господи, Хейли, – она наконец-то смотрит на меня, – что тебе сказал этот мальчик? Разве в школе тебя не учат не бить других детей?

– Мама всегда говорит, что я должна уметь постоять за себя, – пожимает плечами она. Ее нижняя губа начала дрожать. – Он первый начал.

Я на такое не подписывалась. Лучше бы я вообще не открывала дверь Рэйчел. Лучше бы я так много не пила прошлой ночью. Я бы хотела, чтобы мне не приходилось иметь дело с произошедшим, чтобы я могла просто вернуться домой и накрыться с головой одеялом. Пицца крутится у меня в животе.

– Ты можешь просто рассказать мне, что у вас произошло?

– Он спросил меня, где я живу, и я сказала, что живу с мамой, и он спросил, ты ли моя мама, и я сказала «нет», и он спросил, где мой папа, и я сказала, что папа больше не живет с нами, и тогда он сказал: «Это значит, что твои родители разводятся», и я сказала, что это неправда, а он сказал, что это правда, а еще его мама говорит, что родители разводятся только у проблемных детей, поэтому я толкнула его, – на одном дыхании выпаливает она.

Я закрываю глаза.

– Ладно. – Я забираюсь на платформу рядом с ней. – То есть ты знаешь, что нельзя так делать, верно? Ты не можешь просто бить людей, даже если тебе не нравится то, что они говорят.

– Да, но он вел себя плохо. Он первый начал.

– Ты продолжаешь говорить так, словно тебя оправдывает его поведение, но поверь мне, ты ошибаешься.

И тогда Хейли начинает реветь, захлебываясь глубокими, судорожными вдохами.

– Мама сказала, что, если кто-то будет плохо ко мне относиться, я должна постоять за себя и никогда не позволять им помыкать мной, – повторяет она. – Вот почему она прогнала папу – потому что он был злым.

Горячие слезы катятся по ее лицу. Больше всего меня убивает, что, в отличие от большинства детей, она не протягивает руки для объятий, и не подносит ладони к лицу, когда плачет. Вместо этого она просто стоит прямо, ее руки сжаты в кулаки, плечи напряжены, слезы льются рекой, так что в конце концов мне приходится тянуться к ней первой. Я обнимаю ее, пока она не прижимается ко мне, как маленькая тряпичная кукла, и тогда я неловко похлопываю ее по плечу и заверяю, что все будет хорошо, хотя никто из нас на самом деле в это не верит.

Одна из постоянных причин ссор моих родителей заключалась в том, что Апа, по словам Уммы, никогда не задумывался о своих словах. Он мог быть злым и вспыльчивым. В один момент он казался самым милым и обаятельным человеком на земле, а в следующий уже спорил с кем-то из-за незначительного разногласия и был так уверен в своей правоте, что его совершенно не интересовало мнение окружающих. Однажды я видела, как он спорил с другим мужчиной из-за места на парковке. Они говорили на повышенных тонах. «Хочешь подраться? – крикнул Апа, выходя из машины. – Валяй. Вылезай оттуда и ударь меня». Я наблюдала за лицом Уммы в зеркале заднего вида, но мне никак не удавалось его прочесть. Ее щеки налились темно-красным цветом, а в глазах блестели злые слезы. Годы спустя я поняла, что в этом взгляде сквозил стыд.

«Какой пример ты подаешь ребенку? – зашипела Умма, когда он наконец вернулся в машину, добившись от другого мужчины, чтобы тот уехал. – Что с тобой не так?!»

Я приготовилась к новой ссоре. Но Апа, казалось, не слышал ее: он просто включил радио и с легкостью припарковался на месте, вызвавшем спор. Он всегда казался воодушевленным собственной вспыльчивостью, а потом вел себя так же энергично и жизнерадостно, словно ничего не случилось.

Пока я не стала старше, мне не приходило в голову, что я и эти черты унаследовала от него – в дополнение к носу, имевшему привычку заостряться, когда я улыбалась на фотографиях, и бровям, превращавшимся в сплошную густую линию, стоило мне пару дней не выщипывать их. У Уммы от природы красиво изогнутые брови, которые, кажется, никогда не требуют ухода, в то время как я большую часть своей юности выглядела как крошечная корейская Фрида Кало[21], пока Юнхи это не надоело, и она не взялась за бритву, чтобы убрать упрямую полоску жестких волосков у меня между глаз. Когда Апа узнал, что мы натворили, он просто рассмеялся, несмотря на огорчение Уммы. «О, нет, теперь мы с тобой не бровастые близнецы», – пошутил он.

Но со временем я действительно забеспокоилась, что могла перенять его нетерпеливость, его рвение драться, когда ему бросают вызов, и приступы депрессии, которые иногда выводили его из строя на несколько дней, и он просто лежал в темноте своего кабинета.

Однажды я ходила к психиатру через несколько лет после того, как пропал Апа. Я продолжала просыпаться посреди ночи, мокрая от пота и дрожащая; каждый раз мне снилось, что кто-то тонет.

– Мне просто нужен рецепт на какое-нибудь снотворное.

– Я почти уверена, что неспособность заснуть – это не единственная ваша проблема, – ответила психиатр. – Вы когда-нибудь говорили с кем-нибудь об исчезновении вашего отца? С консультантом или с психотерапевтом?

– Послушайте, я уже знаю, что со мной не так, – настаивала я. – Мне просто нужно что-нибудь, что поможет мне справиться с бессонницей.

– Боюсь, это так не работает, – мягко сказала она. – Во-первых, мы должны поговорить о том, через что вы проходите, чтобы понять, в чем конкретно заключается проблема. Честность – вот ключ к преодолению ваших страхов и тревог.

После этого я больше к ней не возвращалась.

Хейли засыпает в машине по дороге домой, а Рэйчел пишет, что она скоро вернется. В сообщении нет упоминаний о том, как прошла встреча или как вел себя Саймон, но я могу предположить, что все пошло наперекосяк. Я вздыхаю, собираясь с духом, чтобы рассказать ей о том, что случилось с нами за день.

Я несу все еще спящую Хейли наверх, в свою квартиру. Клянусь, дети становятся на десять фунтов тяжелее, когда засыпают. Поднимаясь, я замечаю, что серьга все еще там, где я впервые увидела ее прошлой ночью. Она смотрит на меня, как маленький золотой глаз, пока я с трудом поднимаюсь по лестнице.

Когда приходит Рэйчел, мне кажется, что она в норме, хотя и несколько рассеянна.

– Как Хейли? – интересуется она.

– Спит, – отвечаю я. – Я отнесла ее в спальню.

– Отлично, – кивает она и садится на желтый диван. Вокруг нее поднимается облако пыли, которое она предпочитает не замечать. – Вы хорошо повеселились?

– Ну, она столкнула ребенка с горки на детской площадке и заставила его плакать, так что, полагаю, весельем это не назовешь.

– Она – что? – Лицо Рэйчел бледнеет.

– С ним все в порядке. По большей части. Очевидно, он сказал Хейли, что только у «проблемных детей» разводятся родители. Его мама просто озверела, когда он упал.

– О боже, – говорит Рэйчел. – Он мог по-настоящему пострадать. – Она напряженно массирует виски. – Я не могу проходить через это снова.

– Что значит «снова»? Она уже поступала так с другими детьми?

Рэйчел объясняет мне, что это началось в начале года. Пинки, оскорбления, кража вещей у сверстников. У Хейли никогда раньше не было проблем с поведением, ей всегда нравилась подготовительная школа, и у нее было много друзей. Но с тех пор, как Рэйчел с Саймоном расстались, ей регулярно звонили домой учителя, сообщая, что Хейли ведет себя неадекватно.

– Я уже не знаю, что делать, – вздыхает она. – Я пробовала наказывать ее, отбирать игрушки, кричать. Кажется, ничего не работает.

– Она знает, что вы же окончательно расстались, верно?

Рэйчел опускает взгляд на свои колени.

– Я говорила ей, что это такое испытание, – тихо роняет она. – Что мы просто пробуем пожить отдельно, потому что папе нужно исправить свое поведение, прежде чем мы сможем вернуться к нему.

– Рэйч, ты должна сказать ей, что все на самом деле не так. Я имею в виду – это же неправда, верно?

Она не отвечает, но судя по тому, как вжимается в диван, я могу сделать вывод, что ответ, который я от нее жду, не имеет ничего общего с ее истинными желаниями. Что она ничего не хочет так сильно, как вернуться в прошлое, иметь возможность зайти в свой большой красивый дом в Тенафлай, где ее очаровательный муж-врач будет встречать ее у дверей и присылать дорогие цветы на каждую годовщину. Что она устала бороться в одиночку и все делать неправильно.

– Я просто не могу привыкнуть к мысли о жизни без него, – произносит она. – Мы так долго были вместе. Я знаю, это звучит глупо, но я скучаю по нему.

– Хейли сказала, что ты велела ей никогда и никому не позволять помыкать собой. Конечно, ей не следовало бить детей на игровой площадке, но Саймон часто давил на тебя. И продолжает до сих пор.

– Он был довольно мил сегодня. Нет, не закатывай глаза, Ро. Я знаю, он тебе не нравится, но он все еще важен для меня. Он всегда будет отцом Хейли

– Он пытался столкнуть тебя с лестницы. На глазах у вашего ребенка. Не говори мне, что он этого не хотел или что не понимал, насколько близко ты была к краю. Он хотел причинить тебе боль, и Хейли видела это, – мое сердце бешено колотится. Я вижу выражение лица Рэйчел и говорю себе, что мне давно следует заткнуться, но, похоже, я просто не могу остановиться. – Меня не волнует, насколько мил он был с тобой сегодня во время вашего свидания за ланчем – или как ты называешь эту встречу, – ты не можешь вернуться к этому парню. Он только того и ждет – что ты вернешься обратно, чтобы в следующий раз он мог поступить с тобой еще хуже.

Она качает головой, не глядя на меня, и прикусывает губу.

– Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты никогда не была замужем. Нелегко вот так запросто повернуться спиной ко всей прошлой жизни. Черт возьми, у меня есть ребенок, ясно?

Словно по сигналу Хейли шевелится и окликает нас, прежде чем кто-либо успевает сказать то, о чем мы потом пожалеем, и Рэйчел подходит к ней. Я слушаю, как они беседуют в моей спальне. Голос Рэйчел нежный и теплый, а Хейли над чем-то хихикает. Негодование, которое я испытывала, и уверенность, охватившая меня всего несколько минут назад, улетучиваются, оставляя после себя только огромную усталость.

После того, как они уходят, я открываю пиво, убеждая себя, что оно поможет снять головную боль, и в тот же момент получаю сообщение от Уммы, содержащее всего лишь одно предложение: «Ро, я не увидела твоего ответа…»

Все родители в определенном возрасте проходят экспресс-курс по отправке пугающих сообщений? Я удивляюсь. За моим раздражением следует волна вины. Я обещаю ей заглянуть на ужин в понедельник на следующей неделе и спрашиваю, что принести. «Ничего не нужно, – пишет она. – Только не забудь захватить себя». Вопиющая неправда. Если я появлюсь с пустыми руками, я не доживу до конца бесконечных разговоров с ней. Я делаю мысленную заметку заглянуть по дороге к ней в корейский супермаркет и купить коробку золотистых груш. У меня слюнки текут при мысли о хрустящих белых фруктах.

Стоя на кухне, я съедаю остатки пиццы, а затем принимаю душ, захватив с собой в ванную банку пива. Горячая вода приятно согревает мою грудь и плечи, особенно в сочетании с холодным пивом на губах.

Я думаю о выражении глаз Рэйчел, когда она сказала, что скучает по Саймону. Вспоминаю дельфина Эрико, которая плавала круг за кругом в своем аквариуме в полном одиночестве до самого конца жизни. Размышляю, почему Хейли столкнула того мальчика с платформы и наблюдала за его падением в кучу древесных щепок, думая, что это избавит ее от боли от того, что ее родители больше не вместе. Я смотрю, как вода закручивается воронкой в водостоке, перебирая в голове все способы сойти с ума от одиночества и боли, о вещах, на которые ты будешь способен, дойдя до полного отчаяния.

Глава 8

Шестью годами ранее

Гирлянды бумажных цветов изящными дугами украшали потолок. Их небрежно приклеили скотчем в нескольких местах, что производило ошеломляющий эффект. Я завтракала и наблюдала, как одна из ниточек медленно выскальзывает из-под кусочка скотча, и задавалась вопросом, как долго Юнхи не ложилась, украшая дом.

Это была ее идея – устроить вечеринку в честь лунной фазы сбора урожая. Она проходила через период увлечения астрологией. Она утверждала, что луна обладает способностью влиять на наши поступки и мысли и что эта фаза окажет особенно сильное влияние на нашу карьеру и отношения.

– «Пришло время попросить о том, чего ты хочешь», – зачитала она цитату из своего приложения «Гороскоп», пока я послушно помогала ей надувать серебряные шарики газом из баллона с гелием, который она где-то раздобыла. Специальным коктейлем вечера должно было стать нечто под названием «Лунный пунш», который, как я подозревала, представлял собой смесь спрайта, водки и просекко.

– Я думаю, это знак, – взволнованно сказала она, указывая на свой телефон. – Значит, я должна попросить о повышении.

– Нет смысла прибегать к помощи приложения с гороскопами, чтобы догадаться об этом, – заметила я. – По сути, ты сейчас единолично руководишь отделом.

Юнхи начинала свою карьеру в качестве ассистентки Джой, директора по развитию океанариума, которая была печально известна тем, что не могла удержать ни одну помощницу дольше трех месяцев. Раньше она работала в каком-то художественном музее в Новой Англии и почти ничего не знала об океанариумах, о чем часто упоминала на собраниях. «Ну, я, конечно, не морской биолог», – обычно говорила она, прежде чем перейти к какому-нибудь совершенно не связанному с этим вопросу о покупке дорогой безделушки, которая была «абсолютно необходима» для предстоящего благотворительного мероприятия. У Джой было пять пар очков, которые она меняла в течение недели, и она в каком-то смысле любила Юнхи – что совершенно не мешало ей постоянно угрожать ассистентке. Юнхи научилась определять настроение Джой по очкам. Например, если на ней были большие черепаховые очки, это означало, что она чувствует себя спокойно и непринужденно; если на ней были темно-зеленые кошачьи очки, от нее следовало держаться подальше.

Юнхи подала заявление и получила должность вскоре после того, как мне стали давать полный рабочий день в «Фонтан-плазе». «Вот здорово будет работать вместе!» – восклицала она и выглядела при этом настолько искренне взволнованной, что у меня не хватало духу поделиться с ней странным ощущением, которое возникло у меня от мысли, что она будет работать в океанариуме, в месте, которое – как мне все еще казалось – принадлежало только Апе и мне.

Вскоре Джой стала полагаться на Юнхи благодаря тому жизнерадостному спокойствию, которое она излучала, и ее навыкам дизайнера; она сразу же обратила внимание на то, что Юнхи умеет пользоваться фотошопом. С годами Юнхи постепенно удавалось завоевывать все больше и больше доверия начальницы, и в конце концов именно ей поручили обзванивать известных попечителей и координировать крупные мероприятия, вроде ежегодного гала-концерта. Оказалось, что Юнхи хорошо справлялась со своей работой и что она ей нравилась. Она умела говорить «да» и «нет» важным людям, на самом деле ничего им не обещая, и ставить цели и достигать их.

– А что насчет тебя? – спросила она. – По крайней мере, ты заслуживаешь прибавки к жалованью после всего, что ты сделала для Карла и Франсин.

– Я довольна своим местом, – ответила я тем же тоном, который использовала всякий раз в разговорах с Уммой, если она спрашивала меня, когда я собираюсь уйти с работы. «У тебя там нет будущего, – заявила она в последний раз, поднимая этот вопрос. – Тебе двадцать четыре года, и твой отец не хотел бы, чтобы ты застряла в том же тупике, в который его завела работа на эту организацию».

Я была слишком напугана, чтобы признаться кому-либо – даже Юнхи – в том, что на самом деле я не знаю, что меня ждет дальше. Казалось, что все вокруг меня карабкаются вверх и изо всех сил стремятся к большему: к большему количеству денег и ответственности, к лучшему званию, к более престижной должности. И не то чтобы я не мечтала ни о чем из этого списка; скорее, я бы понятия не имела, что делать с успехом, постучи он в мою дверь. Я хотела притормозить, хотя бы ненадолго. Жизнь была похожа на гонку, в которой не было приза в конце, и казалось, что она не закончится, пока ты не умрешь.

«Когда ты была маленькой, – рассказала мне однажды Умма, – ты научилась ходить так рано, что мы все были поражены. Но чем быстрее и чем легче тебе давалась ходьба, тем меньше ты хотела куда-то идти пешком. Ты словно снова становилась младенцем. Ты могла сесть посреди тротуара или в супермаркете и отказывалась двигаться, пока я или твой отец не заберем тебя». Она думает, ее история – про недостаток амбиций у меня, проявившийся в юном возрасте; я думаю, она о том, что почти все на свете – даже такая простая вещь, как ходьба – может стать менее приятным, если вечно гнаться за прогрессом.

Вечеринка Юнхи сводилась к тому, что в конце вечера мы должны были написать наши пожелания на крошечных листочках бумаги, а затем поджечь их, как рекомендовало ее приложение для составления гороскопа.

– Куда мы денем пепел? – спрашивала я ее. – Что, если сработает детектор дыма?

Она отмахнулась от меня, велев впустить наших гостей.

Вскоре наша крошечная квартирка наполнилась людьми, большинство из которых были друзьями Юнхи или людьми, которых я смутно помнила по колледжу, но потеряла с ними связь после его окончания. Музыка из плейлиста, составленного мной накануне – одна из немногих вещей, которую Юнхи доверила мне, – гремел из динамиков, которые принес один из друзей Джеймса.

Юнхи нанесла на веки блестящие тени, надела серое платье с прозрачными рукавами и пышной юбкой из тюля. Она напоминала воздушные шары, которые танцевали над головой, пока люди смеялись, пили и разговаривали. Вскоре в нашей квартире стало тепло, и в воздухе густо запахло «Лунным пуншем».

– Из чего это? – спросил Джеймс, притворяясь, что подавился своим напитком, в ответ на это Юнхи игриво шлепнула его. Но вскоре пунш закончился, как и большая часть алкоголя.

– Откройте окно, – раздался крик, и кто-то с трудом распахнул наши ржавые окна, впустив поток прохладного ночного воздуха

Я пила джин с тоником, расположившись у стены между кухней и нашим диваном, где плотно засели друзья Юнхи и Джеймса. На мне был темно-бордовый комбинезон, который когда-то принадлежал Юнхи. Она отдала его мне после того, как он сел при стирке, и штанины стали длиной ей по щиколотку. Я потянула за лямку, жалея, что не надела что-нибудь попрохладнее. У меня начали потеть подмышки, и я забеспокоилась, что от пота останутся темные следы на одежде.

Мне только что удалось отделаться от разговора с парнем в рубашке с нарисованными аэрографом волками, который был потрясен тем, что я никогда не слышала «Темную сторону Луны»[22]. Он все время уговаривал меня переключить музыку, настаивая на том, что его выбор идеально подходит для вечеринки на лунную тематику.

– У нас другой формат. – Я пыталась объяснить, что мы планировали не такую вечеринку, где надо молча слушать, как старые британцы играют на синтезаторах по сорок минут.

– Да брось, серьезно? – продолжал настаивать он. – Этот альбом буквально изменил мою жизнь.

– Прикоснешься к аудиосистеме – умрешь, – отрезала я наконец и пристально посмотрела на него, давая понять, что я не шучу; только после этого он раздраженно ускользнул прочь.

Джеймс вытащил самокрутку, его передавали по кругу от человека к человеку. Тогда мне не очень нравилось курить – я доверяла крепкому табаку еще меньше, чем алкоголю, воздействие которого было мне давно знакомо и понятно. Курение обычно заставляло меня чувствовать себя так, словно часть меня вырвалась через люк в макушке моей головы и скользнула вверх, к потолку – ощущение, которое мне не всегда нравилось. Но поскольку я не знала многих людей на вечеринке – те немногие, с кем я общалась в колледже, не смогли прийти в тот вечер – а парень, который протянул мне сигарету, оказался симпатичным, я взяла ее. Я медленно вдохнула, задерживая дым в легких слишком долго, прежде чем выпустить его. Он обжег мне заднюю стенку горла, и я едва подавила желание закашляться.

Почти мгновенно свет в комнате окрасился в теплый золотистый цвет, и вечеринка стала веселее. Зазвучала дурацкая попсовая песня, которая захватила эфирную сетку той осени, песня с чрезвычайно запоминающимся припевом и ритмичными ударными, слова которой знали почти все, и в какой-то момент гости начали танцевать, даже отодвинули в сторону диван и несколько складных стульев, чтобы ничто не сковывало движений. Юнхи притянула меня к себе и закружила, вынуждая прогибаться назад, как будто мы танцевали бальные танцы. Мы водили плечами и вращали бедрами. Мне всегда нравилось танцевать с Юнхи. Ни одна из нас не умела толком танцевать, но она так уверенно отдавалась музыке, что я чувствовала в себе силы сделать то же самое.

Затем тусовка перешла в то, что я называла про себя «фазой номер три» – это значило, что вечеринка уже достигла своего апогея, но все еще продолжается: атмосфера приятная, никто, кажется, не спешит уходить, и все еще есть шанс, что кто-нибудь откроет очередную бутылку вина. Третья фаза – лучшая часть любой вечеринки, когда кажется, что может произойти все что угодно.

Я вышла из танцевального круга и направилась на кухню, чтобы взять еще чего-нибудь выпить. Я гремела подносами с кубиками льда, когда подняла глаза и увидела парня, который протянул мне самокрутку, стоящего в дверях.

– Нужна какая-нибудь помощь? – спросил он.

Он оказался выше, чем мне показалось изначально. Его лицо – глубоко посаженные глаза за очками в золотой оправе, решительный подбородок, рот, изогнувшийся в полуулыбке, когда один из кубиков льда, который я пыталась подобрать, покатился по кухонному полу – выглядело таким знакомым, что я дважды моргнула, прежде чем вспомнила, что нужно что-то ответить. Я не могла вспомнить, где видела его раньше. Время замедлилось, и даже музыка и болтовня в гостиной как будто стихли.

– Я тебя знаю? – Я неуверенно посмотрела на него. «Ничего не скажешь, отличное начало», – пронеслось у меня в голове.

– Вряд ли, если не считать того, что можно было услышать обо мне этим вечером в гостиной. Я Тэ, – представился он, протягивая мне руку. Я взяла ее, заметив, насколько уверенной была его хватка, а также обнаружив мозоли на его ладони и пальцах.

– Я Ро.

– Типа, Рождена все Ронять? – беззлобно поддел он меня.

– Типа, сокращение от Авроры, – ответила я, слегка закатывая глаза в знак того, что меня не очень позабавила шутка, однако я не собираюсь категорически ставить на нем крест из-за нее. – Но никто меня так не называет.

Мгновение мы смотрели друг на друга, и я судорожно пыталась вспомнить, что делала до того, как он вошел.

– Извини, я немного перебрала. – Я вынужденно и преувеличенно громко рассмеялась. «Нужно взять себя в руки». – Хочешь выпить?

Я смешала ему самый невкусный в мире джин с тоником и пролила часть своей порции на пол, рассеянно отмахнувшись от него, когда он предложил помочь убрать. Я оторвала несколько бумажных полотенец от тонкого рулона на стойке и бросила их поверх шипящей лужицы, наблюдая, как жидкость понемногу просачивается сквозь бумагу.

– Итак, что привело тебя сюда? – спросила я, пытаясь небрежно облокотиться на кухонную стойку.

– Один из моих друзей знает Джеймса, – ответил он. – А как насчет тебя?

– О, я все время здесь. В смысле, я здесь живу. С Юнхи.

Мы молча чокнулись стаканами.

– Классная вечеринка, – заметил он. – Мне нравится плейлист.

Я почувствовала, как от его слов тепло разлилось по моим щекам и груди.

Он был учителем естествознания в средней школе в Тинеке, а также играл на бас-гитаре в местной инди-группе с одним из друзей Джеймса. Они назвали себя «Головоломами» с отсылкой на парня из фильма «Пила», который я никогда не видела. Он поморщился, когда я спросила его почему.

– Это была идея Кайла, и другим парням она понравилась. Но это название нам совсем не подходит. Я голосовал за другое, но вышло трое против одного.

– Как бы ты назвал группу, если бы это зависело только от тебя?

– Я не умею придумывать хорошие названия, – пожал плечами он. – Но мне всегда хотелось назвать что-нибудь в честь моей собаки. Она умерла, когда мне было двенадцать.

Он показал мне старую фотографию со своего телефона, на которой их запечатлели вдвоем: крошечный Тэ в желтых шортах и бейсболке обнимает лохматого белого великана – пиренейскую горную собаку.

– Рядом с тобой она похожа на белого медведя, – заметила я, посмеиваясь над выражением смешанного замешательства и счастья на собачьей морде. У меня в детстве не было домашних животных. Умма и Апа всегда утверждали, что от собак и кошек больше хлопот, чем пользы. – Как ее звали?

– Искра. Ну, то есть Искренняя. Я настоял на том, чтобы дать ей такое имя, – ответил он, а потом мы оба посмеялись над абсурдностью подобной клички для собаки, над неизученными странностями маленьких детей, над простодушием собак. Было приятно смеяться вместе с ним, как будто мы делали так уже целую вечность.

– Ладно, думаю, «Искренние» – действительно дурацкое название для инди-группы, – признался он.

– Я бы послушала группу под названием «Искра», – возразила я.

– Да? – Он поднял взгляд. – Ну, если захочешь послушать группу под названием «Головоломы», тебе стоит как-нибудь заглянуть на один из наших концертов. Можешь просто сказать, что ты со мной, и тебя пустят бесплатно. Сэкономлю тебе пять баксов на билете.

И тут меня осенило – я и в самом деле где-то видела его раньше. Несколько месяцев назад, когда мы с Юнхи пошли гулять в центр города, в бар под названием «Слухи», там играла группа: трое худых белых парней и один азиат. В то время я не обратила на них особого внимания, да мы и не застали весь концерт от начала до конца. Я была слишком поглощена непростой задачей: следила за сложной историей Юнхи о том, почему она расстроилась, когда Джеймс слишком долго отвечал на ее сообщение пару дней назад. Но сейчас до меня дошло, что на самом деле в тот вечер я наслаждалась музыкой, которую они играли. Я вспомнила, что они исполняли что-то вроде шугейза[23], общий гул гитар компенсировался одной высокой завывающей гитарной линией с раскатистым басом, вибрацию которого я чувствовала нутром.

– Мне кажется, я уже видела тебя и твоих ребят несколько месяцев назад в баре «Слухи», – поделилась своим озарением я. – То-то мне показалось, что ты выглядишь знакомо.

– Да быть не может, – рассмеялся он. Снова эта улыбка. «О нет», – подумала я, когда поняла, что шипение, которое я почувствовала в желудке, было вызвано не только газировкой в джине с тоником. – Ты должна была поздороваться.

– Я нервничаю в толпе, – проговорила я. У меня зачесались ладони, и я вытерла их о комбинезон. Я как раз собиралась спросить его, не хочет ли он выйти ненадолго и прогуляться, когда Юнхи выкрикнула мое имя.

– Пришло время загадывать желания, – звала она.

Мы вышли к остальным. В гостиной оказалось ненамного прохладнее, чем когда мы ее покидали, несмотря на то, что все окна были распахнуты настежь. Юнхи раздавала полоски бумаги и ручки.

– Ладно, заткнитесь все, – сказала она, слегка запинаясь. – Ведите себя тихо.

Я подавила смешок. Юнхи иногда переходила в режим воспитательницы детского сада, когда была пьяна.

Она указала на окно, на луну, сияющую в небе, как ярко-желтая монета. Она казалась почти пугающе близкой к нам, как будто вот-вот врежется своей большой круглой мордой в Землю.

– Луна сегодня вечером ближе к нам, чем когда-либо, – говорила Юнхи. – Это вообще-то охренительно круто. Или, может, охренительно кругло?

Все рассмеялись, но покивали, как будто сказанное до них дошло.

– Мы собираемся записать наши пожелания для Луны, – объявила она. – Желать можно что угодно. Что-то действительно масштабное или полную ерунду, но хотеть надо искренне, и вы должны относиться к этому серьезно. Затем мы перемешаем бумажки и положим вот в эту чашу. – Она указала на металлическую миску, которую поставила на пол. – Обычно пожелания принято сжигать, чтобы они сбылись, но Ро не хочет, чтобы я подпалила нашу квартиру, что кажется мне разумным, – продолжала она. Я почувствовала, как десять пар глаз обратились ко мне, включая взгляд Тэ. – Итак, вместо того, чтобы жечь, мы просто смешаем бумажки в этой миске, потом каждый человек выберет одно из желаний и зачитает его вслух, а затем мы все ему похлопаем. И таким образом мы выпустим желания во Вселенную. И никаких шуток, – добавила она, свирепо глядя на Джеймса, которому явно хотелось рассмеяться. – У нас тут зона комфорта.

Несмотря на последовавшую за этим выступлением толкотню и смех через несколько минут мы все тихо склонились над листками бумаги, ломая голову над нашими желаниями. Юнхи без раздумий записала свое и уверенно бросила его в миску, как будто только это могло гарантировать, что оно исполнится. Я украдкой наблюдала за Тэ: он прикусил губу, задумался, а затем что-то нацарапал. Я уставилась на свой собственный листок бумаги, его пустота дразнила меня. Чего я хотела? Чего бы я пожелала, если бы знала, что моя мечта сбудется?

Мне пришло в голову, что есть только одна вещь, которой я действительно хочу. И ни луна, ни кто-либо другой никогда не смогут дать мне это.

– Время вышло! – провозгласила Юнхи. – Ро, ты единственная, кто еще не опустил свое желание в чашу.

– Ладно, ладно, сейчас, – заторопилась я.

Я записала свое желание, сложила листок и, да здравствует Мария, наконец-то передала его с другого конца комнаты. Юнхи обеими руками перемешала листочки бумаги, как будто промывала листья салата.

– Помните, мы должны с уважением отнестись к любому желанию, которое будет высказано, – напомнила она всем присутствующим. На этот раз не было ни смеха, ни шуток. Необходимость думать о том, чего они на самом деле хотели, заставила гостей замолчать.

– Я начну первой, а потом мы передадим чашу по кругу. – Она торжественно запустила руку в миску с пожеланиями, вытащила одно из них и прочитала нам вслух: – «Я хочу выиграть в лотерею», – она закатила глаза. – Очень круто, Джеймс.

– Что? – спросил он, оглядываясь по сторонам и ухмыляясь. – Ты же сказала, никаких шуток, верно?

– Прекрасно, – вздохнула она и принялась хлопать в ладоши. Остальные присоединились к аплодисментам. Поначалу это занятие казалось странным – вот так хлопать в кругу, как будто мы все очутились на собрании анонимных алкоголиков или вроде того, но по мере того, как все больше и больше людей по очереди зачитывали вслух чужие мечты, начинало казаться, что мы не просто выпускаем желания во Вселенную – мы подбадриваем их, отправляя в космическое путешествие вверх, к Луне.

Большинство пожеланий были довольно прямолинейными. «Я хочу сбросить десять фунтов в этом году». «Я хочу новую машину». «Я хочу, чтобы мой младший брат поступил в школу своей мечты». «Я хотел бы получить прибавку к жалованью». Но некоторые из них были удивительно честными, и от них у меня перехватывало горло. «Я бы хотел, чтобы мы с моей сестрой стали ближе». «Я хочу получить работу, которая поможет мне погасить долг моих родителей». «Хотел бы иметь в себе силы сделать что-нибудь, что изменит мир». Мы хлопали после каждого из них, пока у меня не начали болеть ладони. Подул ночной ветерок, заставив колыхаться занавески и принеся с собой звуки регги, который играл где-то дальше по улице.

Тэ передал миску мне. Я взяла листок бумаги из вазы и прочитала вслух: «Я хочу всегда любить и быть любимой одним и тем же человеком». Я подняла глаза и увидела, что Юнхи улыбается Джеймсу, который выглядел смущенным, но довольным. Я почувствовала укол раздражения. «Какой только чуши не пожелаешь», – подумала я. Как будто влюбленность статична, как будто любовь – место, находясь в котором, можно выбирать, уйти или остаться.

Когда миска дошла до Тэ, он немного поколебался, прежде чем запустить руку внутрь и вытащить один из немногих оставшихся листков бумаги. Он развернул его и прочитал вслух:

– «Я бы хотела поговорить со своим отцом».

На этот раз хлопки прозвучали немного неуверенно, как будто люди не знали, насколько громко они могут аплодировать чему-то настолько откровенно грустному. Моим щекам стало тепло, и я сосредоточилась на наблюдении за воздушными шариками, мягко сталкивающимися друг с другом под потолком.

Я чувствовала, что Юнхи наблюдает за мной с другого конца комнаты, но не поднимала на нее глаз. «Я в порядке», – попыталась я подать ей мысленный сигнал. Я не хотела чувствовать ее вину, ее молчаливые извинения за то, о чем сожалеть у нее не было настоящей причины. Через какое-то время подобные вещи надоедают.

Мне было пятнадцать, когда Апа пропал без вести, исчез где-то в водном пространстве площадью примерно в пятьдесят квадратных миль, именуемом Беринговой Воронкой. Изо дня в день я вынуждена была слушать соболезнования посторонних людей. «Я так сожалею о вашей потере». «Печально, что подобное с вами случилось». «Мне так жаль». Меня злило то, как люди отреагировали на его исчезновение, то, насколько готовы они были сразу поверить в худшее. Вместо всех этих причитаний я бы хотела, чтобы они сказали мне, что все будет хорошо; что корабли постоянно пропадают и возвращаются в отдаленных, опасных местах, таких как Берингова Воронка; что они уверены – мой отец скоро объявится. Или еще лучше, что произошла какая-то ошибка, что на самом деле мой отец жив и здоров и скоро вернется домой.

Я вспомнила, что в тот день, когда Умме позвонили из «Фонтан-плазы» и сообщили новость, я сразу подумала, что это неправда. Я не поверила, даже когда Умма начала плакать и кричать, стоя посреди кухни. Скорбная песня, которую она выдавливала из легких, казалась мне совершенно не сочетающейся с ее манерой обращаться с ним в быту, пока он еще оставался рядом: он словно был неудобством, которое она хотела убрать из жизни. Но вопль, сорвавшийся тогда с ее губ, оказался почти нечеловеческим, животным по глубине искренней боли, и мне пришлось помочь ей забраться на диван. «Я знала, что не должна была отпускать его снова», – твердила она. Умма пролежала в постели три дня, пока я игнорировала все входящие телефонные звонки, задергивала шторы, ходила в школу и снова возвращалась домой.

Когда я рассказала обо всем Юнхи, ее шокировал сам факт того, что я вообще вышла из дому; она посоветовала мне вернуться к Умме, но я не знала зачем. Я не хотела застревать дома с человеком, который погрузился в море горя так глубоко, что уже видел его дно. Она едва попробовала рис и панчхан[24], которые я приготовила для нее из остатков продуктов в холодильнике. «Умма, – пыталась достучаться до нее я, – тебе нужно поесть». Она отворачивалась от меня, твердила, что ей просто хочется спать. По ночам я иногда слышала, как она просыпается и шаркает в ванную; я прислушивалась к звуку ее мочеиспускания и удивлялась, как она умудрялась терпеть целые сутки, поскольку, насколько мне было известно, она никогда не вставала с постели в течение дня. Как будто горе каким-то образом выщелочило жидкость в ее теле, превратило кровь в соль.

Я просматривала заголовки газет и новостные статьи в поисках доказательств своей правоты, того, что вся эта суета напрасна. Газеты осветили исчезновение корабля Апы примерно за два дня до того, как был раскрыт новый сексуальный скандал с участием какого-то видного политика, и с тех пор это происшествие заняло доминирующую позицию в новостной ленте. Я каждый день звонила в океанариум, в фонд, который выделил Aпе грант на исследования, даже в компанию, которая произвела тот корабль – просто чтобы узнать, изменилось ли что-нибудь, обнаружила ли какая-либо из их поисково-спасательных команд хотя бы малейшие следы судна и его пассажиров. Я составила схемы, карты, диаграммы всех возможных мест, где корабль мог пропасть без вести или сесть на мель и затонуть.

Когда у меня не осталось надежды найти зацепку в официальных источниках, я обратилась к неофициальным, погружаясь все глубже и глубже в черную дыру интернета, к сайтам, посвященным другим загадочным смертям и исчезновениям. Потерянная колония Роанок[25]. Инцидент на перевале Дятлова. Бермудский треугольник. Рейс 370 авиакомпании «Малайзия Эйрлайнс»[26]. Я стала одержима, погрузившись в теории заговора на Реддите о том, как люди-ящеры управляют миром, и о том, как нумерология может объяснить почти каждое из этих исчезновений. Я даже наткнулась на ветку о корабле Aпы и прочитала всю ее целиком, все восемьдесят пять ответов на исходный пост, который был сделан кем-то по имени райли248, хотя от каждого комментария меня тошнило.

«Если вы спросите меня, – писала райли248, – то я скажу, что Воронка поглотила их. Ее назвали этим именем не просто так. Люди, живые существа – мы не созданы для того, чтобы посещать подобные места. В былые времена их специально отмечали на картах фразами “Здесь водятся драконы” и всякое такое дерьмо, вы знаете. Что ж, насчет драконов еще можно поспорить, но нормальным людям уж точно не следует барахтаться в океане, особенно в такой загрязненной зоне».

«Думаете, они могли это спланировать? – задумался некто Мистер_Черная_Шляпа. – Может быть, они все сошли с ума в стиле общины Джонстауна[27] и потопили корабль. Провели какой-нибудь ритуал. Это напоминает мне сокрытие химических отходов Акроном в далеком шестом году. Экотеррористы??»

«Один из ученых проводил исследования в океанариуме на востоке, работал с головоногими моллюсками, – заметил безумно_вкусный_динозавр. – Похоже, он позвонил Ктулху».

Каждый новый комментарий предлагал альтернативную причину или обстоятельство исчезновения Aпы и прочего экипажа. Один человек даже задался вопросом, не было ли все происшествие рекламным трюком. Несколько человек проводили параллели с другими похожими случаями. К концу ветки у меня закружилась голова.

Только один человек во всей теме, охотница_за_зонтиками, полагал, что команда все еще жива, но не пребывает в нашем мире. «Я читала о том, что другие измерения могут попросту возникнуть из ниоткуда, – писала она. – В Ирландии их называют “худыми местами”. Зоны, где можно ощутить присутствие других миров. Я уже некоторое время исследую Берингову Воронку, и мне кажется, что это действительно очень худое место». Ее комментарий не понравился нескольким пользователям, они настаивали на том, что форум – не место для спекуляции теориями, которые невозможно научно доказать. Тема закончилась обычными перебранками и борьбой за превосходство, которые характерны для всех интернет-споров.

Но мне понравилась идея с худыми местами. Мне было легче и приятнее думать, что над океаном просто разверзся воздушный карман и поглотил моего отца, чем поверить в том, что он мертв. Поэтому, несмотря на то что мы устроили поминки по нему и что его рабочий стол был убран, а Умма в конце концов начала использовать его кабинет как кладовку, я продолжала верить, что Апа на самом деле не погиб. Он просто пропал, и пройдет совсем немного времени, прежде чем он зайдет в парадную дверь, насвистывая по давней привычке; его волосы, возможно, будут более длинными или седыми. Он спросит: «Как поживает мой Желудь?» – так он обычно делал. Потом подойдет к холодильнику, откроет его и будет пялиться внутрь, словно рассеянный подросток, пока Умма не накричит на него за то, что он зря тратит электричество.

Отчасти именно поэтому я начала работать в «Фонтан-плазе». Я подумала, что, если смогу по крайней мере находиться там, где Апа проводил большую часть своего дня, я окажусь ближе к нему, и мне будет легче помочь ему вернуться домой. Но по большому счету я просто не знала, что делать дальше со своей жизнью.

Для начала я провела лето, работая волонтером в океанариуме, возглавляла туристические группы и помогала с мелкими административными задачами. Затем, когда я закончила школу, подала документы на факультет животноводства, хотя в старшей школе я уделяла не так уж много времени урокам биологии или математики, о которых в памятке для поступающих говорилось, что «эти предметы не требуются, но настоятельно рекомендуются». Умма расстроилась, когда я ей рассказала о своих планах. После того как я устроилась на работу, она неделю со мной не разговаривала, но мне было все равно. Прогулка по тихим сине-зеленым залам с отфильтрованным светом приносила мне хоть какое-то умиротворение, я часами наблюдала за серебристыми телами животных, которые так отличаются от нас, пока они деловито жили своей жизнью. Рыбы, морские млекопитающие, ракообразные, головоногие моллюски, пингвины – все они были гораздо менее требовательны друг к другу и их было легко понять, в отличие от запутанных течений мыслей других людей; в отличие от меня.

Время от времени я возвращалась к просматриванию постов на Реддите об Исчезновении в Беринговой Воронке, так люди начали называть произошедшее, но в конце концов я перестала чувствовать в этом необходимость. В любом случае, ни разу мне не попалось никакой новой информации – ничего нового нельзя было почерпнуть из бесконечных форумов, досок объявлений и видеороликов на Ютубе, которые люди загружали из темноты своих спален, заполненных зернистыми фотографиями моего отца и других членов экипажа, а также самого корабля. Я видела и прочитала почти все, что можно было узнать о Воронке.

В конце концов исчезновение Апы превратилось просто в еще одну дыру, вокруг которой мы с Уммой ходили на цыпочках, игнорируя ее и не поднимая данную тему без крайней необходимости. Как только Умма оправилась от первой волны горя, она просмотрела все наши семейные фотографии с его участием и перенесла их, рамки и все остальное в его кабинет. На наших стенах и тумбочках появились чистые белые пятна, как будто дом стал лысеть. Постепенно Умма вообще перестала говорить об Апе, хотя продолжала носить обручальное кольцо и спать на своей половине кровати. «Я никак не могу привыкнуть к тому, чтобы лечь в центре», – сказала она мне, когда я спросила ее почему.

Время от времени мне казалось, что я вижу его в толпе. На выпускном в колледже мне померещился отец, сидящий на трибунах с фотоаппаратом, направленным на меня. В другой раз в продуктовом магазине я увидела мужчину-азиата точно такого же роста, телосложения и с такой же прической, как у него. Он проверял спелость дыни, а я от неожиданности чуть не выронила корзину с продуктами, которую несла. Потом на побережье Джерси, когда я пошла на пляж с Юнхи и нашими друзьями, мне показалось, что я увидела одиноко идущую по волнам фигуру в оранжевых плавках, которая была похожа на него. Но это всегда был кто-то другой или просто игра света, мои глаза видели то, чего не было. И каждый раз, когда это случалось, когда мое сердце подпрыгивало и я с надеждой думала, что он все-таки вернулся, только чтобы секундой позже понять, что я ошиблась, я верила в то, что он жив, немного меньше, пока однажды маленькая искорка надежды не угасла насовсем.

Вечеринка закончилась в два часа ночи. После игры с чашей атмосфера стала неловкой, люди вызывали такси и прощались. Когда почти все разошлись, Юнхи нашла меня на кухне.

– Ты в порядке? – спросила она, дотрагиваясь до моего плеча.

Я не поднимала глаз, просто продолжала искать мусорный пакет, чтобы выбросить в него пустые пивные бутылки и пластиковые стаканчики.

– В порядке.

Юнхи внимательно посмотрела на меня, давая понять, что она знала, что я лгу, но вместо дальнейших расспросов она наклонилась и кое-как обняла меня.

– Я иду спать, – сообщила она. – Не засиживайся допоздна.

Я вышла в гостиную и обнаружила, что Тэ еще стоит у двери, он собрался уходить последним. Свет из коридора отражался в линзах его очков. На нем было широкое темно-синее пальто с поднятым вельветовым воротником, руки он держал в карманах. Его глаза слегка покраснели, и я подумала, что и мои могли выглядеть так же. Я подавила желание протянуть руку и дотронуться до щетины на его подбородке и верхней губе, до жестких черных волос с серебристыми прядями.

– Итак, наше следующее шоу состоится через несколько недель, – заявил он. – Если ты дашь мне свой номер, я отправлю тебе эсэмэс с подробностями.

Мой желудок затрепетал, когда я вбила свой номер в его телефон. Он приложил телефон к уху и позвонил мне.

– Ну, так ты собираешься отвечать? – спросил он с притворной серьезностью.

Я подняла трубку, чувствуя тепло экрана у своего уха.

– Алло?

– Привет, – сказал он. – Откуда у тебя этот номер?

– О, какой-то странный чувак на этой вечеринке всучил его мне.

«Так странно – подумала я, – одновременно видеть его улыбку и чувствовать, как он улыбается по телефону».

– То же самое случилось и со мной! – воскликнул он. – Странная девушка только что подошла ко мне и настояла на том, чтобы поделиться своим номером. Она была очень убедительна.

– Может быть, они хотели связаться друг с другом, но по ошибке им попались мы, – предположила я.

– Если все так и было, – ответил он, – то я рад, что они ошиблись.

Ни один из нас не пошевелился. В гостиной, где все еще играл мой плейлист, тонкий голос Нила Янга дрожал на песне про полнолуние.

– Что ж, увидимся, – попрощался Тэ.

Затем, к моему удивлению, он наклонился вперед и поцеловал меня, куда-то между уголком моего рта и ухом, прямо туда, где только что был мой телефон. Когда дверь за ним захлопнулась, я села на опустевший диван, одновременно радостная и грустная, по причинам, которые казались такими же запутанными, как гирлянды бумажных цветов, которые Юнхи старательно развесила накануне. И только когда я начала погружаться в сон, все еще окруженная серебристыми воздушными шариками, подпрыгивающими под потолком, я задалась вопросом: какое же желание записал на бумажке Тэ?

Глава 9

Настоящее время

В понедельник я просыпаюсь рано. Солнце еще даже не взошло, и движение машин за моим окном звучит приглушенно, глухой рев шоссе еще не достиг своей полной мощности. Мои простыни промокли от пота. Причина в том, что в доме включили отопление, хотя на улице как минимум восемнадцать градусов тепла. Радиатор яростно стучит, как будто внутри него находится крошечный человечек, изо всех сил стремящийся пробить себе путь наружу.

Я решаю, что бесполезно пытаться снова заснуть, и заливаю кипяток в кофейник. Я потягиваю кофе, наблюдая за восходом солнца – едва заметной оранжевой полосой, которая постепенно разливается в небе, пока я, черт возьми, не решаю в кои-то веки пораньше отправиться на работу.

«Фонтан-плаза» открывается только в одиннадцать, но стоянка, где обычно паркуются сотрудники, почти заполнена, когда я добираюсь до торгового центра в восемь утра. Моя тень тянется по цементу, пока я иду ко входу и протягиваю удостоверение личности. Рик, охранник утренней смены, кивает мне.

– Рановато ты сегодня, – замечает он.

Рик складывает крошечных журавликов из квадратиков узорчатой бумаги, и они стоят на краю его стола, выстроившись в ряд, словно маленькие гордые центурионы.

– Доброе утро, Рик, – отзываюсь я. – Сколько у тебя уже?

– Шестьсот сорок три, – говорит он, разглаживая последние складки журавлика из розовой бумаги в цветочек.

Новый птенец присоединяется к остальным, все они смотрят на меня, как дружная бумажная семья. Я никогда не спрашивала, для чего он их складывает, но он начал делать это с тех пор, как устроился работать в «Фонтан-плазу» около полугода назад. Его пальцы быстрые и уверенные, как будто он повторял несложные действия столько раз, что ему больше не нужно смотреть на бумагу. Я представляю, что его дом доверху заполнен бумажными журавликами, которые рассыпаны по всем тумбочкам и рабочим поверхностям, плотно утрамбованы в банки и коробки, толпятся на книжных полках.

Он ловит мой пристальный взгляд.

– Просто коротаю время, – объясняет он. – Раньше я курил. С тех пор, как мне исполнилось шестнадцать. Я даже не мог встать с постели, пока не выкурю хотя бы одну сигарету. К тому времени, когда мне исполнилось сорок, я потерял надежду подняться по лестнице без отдышки.

– Так что же произошло?

– Моя девушка забеременела и сказала, что убьет меня, если я не брошу. Ну, я и бросил. Но у меня дрожали руки, и я занялся оригами. Нужно просто заменить одну привычку другой, верно?

На его лице появляется улыбка, когда он лезет в карман и показывает мне сонограмму[28], которая напоминает отражение мерцающего полумесяца, расходящееся рябью по черной воде. Белый изгиб очерчивает форму чего-то похожего на крошечный череп. Я возвращаю фотографию и поздравляю его, а он протягивает мне розового журавлика. Я медленно поворачиваю его в руках, ощущая острые складки и укол клюва.

– Пытаюсь сделать тысячу прежде, чем родится ребенок. Кристалл говорит, что, если сделать тысячу журавликов, это принесет удачу, вроде того. Она считает, что мы можем повесить их в детской.

– Что ты будешь делать потом? – спрашиваю я.

– Придумаю, как собрать что-нибудь еще, – говорит он. – Может быть, перейду на лягушек. Мне всегда нравились лягушки.

Я уношу журавлика в правой руке, он прижимается к моей ладони, словно он – моя маленькая тайна.

Внутри торгового центра холодно и тихо. Я проделываю долгий путь до океанариума, слушая, как мои кроссовки скрипят по белой плитке. Солнечный свет проникает внутрь через окна под потолком, хотя естественного освещения здесь немного. Просто звуки музыки, искусственные деревья в горшках, грациозно склонившиеся друг к другу над головами прохожих, и журчание воды в фонтане, в честь которого назван центр, могут ввести зрителя в заблуждение, заставив подумать, что он находится в парке или оазисе.

Я прохожу мимо фонтана по пути к океанариуму, который находится на другом конце здания. Мне приятно видеть ковер из меди и серебра на его дне, рифы из пятицентовиков, десятицентовиков и пенни, брошенных на удачу. Когда я была маленькой, в торговом центре периодически проводился конкурс: дети пытались угадать, сколько денег в сумме брошено в фонтан. В конце недели, после того как сотрудники соберут все монеты (которые, как они утверждали, пойдут на благотворительность), тот, кто угадает сумму, наиболее близкую к реальной, получал подарочный сертификат на 50 долларов, который можно обменять в любом магазине или ресторане торгового центра, а фотография счастливчика публиковалась в газете и на стенде в Зале славы рядом со входом в торговый центр. Я участвовала в конкурсе каждый год и всякий раз с разгромом проигрывала, забирая либо слишком высоко, либо слишком низко. Победителем почти всегда становился мальчик по имени Адам Уитакер, который даже не жил в городе, но его отец был профессором математики в Принстоне. «Можно подумать, что они просто вешают его портрет сюда, минуя стадию подсчетов», – всегда с отвращением говорила Умма, когда видела его фотографию в Зале славы.

Я прохожу мимо роскошных магазинов, сгруппировавшихся в одном коридоре торгового центра. Трудно не почувствовать себя хотя бы немного соблазненной гладким блеском их стеклянных витрин, демонстрирующих стройные безголовые манекены в мягких трикотажных изделиях и шарфах с принтом, а также симметричными выкладками сумочек, стоимость которых превышает плату за двухмесячную аренду квартиры. Юнхи обычно затаскивала меня в эти магазины, когда мы были подростками, не обращая внимания на колючие взгляды продавцов, которые ходили за нами по пятам и наблюдали, как мы визжим, прикасаясь к дорогим тканям и рельефным логотипам.

Еще я миную киоски, заполненные новинками, которые никому не нужны: свечами с добавлением масла горных трав, скошенными кристаллами с голографическими фотографиями, делающими изображенных на них людей похожими на бледных призраков, подвесками из смолы с настоящими цветочными лепестками внутри, кожаными браслетами, на которых можно выгравировать свое имя. Ни один из них еще не открыт, но некоторые поставщики уже настраиваются на работу, и мы киваем друг другу в знак того, что знакомы, но недостаточно близко, чтобы выйти за рамки этого непринужденного приветствия.

У входа в океанариум висит большой плакат с изображением мультяшной морской выдры, одетой в футболку с нашим логотипом. «Эй, ВЫ, ДРАгоценные гости, заходите!», – гласит баббл с текстом, выходящий у нее изо рта. На обратной стороне плаката она машет рукой на прощание и говорит: «Надеюсь вскоре снова увидеть вас в море. Спасибо, что заглянули!»

За это определенно в ответе банальный, как задница, Карл. Я протягиваю свою карточку и захожу внутрь, вздыхая и готовясь к новому дню.

Долорес спускается со скалы, на которой сидела, когда я вхожу в ее зал. Сегодня она земляничного цвета, ее конечности украшены розовой и белой оборкой.

– Как прошли твои выходные, Ло? – интересуюсь я, прикладывая руку к стеклу, а она демонстрирует мне свои белые присоски.

Ее глаза кажутся веселыми, удивленными. Я открываю люк в верхней части ее аквариума и опускаю ведерко с кормом в воду. Она все время играет со своей едой, разглядывает ее так, словно это живое существо, которое может ускользнуть от нее, прежде чем стремительно наброситься, как бы говоря: «Ага, попалась!» Она будет игнорировать остальные кусочки, плавающие вокруг нее, пока ей не надоест эта добыча и она не начнет охотиться за следующей. Я никогда не устаю наблюдать за ней.

Существует теория (в высшей степени ненаучная, конечно), что осьминоги на самом деле являются инопланетными формами жизни, остатками внеземной цивилизации, которая когда-то прибыла на нашу планету и либо вымерла, либо покинула ее. Осьминоги могут втиснуться в самое крошечное пространство, если только в него поместятся их острые клювы, единственные твердые части их тела, и иногда, когда Долорес не хочется, чтобы на нее глазели посетители, она втискивается в щели своего аквариума, только одним глазом выглядывая наружу. Мы и раньше получали жалобы на это от посетителей, утверждающих, что они не для того платили за билет, чтобы посмотреть на пустой резервуар, и нам всегда приходится указывать, что она там – просто прячется. Мне кажется, что она не так уж застенчива или пуглива, просто она знает, что всегда интереснее смотреть и подмечать детали, если оставаться скрытой. Если бы она могла, то протянула бы одну или несколько конечностей к каждому из посетителей, попробовала бы на вкус их руки и лица, просто чтобы узнать, на что они похожи.

Мне невыносимо думать о том, что она может оказаться где-то в другом месте, каким бы большим и красивым ни был ее новый аквариум. Озадачат ли себя новые владельцы поиском информации о том, как развлечь ее или как правильно нарезать морепродукты кусочками разного размера, чтобы она могла, не торопясь, их есть, в какой бы угол ни забилась? Стали бы они вообще утруждать себя разговором с ней, пожеланием доброго утра, подбором для нее музыки?

Это не может быть правдой. Может быть, Юнхи ошибается, и сделка сорвется. Перевозка такого большого и экзотического животного, как Долорес, стала бы тяжелой задачей даже для миллиардера. Словно по сигналу, Долорес закатывает один глаз, как будто соглашаясь со мной.

Мы не можем не очеловечивать животных. Любой исследователь или биолог, который проводит с ними достаточно времени и говорит вам, что этого не делает, на самом деле лжет. Мы не были бы людьми, если бы не видели в окружающем мире отражение самих себя.

Я действительно не знаю, бывает ли Долорес одиноко или скучно. Я просто проецирую на нее свои собственные заботы подобно тому, как люди веками поступали с животными. Но что бы она ни чувствовала, она жива, и когда я рядом с ней, я тоже чувствую себя живой.

На часах уже девять, когда я заканчиваю готовить корм для животных на день. Я сажусь на кухне для персонала и проверяю свою электронную почту, и в это время входят мои коллеги. Мы приветствуем друг друга легкими улыбками или кивками, и каждый берет свою любимую кружку и терпеливо выстраивается в очередь, чтобы воспользоваться кофеваркой. Иногда я размышляю об этих условных рефлексах, которые нам всем удалось приобрести за годы работы в профессиональной сфере, и о том, что если бы кто-то захотел получить представление о поведении людей в естественной среде обитания, то один из лучших способов это сделать – понаблюдать за ними на рабочем месте.

Я представляю, как Вернер Херцог рассказывает об этом у себя в передаче: «Посмотрите, как они выстраиваются аккуратными рядами, чтобы получить утреннюю порцию освежающего напитка. Поразительно, что никто не говорит им поступать именно так, и все же они знают порядок действий, словно на уровне инстинкта».

Карл входит на кухню.

– Доброе утро, команда! – восклицает он. – Уже бодрячком? Ну и ну, рановато для тебя, да, Ро?

Я мгновенно раздражаюсь, но потом вспоминаю, что в моей голове говорит крошечный Вернер Херцог, и пытаюсь сосредоточиться на нем. «Обратите внимание, как самопровозглашенный лидер колонии стремится немедленно утвердить свою власть приветствием и как реакция каждого члена колонии отражает их социальный статус», – комментирует Вернер.

– Наверстываю упущенную работу, – отвечаю я Карлу.

– Вот это настрой! – радуется он. – Зайди ко мне в офис через несколько минут – мне нужно обсудить с тобой подготовку к большому переезду Долорес.

Большой переезд Долорес. Как будто она меняет профессию или выходит замуж.

Франсин бросает на меня беглый взгляд, и я воображаю, как ее уши встревоженно поднимаются вверх.

– Я могу чем-нибудь помочь, Карл? – спрашивает она сладким голосом.

– Ничего такого, что касалось бы тебя напрямую, Франсин. Но я ценю твое стремление работать в команде, – добавляет он, лучезарно улыбаясь нам. – Если только ты не считаешь, что тебе нужна помощь, Ро.

«Обратите внимание на эту молодую женщину: на то, как она сгорбилась в защитной позе за общим столом, но отказывается присоединиться к остальным, – шипит Вернер мне на ухо. – Она получила приглашение принять участие в деятельности колонии».

– Нет, – говорю я. – Впрочем, спасибо за предложение. – Я бросаю на Карла взгляд, который, надеюсь, передает мое мнение о его компетентности.

«Одинокая женщина, похоже, неохотно участвует в ежедневной суете», – замечает воображаемый Вернер, в то время как все остальные не торопясь попивают кофе, болтая друг с другом о своих выходных. «Ладно, хватит», – думаю я про себя, останавливая мысленное повествование. Выражение «одинокая женщина» может прозвучать в мой адрес всего пару раз, прежде чем я сорвусь, даже если так меня охарактеризует голос в моей голове.

Встреча в кабинете Карла короткая, занимает всего десять минут. К моему удивлению, когда я вхожу, Юнхи тоже оказывается там: на ней лиловое платье с развевающимися рукавами, которое больше подходит для чаепития, чем для работы. Я бормочу вялое приветствие и смотрю на крошечный глобус на столе Карла, пока он рассказывает о результатах, бюджетах и сокращениях.

– Юнхи, мы будем руководствоваться твоей точкой зрения в планировании сделки, – говорит он, его голос практически вибрирует от восторга. – Нам нужно, чтобы ты составила список предметов, необходимых для переезда, а также памятку по уходу за Долорес и кормлению, которую мы сможем передать владельцу.

Юнхи адресует все свои вопросы Карлу. Она ни разу не называет Долорес по имени, вместо этого весело именует ее «активом», как будто мы в шпионском фильме.

– Покупателю не терпится узнать, в добром ли здравии актив, поэтому для начала было бы здорово получить некоторые жизненно важные сведения о нем. Он навестит нас позже в этом месяце, чтобы лично взглянуть на свое приобретение: будет здорово, если к тому времени мы предпримем какие-то действия, чтобы убедиться, что объект готов к просмотру.

– Подожди, – останавливаю ее я, пытаясь подавить смех. – Ты хочешь, чтобы я сказала Долорес, что ее новый папочка заедет взглянуть на нее и что ей следует хорошенько подготовиться? Может, мне еще и на прием к парикмахеру ее записать?

Воцаряется неловкое молчание. Карл прочищает горло.

– Если это для тебя непросто, Ро, мы поймем. Просто скажи, и мы поручим кому-нибудь другому наблюдать за переездом.

– Я просто пытаюсь внести некоторую ясность в ваши указания. – Я вижу, как одна бровь Юнхи поднимается вверх. Когда-то давным-давно одна из нас могла ляпнуть нечто подобное, только чтобы посмеяться над другими людьми. – Вы же понимаете, что она животное, верно? Она будет вести себя так, как ей в голову взбредет. Мы просто не в состоянии никак на это повлиять. – Нотка отчаяния против воли проскальзывает в моем голосе. Мне хочется ударить себя за то, как жалко звучат мои слова. – Неужели мы больше ничего не можем сделать? Нам нельзя терять Долорес.

Голос Юнхи слегка дрожит от раздражения.

– Поверь мне, мы перебрали все возможные способы предотвратить продажу. Долорес, помимо того, что является невероятно ценным активом для «Фонтан-плазы», приносит нам значительный доход, и это потеря для всех нас, не только для тебя.

От Юнхи, которую я знала с шестилетнего возраста, моей бывшей напарницы по шалостям, моей бывшей соседки по комнате, осталось только дурацкое сиреневое платье и ногти с идеальным маникюром, которые выбивают дробь по экрану телефона. Я не знаю, почему вообще решила, что смогу достучаться до нее.

– Может, вы обсудите данную тему в приватном порядке? – нервно предлагает Карл. – А пока давайте убедимся, что все готово к окончательной передаче и что Долорес будет чувствовать себя максимально комфортно во время переезда.

– Когда это произойдет? – спрашиваю я.

Юнхи отводит взгляд. Это единственный очевидный признак того, что ей некомфортно.

– Клиент придет примерно через неделю. Дальше, в зависимости от того, как быстро мы сумеем все подготовить, ее можно будет перевезти уже в конце месяца.

– В конце месяца. – Мои руки, кажется, зажили собственной жизнью. Они дергаются и трепещут у меня на коленях, и я смотрю на них так, словно они мне больше не принадлежат. – Довольно скоро, блин.

– Мы привлечем к делу бригаду перевозчиков. Они специалисты, – сообщает Юнхи.

– Звучит так, будто ты обо всем заранее подумала.

– Кто-то же должен этим заниматься, верно? – парирует Юнхи с фальшивой жизнерадостностью.

Карл ерзает на своем стуле и прочищает горло, а мы пристально смотрим друг на друга.

– Отлично, – резюмирует он. – Спасибо вам обеим. Я полагаю, сегодня мы наконец-то чего-то добились совместными усилиями.

Юнхи даже не пытается догнать меня после встречи. Как будто того разговора, который случился у нас в пятницу в баре «Хэтти», никогда и не было. Я чувствую на себе ее взгляд, когда мы вместе выходим из кабинета Карла, но не оборачиваюсь.

Остаток дня проходит как в тумане, пока я перехожу из зала в зал, из помещения в помещение. Пингвины дерутся, их жизнь, как обычно, наполнена драмами; одна из усатых акул-нянек заболела, а это значит, что мне приходится вызывать наших ветеринаров и помогать держать ее в маленьком неглубоком аквариуме, в который мы заманиваем животных для осмотра; акулья кожа под моими руками резиновая и холодная на ощупь. К полудню я совершенно выбиваюсь из сил.

За обедом я проверяю свой телефон и вижу, что Умма прислала сообщение, напоминающее мне о сегодняшнем ужине. «Не опаздывай», – пишет она.

Интересно, как отреагирует Умма, когда я расскажу ей о том, что Долорес продали частному покупателю. Она никогда не понимала, почему Апа был так одержим ею, даже после того, как он объяснил, что уникальное генетическое строение Долорес было частью его исследований. Умме не нравились животные, которых она считала опасными – к этой группе относились акулы и головоногие моллюски. Она предпочитала пушистых выдр, ясноглазых дельфинов или тюленей.

Я полагаю, Умма прежде всего хотела, чтобы Апа был нормальным мужем. Чтобы у него была нормальная работа с девяти до пяти, на которой он не уезжал бы на край света, где Умма не могла за ним уследить; чтобы она понимала, чем конкретно он занимается или хотя бы могла делать вид, что его работа ей интересна. Чтобы он ходил бы с ней по воскресеньям в церковь, вместо того чтобы насмехаться над этим, дарил ей цветы на день рождения и сам вспоминал про годовщины и другие важные даты.

Теперь мне приходит в голову, что Умма, должно быть, была крайне разочарована своим браком с мужчиной, который ее не замечал, который всегда гнался за своими фантазиями, чего она не могла понять. Она не могла дать ему то, что он искал в объятиях другой женщины и в дальних уголках океана. Вот почему она всегда казалась мне такой сердитой, когда я была ребенком, готовой вскипеть в любую секунду от давнишней обиды и горя. И, вероятно, именно поэтому, когда Тэ ушел, все чувства, которые я испытывала, оказались мне знакомы: я как будто репетировала его уход с того дня, как мы встретились. Потому что я привыкла к тому, что люди уходят, и в глубине души никогда не верила, что кто-то вроде Тэ останется с кем-то вроде меня.

Интересно, ненавидела ли Умма тот факт, что ей пришлось покинуть Корею, скучала ли она по родным краям? Сумела ли принять Соединенные Штаты как новый дом? «Если бы мы остались в Корее…», – ее излюбленная присказка. Если бы мы остались в Корее, то были бы рядом, когда умерла Халмони, мать моей матери. Если бы мы остались в Корее, она осталась бы близка со своими братьями и сестрами, а у меня было бы больше кузенов и кузин, с которыми можно вместе играть и расти. Но прежде всего, если бы мы остались в Корее, она не оказалась бы полностью зависима от Апы во всем.

Когда я росла, меня не оставляло ощущение, что наша семья является обособленной единицей и что, если с нами что-нибудь случится, у нас не будет никого, кому мы сможем позвонить или на кого сможем положиться. Мои родители никогда не умели просить о помощи, и, полагаю, в этом я тоже на них похожа.

К концу рабочего дня я смертельно устала и насквозь пропахла рыбьими потрохами. У меня оставалось достаточно времени перед визитом к Умме, чтобы заскочить домой и наскоро принять душ. Я провожу расческой по мокрым волосам и роюсь в шкафу в поисках чего-нибудь подходящего, внезапно начиная нервничать, как будто иду на свидание вслепую. Я останавливаюсь на платье, которое не надевала несколько месяцев – на желтом сарафане с цветочным рисунком. Мне он немного мал, но это единственная чистая и презентабельная вещь, которая у меня есть, по поводу которой Умма не станет сразу же давать какие-то комментарии.

Умма обычно дарит мне вещи, которые я бы никогда не купила себе, вещи, которые, по ее мнению, вписываются в ту жизнь, которую она придумала для меня. На мои дни рождения она дарит мне кашемировые свитера или подвески от Сваровски, ожерелья из чистого серебра с сердечками или звездочками – подарки для маленькой принцессы, которой она хотела бы меня видеть. Все они сложены в дальнем углу моего шкафа, как призраки, загнанные в самый глухой из уголков моей жизни. Я колеблюсь, прежде чем все-таки надеть одно из них – блестящий полумесяц на изящной серебряной цепочке. Стразы на луне, кажется, дрожат, когда на них падает свет.

Апа часто говорил мне, что критика Уммы берет свое начало в заботе, как будто я и без него этого не знала.

– Она хочет, чтобы ты выглядела как можно лучше, потому что любит тебя, – объяснял он.

– Но почему ей непременно надо заставлять меня чувствовать себя никчемной из-за своей любви? – спросила однажды я.

Некоторое время он обдумывал ответ.

– Думаю потому, что она не знает, как выразить ее иначе.

Я еду в корейский супермаркет на другом конце города, где десять минут стою в очереди, чтобы купить упаковку любимых корейских груш Уммы. Бледно-золотистые шары упакованы в белые пластиковые сетки, которые немного напоминают чулки в сеточку, их нежная кожица выглядывает из-за переплетения нитей. Умма обычно чистила корейские груши на кухне, когда приходили гости: люди из церкви или коллеги Апы. Она срезала кожуру с хирургической точностью и быстротой. «Когда твой отец впервые привел меня к себе домой, чтобы познакомить со своими родителями, мне пришлось помогать его матери резать и чистить груши для ужина», – рассказывала она мне, когда я была маленькой. Мои собственные руки неумело обращались с ножом для нарезки овощей, и когда я пыталась очистить груши так, как это делала Умма, одной длинной толстой лентой, все, что у меня получалось – это пораниться или искромсать грушу до такой степени, что большая часть хрустящей белой мякоти исчезала вместе с кожурой.

Передо мной в очереди стоит молодая мама с малышкой, сидящей в тележке для покупок. Девочка без устали смотрит на меня, ее глаза горят от возбуждения. Я подмигиваю ей, и она улыбается, из уголка ее рта стекает струйка слюны, а ее мать издает тихое восклицание и вытирает ее слюнявчиком. Она бормочет ей что-то по-корейски, но я не могу разобрать слова из-за окружающего шума, и маленькая девочка лопочет, вскидывая свои пухлые ручки в воздух. Когда мать подходит, чтобы расплатиться с кассиром, я вижу, что она беременна. Она покупает, среди прочего, упаковки сушеных морских водорослей, и мне интересно, не планирует ли она приготовить себе из них суп.

Умма каждый год готовила мне суп из морских водорослей на день рождения. Она рассказала мне, что в Корее принято подавать это блюдо будущим матерям и матерям, которые только что родили, и поэтому люди едят его на свои дни рождения. Предполагается, что питательные вещества, содержащиеся в морских водорослях, помогают восполнять силы женского организма и способствуют выработке грудного молока. «Когда у тебя родится ребенок, я и тебя буду кормить супом из морских водорослей», – любила повторять она.

Мне кажется, что я не ела суп из морских водорослей уже много лет, и я ловлю себя на том, что испытываю непреодолимое желание вновь отведать золотистый жирный бульон, воспоминания о вкусе и текстуре морских водорослей и говядины в супе буквально терзают мой язык. В средней школе был период, когда мне перестало нравиться это блюдо после того, как однажды я принесла его в школу на обед, и кто-то спросил меня, почему я ем «болотную жижу». Внезапно толстые водоросли превратились у меня во рту в склизкие веревки, а вкус бульона показался гнилым, еда застряла противной длинной лентой в горле.

Малышка машет мне на прощание, прежде чем ее увозят, и я поднимаю руку, чтобы помахать в ответ. «Ты была самой милой, самой счастливой малюткой из всех, что я видела, – всегда говорила Умма, когда вспоминала о моем детстве, и в ее голосе звучали странные нотки, которые мне никогда не удавалось правильно понять. – Ты была лучшим ребенком на свете».

Когда я поступила в колледж, Умма продала двухэтажный желтый дом, в котором я провела большую часть своей жизни, и переехала в жилой комплекс в одном из нескольких населенных пунктов неподалеку. К тому времени она уже работала администратором в церкви на полставки в дополнение к дирижированию, а также давала уроки вокала детям.

Несмотря на то, что я бывала в ее доме раньше, мои визиты случались достаточно редко, и мне все еще нравится включать навигатор на моем телефоне всякий раз, когда я отправляюсь туда. Она живет в районе, который, похоже, населен в основном молодыми парами, уезжающими в город на работу. Дом расположился недалеко от железнодорожного вокзала, и иногда посреди ночи можно услышать свисток поезда.

Солнце стоит низко в небе, когда я подъезжаю и останавливаюсь на улице перед ее домом, за темно-синим «Вольво». Я глушу двигатель и смотрю на часы. Я прибыла на три минуты раньше положенного срока. Чтобы убить время, я поправляю прическу перед зеркалом заднего вида и напоминаю себе, что я взрослая женщина, а не ребенок, которого может запугать собственная мать, затем выхожу из машины и поднимаюсь по каменной дорожке в хорошо освещенный вестибюль.

Когда дверь в квартиру Уммы открывается, я замечаю, что пахнет ароматическими свечами, и удивляюсь, поскольку обычно она не любит сильные запахи.

– Привет, Умма, – здороваюсь я, протягивая упаковку с грушами.

Меня всегда поражало то, какая Умма миниатюрная. Она тонкокостная, почти хрупкая, с копной волос идеальной формы, которые сидят на ее голове подобно тщательно отполированному шлему. Со временем они поседели, но выглядят так же хорошо.

– Арим, ты здесь, – улыбается она. Затем она обнимает меня, и мы неловко хлопаем друг друга по спине.

– Я принесла груши, – начинаю я, хотя в этом нет необходимости, поскольку она уже выхватила пакет у меня из рук и унесла на кухню.

– Тебе не нужно было ничего приносить, – кричит она, но я могу с уверенностью сказать, что она довольна.

Я улыбаюсь своему отражению в зеркале ее прихожей. Может быть, сегодня вечером все пройдет хорошо и она не будет задавать мне никаких странных вопросов о свиданиях, Тэ или моей работе, мы просто вкусно поужинаем и будем вести себя как нормальные мать и дочь.

Но когда я наклоняюсь, чтобы снять обувь, я кое-что замечаю. В прихожей рядом с туфлями Уммы стоит пара мужских мокасин, а из кухни доносится мужское бормотание.

– Умма? – окликаю я. – У тебя гости?

Она снова выскакивает из кухни, но на этот раз за ней следует кореец примерно ее возраста. У него небольшое брюшко и редеющие волосы. Однако шокирует меня другое – на нем фартук, и похоже, именно он готовил ужин. Я думаю, что у меня, должно быть, галлюцинации – потому что мысль о том, что моя мать позволила кому-то помогать ей на кухне, тем более мужчине, совершенно безумна.

– Эм, здравствуйте? – Я настолько сбита с толку, что перехожу на английский.

– Арим, – улыбается Умма, но я понимаю, что она нервничает, – я хочу познакомить тебя с мистером Чо. Мистер Чо, это моя дочь.

– Приятно наконец-то с тобой познакомиться, – говорит он по-английски.

Я застываю перед ними, и на секунду перед моими глазами мелькает образ отца, стоящего рядом с ней, и кажется, что он вообще никогда не уходил. Но я моргаю, Апа исчезает, и остаемся только я, Умма и этот совершенно не знакомый мне мужчина.

– Я забыла ччигэ[29]! – восклицает Умма и вскакивает с места, стоит нам только сесть за стол.

– Я принесу, – говорит мистер Чо.

Он жестом приглашает ее сесть, и когда он отходит от стола, я бросаю на Умму взгляд, который она игнорирует. Апа никогда бы не вызвался принести что-нибудь с кухни, и тот факт, что она позволяет мистеру Чо заходить на ее территорию без присмотра, говорит мне о том, что он здесь далеко не в первый раз

Ужин проходит странно. Мы едим типичные корейские блюда, которые Умма всегда готовила, когда я была маленькой: рис, панчхан и запеченную целиком рыбу, чей желтый глаз пристально смотрит на нас. Мистер Чо берет на себя большую часть беседы и подливает нам вино, которое Умма пьет маленькими глотками на протяжении всей трапезы. Он задает мне вежливые дружелюбные вопросы и накладывает дополнительные порции на тарелку Уммы.

– Твоя мама рассказывала мне, как усердно ты работаешь. И про океанариум тоже. Звучит очень интересно и важно.

– На самом деле не особенно. Я просто кормлю рыб и убираю за ними.

Он пробует снова.

– В твоей жизни есть кто-то особенный? Парень, может быть?

У меня болезненно сжимается грудь.

– Нет, больше нет.

– Я уверен, что пройдет совсем немного времени, и ты встретишь новую любовь, – утешает он. – Знаешь, нехорошо слишком долго оставаться одной.

– Быть одинокой не так уж и плохо, – отвечаю я. – Можно не решать чужие проблемы.

Я чувствую на себе взгляд Уммы, наполовину умоляющий, наполовину повелительный, пока мистер Чо продолжает допытывать меня, а я – уклоняться от его вопросов. Я выпиваю два бокала вина, но не чувствую этого до тех пор, пока не встаю; я извиняюсь и говорю, что мне нужно в уборную.

Умываю лицо холодной водой и пытаюсь понять, что, черт возьми, происходит. И тут до меня доходит, что Умма завела себе парня. Я громко смеюсь в ладони, у меня кружится голова от вина. «А почему бы и нет?» – думаю я про себя. Моя мама – взрослая женщина, которая может сама принимать решения, и она заслуживает быть счастливой. Но часть меня никак не может обработать эту информацию, не может примириться с контрастом между образом матери, которую я знала всю свою жизнь, и недавно влюбившейся женщины, строящей новые отношения. Не то чтобы она и мистер Чо за ужином вели себя как влюбленные голубки, но в мимолетных взглядах и улыбках, которыми они одаривали друг друга, сквозило нечто такое, оказаться свидетелем чего я бы не хотела.

На ум приходит фраза, которую сама Умма произносила всякий раз, когда сталкивалась с неодобряемым ею поведением: «Такие вещи – для американцев». Она отвечала так, когда я спрашивала, могу ли посещать пижамные вечеринки, или можем ли мы сходить в бассейн, или почему они с Апой никогда не целуются и не держатся за руки на публике. Основной посыл, как я поняла, заключался в том, что любое чрезмерно яркое или неоправданно шумное поведение является роскошью и что мы – несмотря на то, что сами считались американцами, даже если мои родители не были американцами по рождению – не могли и не должны были вести себя так на публике.

Когда я выхожу из ванной, мистер Чо помогает Умме убрать со стола.

– Нет, что ты, не стоит. – Он жестом предлагает мне сесть, когда я подхожу, чтобы попытаться помочь. – Ты сегодня почетный гость.

Я роняю ложку, ее содержимое разбрызгивается по ковру Уммы, оставляя пятно, и я готовлюсь к разочарованным вздохам. Но вместо этого Умма бодро подходит с мокрым бумажным полотенцем и промокает пятно, заявляя, что никакого вреда не будет. Она игриво ругает мистера Чо за то, что он пытается помыть посуду, говоря, что он разобьет все ее красивые тарелки. Ее тон теплый, почти кокетливый, каким она никогда не говорила с Апой. Я вижу, как мистер Чо смотрит на нее, когда она отворачивается, как будто он не может поверить в свою удачу, как будто она – лучшее, что он когда-либо видел, и это меня злит. «Кто дал ему право так смотреть на нее?» – думаю я.

Я захожу в гостиную, осматривая квартиру Уммы в поисках других изменений, – как будто доказательство того, что я не схожу с ума, можно найти в какой-нибудь подсказке на ее бежевых стенах. Но в квартире Уммы все как и прежде, по крайней мере, насколько я могу судить. Несколько растений, которые она держит на окне, выглядят зелеными и здоровыми. Ее кремовый диван – единственная роскошь, которую она позволила себе приобрести при переезде, – по-прежнему безупречен. Маленькие позолоченные часики, которые всегда были у нее, все еще тикают, а полки, как и всегда, уставлены нотными тетрадями, записными книжками и корейскими романами, а также несколькими кулинарными книгами.

Когда Умма переехала из нашего дома, она убрала в кладовку большую часть фотографий в рамках, которые держала в кабинете Апы, но она выбрала несколько снимков со дня их свадьбы, а также несколько карточек из моего детства и до моего рождения, чтобы расставить их на тумбочках и развесить на стенах квартиры. Мне всегда было интересно, по какому принципу одни снимки там оказались, а другие нет, выбирала она их наугад или намеренно. Я смотрю на фото, сделанное в тот период, когда она была на первых месяцах беременности мной, ее живот только начинал просвечивать сквозь свитер, рядом с ней стоял Апа. Они вроде бы на вечеринке, волосы Уммы пышнее и скреплены каким-то бантом, в то время как волосы Апы длинные и лохматые. Апа выглядит так, будто разговаривает с кем-то за пределами кадра – возможно, фотографию сделали на университетской вечеринке, когда он еще был аспирантом, – но Умма смотрит прямо в камеру, ее глаза подведены темными тенями для век, а губы накрашены помадой. На фотографии они такие юные, непринужденные, стройные, красивые и счастливые; мне жаль, что я не могу прыгнуть в кадр и сказать им, чтобы они оставались в этом дне как можно дольше, даже если это означает, что я никогда не появлюсь на свет.

Умма приносит поднос с нарезанными грушами, а мистер Чо несет кофейник и чашки. Они расставляют все на кофейном столике, ловко обходя друг друга, как будто занимаются этим уже давно.

– Я так рада, что ты смогла прийти сегодня на ужин, Арим, – улыбается Умма. – Я знаю, что ты очень занята работой.

Я беру ломтик груши пальцами, вместо того чтобы воспользоваться вилкой, что должно обеспокоить Умму. Прохладная белая мякоть взрывается у меня во рту, я не торопясь пережевываю ее, прежде чем глупо ответить:

– Ну, знаете, как говорят: если занимаешься любимым делом, тебе не придется работать ни дня в своей жизни.

– Это правда, – искренне соглашается мистер Чо. – Моя дочь – врач. Это невероятно сильный стресс, но ей нравится иметь возможность менять мир к лучшему.

«Ну конечно, у него еще и дочь работает врачом».

– А вы чем занимаетесь? – спрашиваю я

– Я специалист по иглотерапии, – сообщает он после небольшой паузы.

Он показывает мне небольшую диаграмму, которую достает из своего бумажника, на которой изображены различные точки на ногах, спине, руках. Он объясняет мне все про то, как все в теле взаимосвязано – подушечка стопы ведет к печени и легким, пятка – к тазу.

– Так вот как вы познакомились? – продолжаю допытываться я. – На сеансах иглоукалывания?

Он взволнованно кивает.

– Мы с твоей мамой познакомились через подругу в церкви, которая упомянула, что у нее начались головные боли и проблемы с кишечником. Мы встретились на сеансе и сразу же поладили. Видите ли, я тоже вдовец.

Я чувствую, как у меня скручивает желудок.

– Тебе следовало обратиться к настоящему врачу, – говорю я Умме по-английски, не заботясь о том, что веду себя грубо. – А что, если у тебя что-то серьезное?

– Я в порядке, – защищается она. – Терапия мистера Чо очень помогла.

– Не волнуйся, Арим, – говорит мистер Чо. – Твоя мама просто испытывала некоторые распространенные симптомы стресса. Я назначил ей строгий режим приема женьшеневых чаев и иглоукалывания два раза в месяц, и она уже чувствует себя лучше.

– Ты платишь за все это из своего кармана? – спрашиваю я Умму, игнорируя его. – Страховка не покрывает акупунктуру, не так ли?

– Арим, – возмущается Умма. – Мистер Чо – мой хороший друг.

– Прошу прощения, – ядовито произношу я. – Но я не ожидала, что вы будете здесь, мистер Чо. Умма никогда раньше о вас не упоминала.

В гостиной внезапно становится слишком жарко, и я потею в своем дурацком платье. Я чувствую себя очень юной и очень старой одновременно. Я хочу прилечь на кремовый диван Уммы и как следует вздремнуть, а когда проснусь, осознать, что все произошедшее осталось далеким воспоминанием. Но вместо этого я переключаю свое внимание на лицо Уммы, которое сейчас выглядит измученным и обеспокоенным.

– Нет-нет, это я должен извиниться, – галантно говорит мистер Чо. – Я был так взволнован мыслью о встрече с тобой, что напросился на ужин. Мне следовало дважды подумать, прежде чем вмешиваться.

– Не говори глупостей, – останавливает его Умма напряженным голосом. – Я пригласила к себе вас обоих, чтобы вы были моими гостями на ужине, а Арим просто драматизирует, как обычно.

Мистер Чо поворачивается ко мне.

– Я знаю, как тяжело терять родителя, – говорит он таким нежным голосом, что мне хочется кричать. – Это психологическая рана, которая никогда не заживет. Я сам погрузился в глубокий траур, когда скончалась моя собственная мать, а это случилось более двадцати лет назад. Твоя мама поделилась со мной тем, какой тяжелой была кончина твоего отца для вас обеих.

Я понимаю, что она говорила с ним об Апе. Мы с Уммой так и не смогли поговорить об его исчезновении, ни в дни, предшествовавшие небольшой поминальной службе, которую мы провели по нему, ни в последующие годы. Когда я все-таки пыталась заговорить об этом с Уммой, она полностью замыкалась в себе. Может, ей было легче притворяться, что он вообще ничего для нее не значил, даже когда все, чего я хотела – знать, что кто-то другой чувствует то же, что и я. Складывалось впечатление, что часть земли, на которой я стояла, была вырвана у меня из-под ног. И все же факты оставались фактами, моя мать рассказала этому совершенно незнакомому человеку – своему новому парню – все о делах нашей семьи, а при мне она даже не могла заставить себя произнести имя моего отца.

– Мой отец не умер, – возражаю я мистеру Чо. – Если моя мать утверждает, что это так, она ошибается.

– Арим, – говорит Умма, – он не вернется.

– Ты не можешь знать этого наверняка, – настаиваю я. – А если вернется? Что, если он все еще где-то там?

– Прошло много лет, – медленно произносит она. – Будь он жив, он бы уже оказался здесь – если бы хотел вернуться.

– Что ты имеешь в виду, говоря «если бы хотел вернуться»? – Мой голос немного срывается. – Ты хотела, чтобы он ушел. И, похоже, ты прекрасно справляешься без него.

– Да что с тобой не так? – спрашивает она таким голосом, словно меня только что вырвало на ее ковер. Я не могу заставить себя посмотреть на нее. – Перестань грубить. Я не такой тебя растила.

«Я не такой тебя растила». Как будто она могла снять с себя всякую ответственность за то, какой я стала. Как будто она могла определить, просто взглянув на меня, где заканчиваюсь я и где начинается взращенная ей дочь, и решить, какие части меня достойны любви, а какие нет.

– Мне, наверное, пора домой, – говорю я, вставая. – Я не очень хорошо себя чувствую.

– Не глупи. Сядь и поешь фруктов.

– Не обращай на меня внимания. – Я роюсь в сумке и натягиваю свитер, несмотря на то, что вся взмокла от пота. – Было приятно познакомиться с вами, мистер Чо.

– Сядь, – приказывает Умма голосом, который заставил бы меня замереть на месте, будь я до сих пор ребенком, и который все еще, если честно, порождает страх глубоко в моем сердце. Но я уже направляюсь к двери, на ходу просовываю руку в рукав своего кардигана, который каким-то образом умудрился вывернуться наизнанку, суечусь, как большая неуклюжая птица.

Я мельком замечаю маленькую керамическую шкатулку, которая стоит в прихожей, рядом с тем местом, куда Умма кладет свои ключи. Я подарила ее Умме много лет назад, сама разукрасила, когда в школе проходил урок по росписи керамики. Она вылеплена в форме звезды, на ней почти стершимися синими закорючками аккуратно выведены слова «Люблю тебя до луны и обратно». Я помню, как мне пришлось объяснять ей, что означает эта фраза. «Но почему до луны? – спрашивала она. – Луна находится очень близко к Земле. Почему не до Солнца?»

Я выхожу на лестничную клетку и вызываю лифт, когда слышу голос Уммы у себя за спиной.

– Арим, пожалуйста.

Она стоит там босиком, и до меня смутно доходит, что она выбежала за мной из квартиры, предварительно не надев обувь, чего в обычных обстоятельствах никогда бы себе не позволила. Ее босые ступни выглядят очень бледными и маленькими на ковровом покрытии коридора, и в них есть что-то настолько печальное, что мне приходится отвести взгляд.

– Вернись в дом, – умоляет она. – Останься. Я просто хочу…

Но потом лифт со звоном открывается, и я стряхиваю ее руки с себя. Я ненавижу себя, ее и все на свете и смотрю, как она провожает меня взглядом, когда двери лифта закрываются между нами, обрывая все, что она собиралась сказать дальше.

Глава 10

Настоящее время

Как рассказывала Умма, мои родители могли бы вообще никогда не встретиться, если бы не усилия моей бабушки и тот факт, что моя мать, которой тогда было чуть за двадцать, имела сильное сходство с известной поп-звездой того времени: женщиной с ангельской внешностью, сладким певучим голосом и текстами песен, наводящими на размышления. Она рассказала мне, что для нее это уже стало обычным делом: взрослые мужчины преследовали ее на улице, чтобы взять автограф, потом узнавали, что она не знаменитая певица, однако все равно приглашали ее на свидание. Все предложения она отклоняла, будучи состоятельной сеульской девушкой из богатого среднего класса.

Умма говорила, что они познакомились в городском автобусе по дороге в один и тот же университетский городок, где Апа изучал биологию, а она – вокал. Апа, тощий молодой человек в очках, обладающий кинетической энергией сжатой пружины, последовал за ней из автобуса, и когда она обернулась, чтобы в самых вежливых выражениях сказать ему, чтобы он отваливал, он, заикаясь, задал вопрос: не хотела бы она этим вечером посетить с ним концерт камерной музыки в мюзик-холле. Она ответила, что и сама планировала сходить на представление. «Тогда увидимся там», – кивнул он. Вместо того, чтобы сказать ему, что она собиралась пойти туда с друзьями и не намерена потакать его неловким ухаживаниям, она ответила: «Я думала, ты собирался спросить, не Ким Сон Хи ли я».

Апа только что освободился от двухлетней обязательной военной службы, где у него не было доступа к обычным популярным каналам. На фотографиях, сделанных им в те времена, его волосы плотно прилегают к голове – память о времени, проведенном на службе в армии. Иногда я задаюсь вопросом, не поэтому ли он так гордился своими волосами и тем фактом, что в его сорок-пятьдесят у него все еще была пышная шевелюра.

«Кто такая Ким Сон Хи?» – поинтересовался он в ответ. Умме понравилась его неосведомленность о ее предполагаемом двойнике, поэтому она согласилась встретиться с ним на ступеньках концертного зала в семь часов вечера, где, вместо того чтобы испугаться присутствия ее хихикающих подруг, Апа продолжил очаровывать всех, включая мою маму.

– Мне он показался таким странным, – рассказывала она мне впоследствии. – Я никогда не встречала никого похожего на него, никого, кто обладал бы такой странной смесью застенчивости и высокомерия.

– Уверенности, – поправлял ее Апа, если случайно оказывался в пределах слышимости.

– Высокомерия, – повторяла она снова, но улыбалась мне, когда он не видел. В те моменты мне хотелось, чтобы они всегда были такими, два человека, которые по-настоящему любят друг друга.

После окончания концерта он пригласил ее на чачжанмён[30] и горячий чай.

– Я не ужинала и была так голодна, что чуть не опрокинула всю лапшу себе на рубашку, – рассказывала Умма. – Твоему отцу это показалось забавным.

Когда я представляю себе их первое свидание, я воображаю Умму, забывшую о хороших манерах и жадно поглощающую свою тарелку лапши вместо того, чтобы изящно съесть только часть, как она обычно делала, и Апу, наслаждающегося контрастом между ее благопристойными сеульскими манерами и яростью, с которым она набросилась на еду.

Он сказал ей, что планирует поступить в аспирантуру в Соединенных Штатах, как только получит степень бакалавра в Сеульском университете, который он вскоре закончит с отличием. Она обнаружила, что ей нравятся его честолюбие и непринужденная харизма, а также его очевидная влюбленность в нее.

Но в последующие несколько месяцев ей становилось все неуютнее из-за случайных проблесков нетерпения, которые она замечала в нем – по ее словам, он легко расстраивался из-за небольших неудобств, таких как опоздание на автобус или складки на рубашке, а также из-за его молчаливого предположения, что рано или поздно она выйдет за него замуж и согласится на переезд в Соединенные Штаты. Она порвала с ним отношения в том самом ресторане, где они впервые поужинали вместе, при дешевом флуоресцентном освещении и бдительных взглядах старых официантов. Она не хотела быть жестокой; просто начинала нервничать из-за перспективы оказаться втянутой в планы моего отца на будущее. Он не учитывал того, впишется ли она в них.

– Я хотела быть независимой, – сказала она мне с ноткой грусти в голосе, когда я стала старше. – Я не хотела быть просто чьей-то женой.

Как и от многих женщин ее поколения, от Уммы не ожидали, что она найдет такую же престижную работу, как и ее будущий муж; ее главной обязанностью было поддерживать свою внешность до тех пор, пока она не выйдет замуж и не заведет детей, после чего задача воспитания этих детей должна была стать единственным фокусом ее внимания, смыслом ее жизни. И все же она обнаружила, что заразилась амбициозностью и надеждами Апы на будущее, чего он не ожидал. Она рассказала мне, что тоже начала мечтать о жизни, пусть и не исключающей замужества и детей, но вместе с тем включающей в себя все, чего может хотеть женщина, в том числе и карьеру. Она была достаточно талантливой певицей, но не настолько, чтобы стать профессиональной исполнительницей, и она решила быть преподавателем.

А потом, через два месяца после расставания, в первый по-настоящему теплый весенний день в году, грузовик, перевозивший партию редиса, проехал на красный свет как раз тогда, когда Умма переходила оживленную улицу, выехал на полосу встречного движения, на которую она только что ступила, завернул за уличный фонарь и сбил ее. Умма говорила мне, что и по сей день все еще не может толком вспомнить, как это произошло. Только что она шла по улице, а в следующую секунду почувствовала, как белая звезда боли вспыхнула внутри, пронзив все ее тело. Когда она проснулась, то обнаружила, что находится в больнице, лежит под массой трубок и думает, не умерла ли она.

Моя бабушка, которой всегда нравился Апа, позвонила ему и попросила поскорее приехать. «Я посоветовала ему принести цветы», – сказала она Умме, которая была слишком слаба и ошеломлена болью, чтобы протестовать.

Мне рассказывали эту историю так много раз, что теперь я могу представить себе сцену в больнице настолько отчетливо, как если бы сама была там. Я вижу, как врывается Апа, его круглое молодое лицо вытянулось от беспокойства. Я вижу Умму, сломленную, покрытую синяками, однако способную смириться с вмешательством своей матери. Я вижу бабушку, горячо молящуюся о выздоровлении дочери, а позже довольную тем, насколько успешными оказались ее действия. «Я всегда знала, что он стал бы хорошим мужем для твоей мамы», – часто говорила бабушка. У меня не так много воспоминаний о ней – только запах тигрового бальзама и нафталина, да ощущение моей руки в ее всякий раз, когда нам приходилось переходить улицу в Сеуле. Когда мне было пять лет, Умма уехала туда от Апы на месяц и взяла меня с собой. Бабушка не разговаривала с Уммой все время, пока мы оставались там, адресуя жалобы на мою мать непосредственно мне. Она умерла, когда мне было шесть.

Позже той осенью они поженились и переехали в Индиану, где Апа получил стипендию. Все давние мечты Уммы о том, чтобы стать кем-то большим, нежели просто чьей-то женой – она брала уроки английского языка, надеясь со временем получить сертификат, позволяющий преподавать музыку в школах – рухнули, когда однажды утром по дороге на занятия она внезапно почувствовала тошноту, и ей пришлось остановить машину на обочине дороги. В то время она думала, что ее скверное самочувствие – реакция на плоский ландшафт, от которого кружилась голова после вида далеких гор на горизонте в Сеуле. «Фу, все такое коричневое, – всегда говорила Умма об Индиане, – как уродливый старый ковер». Там, у высоких стеблей пшеницы, ее вырвало недавним завтраком, и с замирающим сердцем она поняла, что беременна.

В ожидании моего появления на свет Умма чувствовала себя одинокой в Индиане, где компанию ей составлял только ее занятой, осажденный делами муж. Хотя в детстве, в Корее, она не очень часто посещала церковные службы, в тот период она начала ходить в церковь на Мейн-стрит недалеко от их дома, где общалась с другими мигрантами. Она начала возвращаться не только ради компании и бесплатного имбирного печенья, которое подавали после служб, но и для того, чтобы петь гимны вместе с остальными прихожанами.

– Пение было единственным, что приносило мне радость в те дни, – вздыхала Умма.

Она присоединилась к хору, где ее хвалили за кристально чистое сопрано (она никому в церкви не сказала, что изучала вокал в одном из лучших университетов Сеула), и завела несколько новых друзей. Апа, занятый своей учебой, был счастлив, что она проявляет к чему-то интерес, хотя он продолжал скептически относиться к церкви и той власти, которую она имела над Уммой.

– Твоя мать брала уроки английского, – говорил он. – Она могла бы завести новые знакомства на занятиях, если бы только попыталась.

Когда они переехали в Нью-Джерси, где Апа должен был получить докторскую степень по морской биологии, Умма была вне себя от радости, поскольку обнаружила корейские супермаркеты, рестораны и храмы в этом густонаселенном пригороде. Она начала брать меня с собой в церковь в раннем возрасте, чего Апа снова не одобрил, однако на тот момент их отношения в браке стали достаточно напряженными, чтобы без слов было понятно – он позволит ей все что угодно.

Одно из моих самых ранних воспоминаний – о часах разлуки с Уммой, которая посещала службу для взрослых, пока я сидела на колючем войлочном ковре в подвале, где пахло плесенью и арахисовым маслом, и смотрела, как учителя воскресной школы водят вокруг меня пальчиковых кукол Иисуса, Марии, Иосифа и всех остальных. Вместе с другими детьми я научилась произносить молитву Господню и апостольский Символ веры[31], и к тринадцати годам прошла конфирмацию. Однако, в отличие от других детей, мне нравилась воскресная школа: там всегда находилось объяснение всему (ответ почти на все вопросы, которые задавали нам учителя, как я вскоре узнала, заключался в том, что Бог все может и все знает) и процветала идея о том, что, в отличие от моего настоящего отца, Бог был доступен в любое время. Моей любимой библейской историей была история о Ное и ковчеге, потому что тот факт, что Бог посылает радугу в конце великого потопа, чтобы извиниться за уничтожение земли и ее обитателей, в то время показался мне прекрасным.

Мы с Юнхи познакомились в первом классе, когда ее семья переехала в город и, как и моя мать, присоединилась к церкви, чтобы найти корейскую общину. В отличие от меня, ей было скучно в воскресной школе, и во время молитв она держала глаза широко открытыми. Я украдкой поглядывала на нее, хотя нам всем полагалось опустить веки, потому что была очарована ее розовой с блестками резинкой для волос. Мы подружились, когда я спросила про резинку, и она принесла мне похожую фиолетовую в следующее воскресенье, сказав, что ее мать продает их в своем магазине косметики. Я была так счастлива, что едва могла заснуть в ту ночь. Я отказалась снимать ее перед сном.

Вскоре Умма взяла на себя обязанности дирижера церковного хора, поскольку они нуждались в ком-то, кто умеет читать ноты. Она с удовольствием взялась за работу, и, хотя зарплата была мизерной, ей доставляло огромное удовольствие каждые две недели переводить свои скудные доходы на семейный банковский счет.

– Знаешь, жена, тебе на самом деле не обязательно работать. Сейчас я зарабатываю достаточно денег для всех нас, – заметил Апа.

На тот момент он уже уволился из университета. Там он некоторое время занимался низкооплачиваемой исследовательской работой, подал заявление на несколько вакантных должностей, получил отказ и устроился в океанариум.

Но дело было не в деньгах. Ее посещения церкви участились, когда она присоединилась к группам по изучению Библии, волонтерским походам в бесплатные столовые и даже молитвенным сессиям по средам вечером. Апа не мог этого понять.

– Они все просто кучка мошенников, – ругался он всякий раз, когда она цитировала что-нибудь из сказанного пастором в проповеди на той неделе. – Утверждают, что могут разговаривать с Богом, хотя они такие же люди, как мы с тобой.

В воскресной школе нам говорили, что любой неверующий или отрицающий Господа отправится в ад, и я расплакалась из-за этого за ужином.

– Я не хочу, чтобы Апа попал в ад, – сказала я, и тогда они с Уммой по-настоящему поссорились; он пригрозил запретить ей петь в хоре, если она не перестанет внушать мне то, что он называл ложью и мистификациями, а она пригрозила уйти от него и забрать меня с собой.

Спустя какое-то время Умма и Апа начали ссориться почти каждую неделю, и их вопли стали настолько частым явлением, что я научилась не реагировать на них. Вместо этого я тихо уходила в свою комнату и закрывала дверь, чтобы посмотреть «Русалочку». У нас была аниме-версия этой истории, более близкая к оригинальной сказке Ганса Христиана Андерсена, где русалочка в конце превращается в морскую пену, жертвует собой ради принца, который ее даже не любит. Готовность русалочки умереть за принца казалась мне немного глупой, но финальная сцена, в которой ее друзья-рыбы беспомощно наблюдают из океана, как она превращается в пузыри, а затем в морскую пену, всегда заставляла меня плакать до тех пор, пока я не засыпала.

Когда мы с Юнхи были подростками, мы начали прогуливать воскресную школу, чтобы пойти в кафе «Венди» по соседству с церковью, где разделяли на двоих мороженое с картошкой фри и часами просиживали за одним столиком, разговаривая о мальчиках и о том, что, как мы слышали, им нравится делать. Я пришла в ужас от мысли о сексе и поклялась, что буду оставаться целомудренной до замужества, как мы пообещали в воскресной школе.

– Вот увидишь, – хихикнула Юнхи, слизывая мороженое с тыльной стороны пластиковой ложки, – однажды тебе понравится парень, он ответит тебе взаимностью, и тогда ты захочешь с ним это сделать.

– Ну уж нет, – возразила я. – Я все равно не нравлюсь мальчикам.

– Это потому, что они не нравятся тебе, – парировала она. – На самом деле они не такие уж сложные.

В тринадцать лет у Юнхи уже было два бойфренда, один из которых подарил ей медальон в виде сердца, который она носила каждый день, даже после того, как они расстались, и другой, которому она позволила щупать себя под лифчиком. «Всего на несколько минут», – оправдывалась она, когда я искоса посмотрела на нее. Я хотела спросить ее, на что были похожи ощущения, но она сменила тему.

Половое созревание впервые заставило меня усомниться в существовании Бога. Следуя примеру Уммы, я молилась дважды в день – один раз утром и один раз вечером – каждый раз об одних и тех же вещах: во-первых, о груди, во-вторых, о том, чтобы мои родители перестали ненавидеть друг друга, и в-третьих, о парне. Когда Бог не удовлетворил ни один из этих моих запросов, я перестала верить в Него, и это оказалось на удивление легко, словно вера – привычка, от которой я давно хотела избавиться. Вместо прежнего обнадеживающего ощущения, что мои молитвы, по крайней мере, достигли какой-то небесной доски объявлений, откуда, как я была уверена, их переправят по телефонным проводам к самому Господу, появилось чувство, словно все эти годы я говорила с дырой в стене.

Но по мере того, как моя вера ослабевала, вера Уммы напротив продолжала расти, так страстно и тайно, как будто у нее был роман с религией. В некотором смысле, поскольку этот период совпал по времени с фактическими внебрачными связями Апы, так оно и было. На пике тайных отношений Уммы с Богом она просыпалась каждое утро в пять утра; выползала из постели, пока Апа все еще храпел, а его голова была пристегнута к аппарату для лечения апноэ[32] во сне, что делало его спящую фигуру похожей на декорацию для научно-фантастического фильма; затем ехала в церковь, где вместе с горсткой других набожных христиан, многие из которых также были корейскими иммигрантами среднего возраста, она вставала на колени и молилась от часа до полутора. Она возвращалась домой как раз вовремя, чтобы разбудить меня в школу, и странный огонек в ее глазах компенсировал форму, которую всегда принимали ее волосы, когда у нее не было времени их уложить. У меня есть такой же завиток на волосах, появившийся от неровного пробора, который отклонил прядь челки вправо. С ней не могут справиться даже самые стойкие гели для укладки и горячие утюжки для выпрямления.

Однажды в воскресенье, когда мне было семь лет – я была еще достаточно мала, чтобы думать, будто в Библии написана правда, а Бог – это добрый белый старик с бородой из облаков – Апа пошел с нами в церковь. Я не представляла, как именно Умме удалось заполучить его согласие присутствовать, но в тот день он был кроток и уступчив, даже согласился сменить свою обычную униформу из брюк цвета хаки и испачканной рубашки на темно-синий костюм и выглядел так, словно ему в нем невероятно неудобно. Возможно, это было как-то связано с тем, что в тот период они с Уммой больше нравились друг другу. Она напевала, готовя завтрак, а он насвистывал, бреясь, как будто они – счастливая благополучная парочка из телешоу.

– Почему Апа идет с нами? – спросила я в машине.

– Сегодня особенный день, – улыбнулась мне Умма в зеркало заднего вида.

Меня усадили на скамью рядом с Апой вместо того, чтобы отвести в подвал, как обычно. В то же время Умма исчезла внизу, чтобы переодеться в свое хоровое облачение. Мы оказались зажаты между двумя семьями, с которыми Умма была дружна. Я начала возиться с программой и уставилась на корейские буквы, пытаясь отыскать в тексте те несколько слов, которые я понимала.

– Вот это ты знаешь, – помогал Апа, указывая на фразы в брошюре.

Мне удалось расшифровать, что сегодняшнее чтение Священных Писаний было из книги Марка, что в ближайшую среду состоится благотворительный поход в столовую для бездомных и что церковь собирает пожертвования для зарубежных миссионерских поездок в Турцию.

– Где это – Турция? – спросила я.

Апа нарисовал для меня карту в программе коротким карандашом, объяснив, где находится Средиземное море. Он рисовал маршруты, границы и линии, пересекающиеся с другими линиями, рассказывал мне об океанских течениях в той части света, пока на нас не шикнула одна из пожилых женщин, сидевшая рядом с нами на скамье. Апа бросил на меня удивленный, фальшиво-строгий взгляд, как будто это я была виновата в том, что он разболтался, и я подавила смешок.

Заиграл орган, и появился одетый в пурпурные одежды хор с Уммой во главе. Она заняла свое место у клироса и подняла руку. Ее выступление было похоже на магический трюк: я наблюдала, как она извлекает звук и гармонию из уст певчих, и даже когда партия сопрано набрала силу, заставив ее задрожать от напряжения, каждый ее жест казался грациозным и плавным, чего я никогда раньше не замечала.

После нескольких гимнов и долгого ритуала чтения различных частей Библии, при которых нам приходилось то вставать, то снова садиться, пастор произнес милосердно короткую проповедь об истории блудного сына. Поскольку это была моя самая нелюбимая история из Библии, а также потому, что проповедь была на корейском, я отвлеклась, почти не слушая, и дорисовывала китов и дельфинов в море, которое нарисовал Апа. Мне казалось бессмыслицей, что ребенок, который ушел из дома и ослушался своих родителей, оказался важнее того, кто остался дома, того, кто ухаживал за полями и слушался своего отца, даже если он хотел выйти в мир, как и его младший брат. Мой главный вывод из этой истории состоял в том, что Бог капризен и заботится о нас только в том случае, если мы одержимы желанием создавать проблемы и убегать от Него.

Потом проповедь закончилась, и мы снова поднялись с мест, на этот раз подпевая вслед за хором словам песни, в которой говорилось о мире без конца, аминь, аминь, а затем мы сели, и пастор принялся называть имена разных людей, в том числе и Апы, призывая их выйти вперед. Я с удивлением наблюдала, как Апа, чувствующий себя неловко, словно ребенок, которому поручили написать незнакомое слово, подошел к передней части храма. Умма, теперь сидевшая в стороне, наблюдала за происходящим, и, хотя я не могла видеть ее лица, я почувствовала тепло ее гордости и одобрения, когда он опустился на колени перед пастором, чтобы получить пригоршню воды на голову. Пастор произнес, что во имя Отца, Сына и Святого Духа теперь он крещен и рожден свыше в глазах Господа и Его церкви. «Аминь», – раздался шепот собравшихся вокруг меня, и я повторила это слово, еще более сбитая с толку, чем раньше.

Умма отвела меня креститься, как только меня стало можно выносить из дома, и у нас до сих пор сохранились фотографии моего крещения: я в белом платье с оборками на руках у Уммы, рамка фотографии немного кривовата. Умма сказала, что я была очень хорошим ребенком, держалась смирно, пока пастор макал руку в святую воду и благословлял меня ею, даже не плакала, в то время как другие дети начинали хныкать.

Апа снова встал, и я была почти уверена, что он сопротивлялся порыву запрокинуть голову и стряхнуть воду. Он стоял и неуверенно улыбался вместе с детьми, которые были крещены в тот день, и их родителями, а другие прихожане молились об их духовном благополучии и обещали заботиться о них как о собратьях – о детях Божьих. Я взглянула на Умму раз или два и, к своему удивлению, обнаружила, что она плачет, как мне показалось, от радости.

Потом мы пошли в закусочную недалеко от церкви, где Умма разрешила мне заказать стопку блинчиков и полить их кленовым сиропом и взбитыми сливками, хотя обычно она пришла бы в ужас от этой сладкой каши. Я отправляла в рот полные ложки десерта и наблюдала, как Умма отказалась от кофе, заказала омлет и деликатно съела его, в то время как Апа взял себе бургер с картошкой фри. Ему всегда нравился фаст-фуд, и он утверждал, что, употребляя еду, в которой сочетаются мясо и сыр, он чувствует себя настоящим американцем.

Я не знала, как спросить о том, что между ними произошло, но было ясно, что что-то изменилось. От них двоих веяло тихим счастьем, а в Апе проснулась заботливость, которой я почти никогда не замечала раньше: он отодвинул для Уммы стул и подозвал официанта, чтобы напомнить про ее травяной чай, который они забыли принести.

– Арим, – сказала Умма, когда мы закончили есть. – Мы должны тебе кое-что сказать.

Я почувствовала себя намного старше своих семи лет, когда она рассказала мне приглушенным, взволнованным тоном, который обычно приберегала для телефонных звонков домой, в Корею, что мне предстоит стать старшей сестрой для маленького мальчика. Глупая ухмылка расплылась по лицу Апы.

– Сын, – повторил он, беря маму за руку и сжимая ее. – Ты будешь старшей сестрой, Арим. Что ты об этом думаешь?

Я изучала своих родителей, когда они повернулись ко мне; их лица были такими открытыми и нетерпеливыми, что у меня защемило сердце, когда я смотрела на них.

– Он там? – спросила я, подозрительно разглядывая живот Уммы. Она совсем не походила на беременных женщин, которых я видела раньше, хотя теперь, когда я пригляделась повнимательнее, мне показалось, что там, над поясом ее церковной юбки, наметился небольшой выступ.

– Да, – сказала она. – Я уже чувствую, как он передвигается. Он должен услышать твой голос. Передай привет своей сестренке, Желудь. – Она обращалась к малышу.

– Это мое прозвище, – возразила я, но замолчала, когда Апа посмотрел на меня. Его взгляд говорил: «Ты больше не ребенок. Теперь ты старшая сестра».

Я была достаточно взрослой, чтобы знать: сыновья лучше дочерей, и независимо от того, как сильно любят девочку, сына будут любить втрое сильнее. Всякий раз, когда мать Юнхи говорила людям в церкви, что у нее три дочери, они реагировали с жалостью, как будто она сказала что-то ужасное. «Только дочери?» – они переспрашивали так, будто она случайно забыла упомянуть о сыне или двух.

– Это потому, что у мальчиков есть пенисы, – сказала Юнхи, когда я впервые подняла с ней этот вопрос. – Пенисы хороши тем, что с их помощью можно делать детей.

– Но они не могут сами делать детей, – с сомнением сказала я.

Я все еще была потрясена тем, что Юнхи рассказала мне о сексе. В свое время она выслушала лекцию от своих старших сестер и потом объясняла мне, используя кукол Барби и фигурки, нарисованные на плотной бумаге, как все это работает.

– Да, но дети рождаются из пениса, – нетерпеливо пояснила она. – Пенис – это то место, где прячется ребенок, а затем, когда мужчина вводит свой пенис внутрь женщины, ребенок проскальзывает в нее, и уже там он растет.

Я представляла, что этот мальчик, растущий внутри моей матери, который стал причиной внезапного счастья моих родителей и готовности моего отца не только посещать церковь, но и креститься, принесет еще больше счастья, когда родится, своим волшебным пенисом и круглым детским личиком, над которым будут ворковать все взрослые.

– Мы не можем себе этого позволить, – твердо сказала я своим родителям, скрестив руки на груди. – Ребенок – это слишком дорого.

Умма и Апа рассмеялись, как будто я сказала что-то невероятно смешное.

– Думаю, мы справимся, – с трудом выдавил Апа, в то время как Умма вытирала слезы веселья со своих глаз. Ее подводка немного размазалась, но я решила не сообщать ей об этом.

– Что, если я не хочу, чтобы он рождался? – спросила я и тут же поняла, что сказала что-то не то. Воздух вокруг нашего столика стал темным и холодным, и хотя я знала, что это просто солнце скрылось за облаком, мне показалось, что свет кратковременного тепла и одобрения моих родителей тоже погас.

– Довольно, Арим, – отрезала Умма.

Я посмотрела на Апу, моего главного союзника, когда дело доходило до пререканий с Уммой, но он только разочарованно отвернулся от меня.

– Мы думали, ты будешь в восторге, – сказал он. – Ты всегда жалуешься, что тебе скучно дома одной. Ты сможешь играть со своим братом, учить его чему-то новому. Разве тебе бы это не понравилось?

– Нет, – ответила я, и мои родители переглянулись.

Их внезапное единение, этот мимолетный сговор друг с другом привели меня в ярость. Я заплакала, разразилась крупными мокрыми слезами смущения и судорожными всхлипываниями, которые заставили всех остальных в закусочной повернуться и пялиться на нас, пока Апа не расплатился и мы не ушли.

Последующие месяцы прошли как в тумане. Соседняя с моей комната, спальня для гостей в конце коридора, которая использовалась в качестве хранилища теннисного снаряжения и бумаг Aпы, была вычищена, перекрашена в яркий, жизнерадостный синий цвет и украшена трафаретным рисунком в виде слоников поверху. Купили и доставили новую мебель, в блестящих упаковках прибыла крошечная, загадочная одежда. Живот Уммы рос; я представила, что ребенок строит себе внутри нее домик, и это меня встревожило. Когда у Уммы начались судороги и мигрени, я еще сильнее возненавидела своего младшего брата – не только из-за обиды на него, но и потому, что он причинял ей боль.

Чтобы порадовать Умму, я иногда совершала подобающий в таких случаях ритуал: клала руку ей на живот, чтобы почувствовать, как ребенок брыкается. Несмотря на отсутствие энтузиазма по поводу брата, я должна признать, что это все равно было удивительно – чувствовать, как стенки ее живота изгибаются, приспосабливаясь к движениям внутри; знать, что в ней находится что-то живое размером с виноградину. Затем оно вырастет с креветку, затем с кулак, затем с банан, оно будет расти, одержимое желанием становиться все больше и больше, пока не разрушит мою жизнь. «Уходи, – иногда шептала я малышу, когда чувствовала, что его призрак посещает меня по ночам. – Ты нам здесь не нужен».

– Мне нравятся дети, – заявила Юнхи, когда я рассказала ей об этом. – Они приятно пахнут. Однажды я разглядывала младенца, и его ноготки были самыми крошечными из всех, что я когда-либо видела.

– Можешь забирать этого, когда он вылезет, – буркнула я.

– Вдруг он и тебе понравится? – предположила она.

– Ни за что.

В тот период жизни это был мой стандартный ответ на любые доводы, которыми родители пытались приободрить меня, на их восторженные рассказы о том, что мы с ребенком сможем делать вместе, когда он станет достаточно большим.

– Ты сможешь водить его в парк. Научишь его спускаться с горки. Ты сможешь отвести его в школу и рассказать, где какой кабинет находится, – говорили они так, будто за подобную возможность любая нормальная девочка отдала бы жизнь. – Ты сразу полюбишь его, вот увидишь.

– Ни за что, – повторяла я до тех пор, пока они, наконец, не сдались.

В конечном итоге мне так и не довелось узнать, каково это – жить вместе с другим ребенком. Однажды днем, несколько месяцев спустя, я вернулась домой из школы, зашла в ванную наверху и увидела полностью одетую Умму, сидящую в ванне.

– Умма? – позвала я.

Темно-красные пятна окрасили фарфор и переднюю часть ее брюк. Сперва я подумала, что она обо что-то порезалась или поскользнулась в душе, хоть это все еще не объясняло, почему она полностью одета.

– Позвони своему отцу, – велела она таким спокойным голосом, что напугала меня еще сильнее.

Я выбежала из ванной и набрала его рабочий номер, а затем, когда он не взял трубку, номер его сотового, который сразу же переключился на голосовую почту. Тогда я позвонила в 911, где сообщила женщине на другом конце провода таким же ровным голосом, как у Уммы, что моя мать умирает.

Звук сирен до сих пор напоминает мне о том, как выглядела Умма, когда медики помогли ей сесть на каталку и подняли ее в машину «Скорой помощи». Каким бледным и беспомощным казалось ее лицо, словно она стала маленькой девочкой; гримаса боли промелькнула на нем, когда она изо всех сил старалась не закричать. Мои слезы окутали все вокруг красно-синей пеленой.

– Умма, Умма! – звала я.

– Ребенок. – Я услышала, как про меня вспомнил кто-то из медиков. Женщина в белом халате повернулась ко мне. – Твой папа дома, милая?

– Нет, – ответила я, мой голос охрип из-за соплей, вытекающих из носа. – Он на работе.

– Рядом есть кто-нибудь, с кем ты можешь остаться, пока мы везем твою маму к врачу?

Мать Юнхи подъехала через несколько минут, а сама Юнхи сидела рядом с ней на переднем сиденье. Они отвезли меня к себе домой, где угостили миской красного желе; я не смогла его съесть, потому что его цвет и консистенция слишком сильно напоминали мне густую, свернувшуюся кровь, запятнавшую одежду моей матери и ванну. Юнхи научила меня заплетать французскую косу. Когда я закрыла глаза и позволила себе успокоиться, чувствуя ее пальцы в своих волосах, мне на какое-то время удалось внушить себе, что все в порядке, что Умма скоро приедет за мной.

Когда на улице стемнело, Апа позвонил домой Юнхи. Он сказал, что едет забирать меня и что с Уммой все в порядке, ее состояние наконец-то стабилизировалось и врачам удалось остановить кровотечение.

– А что с ребенком? – я услышала, как мать Юнхи спрашивает об этом, когда мы с ней затаили дыхание и подслушивали их разговор через другой телефон.

Раздался незнакомый звук, как будто душили кошку или сбрасывали с лестницы аккордеон. Апа плакал. Мать Юнхи мягко успокаивала его по телефону, как будто он сам был ребенком, пока он не взял себя в руки.

Юнхи обняла меня, а затем, прежде чем я успела отстраниться, я почувствовала, как что-то мягкое обвилось вокруг моего запястья. Это была розовая резинка для волос, которой я восхищалась, когда впервые увидела Юнхи; свет играл на каждой дрожащей блестке.

– Оставь ее себе, – сказала она.

Я расплела косу, в которую она собрала мои волосы, и наблюдала в зеркале ее спальни за тем, как они распускаются вокруг моего лица, волнистые и дикие там, где обычно были прямыми. Я продела их сквозь резинку и тянула за пряди на конце получившегося конского хвоста до тех пор, пока он не оказался высоко и туго стянут на макушке. «Фонтанчик», – так называла эту прическу Умма.

Когда я вернулась домой, я увидела, что ванна вычищена и отбелена до блеска. Я поняла, что этим, должно быть, занимался Апа – хотя и не могла представить, как он опускается на четвереньки, чтобы что-нибудь отскрести. Я внимательно осмотрела ванную, как убийца, возвращающийся на место преступления, в поисках следов крови, но все они были стерты, и единственное доказательство того, что у меня когда-то был брат, теперь исчезло.

Той ночью, лежа в постели, я истово молилась Богу; я просила Его о прощении и о том, чтобы он помог моей маме поправиться. Я пообещала, что всегда буду хорошей, если только Он позволит ей вернуться домой и если Он также вернет ребенка. А еще обращалась к призраку моего младшего брата, которого, как мне казалось, я могла в тот момент ощущать на краешке своей постели.

– Мне жаль, – шептала я ему. – Я этого не хотела. Я просто завидовала, потому что ты смог сделать всех счастливыми, – призналась я призраку и почувствовала, как между нами промелькнуло что-то вроде понимания, прежде чем он исчез навсегда.

Глава 11

Настоящее время

Дорога обратно от дома, где теперь живет Умма, занимает около двадцати минут, но я решаю попробовать управиться с ней за пятнадцать. На шоссе все равно никого нет – после восьми вечера в понедельник на пригородных дорогах Парамуса никакого часа пик не предвидится – поэтому я позволяю себе немного прибавить скорость, наблюдая, как удаляются желтые уличные фонари в зеркале заднего вида.

За одним из моих коренных зубов, в промежутке, оставшемся после того, как мне несколько лет назад удалили зуб мудрости, застрял кусок груши. Я помню, как отпросилась с работы в больницу, а затем Тэ пришлось заехать за мной в кабинет стоматолога и отвезти домой. По его словам, я была настолько одурманена лекарством, что потратила десять минут на то, чтобы рассказать о форме облака в небе. Я проснулась несколько часов спустя от самой мучительной боли, которую я когда-либо испытывала, и мне пришлось набить рот ватными шариками, чтобы впитать кровь. Я боялась, что дыра у меня во рту никогда не закроется. Тэ купил мне шесть разных видов мороженого, мы попробовали их все и оценивали в течение всего процесса моего выздоровления, споря о том, какое из них лучше. Я до сих пор не могу смотреть на мороженое без легкой тошноты, вспоминая, как приятно было позволять Тэ заботиться обо мне. Он приготовил мне джук[33] и добавил в рис по одной ложке кунжутного масла и соевого соуса, как готовила его мама, когда он болел в детстве.

Когда я попыталась пойти на работу на следующий день, несмотря на непрекращающееся кровотечение, Тэ остановил меня и велел взять больничный, сказав, что мне нужно отдыхать, пока рана не закроется.

– Но мне нужно идти на работу, – протестовала я. – У меня есть обязанности.

Он пристально взглянул на меня и сказал:

– Сейчас твоя единственная обязанность – выздороветь.

Я никогда раньше не задумывалась о том, как важно позволять себе полностью вылечиться от болезни и заботиться о себе. И именно это воспоминание, воспоминание о том, каково это – быть важной для другого человека тем, о ком хочется позаботиться, заставляет меня повернуть машину к бару «Хэтти», где я напиваюсь виски с содовой, а затем продолжаю пить с группой шведских туристов, которые только что приехали на автобусе с Таймс-сквер.

Я спрашиваю их, что они думают о Нью-Йорке, и они отвечают, что он довольно красивый, хоть и грязный. Туристы высокие и светловолосые, у них ослепительно белые улыбки, и они излучают жизнерадостность, как викинги, вступившие в благотворительную организацию. Я понятия не имею, что они забыли в «Хэтти», но они, кажется, рады поговорить со мной и, что более важно, продолжают покупать всем нам выпивку. К третьей порции коктейлей неоновый кактус над баром снова подмигивает мне, и все кажется теплым и мягким. Мои новые приятели учат меня играть в шведскую игру с выпивкой, которую я не совсем понимаю, но это не имеет значения; когда один из них наклоняется ко мне слишком близко и говорит, что я хорошенькая, я флиртую с ним в ответ.

– Ты китаянка? – спрашивает он открыто, с откровенностью белых европейцев, которые считают расизм американской проблемой. Я притворяюсь, что не слышу его из-за музыки, потому что, если я дам понять, что слышала вопрос, мне придется отреагировать на него и соответствующим образом скорректировать свое поведение, а прямо сейчас мне не хочется ничего менять.

Одна из причин, по которым мне нравится пить, заключается в том, что опьянение – кратчайший путь к тому, чтобы почувствовать себя смешнее, красивее, интереснее и менее склонной зацикливаться на вещах, которые я не могу изменить. К тому же иногда алкоголь позволяет мне выйти за пределы собственного разума, изучить все углы зрения, с которых кто-то другой может увидеть меня впервые. Например, когда Оскар говорит мне, что у меня очень хороший английский, я могу легко выйти за пределы своего тела – как будто снимаю свитер – и направиться к музыкальному автомату, где кто-то в сотый раз включил одну и ту же песню группы «Queen», вместо того чтобы зацикливаться на мыслях о том, почему белые люди во всем мире такие одинаковые. Или почему Умма просто вывалила на меня новость о том, что у нее уже некоторое время есть мужчина, почему она не сочла это достаточно важным фактом, чтобы сообщить его заранее.

Ничто по-настоящему не волнует меня, когда я пью. Я не думаю об операции на зубе мудрости или о том, как Тэ сочинил идиотскую, но запоминающуюся песню о моих зубах в те дни, когда я выздоравливала, а я притворно сердилась на него. Или о том, что руки Оскара уже обхватывают меня за талию и все во мне требует оттолкнуть их, но одновременно с этим я не хочу, чтобы он переставал обращать на меня внимание, потому что у меня внутри странное чувство: если он сейчас отвернется и решит, что со мной неинтересно, я могу умереть от одиночества.

Позже, в ванной, я снова и снова напоминаю себе перед грязным зеркалом, что я беззаботна, жизнерадостна и жива. Но весь эффект улетучивается, когда я понимаю, как сильно хочу позвонить Тэ. Я судорожно роюсь в своей сумке, и она падает на пол, а мой телефон вываливается вместе с ключами. Вижу три пропущенных звонка – один от Уммы и два с незнакомого мне номера. Волосы на затылке встают дыбом, когда я набираю таинственный номер, сердце замирает в груди, пока тянутся гудки.

– Абонент, с которым вы пытаетесь связаться, недоступен. Пожалуйста, попробуйте еще раз позже, – нараспев произносит автоматическое оповещение.

Потом я снова становлюсь ребенком, пытающимся дозвониться до Апы, пока Умма истекает кровью в ванне, удивляющимся, почему он не берет трубку, почему именно я в конце концов звоню в 911, вытаскиваю ее из ванны и волоку в постель в ожидании медиков. Я помню, как позже задавалась вопросом, не в том ли году Апа впервые начал встречаться с Лорой, Лорой с полароидного снимка. Меня тошнит от мысли о том, что их роман мог закрутиться, когда Умма была беременна, но я не могу не представлять, что именно поэтому он не брал трубку, поэтому его сотовый сразу переключился на голосовую почту.

Я возвращаюсь в бар и заказываю еще выпивки. Завтра я позвоню на работу и скажу, что заболела – а может и вовсе не буду никому ничего сообщать. Пусть Карл уволит меня, если хочет. Шведы все еще там, но на этот раз я игнорирую их, меня тошнит от их сердечности и внимания. Наконец они расходятся, все, кроме Оскара, который спрашивает меня, не хочу ли я пойти потусоваться куда-нибудь еще, и злится, когда я его игнорирую. Я поступаю так даже не из-за бестактного вопроса и не потому, что он незнакомец. Я ни с кем не спала после Тэ, и я знаю, что сейчас случайный секс, вероятно, показался бы мне прекрасным, быстрым и легким – как новенький доллар, как засыпать пьяной, не почистив зубы и не смыв подводку с глаз – и что на утро я бы чувствовала себя еще хуже, чем сейчас, потому что если я что-то и усвоила после всех ошибок, совершенных в отношениях, так это то, что после них тебе всегда становится немного хуже.

– На случай, если передумаешь, – говорит Оскар, протягивая мне свой номер.

– Ни за что, – машинально повторяю я, хотя уже чувствую, что задаюсь вопросом, стоит ли мне быть такой категоричной.

После того, как он уходит, я мгновение смотрю на барную салфетку, на которой он написал свой замысловато выглядящий международный номер, прежде чем поставить на нее свой напиток и позволить конденсату со стакана размыть чернила, превратив цифры в бессвязные каракули.

Наступает час, когда в «Хэтти» становится чуточку страшно и немного грустно, мир превращается в песню Тома Уэйтса, которая никогда не закончится. Часы показывают мне, что сейчас час ночи, а мой стакан уже давно опустел. Я подумываю о том, чтобы заказать еще, когда звонит мой телефон. Неизвестный номер. Я успеваю представить, как швыряю телефон через барную стойку и наблюдаю за тем, как он катится по полу, словно потерянная звезда, прежде чем поднять трубку.

– Алло? – В моем ухе потрескивает белый шум. – Я слушаю.

Но на другом конце провода не раздается голоса, ничего, что указывало бы на присутствие на линии кого-то, кроме меня. И именно это молчание, это отсутствие ответа приводит меня в дикую, отчаянную ярость.

– Кто ты, мать твою, такой? – срываюсь я. – Почему ты продолжаешь мне звонить?

Мне мерещится, что я слышу чье-то дыхание, прежде чем оно заглушается чем-то похожим на звук льющейся воды. Но с таким же успехом это может быть ветер или телефонные помехи – вообще все что угодно. Однажды, когда я с гордостью сообщила Апе, что один из моих учителей сказал, будто можно услышать океан, если поднести морскую раковину к уху, он усмехнулся и объяснил мне, что это всего лишь миф. Он сказал, что данное явление называется резонансом морской раковины, и приложил ладонь к моему уху, чтобы показать мне, как оно работает. Он сказал, что это просто отражение окружающего шума вокруг нас и что любой сосуд, будь то раковина, чашка или даже рука, усилит этот шум.

Как долго я слышала песню океана в телефонных помехах? Как долго я жаждала услышать голос своего отца и искала его следы в этом мире? Как долго я ждала, что он вернется домой и станет таким отцом, о котором я мечтала всю свою жизнь?

– Я звоню из вашей страховой компании, чтобы сообщить вам, что у вас есть прекрасная возможность заключить… – произносит равнодушный голос.

Я быстро вешаю трубку. Я чувствую, как горячая волна смущения окутывает меня, будто лихорадка. Конечно, эти звонки никогда не исходили от Апы. Конечно, это был просто спам. Но признание этого факта заставляет меня с болью осознать, как сильно я хотела, чтобы это был он, чтобы он позвонил в надежде найти меня, сказал, что он возвращается домой. И сейчас, признавая горькую правду, я чувствую, словно теряю его снова. Моя грудь начинает болеть, как будто кто-то сжимает меня в кулаке, снова и снова сдавливает мои легкие. Я едва могу дышать.

Я закрываю глаза и пытаюсь представить себя такой, какой была в детстве, самой счастливой, маленькой, держащей Апу за руку и слушающей, как он рассказывает мне о мире, о его чудесах и опасностях. Но я не могу, потому что мне кажется, что бар начинает крениться в одну сторону. На секунду я почти верю, что так оно и есть, что пол расступается у меня под ногами, как вода. Я жду, когда бездна меня поглотит. Но вместо этого я прихожу в себя, и вот я здесь, хватаю ртом воздух, открываю глаза и смотрю прямо на неоновые кактусовые часы над баром. Сейчас восемнадцать минут второго, и, если не считать бармена, который старательно избегает моего взгляда, я совершенно одна.

Наконец я беру себя в руки и, пошатываясь, иду к своей машине, которую в кои-то веки нахожу сразу. «Это просто нелепо», – думаю я про себя, потому что одного вида ожидающей меня в одиночестве верной машины, которую уже давно поздно отмывать и чинить, достаточно, чтобы на меня нахлынул приступ сентиментальности.

Я забираюсь на водительское сиденье и пытаюсь сконцентрироваться на вождении. На самом деле мне следовало бы вызвать такси, но я решаю: к черту. Я уже кучу раз ездила домой этим маршрутом раньше, когда была гораздо более пьяной, и каждый раз со мной все было в порядке.

Я включаю радио, выбираю станцию, на которой играет классический рок, и трогаюсь с места, двигаясь так медленно, как только могу. Звук бьющегося сердца и синтезаторов наполняет машину, и я чувствую прилив тепла, который обычно исходит от песни, которую ты слушаешь так часто, что она становится твоей второй кожей.

Когда мы с Тэ только начали встречаться, он оставлял мне маленькие подарки по всей квартире. Например, мандарины в вазочке на кухонном столе или маленький снежный шар с пластиковой пальмой на острове внутри – когда я встряхнула шар, вместо снежинок вниз, словно розовый дождь, посыпался град крошечных радужных фламинго. У него всегда лучше, чем у меня, получалось делать подобные вещи, запоминать даты и дарить маленькие подарки.

Он увлекался микстейпами, за что я высмеяла его, сказав, что он в одиночку поддерживает умирающую индустрию кассетных записей. У него были миксы для всего, все они были помечены его аккуратным почерком и распределены по категориям в соответствии с названиями, которые он им давал. Он сказал мне, что они были его личными дневниками, маленькими альбомчиками для коллажей с тех пор, как он учился в средней школе.

Первый микстейп, который он для меня записал, включал песню «I’m Not in Love» группы «10cc», с которой я не была знакома. Прослушав ее один раз, я перемотала кассету и запустила сначала, слушала снова и снова, пока не забеспокоилась, что лента может порваться. Больше всего мне не давало покоя в этой песне то, как голоса на заднем плане накладывались друг на друга – так мог бы звучать рассеивающийся туман, если бы он умел петь – и то, как текст песни явно расходился с эмоциями, стоящими за ней. Это чувство было знакомо мне всю мою жизнь.

Песня напомнила одну из тех оптических иллюзий, глядя на которые думаешь, что видишь причудливый кубок, или вазу, или чашу, пока не понимаешь, что это силуэты двух людей, собирающихся поцеловаться. На картинке изображено и то и другое, и все же только прищурившись, позволив глазам немного расфокусироваться, можно начать видеть оба сюжета одновременно – чашу и поцелуй. Мне, человеку, который всю свою жизнь боялся говорить людям, что я их люблю – я могла бы по пальцам пересчитать, сколько раз я слышала, как это говорили в нашей семье, – показалось совершенно очевидным, что иногда лучший способ сообщить кому-то, как сильно он тебе нужен – это сказать прямо противоположное; определить свои чувства так, как люди описывали бы форму предмета, давая представление о пространстве вокруг него.

Однажды я спросила Апу, почему они не подыскали Долорес подругу. Я беспокоилась, что ей может быть одиноко жить совсем одной в аквариуме. Но он заверил меня, что осьминоги – одиночки и что обычно они охотятся и выживают в дикой природе сами по себе, объединяясь только для спаривания.

– Тогда стоит найти для нее осьминога-парня, – решила я.

Он рассмеялся и отпустил какую-то шутку о том, как Долорес счастлива быть свободной незамужней леди. Но потом он посерьезнел и сказал, что если Долорес когда-нибудь найдет партнера, то она, скорее всего, умрет. По его словам, было чудом, что она вообще прожила так долго. Большинство гигантских тихоокеанских осьминогов живут не более пяти лет.

Осьминоги – активные, умные охотники, развитый мозг питает их мускулистые конечности, их ведут инстинкты убийцы. Но как только самка осьминога откладывает кладку яиц, она теряет интерес почти ко всему, кроме их защиты. Через несколько дней она даже перестает охотиться и есть. В неволе некоторые осьминоги бьются о стенки своих аквариумов после откладывания яиц. Хуже всего то, что они начинают слишком часто чиститься, их щупальца переплетаются друг с другом, а великолепная яркая кожа бледнеет. Они теряют четкость очертаний мышц, их глаза становятся все более и более выразительными, пока, наконец, не угасают. Исследователи головоногих моллюсков называют это явление спиралью смерти.

Осьминоги – одни из самых умных животных в мире, и Апе не давал покоя вопрос: почему размножение действует на них так, что они в конечном итоге причиняют себе вред вплоть до летального исхода?

– Если Долорес произведет потомство, она в конце концов покончит с собой, – объяснил он мне, – повинуясь инстинкту.

Он назвал этот процесс словом, которое я с первого раза не смогла произнести; ему пришлось записать его для меня на бумаге – оно означало старение, или постепенное угасание функций организма. Слово звучало как волшебное заклинание, как нечто прекрасное, а не тот кошмарный процесс, который он описал.

– Значит, твой осьминог – девственница, которая не может заниматься сексом, иначе умрет? – подытожил Тэ, когда я рассказала ему обо всем этом.

Я согласилась, что в таком изложении звучит довольно готично. Я несколько раз водила его повидаться с Долорес, как в рабочее время, так и после него. Мы обнаружили, что ей нравится музыка «Головоломов»: медленный гул гитары и рокочущий бас. Она оживлялась всякий раз, когда он играл ей.

– Думаю, она в восторге от вибраций, – предположила я, когда она со свистом пронеслась по воде в облаке пузырьков.

Тэ нравилось, как много я знаю об океанариуме и обитающих в нем животных. Он упомянул, что уже приводил сюда своих студентов на экскурсии, и все же почему-то наши пути никогда раньше не пересекались.

Он купил мне футболку в сувенирном магазине океанариума в тот первый день, когда я привела его повидаться с Долорес. На ней была карикатура осьминога, держащего цветок в одной из своих конечностей, и надпись: «Ты наЩУПала мое сердце!». Я все еще надеваю ее, когда ложусь спать. Несколько недель назад я обнаружила, что в подоле появилась дыра. Прежде чем я смогла остановить себя, я растянула дыру пальцами, рассеянно наблюдая, как она становится все больше и больше, а теперь на футболке дыр стало чуть ли не больше, чем ткани, и слишком поздно останавливать себя от того, чтобы продолжать уничтожать ее.

В течение следующих нескольких недель я подумываю о том, чтобы перезвонить Умме. Она тоже несколько раз писала мне эсэмэс с просьбой позвонить ей. Мои затянувшиеся раздумья не означают, что я вовсе не хочу с ней разговаривать или завидую счастью, которое она может обрести со стареющим иглотерапевтом. Просто последние несколько лет все, чего я хотела – иметь возможность нормально поговорить с ней, и теперь, когда она вдруг тоже захотела побеседовать, я поняла, что не готова бередить давно заросшую рану.

На работе я продолжаю готовиться к переезду Долорес. Я печатаю заметки о ее характере, о том, как выглядит ее типичная недельная диета, и отправляю их Карлу на утверждение. Юнхи избегает меня, когда мы встречаемся в коридорах, и ведет себя так, будто у меня заразная болезнь. Я напиваюсь почти каждый вечер, как только прихожу домой с работы, ложусь на диван, просматриваю страничку Юнхи в соцсетях, наблюдая за приготовлениями к ее свадьбе. Сегодня она выбирает цветовую гамму. Завтра – цветочные композиции. На другой день она просит своих подписчиков проголосовать, какое свадебное платье ей следует выбрать, сообщая нам, что она колеблется между тем, которое без бретелек и другим, с открытыми плечами. Победившее платье цвета фарфора настолько пышное, что делает ее похожей на начинку для торта.

Однажды я просыпаюсь и решаю завязать с выпивкой. Я думаю о том, что сказал мне Рик, о замене одной привычки другой, и просматриваю на Ютубе курс по складыванию базовых фигур оригами. Я учусь делать журавликов и создаю маленькую семью, готовую к полету вокруг моего кухонного стола. Я рассказываю об этом Рику, и он дает мне экземпляр книги, по которой он учился делать разные поделки. Я самостоятельно учусь складывать жирафов, слонов, тигров. Вскоре у меня собирается целый бумажный зверинец, и, чтобы отпраздновать это событие, я покупаю ящик вина и выпиваю бутылку в одиночестве.

Я скачиваю приложение для знакомств – не то, в котором Юнхи познакомилась с Джеймсом. Поначалу это забавная игра, в которой нужно просмотреть как можно больше людей, прежде чем найдешь того, кто тебе подходит. Я хожу на несколько свиданий подряд. Я знакомлюсь с инженером. Я знакомлюсь с поэтом. Я знакомлюсь с преподавателем художественной керамики. Я знакомлюсь с парнем из отдела маркетинга в социальных сетях. Я знакомлюсь с парнем, который вообще нигде не работает, вся его жизнь финансируется трастовым фондом.

– А чем ты занимаешься? – всегда спрашивают они меня.

– Я ухаживаю за рыбами, – отвечаю я.

Иногда мы едем ко мне домой, но в основном я позволяю им отвезти меня к себе.

Поначалу секс возбуждает. Я ловлю себя на том, что становлюсь другим человеком каждый раз, когда оказываюсь в постели с новым парнем, неспециально, просто чтобы попробовать что-то новое. Инженеру нравится заниматься любовью по утрам, поэту – напившись, преподавателю керамики нравится, когда я говорю ему непристойности, специалисту по социальным сетям – абсолютная тишина. Парень с трастовым фондом – самый предприимчивый, но почему-то и самый скучный. Я позволяю ему шептать мне на ухо все, что он хочет со мной сделать, прежде чем он в конце концов отваливается и засыпает, а затем я хватаю свои вещи и ухожу. Они всегда сходят с ума, когда выясняют, что я не хочу оставаться на ночь, и мой телефон разрывается от сообщений на следующий день.

Я ставлю для них песню «10cc», и никто из них ее не понимает, хотя все они придают большое значение своему собственному музыкальному вкусу и деловито спрашивают меня о том, какие группы мне нравятся.

– Довольно дрянная песня, – говорят они, и мне хочется закричать: «В этом-то и суть!»

Однажды вечером, после того как ни один из моих партнеров не ответил мне на эсэмэс, я выпиваю полторы бутылки вина и звоню Тэ через приложение «Европа». Я так пьяна, что даже не нервничаю. Когда он наконец берет трубку, его голос такой чистый и знакомый, что мне хочется заползти в телефон и свернуться калачиком рядом с ним.

– Ро? С чего ты решила позвонить мне?

– Я хотела задать тебе вопрос, – говорю я.

– У меня правда нет сейчас на это времени, – говорит он, но слушает, как будто боится, что я выкину что-то радикальное, если он не даст мне высказаться.

Я спрашиваю его, помнит ли он, как мы ездили на север штата в пивоварню, которая ему понравилась, где он рассказал мне обо всех существующих сортах пива и мы попробовали их все, хотя мне ни одно из них не понравилось, а потом, чертовски навеселе, мы пошли в современный художественный музей, где вся комната была увешана ослепительно белыми, как снежное поле, полотнами. Мы думали, что у нас галлюцинации или что выставка все еще находится в стадии доработки, но оказалось, что так и задумано.

– Я просто хотела узнать, помнишь ли ты все это. Помнишь ли тот музей. Все те холсты были белыми, верно? На них же не было никаких рисунков или картин? Не только я их не видела?

Он медлит пару мгновений, прежде чем ответить.

– Я помню. Я тоже их не видел. Ты об этом хотела меня спросить?

– Да, знаешь, просто пытаюсь убедиться, что я все это не выдумала.

Он спрашивает, как у меня дела.

– Я скучаю по тебе. – Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови.

Я слышу, как кто-то разговаривает на заднем плане – тихий смех, который, похоже, принадлежит женщине.

– Ты что, пьяна? – спрашивает он.

– Пошел ты.

– Я не думаю, что тебе следует звонить мне в таком состоянии, – мягко говорит он.

Я хочу, чтобы он разозлился на меня, хочу, чтобы он резко сбросил вызов. Я бы даже согласилась на что-нибудь вроде потока брани, чтобы он обозвал меня сумасшедшей сукой, просто чтобы увидеть, что ему больно так же, как мне.

Но вместо этого он советует мне не забывать пить воду и принять таблетки перед сном, иначе завтра у меня будет похмелье. Он говорит мне беречь себя. Я хочу спросить его, что это значит, почему люди всегда говорят «береги себя», когда хотят попрощаться, но к тому времени он уже вешает трубку.

Через несколько дней после разговора с Тэ я научилась складывать из бумаги лягушку, фотоаппарат, цветок и телефон. Я делаю Рику ярко-красную лягушку в благодарность за розового журавлика, и он кладет ее на край своего стола, где она восседает, как доброжелательный бдительный цветок.

Я начинаю складывать новую лягушку за каждый день без выпивки. Я расставляю их в ряд на своем туалетном столике. Все начинается всего с трех лягушек, с маленькой семьи, а затем их становится пять. Семь лягушек. Некоторое время их популяция остается в пределах семи особей, пока к ним не присоединяются восьмая, девятая, а затем десятая лягушки. Я представляю себе, что они присматривают за мной. Что им не все равно.

В тот день, когда покупатель Долорес навещает океанариум, я проигрываю ей некоторые избранные песни группы «My Bloody Valentine». Юнхи входит в выставочный зал Долорес, выглядя еще более подтянутой, чем обычно, и я вынуждена признать, что она по-прежнему единственный человек из всех, кого я знаю, который может позволить себе платья с открытыми плечами в рабочей обстановке.

– Он здесь, – обращается она ко мне.

– Я не понимаю, о чем ты, – отвечаю я, и тут он входит, вот так запросто, в синей оксфордской рубашке и темных джинсах, и выглядит совершенно иначе, нежели я себе представляла. Никакой шикарной свиты или чего-то в этом роде. У него копна рыжих волос и заученная улыбка на лице.

Он протягивает руку и пожимает мою прежде, чем я успеваю прийти в себя.

– Вы, должно быть, Аврора, – догадывается он. – Я много слышал о вас.

Он отличается граненой сосредоточенностью сверхбогачей, тех, кто медитирует между встречами и воображает себя подключенными к какому-то высшему сознанию, и я так поражена, что забываю поправить его и сказать, что никто меня так не зовет.

Юнхи влезает в разговор, и меня официально представляют – как и Долорес, которая немедленно отступает за камень, чтобы изучить новоприбывших. Он представляется Филом Хоуком, и я понимаю, что таинственный благодетель «Фонтан-плазы», будущий владелец Долорес, как-то связан с Робом Хоуком, генеральным директором «Европы» – компании, финансирующей миссию Тэ на Марсе. Юнхи ловит мой взгляд, и между нами на мгновение вспыхивает давний отголосок телепатии лучших друзей, когда мы обе одновременно осознаем этот факт. Деньги делают мир тесным. Когда я спрашиваю Фила об этом, он небрежно поясняет, что они с Робом двоюродные братья.

Фил кивает, слушая объяснения Юнхи, и его глаза загораются, когда он видит Долорес, которая шпионит за ним.

– Она прекрасна, – благоговейно произносит он, и на секунду он мне почти нравится.

Осьминоги не слишком-то социальные существа, но их природное любопытство побеждает сдержанность, которая легко преодолевается, стоит чему-то новому появиться в их поле зрения. Поэтому, когда Фил подходит к аквариуму и легонько постукивает по стеклу, Долорес разворачивается и потягивается, словно нарочно выпендривается перед ним – что вполне может быть правдой. Она становится мятно-зеленой, затем лавандовой, затем бледно-лимонной.

– Никогда не видел ничего подобного, – говорит Фил.

Я замечаю, что при этом он поворачивается ко мне, а не к Юнхи.

– Это значит, что у нее хорошее настроение, – объясняю я.

Оказывается, Фил кое-что знает об осьминогах. Очевидно, морская биология является для него чем-то вроде дополнительного хобби. В детстве у него был домашний аквариум, в котором он держал крабов-отшельников и морских ежей. Он благодарит меня за подробные заметки о Долорес.

– Они были невероятно полезны, – говорит он.

Я открываю для него крышку аквариума, и Долорес всплывает на поверхность. Я позволяю ему покормить ее, и мы наблюдаем, как серебристая рыбка из ведерка опускается в голубую воду, а динамик продолжает монотонно проигрывать музыку где-то на уровне пола. Когда я бросаю ее ежедневную головоломку в воду, она решает ее в рекордно короткие сроки, и он восхищается.

– У моей четырехлетней дочери против нее никаких шансов, – смеется он.

Юнхи, кажется, довольна тем, как идут дела, а я не знаю, что со мной – поскольку несмотря ни на что мне трудно ненавидеть Фила.

Он просит меня провести экскурсию. Мы втроем проходим по основным экспонатам океанариума, и я рассказываю о животных, об их именах, их взаимоотношениях друг с другом, распорядке дня, уходе за ними. Я чувствую удивление Юнхи, и в других обстоятельствах меня бы это взбесило – но я, в свою очередь, удивляюсь тому, как приятно, оказывается, объяснять другим привычные после стольких лет работы в «Фонтан-плазе» вещи и спокойно отвечать на бесконечные вопросы Фила.

– Все это просто потрясающе, – отзывается он, лучезарно улыбаясь мне.

Я продолжаю ждать, что он ляпнет что-нибудь глупое, но это происходит только один раз, когда мы смотрим на стаю скатов, и он неправильно идентифицирует одного из них как орляковидного. Я поправляю его, объясняю, что на самом деле это ромбовый скат, он около секунды выглядит раздраженным, прежде чем признать, что я права.

Он спрашивает меня, откуда Долорес получила свое имя, и я отвечаю, что ее назвали в честь чьей-то бабушки. Ни с того ни с сего он говорит:

– Знаете, некоторые люди думают, что осьминоги – это инопланетяне. Якобы они из космоса.

– Я слышала эту теорию.

– Что вы об этом думаете? – спрашивает меня Фил. Похоже, он действительно хочет знать. – Вы здесь эксперт.

Лестно, когда тебя считают экспертом хоть в чем-то. Особенно когда большую часть времени проводишь, терзаясь мыслями о том, чего не знаешь, и мучаясь от того, что делаешь.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Такое объяснение не кажется совершенно невозможным, если хорошенько подумать.

– Верно, – говорит он, серьезно кивая. – Не думаю, что в мире есть хоть что-то совершенно невозможное. Я имею в виду: то, что люди сочли бы невозможным сотни лет назад, мы можем сделать сейчас за считаные секунды.

Я напоминаю себе, когда снова чувствую, как во мне поднимается раздражение, что он и правда так считает. Для белого человека с деньгами, инвестирующего в технологии, все новое воспринимается как прогресс.

– Конечно, – говорю я. – Это имеет смысл.

– Жаль, что наши государственные институты полностью потерпели неудачу в защите нашей планеты и ее чудес, – продолжает он с полным отсутствием иронии, как будто сам не имеет ко всему этому никакого отношения. – Но мы, те из нас, у кого есть ресурсы, должны сделать шаг вперед, верно?

Я киваю в знак согласия, как будто тоже принадлежу к этим «нам». Он рассказывает мне о домашнем океанариуме, который сейчас строит в своем доме в Пало-Альто, и о том, что аквариум Долорес там будет даже больше нашего. Он планирует наполнить его подводной растительностью, произрастающей в Беринговой Воронке. Он показывает мне фотографии помещения, где планирует все установить, и мне приходится с трудом сглотнуть, потому что это правда: резервуар намного больше нынешнего. В довершение всего, по его словам, он хочет построить исследовательскую лабораторию, основать финансируемое из частных источников предприятие с пристроенным к нему открытым для публики океанариумом.

– Единственный способ спасти этих великолепных созданий – это заставить людей проявить заботу о них, – подытоживает он, и, хотя мне неприятно, что именно он это говорит, я не могу не задаться вопросом, действительно ли Долорес будет лучше жить с кем-то, чей годовой доход значительно больше выручки океанариума, которая с каждым годом сокращается.

Юнхи просит Фила зайти к ней в офис, чтобы просмотреть кое-какие документы, прежде чем он уйдет. Он говорит, что перед этим хотел бы взглянуть на Долорес в последний раз, и мы идем в ее зал. Кажется, она спит, что необычно, и время от времени ее цвета слегка меняются – от кораллового к зеленому, от белого к черному.

– Это потрясающе, – заявляет он, но на этот раз его мальчишеское возбуждение кажется немного наигранным. Он проверяет свой телефон, как будто готов перейти к следующему запланированному делу.

Я не говорю ему, что постепенное изменение цвета Долорес означает, что она спит. Что то, что мы наблюдаем прямо сейчас – уникальная возможность заглянуть в сознание другого существа, столь непохожего на нас. Держа этот факт при себе, я в некотором смысле чувствую, что буду хранить частичку Долорес в своей памяти на протяжении долгого времени после того, как она уйдет.

Он спрашивает, можно ли ему прикоснуться к ней (вежливо, но выжидательно, как будто она собака в парке), и я хочу сказать «нет», но Юнхи бросает на меня предупреждающий взгляд – не угрожающий, но умоляющий. Она выглядит усталой, и даже умело нанесенный макияж не может скрыть темные круги у нее под глазами. Мне вдруг становится жаль ее, хотя я и не хочу испытывать к ней жалости. На кону и ее работа, если эта сделка не состоится.

Он опускает руку в воду и размахивает ею. Долорес открывает один глаз и протягивает щупальце к его ладони, которая, вероятно, кажется ей похожей на морской анемон[34], и на секунду я чувствую охватившую его нервозность.

– Ого, – восхищается он, когда она пробует его руку на вкус и нежно тянет за нее, будто это новая игрушка.

– Она не причинит вам вреда, – говорю я нейтрально, точно так же, как это сделал бы Апа.

– Надеюсь, что нет, – отзывается он, пытаясь пошутить, но не в состоянии скрыть тревогу.

Вот оно – высокомерие, лежащее в основе его любопытства и волнения, уверенность в том, что существо, которое он покупает, в которое вкладывает столько денег, не имеет права оказаться неудачной инвестицией. Облегчение, которое накатывает на меня, когда я понимаю, что снова могу испытывать к нему неприязнь, настолько велико, что, клянусь, Долорес умудряется прочитать мои мысли, потому что в следующий момент она брызгает на него водой. Он вскрикивает от неожиданности и с силой отдергивает руку, расплескивая еще больше воды на пол. Кто-то смеется, и на одно безумное мгновение я думаю, что это Долорес, хихикающая сама над собой, а потом понимаю, что смеюсь я сама.

– Боже мой! – восклицает Юнхи.

Наши взгляды встречаются, и мне кажется, что она тоже вот-вот расхохочется следом за мной, но она резко осознает серьезность ситуации – насколько сильно Фил взбешен, что этому осьминогу удалось выставить его дураком – и вытягивается по стойке смирно.

Я смеюсь так сильно, что начинаю плакать. Слезы текут по моему лицу, а Юнхи и Фил просто стоят и смотрят на меня так, словно считают меня сумасшедшей.

– Извините, – кое-как выговариваю я, – я просто… я никогда раньше не видела, чтобы она делала нечто подобное.

Долорес торжествующе взирает на нас из своего аквариума, меняет цвет на яркий бананово-желтый и надувается так, что становится едва ли не вдвое больше своего обычного размера.

– Тебе не следует так себя вести, милая, – говорю я ей, как только Юнхи выводит Фила из комнаты с вежливыми извинениями и множеством свирепых взглядов в мою сторону. Но я скармливаю ей дополнительную порцию еды, просто чтобы дать понять, что она молодец.

Рабочее время подходит к концу, когда Юнхи врывается в раздевалку, где я готовлюсь отправляться домой.

– Что это было? – спрашивает она. – Мне пришлось потратить целый час на то, чтобы его успокоить.

Я натягиваю куртку.

– Уж точно не цирковое шоу. Она не показывает фокусов. Если он покупает ее, то должен понимать, что она дикое животное.

– Тебе не стоило смеяться над ним. Он вообще-то важный человек, ясно? И эта сделка очень важна для нас.

– Ты имеешь в виду, важна для тебя?

Ее губы сжимаются в тонкую белую линию, я много раз видела подобное, и это значит, что она невероятно зла, но старается этого не показывать.

– Мне придется рассказать об этом Карлу и попросить его поручить передачу животного кому-нибудь другому, потому что ты, очевидно, не воспринимаешь этого всерьез.

Мысль о том, что именно Юнхи вздумала добиваться какого-то карательного административного ответа от Карла, заставляет меня покраснеть. Не потому, что меня волнует, что он может со мной сделать, а потому, что я ненавижу, когда люди привлекают вышестоящих, чтобы с тобой разобраться. Я захлопываю дверцу своего шкафчика.

– Валяй. Что ты собираешься сказать – что она разыгралась и в этом виновата я?

– Знаю, ты думаешь, что я делаю это просто для того, чтобы продвинуться по карьерной лестнице, но эта ситуация выше твоего понимания, ясно?

– Отлично. А я пошла домой.

– Я пытаюсь помочь тебе! – кричит Юнхи, и это, пожалуй, худшее, что она могла сказать.

Я оборачиваюсь, и когда снова могу сфокусироваться на ней, мне кажется, что я вижу ее впервые. Как будто она мне совершенно незнакома, как будто мы никогда не держались за руки по ночам во время совместных ночевок, если не могли уснуть, и не играли в бесконечные раунды «Правды или действия» на заляпанных маслом ковриках в ресторане, не пили тайком теплую водку и не курили сигареты в домах наших родителей.

– О чем ты говоришь? Как все это может мне помочь? – Мой голос дрожит, и я прочищаю горло, как будто после этого смогу с ним совладать.

– Послушай, я не хотела тебе говорить, но твоя должность подлежит сокращению.

– Они собирались меня уволить?

– Не тебя конкретно. Но в управлении намеревались провести сокращения, и они подумали, что смогут избавиться от части вашего отдела. Ты оказалась бы прямо на разделочной доске.

– И что, я должна быть тебе благодарна? Ты забираешь единственное, что меня волнует на этой работе.

Юнхи глубоко вдыхает через нос.

– Мне жаль. Все это очень несправедливо. Я просто хочу, чтобы с тобой все было в порядке, понимаешь?

– Ну, вообще-то у меня все в порядке, – замечаю я. – Тебе-то откуда знать?

– Я знаю, что ты через многое прошла, – осторожно поясняет она, как будто заранее репетировала речь. – Но в определенный момент тебе придется взять на себя ответственность за… ну, за свою жизнь.

– А чем я, по-твоему, сейчас занимаюсь?

– Могу я быть честной? – спрашивает она. И я уже знаю, что мне не захочется слышать ничего из того, что она скажет после этих слов, потому что никто и никогда не говорит ничего хорошего, если перед этим приходится спрашивать, можно ли быть честным с собеседником. – Мне кажется, ты пытаешься спрятаться.

Дальнейшее совсем не похоже на наигранные ссоры, популярные в кино – когда оба человека начинают кричать друг на друга и швыряться вещами. Наверное, так было бы лучше. Мне жаль, что мы не в фильме. Вместо этого возникает ощущение, будто идут титры: ты еще не совсем осознал все, что только что увидел, но часть тебя чувствует себя обманутой – типа, и это все? Юнхи молча смотрит, как я собираю вещи, и позволяет мне уйти, как я и ожидала. Просто несмотря ни на что, я все еще надеялась, что между нами оставалась какая-то связь.

Я ловлю себя на том, что еду к Рэйчел. Изначально я этого не хотела, но знаю, что если сейчас вернусь домой, то ничто не помешает мне прикончить еще одну бутылку вина или выпить четыре кружки пива так быстро, будто это вода. Я не знаю, что хуже – слышать, как моя бывшая лучшая подруга говорит мне, что ей меня жаль, или признавать, что она права. Я пряталась все это время, используя Апу, Тэ, Умму, Юнхи и всех остальных людей в моей жизни, лишь бы избежать разочарования, честно взглянув на себя.

Раньше я думала, что для моих родителей было бы лучше, если бы я никогда не родилась. Если бы Умма повременила с рождением ребенка, она бы получила образование, о котором она мечтала, а Апа нашел бы работу получше, вместо того чтобы соглашаться на ту, где платят больше. Невозможно игнорировать цепочку обстоятельств, окруживших нашу семью, и не представлять, что, если бы не я, они были бы счастливее, что Апа все еще был бы здесь. Когда растешь, думая о себе в таком ключе, со временем становится все легче и легче разделять себя на части. Сводить себя к функциям, которые наиболее полезны или ценны для других.

Апа рассказал мне, что каждая из конечностей осьминога управляется своим собственным мозгом.

– Только представь, – говорил он, – если бы каждая из твоих четырех конечностей – каждая рука и каждая нога – обладала отдельным разумом. Представь себе, сколько всего можно было бы делать одновременно.

Согласно теории Апы, если бы люди были неврологически устроены так же, как осьминоги, мы могли бы играть на пианино, одновременно жонглируя мячом или смешивая коктейль, и все это во время относительно сложного разговора по телефону или решения математического уравнения.

Даже когда конечности осьминога отделены от остального тела, они все равно могут реагировать на раздражители. В одном исследовании, когда ученые ущипнули отрубленное щупальце осьминога, оно дернулось, потому что все еще было способно чувствовать боль.

– Привет, – здороваюсь я, когда Рэйчел открывает дверь. Если она и кажется удивленной моим появлением, то не подает виду, хотя я замечаю легкое разочарование не ее лице, когда видит на пороге меня.

– Ты кого-то ждала? – спрашиваю я, и она качает головой в ответ, затем проводит руками по волосам и вздыхает.

– Нет, нет, оставайся. Я тут схожу с ума от волнения и как раз собиралась пойти прогуляться.

Оказывается, Хейли сегодня гостит у своего отца. Мы сидим на диване Рэйчел, на котором, как я вижу, она до этого читала очередную книгу по психологии. Эта называется «Полное руководство по самоисцелению», и в моей голове тут же всплывает образ Росомахи. Рэйчел уходит на кухню и возвращается с ведерком фисташкового мороженого и двумя ложками. Не говоря ни слова, мы начинаем есть, передавая ведерко из рук в руки.

На самом деле мы с Рэйчел не были близки в детстве, потому что наши родители часто сравнивали нас, что считается нормой в азиатских семьях, и еще потому, что она была на шесть лет старше меня. Но как только она вышла замуж, мы словно перезагрузили наши отношения. Мы обе будто начали жить опосредованно друг через друга. Рэйчел завидовала тому факту, что никто до сих пор не ожидал моего скорого замужества, хотя я намного моложе, в то время как я была в восторге от того факта, что в ее повседневных делах, на первый взгляд, все очень продумано. Я хотела не выйти замуж, а ощутить контроль и втиснуть происходящее в узнаваемые рамки взрослой жизни.

Рэйчел говорит мне, что Хейли снова хулиганит в школе и сегодня ее отправили в кабинет директора за то, что она велела своей учительнице заткнуться.

– Итак, теперь в глазах общественности я мама, которая ругается при своей дочери, – подытоживает Рэйчел. По телевизору показывают какое-то депрессивное реалити-шоу, в котором много театральных воплей и платьев с драгоценными камнями. – У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что все намного сложнее, чем должно быть? Как будто то, что дается другим людям легче, просто не подходит тебе?

– По крайней мере, мы не дошли до уровня этих ребят, – указываю я на телевизор.

– Ага, они хотя бы зарабатывают деньги на своих проблемах.

– Это не твоя вина, Рэйч, – заверяю я. – Дети все время за кем-то повторяют. Она переживает трудные времена, как и ты. Это пройдет.

– Мне нужно поскорее найти работу, – вздыхает она. – Я не могу перестать думать о деньгах. Где их заработать, на что потратить, как я могу извлечь из них больше пользы. Раньше, с Саймоном, мне никогда не приходилось беспокоиться об этом. Он всегда заботился обо всем. Это то, что особенно нравилось мне в наших отношениях – все было просто. Пока не случилось то, что случилось.

– Я так понимаю, вы с ним больше не будете вместе?

– Нет, – отвечает она спустя мгновение. – Ты была права. Я не могу этого сделать. Ни с собой, ни с Хейли. Я просто не вижу, куда двигаться дальше, но знаю, что путь есть.

Звучит так, будто она долго практиковалась повторять эту фразу вслух самой себе. Я позволяю ей доесть мороженое, пока пытаюсь мысленно связаться с кем-то, кем я не являюсь, с кем-то, у кого есть практичный, теплый совет и кто смотрит на вещи с положительной стороны.

– Ты со всем разберешься. Решение проблем займет некоторое время, но с тобой все будет в порядке.

Она смотрит на меня, на секунду развеселившись.

– Кстати, а почему ты здесь?

Я рассказываю ей о Долорес и Филе, о Юнхи, о новом мужчине Уммы, при упоминании которого она широко раскрывает глаза.

– Я и не предполагала, что твоя мать на такое способна, – криво усмехается она.

– Я тоже. Это меня… огорчило. Я не знаю. Не хочу показаться неблагодарной, но она вечно ничего не рассказывает мне о себе, и для нее так типично просто вывалить новость на меня, поставить перед фактом, в то время как ни о чем, что произошло между ней и Апой, она даже говорить со мной не хочет.

– Подумай об этом с другой стороны, – советует Рэйчел. – Очевидно, что он важен для нее. И она хотела рассказать тебе о нем, но не знала как.

– Она могла поговорить со мной в любой момент перед личной встречей с этим парнем. Я о том, что хватило бы небольшого дружеского предупреждения.

– Знаешь, это вообще-то навык, – говорит Рэйчел. – Навык, который требует практики – говорить о себе и просить людей о том, что тебе нужно и чего ты ожидаешь от них.

– Ты это в книжке вычитала?

– Нет, сама сформулировала. Пользуйся, если хочешь. Мне приходилось напоминать себе об этом каждый день рядом с Саймоном. Мы жили вместе так долго, что я даже толком не поняла, что происходит, когда почувствовала, как мы отдаляемся друг от друга. Я не знаю, помогли бы нам разговоры или нет. Но они точно сделали бы наше расставание менее…

– Болезненным?

– Затянутым, – поправляет Рэйчел. – Расставания всегда болезненны. Но если бы я знала тогда то, что знаю сейчас, я бы не пыталась тащить все в одиночку в течение долгих лет и не твердила бы себе, что виновата во всем только я, что я – причина, по которой наш брак развалился.

– Умма хочет быть ближе к тебе, – продолжает Рэйчел, когда я ничего не отвечаю на ее последнюю реплику.

– И что же мне делать? – спрашиваю я, нервно складывая салфетку, которую она мне дала, в звезду, потом цветок, потом самолет. Рэйчел забирает ее у меня.

– Позволь ей быть ближе.

Глава 12

Настоящее время

В первый раз я встретила маму Тэ, когда оставалась у него на ночь. Я проснулась от его настойчивого шепота: он просил меня оставаться в его спальне, пока он не даст мне понять, что все чисто.

– Нас грабят? – был мой первый вопрос.

– Нет, – ответил он, скривившись так, будто предпочел бы ограбление тому, что происходит. – Это моя мама. Ты можешь просто побыть здесь, пока она не уйдет?

Я была слишком слаба и встревожена, чтобы сердиться, к тому же часть меня его понимала. Странно говорить о сексе и отношениях со своими родителями – корейскими иммигрантами, пускай даже они наверняка знают, что их незамужние дети двадцати с чем-то лет, вероятно, не берегут себя до брака.

– Умма?

Я слышала его голос из гостиной, зарывшись под одеяло, как будто оно скрыло бы меня, если бы она внезапно ворвалась в спальню. Я вдохнула аромат стирального порошка, бодрящий запах чистоты, который никогда не появлялся на моем собственном белье, независимо от того, сколько порошка я засыплю в стиральную машину.

Я слышала, как мать Тэ суетилась на кухне, раскладывая продукты и весело спрашивая, как идут дела; как она укоряла его за то, что он так и не позвонил ей, и утверждала, что он слишком похудел. Я подумала, что она уйдет всего через несколько минут, максимум полчаса, что Тэ догадается выпроводить ее под тем или иным предлогом, но затем я услышала их смех и шум кофеварки. Я снова заснула под одеялом, и мне приснилось, что меня разбирают на части и раскладывают по пластиковым пакетам, которые, должно быть, принесла мама Тэ, затем подписывают маркером и аккуратно складывают в холодильник.

Когда я проснулась, в квартире было тихо. Я выглянула из спальни и увидела, что Тэ сидит один за кухонным столом, печатая что-то в ноутбуке.

– Над чем работаешь?

– Составляю план уроков на неделю. – Он сделал глоток кофе. Часы на плите показывали, что сейчас полдень. – Ты долго спала.

– Я думала, ты меня разбудишь, – сказала я, усаживаясь в кресло напротив него. – Судя по звукам, твоя мама намеревалась задержаться.

– О, она все еще здесь, – мягко сказал он, и я вскочила со стула так, будто меня что-то укусило. – Просто побежала к машине за чем-то. Я сказал ей, что ты у меня в гостях. Она хочет встретиться с тобой и пригласить нас обоих на обед.

– Нет, ты не мог так поступить. О, боже мой.

На тот момент мы были вместе почти два года, но я не горела желанием знакомиться с родителями Тэ. Он намекал, но я всегда обходила этот вопрос стороной, меняя тему. Дело было не в том, что я не хотела встречаться с людьми, которые были важны для Тэ; я просто беспокоилась, что произойдет, когда его мать, с которой он был весьма близок, решит, что я недостаточно хороша для ее сына.

– Не беспокойся об этом. Ты ей понравишься. – Он поцеловал меня в щеку. – Хотя, возможно, перед встречей ты захочешь причесаться и умыться, – добавил он, прежде чем вернуться к своему компьютеру.

Я побежала в ванную и привела себя в порядок в рекордно короткие сроки, не прекращая ругаться: ополоснула лицо холодной водой и постаралась стереть черную подводку, которая собралась в уголках моих глаз. Накануне вечером мы решили где-нибудь поужинать, и я выпила большую часть бутылки вина, которую мы заказали. В голове у меня стучало. Я едва успела придать волосам на голове пристойную форму, смочив их водой и быстро пробежавшись по ним пальцами (Тэ, при всей своей привередливости, был таким же, как большинство парней – в шкафчике в ванной у него не было ничего, кроме тонкой пластиковой расчески), когда вернулась мать Тэ.

– Пошевеливайтесь, детки! – закричала она, врываясь в квартиру.

Обед в лапшичной недалеко от квартиры Тэ получился неловким, но не ужасным. Мать Тэ оказалась гораздо милее, чем я думала, у нее была химическая завивка, которую, похоже, в какой-то момент делают почти все корейские женщины старше определенного возраста. У нее оказались почти идеальные брови, что заставило меня задуматься, не перманентный ли это макияж, как у Уммы. Она смеялась над всем, что говорил Тэ, и задавала мне добрые, осторожные вопросы, бросая на меня обеспокоенные взгляды, когда думала, что Тэ не смотрит.

– О, океанариум! – воскликнула она, когда я рассказала ей о своей работе на неровном корейском. – Как интересно.

Я забыла, как по-корейски называется океанариум, и мне пришлось описать его как «зоопарк для рыб». К моему удивлению, она, казалось, почувствовала облегчение от знакомства со мной, и я задалась вопросом, не вынудила ли ее череда белых девушек Тэ так радоваться тому, что он наконец-то встречается с кореянкой. Я спросила его об этом позже, когда мы вернулись домой, и он рассмеялся.

– На самом деле для меня не имеет значения, по душе ли моим родителям те, с кем я встречаюсь. Я просто хотел, чтобы она познакомилась с тобой.

– Как думаешь, я ей понравилась?

– Не знаю, – ответил он, и я оценила его честность, хоть это и задело меня. – Иногда с ней трудно что-то сказать наверняка. Но она знает, как много ты значишь для меня. Я все время рассказываю о тебе.

Для меня это было жутко непривычно. Мы с Уммой в основном придерживались политики «не спрашивай, не рассказывай». После исчезновения Апы все, чего она требовала от меня – чтобы я не бросала школу, не беременела, не загремела в тюрьму и не делала ничего, что могло бы поставить ее в неловкое положение или, по ее словам, привести к «напрасной трате моей жизни». Мне никогда не приходило в голову посвящать ее в подробности своей жизни, особенно после того, как я рассказала ей о приеме на работу в океанариум, и она целую неделю не разговаривала со мной.

Примерно через полтора года она познакомилась с Тэ: он настоял на этом, сказав, что хочет встретиться с ней, и вопреки своим принципам, я уступила. Мы поужинали у Уммы, и она одобрила то, как он соблюдал этикет за столом, как вежливо себя вел, насколько его корейский был лучше моего. Ему даже удалось рассмешить ее.

– Тебе следовало найти кого-то вроде него много лет назад, – сказала мне потом Умма, и под скрытой критикой, которой она пыталась меня уколоть, я почувствовала искреннюю радость матери за дочь.

Тэ в обязательном порядке звонил своей матери каждую неделю, его холодильник и шкафы всегда были переполнены продуктами и посудой, которые она приносила. Он мало рассказывал мне о своем отце, и я никогда с ним не встречалась. Судя по фотографиям, он мало чем отличался от любого другого корейского отца семейства средних лет – в очках, немного лысеющий, с круглым лицом. Я так поняла, что они с Тэ часто конфликтовали, когда тот был моложе. «Сейчас ему лучше, но раньше он много пил», – вот и все, что Тэ говорил об отношениях с ним. Из-за этого Тэ выпивал максимум несколько кружек пива за вечер, даже когда мы были где-нибудь с друзьями или на одном из концертов его группы; из-за этого он замолкал всякий раз, когда я выпивала, по его мнению, слишком много. Он никогда не делал мне замечаний, просто внимательно наблюдал, не улыбался моим шуткам и напоминал мне выпить воды перед сном.

Апе бы понравился Тэ. Они одинаково стремились получать удовольствие от жизни и были наделены жизнерадостной стойкостью, мужской уверенностью в том, что они справятся с чем угодно. Я часто говорила Тэ, что это очень не по-корейски – быть настолько оптимистичным. Именно поэтому он стал таким хорошим учителем, несмотря на то что преподавал в средней школе – даже я знала, что с детьми этого возраста работать труднее всего.

– Дети могут буянить, но все они здесь, потому что хотят учиться, а еще для того, чтобы их выслушали, – отзывался Тэ о своих подопечных.

Он преподавал всего несколько лет, но уже успел обзавестись огромным количеством поклонников среди своих учеников. Даже те из них, кто повзрослел и перешел в старшую школу, часто приходили к нему в класс, называли его «мистер П» и толкались, добиваясь его внимания.

– Давай представим, что я твоя ученица, – иногда предлагала я, когда он переживал из-за какой-то проблемы на работе или со своими друзьями, пытаясь донести до меня всю важность ситуации.

Он становился тихим и замкнутым, когда был чем-то расстроен. Но я садилась рядом и заставляла его разбирать причину скверного настроения на маленькие кусочки вместе со мной. Так было, когда родитель одного из учеников проявлял недовольство, потому что считал Тэ слишком суровым, хотя он постоянно давал детям дополнительные баллы; или когда один ученик перестал сдавать домашние задания и постоянно засыпал на уроках; или когда Гарретт, один из его товарищей по группе, ушел в запой и перестал появляться на репетициях.

– Спасибо тебе, – сказал он мне однажды.

– За что? Я же просто слушаю.

– Это очень помогает мне оставаться в настоящем, – пояснил он. – Я привык пытаться все исправить своими силами. Но ты помогаешь мне понять, что иногда это не обязательно.

И на какое-то время ему этого, видимо, было достаточно.

Каждый год Тэ спрашивал меня, что я хочу получить на день рождения, а я заверяла его, что ничего не хочу, и каждый год он удивлял меня чем-нибудь маленьким и практичным, но продуманным. Это сводило меня с ума.

В первый год, когда мы были вместе, он подарил мне бледно-голубой термос, который гарантированно никогда не протекал, потому что он знал, что у меня была склонность проливать на себя кофе в утренней спешке: со мной это часто случалось. На второй год он купил мне зеленые водонепроницаемые «вечные» наручные часы, в которых, как он утверждал, никогда не сядут батарейки. В этом смысле он был похож на моего отца: вечно пребывал в восторге от всех инновационных штучек, которые только можно найти в интернете. На третий год он купил мне набор керамических кружек у местного художника, которые, по его словам, были раскрашены в разные цвета океана. У каждой кружки было имя: Шторм, Штиль, Буран и Риф.

– Риф – это не погодное явление, – указала на несоответствие я.

– Ну, тебе не угодишь, – сказал он.

Риф, кружка странного лазурного цвета с оранжевой глазурью внутри, пал жертвой одного нашего спора. Не потому, что кто-то из нас имел привычку швыряться вещами в оппонента, а потому, что во время ссоры мы не обратили внимания на то, как она покачивается на подставке для посуды, пока не упала в раковину и не разбилась вдребезги.

Все наши ссоры на самом деле всегда сводились к одной, повторяющейся снова и снова. Тэ хотел, чтобы я наладила свою жизнь, но он никогда бы не сказал об этом прямо. Он просто придирался ко мне по мелочам: например, к тому, что я недостаточно часто убираюсь в квартире, или к тому, что я никак не соберусь уйти с работы, хотя мне там, похоже, не нравится. «Почему ты такая?» – раздраженно спрашивал он меня, когда видел, что я в очередной раз отложила уплату счетов на последнюю минуту или не записалась на прием ко врачу, как собиралась.

Вначале это было мило. Какой девушке не понравится мысль о том, что кто-то другой может все исправить за нее, сделать ее саму немного более самостоятельной и уверенной в себе и в целом научить лучше относиться к жизни? Я с удовольствием выслушивала его предложения о том, как мне пить больше воды в течение дня, и радовалась, когда он будил меня пораньше, чтобы вывести на пробежку. Наши тренировки в парке возле моего дома выглядели смехотворно – он бежал впереди, его волосы были стянуты сзади дурацкой спортивной лентой, а я тащилась за ним по пятам.

– Еще один круг, и мы вернемся домой, – подбадривал он, как будто я была капризной собакой, которая не хотела выходить на прогулку.

Оглядываясь назад, я думаю, что Тэ находил мою инфантильность привлекательной. Будучи старшим из трех мальчиков, Тэ в юном возрасте взял на себя управление домашним хозяйством, в то время как его родители занимались продуктовым магазином, которым владели до сих пор. Для него абсолютно естественным было следить за тем, чтобы у него и двух младших братьев была достаточно чистая одежда, чтобы все вовремя делали домашнее задание и не питались исключительно хлопьями.

Белые девушки, с которыми он встречался до меня, в основном имели шикарное образование, увлекались выпечкой и носили спортивную форму для тренировок, хотя и не нуждались в физических нагрузках так же сильно, как я. С последними тремя подружками он познакомился в колледже или сразу после него, и я заставила его назвать мне их имена и рассказать полные биографии: Клэр Уотсон, Меган Спенсер, Виктория Сэйр. Я поискала их всех в интернете, изучила их идеальные прически, страницы в ЛинкедИн[35] и тщательно оформленные профили в соцсетях. Аккаунты Клэр оказались закрыты, но я узнала, что сейчас она мать двоих детей, живет в Бостоне и работает в какой-то фирме, занимающейся маркетинговыми исследованиями. У Меган была собака, она владела популярной в Сети шоколадницей и преподавала йогу в Майами. Виктория работала в консалтинговой компании и недавно обручилась с мужчиной вдвое крупнее Тэ, с военным ветераном, который выглядел так, словно мог бы использовать ее вместо штанги.

– Ты все еще поддерживаешь с ними связь? – спросила я, и он поколебался, прежде чем ответить.

– Это один из тех вопросов с подвохом? – уточнил он. – Типа, если я скажу «нет», то выставлю себя в плохом свете, а если скажу «да», ты расстроишься еще сильнее?

– Просто ответь на вопрос, Тэ.

Мы сидели на моем желтом диване, которому он часто признавался в ненависти, но диван по-прежнему оставался единственной вещью в моей жизни, которую Тэ не пытался исправить – я полагаю, потому, что даже мысль о том, что придется выносить его из квартиры, доставляла Тэ мучения.

– Да не то чтобы. Время от времени мы поздравляем друг друга с днем рождения и другими праздниками. – Он пожал плечами. – Ничего особенного. Ты единственная, с кем я сейчас встречаюсь.

Но для меня это, разумеется, имело значение. Дело не в том, что я подозревала, будто он изменяет мне с одной из них – просто я понятия не имела, что он нашел во мне, если обычно встречался с такими девушками. В первый раз, когда он остался у меня на ночь, я предложила ему немного вина, и мне пришлось налить его в пустую банку из-под диетической колы, потому что все стаканы и кружки в моей квартире были грязными. На следующее утро я проснулась с затуманенной головой и обнаружила, что он уже встал и чистит мою плиту.

Есть еще несколько вещей, которые мне нравились в Тэ:

то, как идеально моя голова подходила к его плечу;

то, что он всегда был добр к пожилым людям и незнакомцам, которые спрашивали дорогу. Иногда он доставал свой телефон, чтобы погуглить для них маршрут, который они, вероятно, могли бы найти и сами. Он никому не отказывал в помощи, даже если мы тоже были в незнакомом для нас месте;

то, что во время совместных просмотров кино я задавала ему раздражающие вопросы о сюжете, персонажах и актерах, и он никогда не шикал на меня;

то, как он стирал, аккуратно распределяя одежду по цветам, и иногда даже развешивал ее на балконе, чтобы она пахла солнечным светом и ветром;

то, как он выглядел всякий раз, когда готовил ужин у меня дома, стоя у моей крошечной электрической плиты в фартуке, завязанным на талии, и протягивал мне деревянную ложку, чтобы я попробовала еду. Он всегда заботился о достижении идеального сочетания специй и вкусе готового блюда.

Но быть в отношениях с кем-то – это все равно что вместе передвигаться по огромному дому. Хитрость состоит в том, чтобы стараться как можно чаще находиться в одной комнате в одно и то же время с партнером. Наша проблема с Тэ в этом и заключалась: я всегда выходила из комнаты слишком рано или врывалась в неподходящее время.

Когда на третьем году наших отношений Тэ спросил меня, что я думаю о том, чтобы съехаться, я запаниковала. Я позвонила Юнхи, и мы встретились, чтобы срочно выпить в баре «Хэтти».

– Да что с тобой не так? – нетерпеливо спрашивала Юнхи.

Она – как Умма и все остальные в моей жизни – любила Тэ и считала, что мне невероятно повезло встретить такого парня.

– Он просто слишком милый. И слишком чистоплотный. Я не могу жить с таким человеком. – Я даже не осознавала, что нервно ковыряю этикетку пива, пока Юнхи не остановила меня.

– Ты же прожила со мной несколько лет, – возразила она. – Я тоже очень милая и чистоплотная.

– Это другое.

– Что ж, надеюсь, хороший пример заразителен, – пожала плечами она. – Не понимаю, в чем твоя проблема. Мне бы очень хотелось, чтобы Джеймс был опрятнее.

– Это ненормально, – упиралась я. – У Тэ есть гладильная доска. Он меняет простыни каждую неделю!

– Расслабься. – Она взяла меня за руку. – Ты ведешь себя так, будто он пинает бездомных щенков или делает вещи похуже.

В отличие от Юнхи, у которой после колледжа была череда долгих моногамных отношений, у меня не было привычки встречаться с заботливыми парнями, которые хорошо ко мне относились. Мне нравились ребята, которые создавали свой веб-сериал, строили собственную компанию, занимались скейтбордингом или были опытными бариста, которым перевалило за сорок и у них не было ничего, кроме модной кофемолки и шкафа, полного джинсовых рубашек на пуговицах. Мне нравилось, какими одноразовыми казались эти отношения, нравилось, что мне никогда не нужно было стремиться стать лучшей версией себя рядом с ними. Они всегда были как бы между делом – между отношениями, между работами, между квартирами – и часто спали среди груды грязного белья на матрасах, брошенных на голый пол, с которых я иногда скатывалась, оставаясь на ночь. Обычно у них в ванной висело одно вонючее полотенце, уголком которого мне приходилось осторожно вытирать руки по утрам.

Мне нравилось, что по сравнению с их жизнью моя собственная казалась размеренной, упорядоченной. В отличие от тех парней, у меня были стабильная зарплата и пенсионный счет, даже если я редко вносила на него деньги, и их никогда не волновало, что я могу напиться посреди дня, зачастую в одиночестве, или что я иногда неделями не мою посуду, не выношу мусор и даже не мою голову, просто потому, что я внезапно и полностью потеряла интерес ко всему хотя бы отдаленно продуктивному или полезному.

Но Тэ все это было небезразлично. И чем больше он обо мне заботился, тем более неправильной я себя чувствовала.

– А что, если он все поймет? – спросила я у Юнхи с некоторым отчаянием.

Она оторвала взгляд от сообщения, которое набирала Джеймсу.

– Поймет что? – уточнила она. – Что ты обычный живой человек со своими проблемами, мыслями и недостатками?

– Что мы совсем не похожи. Что ему нужен кто-то совершенно другой, более подходящий ему. Кто-то, кто хорошо ладит с детьми, позитивно смотрит в будущее и точно знает, чего хочет.

Она закончила набирать сообщение, отправила его и вздохнула.

– Никто и никогда точно не знает, чего хочет. Даже я, а я довольно близка к этому.

– Мне кажется, для него я что-то вроде проекта. Нечто, с чем он может работать и исправлять недочеты.

– А ты хочешь, чтобы тебя исправляли?

– Может быть, – признала я.

Некоторое время мы молчали. Юнхи поиграла бумажной оберткой от своей соломинки, а затем ни с того ни с сего сказала:

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты хочешь, чтобы все наладилось, но в то же время не хочешь, чтобы что-то менялось.

– Неправда, – немного озадаченно возразила я.

– Я думаю, ты боишься.

– Конечно боюсь.

– Но ты боишься не того, чего следует! – воскликнула она. – Если бы ты просто впустила кого-нибудь в дом хоть раз, ты бы удивилась тому, насколько все может стать лучше. Тому, какой счастливой ты можешь оказаться.

– Я счастлива, – настаивала я. – Я довольна тем, как обстоят дела.

– И поэтому ты мне позвонила? – иронично осведомилась она. – Потому что ты вне себя от счастья?

Я не знала, как объяснить ей и другим, что идея жить с Тэ – даже с учетом того, что мы все равно постоянно ночевали друг у друга – наполняла меня ужасом, потому что это означало, что мне пришлось бы сталкиваться со всеми моими недостатками каждый день. Совместное проживание означало, что он наконец осознает всю тяжесть моей неспособности быть взрослой и увидит, что я не просто очаровательно неуклюжа или немного неряшлива время от времени. И я не знала, смогу ли вынести это, увидеть, как нежность в его глазах со временем исчезает, сменяясь холодностью и скептицизмом, отсутствием веры в мою способность измениться – увидеть то, к чему пришли мои родители.

– Я имею в виду, если ты прямо сейчас не готова к совместной жизни, значит, так оно и есть, – добавила Юнхи. – Но если ты думаешь, что вообще не захочешь жить с ним когда-нибудь позже, тебе следует сказать ему об этом.

– Я не могу, – прошептала я ему позже. Мы были у него дома, мыли посуду. Он мыл, а я вытирала, старательно избегая его взгляда.

– Чего не можешь?

– Я не могу с тобой жить.

– Ладно.

– Я просто подумала: что, если мы пожалеем? Сейчас-то между нами все нормально, верно?

– Я же сказал, все в порядке.

– Дело не в том, что я не хочу быть с тобой. Мне просто кажется, что я не в состоянии планировать переезд и обживать новую квартиру прямо сейчас, – тараторила я в спешке.

– Ро, – сказал он, забирая у меня из рук тарелку, которую я уже трижды вытерла, – все в порядке. Мы вернемся к этому разговору как-нибудь в другой раз.

Но мы больше не обсуждали эту тему, и между нами все изменилось. В ту ночь он спал спиной ко мне, как делал, когда не хотел разговаривать, а я лежала без сна, уставившись в потолок, наблюдая за бликами света от проезжающих машин. Он всегда засыпал, как только его голова касалась подушки, даже после того, как мы ссорились или проводили бурную ночь, что меня возмущало. Я прислушивалась к звуку его дыхания, взвешивая в голове возможные варианты. Я знала, что не хочу расставаться. Но отношения – это прямая дорога, которая должна вести к цели, какой бы та ни была, и я ясно видела, что дорожная карта Тэ вела к будущему, включающему брак, дом, возможно, детей, а моя была гораздо более мрачной и неопределенной.

Когда я размышляла о возможности завести собственную семью, все, что всплывало у меня в воображении – это воспоминания моих родителях, кричащих друг на друга, о матери, говорящей отцу, что лучше бы им никогда не встречаться, что она хотела бы никогда не приезжать в эту страну. И я помню, как представляла себе, что ее желание сбылось. Моя мать каким-то образом смогла вернуться назад во времени и отмотать все, что последовало за ошибочным выбором, который она сделала – вышла замуж за моего отца и переехала в Соединенные Штаты. Она расстегивает молнию на свадебном платье, надевает дорожный костюм, садится в самолет, который летит задом наперед через океан в Корею, и тогда я тоже становлюсь неслучившейся, сжимаюсь, пока не превращаюсь в скопление клеток, а затем и вовсе в ничто. Возможно, моя мать была бы счастливее, если бы не осталась с отцом и не обрекла себя на жизнь, которой не хотела. А что, если бы мы с Тэ оказались так же несчастны? Даже когда мы были на седьмом небе от счастья, я с трудом могла представить себе мир, в котором это счастье сумело бы сохраниться, пустить корни и превратиться в крепкое дерево, стоящее само по себе, не нуждающееся в дополнительной поддержке.

Год назад, когда Тэ впервые рассказал мне о программе «Европа», о миссии «Дуга-4» на Марс, я заявила ему, что это нелепо. Что для нас, для всей человеческой расы, не только нереалистично, но и неприлично, самонадеянно улетать с родной планеты в поисках новых миров для разрушения.

– Разве жизнь на Земле и без того недостаточно тяжела? – спросила я. – Какой смысл пытаться начать все сначала, когда мы даже не можем исправить то, что происходит сейчас?

Он был удивлен моей горячностью.

– Я думал, ты оценишь то, что они пытаются сделать, – недоумевал он. – Это единственный способ всех спасти.

– И ты думаешь, что весь мир спасется от глобального потепления потому, что какие-то богатые чуваки решили построить капсулы на Марсе?

– Это лучше, чем прятать голову в песок и делать вид, что все само как-нибудь решится.

Я часто думала, что желание Тэ присоединиться к миссии отчасти было попыткой превзойти своих родителей, которые иммигрировали из Кореи. Корея того времени настолько сильно отличалась от сегодняшней, что с таким же успехом этот поступок можно назвать путешествием сквозь пространство и время. Единственное, что, по его мнению, он мог совершить в ответ, чтобы доказать, что их путешествие не было напрасным – это покинуть саму Землю.

Процесс получения разрешения на участие в миссии «Дуга-4» был длительным. Сначала он должен был подать заявку, отправив заявление и видео-эссе, объясняющее, почему он заинтересовался миссией. Затем было несколько раундов собеседований и фитнес-тестов. За несколько недель до сдачи экзаменов, на которые он должен был лететь в Лос-Анджелес, Тэ каждое утро просыпался в чудовищную рань, чтобы пробежать три мили. Его питание стало еще строже – два нежирных белковых блюда, две порции зелени и один протеиновый коктейль между приемами пищи.

По большей части я игнорировала его приготовления, потому что не знала, как еще с этим справиться. Казалось фантастикой всерьез предполагать, что его примут, учитывая бешеную конкуренцию. «Дуга-4» принимала только двадцать претендентов из тысяч подавших заявки. Но по мере того, как отборочные испытания продолжались, а Тэ все еще не получал никаких электронных писем, начинающихся словами «С сожалением сообщаем вам», его отъезд начинал казаться все более и более реальным. И все же я никогда не думала, что этим все и кончится.

– Так ты просто собираешься его отпустить? – недоверчиво переспросила Юнхи. – У вас будут, типа, отношения на расстоянии или что?

– Его не возьмут, – отмахнулась я. – У них очень жесткий конкурс.

К тому времени отношения между мной и Юнхи тоже изменились. Она больше не торопилась отвечать на мои сообщения и звонки, и всякий раз, когда мне удавалось с ней связаться, она оказывалась занята. Джеймс наконец-то сделал ей предложение в том году, именно так, как она хотела (она общалась с его младшей сестрой и намекнула ей, когда и как Джеймс должен это сделать – стоя на одном колене на пешеходном мостике в Бруклинском ботаническом саду, вокруг них должны опадать розовые цветы сакуры), и теперь, когда они назначили дату своей свадьбы, она с каждым днем становилась все более недоступной. «Свадебные штучки», – всегда пренебрежительно говорила она, когда ей приходилось отвечать на очередное сообщение или письмо по электронной почте во время наших посиделок, хотя я с уверенностью могла сказать, что в эти моменты она светилась от счастья.

– Ты будешь подружкой невесты, верно? – встревоженно спросила Юнхи. – Тебе не придется ничего делать. Нужно просто прийти, честно. Ты меня знаешь, я все равно все сама спланирую.

– Хорошо, – ответила я. – До тех пор, пока не приходится надевать дурацкое платье…

– Я заставлю надеть дурацкое платье только тебя, – заверила она. – Все остальные могут прийти хоть голыми, мне все равно.

Но я облажалась, как обычно. Когда Тэ сообщили, что его заявка дошла до финальных этапов рассмотрения, и все, что осталось между ним и местом в миссии «Дуга-4» – это несколько сеансов психологических обследований и еще одна серия собеседований, я пришла в ужас. Я перестала регулярно есть и начала больше пить. Я не могла уснуть, лежала и размышляла, что то, чего я так боялась – что Тэ наконец поймет, что больше не хочет быть со мной, и уйдет – произойдет гораздо раньше, чем я себе представляла, и я никак не смогу это остановить.

– Я хочу поговорить об отъезде, – сказал он однажды вечером, оставшись у меня дома. – Ро, пожалуйста. Ты не можешь продолжать притворяться, что ничего не происходит, потому что это неправда.

– О чем тут говорить? – пожала плечами я, наливая себе еще один бокал вина.

«Если мы не будем говорить об этом, может быть, этого и не произойдет», – подумала я про себя. Я включила очередную серию криминального шоу, которое мы смотрели, и не подняла глаз, когда он ушел – он, конечно, не хлопнул входной дверью, но закрыл ее с большей силой, чем обычно. Я слышала, как он спускается по лестнице, и ощутила, как бешено у меня заколотилось сердце. На экране детектив нашла убийцу и как раз приближалась к нему, преследуя на темной улице. Капли дождя хлестали ее по лицу, когда она потянулась, чтобы схватить его, но промахнулась всего на несколько дюймов, поскользнулась и упала. «Если Тэ вернется, – сказала я себе, – если я услышу, как он стучит во входную дверь, я впущу его и на этот раз попрошу остаться». Но вместо этого я услышала, как завелась и отъехала его машина, и мы несколько дней не переписывались и не звонили друг другу.

Юнхи спросила, cмогу ли я спланировать для нее предсвадебную вечеринку. Она сказала, что знает, как глупо заботиться о вечеринке, когда у нее уже были запланированы девичник и помолвка, но она все равно хотела организовать это мероприятие. Я бросила один взгляд на табличку в Гугл-документах, которую она подготовила, куда включила все вещи, которые хотела учесть, и людей, которых хотела пригласить, и закрыла его.

Я открыла электронную почту, приготовившись связаться с другими подружками невесты, которых она выбрала, посовещаться с ними о возможных местах, сроках и времени, а затем внезапно так устала от перспективы координировать действия этих почти незнакомых мне людей, от необходимости учитывать расписание и возможности десяти разных человек и продумывать тему, украшения и идеи для вечеринки, что вместо этого открыла бутылку вина и употребила ее вместо ужина. На следующее утро я проснулась, опаздывая на работу, с кучей сообщений от Юнхи о том, что ей нужно для предсвадебной встречи, последнее из которых было: «Неважно. Я сделаю все сама». Я позвонила ей, но она не брала трубку.

«Мне жаль, – написала я в ответ, – дела с Тэ идут не очень хорошо. Просто на меня сейчас многое навалилось».

«Все в порядке, – ответила она. – Ты не изменяешь своим привычкам».

Когда Тэ наконец сообщил мне, что его приняли в программу и что через две недели он отправится в тренировочный лагерь в Аризоне, я чувствовала себя на удивление спокойно и собранно. Я подумала, что это больше не имеет значения, потому что в каком-то смысле я потеряла его в тот момент, когда он решил подать заявление. Казалось, он тоже больше не хотел говорить на эту тему. Той ночью, когда я потянулась к нему в темноте, мне показалось, что даже если физически он все еще рядом со мной, в мыслях он уже где-то очень далеко, затерялся среди звезд и планет, и единственное, что привязывает его к Земле – моя потребность в нем, такая же огромная и безмолвная, как ночное небо.

Позже ему приснился ночной кошмар. Они всегда начинались одинаково: он слегка вздрагивал во сне, потом вскрикивал и говорил что-то по-корейски, слишком невнятно, чтобы я сумела разобрать. Я по опыту знала, что будить его – плохая идея, поэтому просто обняла его, гладила по волосам и говорила, что все в порядке, что ему не нужно бояться, пока он не перестал дрожать и его дыхание снова не стало глубоким и ровным. Я никогда не спрашивала, что ему снилось, а он никогда не рассказывал мне о своих снах.

Утром я проснулась раньше него и увидела, что на приставном столике рядом с ним аккуратно лежит маленький блокнот в кожаном переплете, который он использовал для записи дел и напоминаний о важных вещах – очаровательная старая привычка, о причинах появления которой я никогда особо не задумывалась. Я открыла его на составленном Тэ списке вещей, о которых нужно позаботиться перед отъездом: купить батарейки и термобелье, поговорить с домовладельцем, уволиться с работы, подписать документы, продать машину. Я пробежалась по пунктам списка, даже не уверенная, что именно ищу, пока не добралась до самого конца, где его аккуратным мелким почерком было написано: «Сказать Ро». Под строкой была проведена четкая грань, которая сообщала мне то, в чем я не желала признаваться самой себе.

Я быстро оделась и покинула квартиру, позаботившись забрать все свои вещи, которые обычно оставляла у него дома, вроде запасных контактных линз и свитера. Я поколебалась, прежде чем взять зубную щетку, которую он держал для меня в ванной, и выбросила ее в мусорное ведро на выходе. Я окинула последним долгим взглядом его спящую фигуру, наблюдая за тем, как утренний свет просачивается сквозь жалюзи и выделяет каждый волосок на его руках красным и золотым, а затем закрыла за собой входную дверь и ушла.

Глава 13

Настоящее время

Когда мне было шестнадцать, я научилась самостоятельно печь торты для одного парня. Он был моим первым бойфрендом – высоким, худощавым и с крючковатым носом; его звали Майкл Дуглас, хотя он был известен как просто Майк. Майк носил все черное и слушал группы с такими названиями, как «Металлоломный рот» и «Матереубийца», обложки альбомов которых пугали меня, хотя я притворялась, что мне нравится их музыка, чтобы произвести на него впечатление.

Мы были слишком застенчивы, чтобы заниматься чем-то кроме болтовни и поцелуев на парковках и в торговых центрах, но когда наступил его день рождения, я решила испечь для него торт. Мне показалось, что хорошие девушки должны делать такие сюрпризы для своих парней. Юнхи помогла мне найти в интернете рецепт шоколадного торта с арахисовым маслом и глазурью со вкусом кофе – Майк, похоже, питался исключительно бутербродами с арахисовым маслом и любил кофе, что тогда казалось мне верхом изысканности – и я принялась за работу. Был вечер накануне его дня рождения, и я решила взять торт с собой в школу на следующий день.

– Что ты делаешь? – спросила Умма, входя на кухню.

Она только что проснулась после долгого дневного сна, которому начала предаваться после исчезновения Апы, и выглядела уставшей: темные круги под глазами делали ее лицо изможденным. Я стояла по локоть в муке и сахаре, умудрившись немного испачкать даже волосы.

– Пеку торт для друга, – потупила взгляд я.

– Ты устраиваешь бардак, – возразила она

Она посмотрела на банки, которые я открыла, на разлитую по столу жидкость.

Когда я была маленькой, Умма все время что-нибудь пекла – печенье, торты, кофейные пирожные и банановый хлеб, каждую неделю, чтобы затем отнести выпечку в церковь. Другие прихожанки восхищались угощением, а потом спрашивали меня, вырасту ли я таким же талантливым пекарем, как моя мать. Однажды на годовщину свадьбы Апа купил ей необычный миксер на подставке, который был ее гордостью и радостью, но после того, как он исчез, миксер стоял нетронутым на нашей кухне, собирая пыль.

– Я все уберу, обещаю.

– Ты неправильно смешиваешь ингредиенты, – заметила она, заглядывая в миску через мое плечо. – Влажные нужно понемногу добавлять в сухие. И ты просеяла муку?

– Это всего лишь торт, Умма. Думаю, я смогу с ним справиться.

– Поступай как знаешь.

Она ушла читать в гостиную, но я чувствовала, что ее осуждение еще долго витало на кухне после того, как она вышла. Я замесила тесто и вылила его в форму для выпечки, а затем, пока торт выпекался в духовке, приготовила глазурь. Весь процесс был похож на волшебство – я наблюдала, как арахисовое масло и растворимая кофейная гуща смешиваются с молоком и сахарной пудрой, похожей на свежевыпавший снег, превращаясь в нечто сладкое, густое и тягучее. Я была довольна собой и чувствовала себя победительницей. «Видишь? – хотелось мне сказать Умме. – Не все, что я делаю, неправильно».

Однако когда пришло время вынимать торт из духовки, я к своему ужасу обнаружила, что серединка провалилась внутрь, и хотя снаружи тесто было сухим и хрустящим, внутри оно оказалось непропекшимся и сырым. Умма зашла взглянуть.

– Что я тебе говорила? – спросила она.

Это была последняя капля. Я не плакала, совсем, но захлопнула дверцу духовки и уставилась в кухонное окно на наш задний двор, на кормушку для птиц, которую мы с Уммой соорудили из палочек от мороженого, когда я была маленькой. Кардинал клевал из нее, рядом пролетела голубая сойка и начала пронзительно кричать. Умма достала банки с мукой и сахаром, которые я уже успела убрать.

– Чем дольше ты стоишь там и пялишься, тем больше времени уйдет на приготовление торта, – молвила она.

– Я не смогу повторить все снова.

– Тебе придется, учитывая то, сколько продуктов ты извела на глазурь, – строго сказала она.

Я наблюдала за тем, как она просеяла муку в миску, ловко разбила яйца одной рукой, добавила остальные ингредиенты и перемешала их с помощью миксера. Мы смотрели, как ярко-желтые желтки яиц смешиваются с белой мукой и сахаром, превращаясь в нечто большее, чем сумма простых составляющих.

– Вся хитрость, – объяснила она мне, – заключается в том, чтобы позволить ингредиентам стать одним целым, узнать друг друга получше. Вот почему так важно просеивать муку.

Мы выбросили тот бисквит, который я испортила, и Умма отправила новый в духовку. Она попробовала глазурь, которую я приготовила, и заявила, что та вышла «неплохо», что заставило меня трепетать от волнения. Когда таймер духовки сработал и мы извлекли из нее готовый торт, он пах божественно. Бисквит получился воздушным, мягким и, самое главное, прочным.

– Теперь надо ждать, пока он остынет, – сказала она. – Если сразу покрыть его глазурью, она растает на торте.

Когда он достаточно остыл, Умма показала мне, как правильно пользоваться лопаткой для глазури, накладывая ее слоями, пока она не покроет всю верхнюю часть торта.

– У Юнхи день рождения не скоро, – заметила она, подняв на меня взгляд, когда мы закончили. Я вдруг осознала, что мы целый вечер трудились вдвоем над этим тортом.

– Нет, не скоро.

– Должно быть, этот друг тебе очень дорог, раз уж ты связалась ради него с выпечкой, – развивала она свою мысль дальше.

Я испугалась, что она продолжит расспрашивать, догадается, что это для парня, но она этого не сделала.

В конце концов торт произвел настоящий фурор. Майк съел три кусочка и назвал их «потрясающими», и даже Юнхи, на которую было трудно произвести впечатление и которая в то время сидела на диете, съела целый ломтик. И хотя несколько недель спустя мы с Майком расстались по какой-то глупой подростковой причине – полагаю, сейчас он живет в Филадельфии и у него есть ребенок, – воспоминание о том вечере, когда мы с Уммой молча готовили вместе, осталось со мной. Не только потому, что в тот раз мы провели рекордное количество времени вдвоем с тех пор, как исчез Апа, но и потому, что в кой-то веки ее волновало то, что я делала. Я до сих пор помню удивление, появившееся на ее лице, когда она попробовала глазурь, и как узлы напряжения в моих плечах ослабли при виде ее улыбки.

Когда я возвращаюсь от Рэйчел, то перерываю весь дом в поисках рецепта торта и наконец нахожу его в конце одного из своих старых дневников. «Торт на ДР Майка» – подписан он моим корявым школьным почерком, а по краям нарисованы сердечки.

Я иду в магазин купить ингредиенты и форму для запекания: дома ничего нет, потому что я уже много лет не пекла. Стоя в очереди на кассе, я изучаю заголовки газет и журналов, чтобы узнать, какие знаменитости поженились или развелись, родили детей или похудели до детских размеров.

Пожилая белая женщина позади меня замечает, что я просматриваю заголовки, и говорит:

– Я так рада за нее.

Вздрогнув, я понимаю, что она имеет в виду светловолосую знаменитость, на чье улыбающееся лицо я все это время смотрела.

– Она через многое прошла, – со знанием дела добавляет женщина, как будто мы говорим о нашей общей подруге.

На женщине пластиковый козырек, много косметики и футболка с изображением котят в корзинке. От нее пахнет сигаретами и жевательной резинкой, приятный запах, и хотя она кажется достаточно крепкой, она сжимает ручку своей тележки для покупок так, словно это единственное, что удерживает ее в вертикальном положении.

– Так и есть, – соглашаюсь я.

– И она кажется такой милой девушкой, – продолжает она. Ее голос хриплый, полный веселья. – Это все ее никудышный муж, – заговорщически шепчет она. – Мне никогда не нравился ни один из его фильмов.

Моя очередь подходит раньше, чем я успеваю повторно согласиться. Девушка за кассой бросает на меня скучающий взгляд, когда я здороваюсь и спрашиваю, как у нее дела. В последнюю секунду я кладу на ленту два экземпляра журнала, о котором говорила пожилая женщина.

– Держите, – говорю я, протягивая один из них ей.

– О! – восклицает она. – Спасибо тебе, дорогая.

Она машет мне на прощание, когда я выхожу из магазина, и я машу в ответ, вытаскивая пакеты из тележки.

Я читаю свой экземпляр дома, в перерывах между этапами приготовления торта. Я просеиваю муку, отмеряю сахар и разбиваю яйца, одновременно читая о том, как одна известная актриса в детстве была похищена инопланетянами, и поэтому ее глаза никогда не фокусируются должным образом при съемке крупным планом; о том, что другая – тайное дитя любви режиссера, в чьем фильме она сейчас снимается; еще одна присоединилась к культу рептилоидов, и об этом можно судить по тому, как с годами ее выбор украшений становится все более консервативным. Это завораживает – то, как авторы статей улавливают мельчайшие детали и превращают их во что-то совершенно фантастическое.

Когда я была моложе, я постоянно давала себе небольшие обещания. Если я насчитаю три красные машины по дороге в школу, значит, у меня будет хороший день или, по крайней мере, не совсем дерьмовый. Если я открою пакетик «Доритос» и смогу правильно угадать количество чипсов внутри, парень, который мне нравится, влюбится в меня в ответ. Если я смогу задержать дыхание и сосчитать до восьмидесяти, на предстоящем тесте по математике я получу как минимум девяносто пять баллов. Если мне удастся перейти улицу до того, как изменится сигнал светофора, Апа вернется. Эти вещи никак не были связаны, но возлагать свои надежды на эти маленькие, бессмысленные пустяки казалось мне способом воплотить их в жизнь, мне было почти достаточно просто представить, что это возможно.

У меня дома нет электрического миксера, поэтому мне приходится все делать вручную. Постепенно весь кухонный стол покрывается мукой. Когда торт оказывается в духовке, я уже заканчиваю читать газету. Я перехожу к истории об актрисе, о которой говорила женщина в продуктовом магазине: судя по всему, она успешно забеременела через пробирку после нескольких лет неудачных попыток завести детей со своим бывшим мужем – актером, который раньше снимался в боевиках, но теперь известен прежде всего взрывным характером на съемках и тем, что швыряется коктейлями в ассистентов. Актриса не раскрывает, кто отец ее ребенка, и ее лицо на фотографии выглядит здоровым и счастливым. Ребенок, как сообщает мне статья, должен родиться где-то в январе.

После того, как бисквит остывает, я покрываю его слоями глазури. Я слизываю немного с ножа и наслаждаюсь сладостью на языке. Я оставляю торт остывать в холодильнике на ночь, а потом ложусь спать, в кои-то веки не в полночь, и засыпаю почти мгновенно, вдыхая запах шоколада и арахисового масла.

На следующее утро я просыпаюсь раньше обычного. Солнце едва взошло. Я знаю только двух человек, которые встают так же рано. Я представляю, чем сейчас может заниматься Тэ. Проверяю приложение «Европа» и узнаю, что запуск первого этапа их миссии состоится всего через несколько недель. Подавляю чувства, которые вызывает эта новость, и вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы аккуратно завернуть торт в фольгу; в конце концов он становится похож на сияющую невесту.

Я веду машину осторожно, торт лежит на переднем сиденье рядом со мной. На дороге почти нет машин. Я останавливаюсь на красный свет рядом с автомобилем, из окна которого свешивается собака. Мы с ней встречаемся взглядами, и она подмигивает мне. Я смеюсь и понимаю, что это первый звук, который я издала за сегодняшний день.

Когда я подъезжаю к многоквартирному дому Уммы, оказывается, что парковка переполнена, так что мне приходится парковаться на улице. Я звоню в ее дверь, ожидаю, пока она подойдет к домофону.

– Это я, – я здороваюсь и слышу тишину на другом конце провода, после чего она впускает меня.

Проходя по коридору к ее квартире, я испытываю странное чувство, словно предыдущий вечер проигрывается в обратном порядке. Я бережно держу торт в руках, как будто это младенец, и, дойдя до конца коридора, понимаю, что дверь Уммы приоткрыта.

– Привет, Умма, – говорю я, и дверь распахивается.

На ней флисовый пуловер, а волосы завязаны сзади, что придает ей моложавый вид, несмотря на седину на висках.

– Что ты здесь делаешь в такую рань? – спрашивает она. В ее голосе слышится нотка беспокойства. – Все в порядке? У тебя какие-то неприятности?

– Нет, я в порядке.

Я ставлю торт на кухонный стол, откуда он, кажется, пристально смотрит на нас обеих, пока мы неловко стоим друг перед другом. Она выглядит худее и меньше ростом, а когда я обнимаю ее, она кажется такой крошечной в моих объятиях, что на мгновение на меня накатывает страх нечаянно раздавить ее. Сначала она не реагирует, просто стоит неподвижно, а потом я чувствую, как ее руки похлопывают меня по пояснице, как она делала раньше, когда у меня по ночам начиналась икота и я не могла заснуть.

– Я принесла тебе торт.

– Для тортов еще слишком рано, – говорит она, но приносит нам с кухни две чашки кофе, после чего мы садимся и съедаем по кусочку.

Сладость глазури уравновешивается более темными нотами кофейного бисквита, и я с облегчением замечаю, что вкус у торта такой, какой и должен быть.

– Извини, – говорю я, когда мы заканчиваем. Умма сидит, глядя на свою пустую тарелку. Я предлагаю ей еще кусочек, и она молча его принимает. – Я хочу, чтобы ты была счастлива, Умма. Чтобы мы обе были счастливы.

– Арим, ты не должна извиняться. Я понимаю.

– Если мистер Чо сделает тебя счастливой – замечательно.

– Мистер Чо просто хороший друг, – возражает Умма, но я знаю, что она лжет, потому что она краснеет.

Странно видеть, что Умма ведет себя, как влюбленная школьница, но в то же время приятно – я как будто получаю шанс узнать, какой она была до того, как стала моей матерью.

– Вкусный торт, – замечает Умма после небольшой паузы. – Где ты взяла рецепт?

Мне приходит в голову, что она может и не помнить, как помогала мне готовить его много лет назад.

– Да неважно, – говорю я.

– Я чувствую себя очень виноватой, Арим

– Что? Почему? Тебе не за что чувствовать вину.

– За то, что мы не смогли подарить тебе брата или сестру.

«Мы». Она не употребляла это слово в отношении себя и Апы бог знает сколько времени.

– Я очень беспокоилась о тебе, ты росла совсем одна.

– Я не одна, Умма.

– Кто позаботится о тебе, когда меня не станет? – продолжает Умма, и теперь она выглядит еще более усталой. – Мне больше нечего тебе оставить.

– Умма, я в порядке. Или, по крайней мере, скоро буду.

– Мне жаль, что…

Умма на мгновение замолкает, опускает взгляд на свои руки, которые лежат на столе по обе стороны от тарелки, и прочищает горло:

– Я знаю, тебе было одиноко после того, как исчез твой Апа.

Я с трудом сглатываю и думаю обо всех тех днях, когда я возвращалась домой из школы и заставала Умму в постели. Долгие синие вечера, проведенные наедине с домашней работой за кухонным столом в компании одного только телевизора. Иногда я звонила по номерам, которые фигурировали в рекламных роликах никому не нужных товаров – губок из микрофибры, семян чиа, ростки которых будут торчать из головы игрушечного животного, словно шерсть, или пищевых добавок с ягодами годжи – и притворялась, что мне интересно их приобрести, просто чтобы было с кем поговорить.

Есть так много вещей, которые я могла бы сейчас сказать, но вместо этого я тянусь через стол, чтобы взять ее за руку. Умма колеблется всего секунду, прежде чем сжать мои пальцы.

– Ты намного сильнее меня, – тихо произносит она. – Прямо как твой отец. Ты всегда была такой упрямой, такой независимой.

– Я переняла это от тебя, – отвечаю я.

И мы сидим вот так, рука об руку, с набитыми тортом животами, в то время как солнце заканчивает подниматься в небе, заливая окна оранжево-розовым светом, который кажется началом всего сущего.

К тому времени, как я возвращаюсь в свою машину и выезжаю на дорогу, начинается первая волна пробок в час пик. Я следую за другими машинами на участок шоссе, который отворачивает к «Фонтан-плазе». Сегодня здание выглядит еще более раздутым и похожим на паука, чем обычно, но парковка относительно пуста, значит, торговый центр еще не открылся. Я пытаюсь разглядеть красные машины и насчитываю четыре.

Я паркуюсь и какое-то время просто дышу – вдох за выдохом. В машине все еще пахнет кофе и арахисовым маслом. По радио играет песня Bee Gees «How Deep Is Your Love», она наполняет машину теплыми, тягучими звуками синтезатора. Я помню, как танцевала с Тэ под эту песню на свадьбе одного из его друзей несколько лет назад, как он увлек меня на танцпол и закружил, даже сделав красивую поддержку в конце. «Мы живем в мире дураков, что пытаются сломить нас», – пропел он высоким дрожащим фальцетом мне в волосы, пока я смеялась над ним. Я жду, когда песня закончится, прежде чем выйти. Рик уже на своем посту, и я приветственно машу ему рукой.

– Ты сегодня выглядишь веселее обычного, – замечает он.

– Правда?

– Да, ты выглядишь, не знаю, расслабленной, что ли.

– Сегодня я увольняюсь.

Глаза Рика расширяются.

– О, подруга. Прими мои поздравления, что ли?

Я протягиваю ему свое последнее творение в жанре оригами – кита, сложенного из гладкой бумаги цвета индиго. У него даже есть небольшое выдувное отверстие в верхней части.

– Ты справляешься даже лучше меня, – одобряет он.

– Ты увольняешься? – переспрашивает Карл с таким недоверием, что я даже не знаю, чувствовать себя польщенной или оскорбленной.

Он берет маленький глобус со своего стола и начинает перебрасывать его из руки в руку быстрыми, взволнованными движениями. Я замечаю, что он разместил стопку стикеров строго перпендикулярно степлеру и коврику для мыши, и борюсь с желанием сбросить это все стола.

– Ага, – отзываюсь я. «Не бубни себе под нос», – думаю я про себя. Апа велел бы мне взять себя в руки и не мямлить таких вульгаризмов, как «ага», которые, по его словам, всегда выставляют человека необразованным. Я выпрямляю спину и вздергиваю подбородок вверх, как он всегда советовал делать, чтобы заставить белых людей, особенно мужчин, воспринимать меня всерьез. – Да, – повторяю я для пущей убедительности.

– Мне очень жаль это слышать, – говорит Карл. Похоже, он говорит это искренне. – Я не думаю, что должен говорить тебе, как важен твой вклад для этой команды, Ро.

Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь уклончивое и благодарное в ответ, но потом решаю: к черту.

– По правде говоря, не сказать, что я хоть раз слышала твою благодарность раньше. Мне кажется, самом деле большую часть времени ты воспринимал меня как должное. – Глаза Карла распахиваются, как будто одно из животных океанариума вдруг с ним заговорило. – Но я не поэтому ухожу.

– Из-за Долорес?

– Дело не только в ней.

– Тогда в чем же? Ро, ты одна из лучших наших сотрудников. Мы полагаемся на тебя. – Сказанное звучит так, будто он умоляет меня.

– Я просто решила, что не могу здесь больше оставаться, – объясняю я. – Мне пора двигаться дальше.

– Ты уверена, что у меня не выйдет тебя переубедить? – спрашивает Карл. – Я не могу предложить тебе прибавку прямо сейчас – ты знаешь, как это устроено – но я… Ну, ты нам действительно нужна. Может быть, мы сможем что-нибудь придумать с твоим отпуском?

Попытка льстит, пока я не осознаю, что устала быть нужной, но не оцененной по достоинству. Что мне давным-давно следовало уйти из океанариума – не потому, что это плохое место, а потому, что оно мешает мне двигаться вперед во всем остальном.

«Почему бы тебе не уйти, если ты там несчастлива?» – Юнхи и Тэ задавали мне этот вопрос бесчисленное количество раз. Но дело не в том, что я несчастлива. Просто в конце концов я начала забывать, что могу делать что-то еще.

«Что, если ты снова застрянешь? – кричит тихий голосок внутри меня. – Что, если ты не сможешь найти другую работу? Что, если ты правда больше ни на что не способна? Бери все, что Карл тебе предлагает, и разберись с этим позже. Будь благодарна, что ты вообще кому-то нужна». Но затем мне на ум приходит образ Эрико, огрызающейся на своих тренеров и врезающейся в других дельфинов, продолжающей при этом кружить по своему аквариуму тугими, тревожными спиралями. Я понимаю, что главное различие между Эрико и мной заключается в том, что в ее ловушке никогда не существовало выбора, но у меня он есть. Мне не обязательно носиться по замкнутому кругу. Я быстро провожу в уме кое-какие подсчеты и прихожу к выводу, что у меня достаточно сбережений, чтобы продержаться некоторое время, пока я буду искать что-нибудь другое.

– Спасибо, но я совершенно уверена в этом. – Надеюсь, мой голос звучит достаточно твердо. – Я могу дать вам две недели на поиски замены, но не больше.

– И куда ты пойдешь? – спрашивает Карл.

Сейчас он сгорбился и выглядит несчастным. Я замечаю уголок фотографии в рамке на его столе. Карл держит на руках маленького ребенка и стоит рядом с женщиной с темно-русыми волосами.

– Пока не знаю, – честно отвечаю я. Я чувствую себя такой неприкаянной и легкой.

– Не могу выразить словами, как мне жаль.

– Спасибо.

Мы какое-то время сидим в тишине, ни одному из нас не хочется быть тем, кто ее нарушит.

– Кто это с тобой на фотографии? – спрашиваю я.

– Это моя сестра и ее сын. Мой племянник, – поворачивается он, чтобы взглянуть туда же, куда смотрю я.

Она похожа на него, но немного более угловата. Она, Карл и малыш щурятся от солнечного света посреди чего-то, напоминающего задний двор. У всех троих одинаковые широкие улыбки и круглые лбы. Интересно, каково это – так сильно походить на людей из твоей семьи, чтобы на лице крупными буквами было написано очевидное родство.

– Я так и подумала, – говорю я, и Карл на мгновение лучится гордостью.

В течение следующих двух недель я изо всех сил стараюсь игнорировать любопытство Франсин, давая лишь расплывчатые, ни к чему не обязывающие ответы о том, куда я направлюсь дальше. Карл предлагает устроить мне прощальную вечеринку, на что я немедленно отвечаю категорическим отказом. Я подумываю о том, чтобы рассказать Юнхи о своем уходе, но не делаю этого. Пусть она узнает об этом сама.

В свой последний день я быстро выполняю обычные обязанности, оставляя резервуар с Долорес напоследок. Когда я подхожу к ее аквариуму, она приветственно машет мне двумя конечностями. Я закрываю глаза и представляю, каково было бы навестить ее сейчас вместе с Апой. Какие еще тайные истины и скрытые факты о ней он мог бы мне рассказать?

Я так много думала о том, какие вопросы задала бы Апе, если бы заранее знала, что его не будет с нами к тому моменту, когда мне исполнится пятнадцать. В моей памяти его образ до сих пор такой отчетливый. Но даже в самых ярких воспоминаниях он как будто никогда не бывает по-настоящему рядом; кажется, что он уже покидает нас. Он всегда говорил мне смотреть на мир, обращать на него внимание и наслаждаться его чудесами, в то время как все, чего я действительно хотела – чтобы он заметил меня. Я кормлю Долорес и проверяю ее жизненные показатели. Она кажется активной и здоровой, такой же мускулистой, как всегда. Я постукиваю рукой по стеклу, и она отвечает тем же, следуя за движением моих пальцев.

– У тебя будет по-настоящему замечательная жизнь, Лоло, – заверяю я ее.

Она смотрит на меня в ответ, ее глаза большие, а взгляд скептический. Есть что-то особенное в том, чтобы смотреть прямо в понимающие радужные глаза головоногого моллюска – можно получить намек на древнее знание, которое пронизывает нити его ДНК, ощущение, что механизмы, поддерживающие его жизнь, намного старше всего, что известно людям.

Я опускаю руку в воду и глажу ее по кромке щупальца. Оно обвивается вокруг меня, и я чувствую, как присасываются многочисленные уплотнения на внутренней стороне, нежно притягивая меня. Я говорю ей о том, какая она красивая, странная и чудесная, что у любого, кому посчастливится видеть ее каждый день, как это удавалось мне, не будет иного выбора, кроме как влюбиться в нее. Смешно, но я не хочу, чтобы она видела, как я плачу, поэтому я вытаскиваю руку из воды и отворачиваюсь, моргаю до тех пор, пока мир не превращается в полосы света и голубую воду.

Долорес кажется немного смущенной, хоть и притворяется невозмутимой. Она танцует в воде, а я загоняю слезы обратно и жду, пока утихнет боль. Я боюсь, что если продолжу плакать, то, возможно, никогда не остановлюсь. Мне кажется невероятно жестоким тот факт, что вне зависимости от того, как много у тебя уже отняли, ты никогда не привыкнешь к головокружительному шоку от потери того, что ты любишь, к тупой, сокрушительной боли впоследствии. Нет никакого способа отрепетировать разбитое сердце, неважно, сколько ты будешь ходить вокруг да около и готовиться, ожидая этого.

Когда мне наконец удается взять себя в руки, Долорес уже совершенно выбилась из сил и сидит в углу аквариума, поджав под себя щупальца, как очень странная кошка.

Апа сказал мне, что у осьминогов три сердца. Все они должны работать сообща – первые два сердца перекачивают кровь к жабрам осьминога, в то время как третье, более крупное, обеспечивает ее циркуляцию по всему остальному телу. «Вот почему чаще можно наблюдать ползающих осьминогов, – говорил он. – Потому что долгое плавание может привести к остановке третьего сердца».

Я часто жалела, что человеческие тела не устроены так же умно, как у осьминогов. Если бы мы могли разделить работу одного сердца на три, если бы у нас был полуавтономный мозг в каждом из наших придатков, возможно, мы бы более эффективно использовали свое время, с меньшей вероятностью тратили бы его на обиды и с большей – на все то, что, как нам кажется, мы не можем просто так сказать друг другу.

– Я буду скучать по тебе, – прощаюсь я.

И хотя я знаю, что чисто логически, какой бы умной она ни была, она ни за что не сможет понять, о чем я говорю, мне достаточно почувствовать на себе взгляд ее серебристых прищуренных глаз, увидеть, как они смотрят на меня в последний раз.

Глава 14

Двадцать лет назад

Окно запотело от моего дыхания, и я написала свои инициалы на стекле кончиком пальца. Дворники на лобовом стекле гипнотически танцевали, в то время как снаружи падали снежинки, летящие стремительно, как маленькие белые звездочки. Когда я смотрела в предрассветную тьму, мне казалось, что мы летим сквозь космос.

Стоял февраль, и мы направлялись в аэропорт, чтобы улететь на Гавайи в редкий семейный отдых. Апу пригласили выступить на конференции по морской биологии в Гонолулу, и он решил, что мы с таким же успехом можем совершить путешествие все вместе. Мне было десять лет, и я не могла припомнить, когда мы в последний раз куда-либо ездили всей семьей, хотя дома имелись фотографии, подтверждающие, что раньше мы путешествовали, в том числе снимки с поездки на Ниагарский водопад, на которых я была совсем маленькая. На фотографиях из той поездки мне около трех лет, на моем лице недовольная гримаса, я прижимаюсь к родителям. Мы все закутаны в желтые пончо и промокли насквозь от брызг водопада, который расплывается белым пятном позади нас. Очки Апы запотели от конденсата, укладка Уммы перекошена, но они оба держат за руки меня и друг друга и улыбаются.

Апа много рассказывал про гавайские пляжи, уверял, что они намного приятнее тех, что в Нью-Джерси, и это все, что я знала о пункте назначения. Описал мягкий песок на Гавайях – такой мелкий, что на ощупь напоминает шелк, когда проводишь по нему руками. Рассказал о том, что воды Тихого океана такие же ароматные и легкие, как пена для ванны. Он раньше бывал там несколько раз в исследовательских поездках, но впервые брал с собой Умму и меня.

Апа немного превысил скорость. По дороге в аэропорт мы попадали в пробки, но в кои-то веки он не бормотал себе под нос о некомпетентности других водителей, не стонал громко и не нажимал на клаксон, если перед ним резко останавливалась машина. Вместо этого он казался жизнерадостным и энергичным, несмотря на ранний час.

Аэропорт превратился в размытое пятно из движущихся машин и людей. Я огляделась вокруг, очарованная тем, как много людей находилось здесь рядом с нами. По пути к стойке регистрации мы прошли мимо измученного персонала в накрахмаленных белых рубашках, мимо нескольких багажных каруселей, стойкий запах кофе и разогретого бекона преследовал нас. Пока мы стояли в очереди, чтобы сдать наши сумки, Апа на мгновение покинул нас, ничего не сказав. Мы привыкли к этому – у него была привычка убегать, чтобы что-то проверить, перекусить или куда-то позвонить, не предупредив нас заранее – но я точно знала, что это выводит Умму из себя. Она нервно оглядывалась по сторонам, пока мы стояли в очереди. Через несколько минут Апа вернулся, держа в руках два протекающих бумажных стаканчика с кофе для себя и Уммы и апельсиновый сок для меня. Умма молча взяла один из стаканов и отхлебнула из него, а я напряглась, готовясь к ссоре, к ее обычным жалобам на то, что он всегда молча исчезает. Но вместо этого она закрыла глаза и издала тихий удовлетворенный вздох, прежде чем снова открыть их.

– Спасибо, дорогой, – сказала она.

После регистрации у нас оставалось около часа до вылета. У нужного нам выхода Апа устроился вздремнуть, Умма читала книгу, а я рисовала людей вокруг нас. В здание аэропорта прокрался голубь. Казалось, он терпеливо ждал вместе с нами. Я видела, как чей-то малыш подкрадывается к голубю, радостно смеясь, в то время как его мать громко и властно предостерегает его держаться подальше от птицы на итальянском. Я наблюдала за ними троими – за матерью, гоняющейся за ребенком, который гонялся за голубем – и чувствовала смутное превосходство над ребенком. Я старалась не думать о своем младшем брате, который так и не родился, и о том факте, что ему было бы сейчас примерно столько же лет, будь он жив. «Десять лет – это уже почти подросток», – сказала я себе. Я записала цифры 1 и 0 в свой блокнот и закрасила их каракулями. Я не могла дождаться, когда же наконец стану старше. Статус взрослого казался мне самой ослепительной вещью в мире.

Солнце начало всходить после того, как мы поднялись на борт самолета. Слабый оранжевый свет пробивался сквозь грязно-серые облака, и я могла увидеть пятна быстро тающего снега на взлетно-посадочной полосе. Когда самолет начал готовиться к взлету, я заметила, что костяшки пальцев Уммы побелели, а ее губы зашевелились в быстрой молитве. Я поймала взгляд Апы.

– Ты ведь не боишься летать, правда? – спросил он, когда двигатели взревели.

Мой желудок сжался, как только я отрицательно покачала головой.

– Прямо как твой папа, – сказал Апа, посмеиваясь.

Я улыбнулась в ответ и постаралась не паниковать, когда мир перевернулся по диагонали, и всех пассажиров отбросило назад, утопило в креслах. По внутренней связи раздался спокойный голос стюардессы, которая велела нам пристегнуть ремни безопасности до дальнейшего распоряжения. Я проверила и перепроверила свой, представив, что, если вдруг он окажется плохо закреплен, я могу внезапно вылететь из самолета, высосанная через случайно открывшуюся дверь.

Как только самолет выровнялся в воздухе, у меня появилась возможность заметить, насколько яркими стали цвета в небе. Свет здесь, наверху, казался яснее и чище, он окрашивал облака в золотистый и персиковый цвета. Вдалеке те участки неба, до которых еще не добрались лучи солнца, посветлели от индиго до ультрамарина. Рядом со мной спал Апа, как будто не было ничего такого в том, что мы только что покинули землю и взмыли в небо.

На Гавайях было жарко. Как только мы приземлились, я сразу же сбросила все, что было на мне, повязала свитер вокруг талии и запихнула куртку в свой синий рюкзак, считавшийся ручной кладью. Мы уселись в такси, которое доставило нас в маленький мотель в Гонолулу. Он располагался неподалеку от океана, – всего в пяти минутах ходьбы от пляжа Вайкики – но в комнате пахло отбеливателем и чистящими средствами, а коричневый ковер казался колючим под моими босыми ногами. Мертвые мухи усеивали флуоресцентные лампы в ванной.

– Недурно для такого места, а? – заметил Апа.

Я кивнула, пытаясь скрыть свое разочарование. Он включил кондиционер, и тот медленно ожил. Умма начала распаковывать вещи, раскладывая нашу одежду и пожитки ловкими, уверенными движениями. Я хотела сказать ей, что могу и сама убрать свои вещи, но она, казалось, была полна решимости покончить с этим делом самостоятельно. Я села на покрывало, внезапно почувствовав усталость от нашего путешествия, и заснула, свернувшись калачиком на краю кровати.

Когда я проснулась, уже наступило следующее утро, и в животе у меня урчало. Умма что-то мыла в ванной. Я вошла и увидела, что она оттирает кофейное пятно на блузке, в которой летела в самолете. Я была поражена, увидев свою мать в одном лифчике. Цепочка с золотым крестиком, которую она всегда носила, сияла в свете флуоресцентных ламп.

– Где Апа? – спросила я.

– Он должен присутствовать на первом этапе конференции, – ответила она. – Мы встретимся с ним за обедом, позже.

Я заметила, что в числе множества вещей, которые Умма упаковала с собой, обнаружились маленькая рисоварка (она стояла на комоде), контейнеры с морскими водорослями, банки с консервами и соус табаско. Можно подумать, что мы собирались в поход.

Я переоделась в сарафан, который Умма оставила для меня на кровати. Я всегда чувствовала себя в нем глупо, потому что у него были оборки и пышная юбка, что мне не нравилось, но Умма одобрительно кивнула, увидев меня в нем.

– Посмотри, как хорошо ты выглядишь, когда не капризничаешь и носишь одежду, которую я для тебя подбираю, – сказала она.

От нашего мотеля до гораздо более крупного и красивого отеля, где проходила конференция, идти было недалеко, но к тому времени, как мы добрались туда, пот у меня под мышками пропитал ткань сарафана, и я забеспокоилась, что от меня начнет пахнуть. Ранее в том же году в школе мы узнали о менструациях и дезодоранте, важность последнего из которых подчеркивала наша учительница. Я слишком нервничала, чтобы спросить Умму о дезодоранте, потому что, насколько я могла судить, она им не пользовалась. Однако я заметила, что у меня начали прорастать жесткие черные волоски на руках и ногах, а также в промежности, и я была одновременно взволнована и напугана таким развитием событий. Я нерешительно заговорила с Уммой о возможности начать бриться, и она сразу же отвергла эту идею. «Чем чаще ты бреешься, тем больше тебе нужно будет бриться», – заявила тогда она, и это прозвучало для меня как загадка, на которую не существует правильного ответа.

Отель оказался доверху забит людьми, приехавшими на конференцию – в основном учеными и несколькими полевыми экспертами, в шортах и жилетах цвета хаки с множеством карманов. Апа, как раз покинувший место первой встречи, появился из толпы людей. Он был одет в мятую синюю рубашку на пуговицах, которая, похоже, не слишком хорошо пережила перелет и выглядела неуместной среди гораздо более повседневной одежды остальных гостей.

Он помахал нам рукой и представил другого мужчину, с которым беседовал по пути; но было ясно – по крайней мере мне так точно, – что другой мужчина, профессор Калифорнийского университета в Беркли, не очень заинтересован в разговоре с Апой. Каждый раз, когда профессор возобновлял попытки извиниться и сбежать, Апа переходил к очередному вопросу по заседанию, которое, как я поняла, было посвящено экосистемам коралловых рифов и способам их спасения.

– Я бы с удовольствием прочитал ваши статьи, – продолжал говорить Апа, пока мужчина с явной неохотой не согласился дать ему адрес своей электронной почты.

Я заерзала, пальцы моих ног в сандалиях поднялись вверх. Мною овладело неприятное чувство – смущение из-за стремления Апы угодить и его рассеянности.

– Думаю, все действительно прошло очень хорошо, – весело резюмировал Апа за обедом. Мы сидели в ресторане, который порекомендовал консьерж отеля, и хотя Умма поморщилась при виде цен в меню, Апа отмахнулся от ее тревог. – Все, с кем я разговаривал, оказались невероятно интересными и вежливыми. Моя презентация состоится завтра, и я уверен, что на ней будет много народу.

Он говорил так, будто это ему уже гарантировано, будто произнесения какого-либо желания вслух достаточно, чтобы оно сбылось. Умма разрезала стейк махи-махи[36], который в иных обстоятельствах она бы не заказала, но Апа настоял, чтобы она его взяла.

– Рада слышать, что все это предприятие стоит затраченных усилий, – поджала губы Умма.

В ее голосе слышалось легкое раздражение, и я не могла понять, возникло оно из-за того, что ей пришлось есть рыбу, которую она не любила, или из-за чего-то другого. Я гоняла еду по тарелке, слушая, как родители устраивают очередную, как я их называла, «драку на цыпочках». Драки на цыпочках происходили тогда, когда ни один из них не хотел открыто говорить о том, что его беспокоило, и между ними начиналось своего рода соревнование, которое длилось до тех пор, пока кто-то, наконец, не взрывался или не покидал комнату.

– Я бы сказал, что конференция Североамериканской биологической ассоциации безусловно того стоит, да, – мягко ответил Апа.

– Университет покрыл бы наши командировочные расходы. Заведение, в котором ты сейчас работаешь, – нет.

– Но я больше не сотрудник университета, а организация, на которую я сейчас работаю, оплачивает наши счета.

– Вы оба можете просто перестать? – вмешалась я.

Поначалу они не обращали на меня внимания, разве что бросали в мою сторону предупреждающие взгляды. Затем Умма вздохнула.

– Она права, – сказала она, поворачиваясь к Апе. – Я устала. Давай просто попробуем повеселиться.

Я с удивлением обнаружила, что Апа тоже расслабился. Напряженный момент миновал, и мы продолжили есть.

Потом мы прогулялись по пляжу Вайкики, который оказался запружен бледными, блестящими телами туристов. Мимо нас проходили серфингисты с ярко раскрашенными досками, мокрыми волосами и подтянутыми худощавыми телами. Небо было восхитительного глубокого синего цвета, хотя солнце уже начинало садиться. Я сняла сандалии и вошла в воду. Апа был прав – океан здесь был теплым, как приятная ванна. Пальмы мягко покачивались на ветру. Трудно было поверить, что всего несколько часов назад мы ехали в темноте сквозь снежные завалы в аэропорт.

Я нашла плоский блестящий зеленый диск на мокром песке вместе с маленьким розовым крабом, которого волны перевернули на спину. Я осторожно подняла краба, как показывал мне Апа, перевернула его правильной стороной вверх и положила на возвышенность, откуда он убежал. Я провела пальцем по краям диска, поражаясь его гладкости. Поднеся его к солнцу, я наблюдала, как свет просачивается сквозь него и становится чем-то зыбким, почти волшебным.

Мне хотелось показать Умме и Апе то, что я нашла, но я решила пока оставить сокровище при себе и сунула диск в карман. Апа прочитал мне лекцию о ракушках и береговой эрозии, а Умма говорила, что это просто кусок стекла, осколок чьей-то разбитой пивной бутылки, который был раздавлен и сплющен ударами волн, но на мой взгляд он выглядел как самый настоящий драгоценный камень. Про себя я думала, что было бы еще круче, окажись он всем этим одновременно – куском мусора, превращенным во что-то прекрасное.

Мы гуськом направились обратно к отелю, впереди шел Апа, за ним Умма, за ней я. В воздухе вдали от пляжа пахло жареной пищей, сигаретами, пивом и выхлопными газами мотоциклов. Толпы у баров на берегу океана становились все гуще по мере того, как солнце опускалось в небе и один за другим зажигались уличные фонари. Часть пути за нами следовал серый кот со светлыми глазами и изогнутым хвостом. Я поворковала над ним и погладила его в то время, когда Умма и Апа стояли ко мне спиной, а затем побежала догонять их, пока они не скрылись за поворотом.

На следующий день пошел дождь. Ранее мы планировали сходить в исторический музей, пока Апа был на конференции, но у Уммы разболелась голова, и ей пришлось прилечь с выключенным светом. Я принесла ей холодной воды в бутылке из торгового автомата на нашем этаже, а затем, убедившись, что она спит, переоделась в купальник, натянула сверху шорты и футболку, взяла пластиковый ключ от номера с прикроватной тумбочки и со щелчком закрыла за собой дверь.

Мотель был небольшим, всего в шесть этажей. Я бродила по коридорам каждого из них, поднимаясь на лифте вверх и вниз, пока не начала ловить на себе подозрительные взгляды других постояльцев, которые в основном были молодыми или пожилыми парами. Иногда мимо проходила большая семья, все в одинаковых нарядах и с нанесенным на нос солнцезащитным кремом, хотя солнца не было. Казалось, у всех, кроме меня, имелся какой-то определенный план на день.

– Ты заблудилась, милая? – спросила меня женщина с копной рыжих кудрей, выглядывающих из-под солнцезащитного козырька.

Я покачала головой.

– Просто жду свою маму, – ответила я, соврав лишь отчасти.

Наконец мне стало достаточно скучно, чтобы отправиться созерцать крошечный бассейн во внутреннем дворе мотеля. Табличка неподалеку предупреждала, что спасателей на дежурстве нет. Дождь прекратился, но небо все еще оставалось темно-серым, грозовым. Я окунула палец ноги в воду бассейна и решила, что в ней вполне можно плавать. Я закрепила на лице защитные очки и кубарем скатилась с трамплина для прыжков в воду, напугав одинокого пловца на другой полосе, пожилого мужчину, который степенно плавал взад-вперед.

Вода оказалась намного холоднее, чем я ожидала. Я наблюдала за тем, как пузырьки из моего носа поднимаются к поверхности, а затем позволила себе взмыть вверх, как пробка от шампанского, театрально хватая ртом воздух на поверхности воды. Я подумала о дайверах с аквалангами; Апа однажды сказал мне, что они должны быть очень осторожны, когда поднимаются на поверхность из-за чего-то, называемого кессонной болезнью[37]. Он объяснил, что она проявляется из-за резких перепадов давления воды – в крови могут образовываться пузырьки газа, если дайверы слишком быстро поднимаются на поверхность или слишком долго остаются на глубине, которую не могут переносить, что может вызвать у них тошноту или головокружение, а в худшем случае – потерю сознания и судороги в конечностях.

Я подумала, что в этом есть смысл. Подолгу пребывая в одних условиях, ты привыкаешь к ним, и противоположное начинает вызывать у тебя шок. Лучше всегда быть готовым к худшему.

За время нашего отпуска на Гавайях мы разработали устоявшийся распорядок дня. Днем Апа посещал конференции, а мы с Уммой гуляли по центру Гонолулу. Мне показалось, что на Гавайях она стала другой – больше улыбалась и двигалась медленнее, вроде бы даже не так часто ругала меня за мелкие провинности, такие как жевание с открытым ртом или почесывание на публике. Мы заглядывали в безвкусные туристические магазинчики, и она позволяла мне покупать вещи, которые нам не были нужны, например, пластиковые статуэтки, открытки или солнцезащитные очки. Потом мы сидели на пляже, и я искала кусочки морского стекла или ракушки, чтобы забрать их с собой, а Умма читала или дремала. Мы встречались с Апой за ужином, а потом отправлялись кататься на взятой напрокат машине вдоль морских скал, опустив все стекла. Умма завела привычку собирать волосы сзади дешевым шарфом из полиэстера, который купила в одном из сувенирных магазинов, и когда она повязывала его вокруг лица таким образом, надевая солнцезащитные очки, она выглядела как гламурная звезда золотого века Голливуда.

Мы покупали контейнеры с нарезанными ананасами, чтобы взять их с собой в номер или съесть на пляже. Мы с Уммой никак не могли насытиться ими. Апа шутил, что вскоре мы обе превратимся в ананасы, потому что не можем перестать их есть. Эти золотистые кубики оказались просто божественны на вкус. Мне было интересно, кому первому пришло в голову разрезать и съесть ананас, фрукт, который выглядел таким враждебным и оказался таким сладким на вкус.

По вечерам мы ели в ресторанах, которые либо располагались на открытом воздухе, либо вовсе находились прямо на пляже. В один из таких вечеров группа, состоящая из двух игроков на гавайской гитаре, клавишника и саксофониста, расположилась рядом с рестораном, где мы ужинали, и начала играть. Я зачарованно слушала, как они проникновенно исполняют «Hotel California». Когда они добрались до припева, я увидела, что Умма и Апа смотрят друг на друга и повторяют слова, улыбаясь.

– Вы знаете эту песню? – недоверчиво спросила я.

– Конечно, – ответили они. – Она была очень популярной в нашей юности.

Повсюду вокруг нас пожилые белые пары, одетые в футболки с принтами и платья с короткими рукавами, танцевали на песке. Их розовая загорелая кожа поблескивала в мерцающем свете фонарей, установленных вокруг ресторана.

Апа повернулся к Умме и протянул ей руку.

– Ну что, пойдем?

Я сидела на своем месте, остолбеневшая и очарованная, пока они мягко покачивались в такт музыке. Они крепко обнимали друг друга, как застенчивые молодожены. В конце песни все повернулись к группе и захлопали, а мои родители вернулись на свои места немного раскрасневшиеся.

– Мы можем заказать десерт? – спросила я, решив воспользоваться моментом, и они согласились.

Мы заказали мороженое, обжаренное во фритюре – о таком я никогда даже не слышала. Пока десерт таял у меня во рту и на тарелке, я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы так было всегда, чтобы мы всегда могли позволить себе быть такой семьей.

За день до отъезда я почувствовала, что должно произойти нечто плохое. Весь день стояла отвратительная погода, небо было плоским, влажно-серым, а свет – ужасным зеленовато-оранжевым. Океан беспокоился, и даже птицы, которые собирали объедки на пляже, казались вялыми. После дневного сна я проснулась вся в поту и услышала, как мои родители яростно спорят шепотом.

– Я просто задержусь еще на несколько дней, – говорил Апа.

– Мы не можем себе этого позволить, – возражала Умма. – И ты ожидаешь, что мы с Арим тем временем полетим обратно одни?

У меня по всему телу пробежали мурашки.

– Ты ведь знаешь, как это важно для меня, – вздохнул Апа. – Не каждый день мне удается представить результаты исследований коллегам в моей области.

– Это даже не для книги, – прошипела Умма. – Ты сам сказал, что встреча предназначена для обсуждения исследовательской статьи. Я не понимаю, почему тебе вздумалось продлевать свое пребывание здесь из-за чего-то настолько несущественного.

– Не будь дурой, – сказал Апа, стараясь придать голосу спокойные интонации. Я ненавидела, когда он так называл Умму. – Я могу обзавестись важными связями. Редактор упомянул, что они также хотят заказать несколько книг.

Они продолжали в том же духе, их шепот становился все громче и громче, и я больше не могла притворяться спящей.

– Мы с Уммой возвращаемся одни? – спросила я, садясь в постели.

Они оба замолчали.

– Мы как раз сейчас это обсуждаем, – ответил Апа.

– Ни в коем случае, – сказала Умма. – Что это за семейный отдых, если мы даже не возвращаемся с него всей семьей? Скажи этому редактору, что какую бы он там статью ни планировал, он может встретиться с тобой в другой раз.

Ее губы были сжаты в тонкую белую линию. Остаток дня прошел в напряженном молчании. На ужин мы открыли одну из банок с консервами и съели ее содержимое с рисом и морскими водорослями. Апа и Умма не разговаривали друг с другом на протяжении всего ужина. Наш рейс был назначен на следующее раннее утро, и Умма велела мне спать в той одежде, в которой я планировала отправиться в аэропорт, чтобы утром нам не пришлось тратить слишком много времени на сборы.

Я проснулась посреди ночи от шороха надеваемых ботинок, за которым последовал щелчок закрывающейся двери. Умма все еще спала, но Апа ушел.

«Он все-таки решился оставить нас, – ошеломленно подумала я. И в следующую секунду решила: – Я ему не позволю».

Мне удалось в темноте найти свои кроссовки и сунуть в них ноги, а затем, схватив с прикроватной тумбочки карточку-ключ Уммы, выскользнуть за дверь следом за ним.

Коридоры были пусты, но я услышала, как звякнул лифт, а это означало, что он только что в него вошел. Я поспешила вниз по лестнице и успела добежать до вестибюля как раз в тот момент, когда увидела выходящего из здания Апу. Я следовала за ним на расстоянии и наблюдала, как он умело уворачивается от пьяниц и попрошаек, окружающих мотель. Они в основном игнорировали меня, хотя один парень попытался ко мне пристать. Я сказала ему, что у меня нет с собой денег. Я старалась говорить ровно, хотя руки у меня дрожали, и ненадолго заскочила в «Макдоналдс», чтобы отсидеться там, пока он не уйдет. Когда я вышла, мне показалось, что я потеряла Апу и что мне следует просто вернуться в комнату; в горле клокотала паника, но затем я снова увидела Апу, идущего в сторону пляжа Вайкики.

Ночной пляж Вайкики оказался совсем другим, дорожки и песок переливались неоновыми красками, отражая огни ночных пляжных баров. Все было громким, захватывающим, но в то же время немного пугающим. Я прошла мимо пары, целующейся на песчаной дюне, их руки и ноги обвились друг вокруг друга так, что они стали похожи на какой-то странный инопланетный организм. Я едва не наступила в лужу чьей-то блевотины. Апа продолжал шагать вперед, направляясь к воде. Куда, черт возьми, он идет? Я задумалась, а потом наконец увидела это.

То, что я приняла за отражение городских огней на воде, на самом деле было волнами теплого ярко-синего цвета. Океан был весь залит сиянием. Каждая новая волна, накатывающая и разбивающаяся о берег, светилась ярчайшим, чистейшим голубым цветом газового пламени или логотипа «Пауэр-Эйд». Над нами зависла спокойная белая луна.

Апа остановился у кромки воды. Подойдя к нему поближе, я увидела, что он снял ботинки и держит их в одной руке. Его штанины были закатаны, одна выше другой. Я тоже сняла обувь и погрузила ноги в прохладный песок.

– Апа! – окликнула я его.

Он обернулся и вместо того, чтобы отругать меня за то, что я последовала за ним, или за то, что убежала из номера одна, улыбнулся.

– Это просто невероятно, да? – сказал он, указывая на все вокруг сразу – на звезды, на ярко-голубую биолюминесценцию набегающих приливов.

Последнее, что я помню из той поездки – это образ моего отца, стоящего там по щиколотку в воде; песок и небо, казалось, сходились на краю берега, окруженного бескрайним сияющим морем. С каким облегчением я поняла, что он не пытался сбежать от нас ночью; он просто вышел на улицу посмотреть на что-то красивое.

Но лучше всего было выражение его лица, когда он повернулся, чтобы взглянуть на меня. Он смотрел на меня так, словно я была чудеснее всех звезд на небе и всех чудес моря вместе взятых, словно я была лучшим зрелищем, которое когда-либо представало перед его глазами.

– Иди сюда, Желудь, – позвал он, протягивая руку.

Я побежала к нему, мое сердце горело так же ярко и жизнерадостно, как пена на волнах.

Глава 15

Настоящее время

В конце моего последнего рабочего дня в океанариуме я собираю свои вещи со стола; это немного удручает – понимание того, что после стольких лет, проведенных здесь, мне нужно забрать лишь запятнанную кофейную чашку и маленькое искусственное растение, которое я купила однажды по прихоти.

Я иду по коридорам торгового центра, как обычно переполненным покупателями. Я прохожу мимо маленькой девочки, держащей в руках воздушный шарик, и ее матери, сидящей на скамейке. Мать разговаривает по телефону.

– Нет, я имела в виду совершенно другое, – строго говорит она человеку на другом конце провода. – Ты должен выслушать меня.

– Веди себя хорошо, ладно? – так же строго дает указания воздушному шарику девочка. – Сиди смирно и никуда не уходи.

Воздушный шар, кажется, кивает ей в ответ.

Когда я прихожу домой, я делаю то же, что и всегда, находясь в растерянности: рассматриваю содержимое своего холодильника. Там два тюбика горчицы домашнего приготовления, несколько пакетиков соевого соуса и бутылки с элем той марки, которую обычно пил Тэ. Раньше я покупала их для него: несмотря на то, что я могу пить все что угодно, я так и не смогла привыкнуть к хмельному пиву.

В тот день, когда Тэ уехал в Аризону, я нашла старую упаковку из шести бутылок в глубине холодильника. Я выпила их все в один присест, меня вырвало, а потом, на следующий день, я пошла и купила еще одну упаковку, к которой с тех пор не притрагивалась. Сейчас я открываю одну из них и делаю маленький, неуверенный глоток. Как обычно, вкус кажется мне отвратительным – но чем больше я пью, тем сильнее горькая газировка вызывает у меня странное ощущение – что моя кожа сама по себе расстегивается, – и я чуть меньше ненавижу этот вкус.

Остаток вечера я провожу за просмотром документальных фильмов о природе и чтением статей о Марсе на своем телефоне. Я узнала, что на красной планете гравитация слабее, а это значит, что если подпрыгнуть там, то можно взмыть в воздух в три раза выше, чем получилось бы на Земле. А день на Марсе длится лишних тридцать семь минут. «Что бы я делала с этим дополнительным временем? – удивляюсь я, открывая третье пиво. – Наверное, ничего путного».

В конце концов я засыпаю перед телевизором, и мне снятся кенгуру на Марсе, их большие лапы отскакивают от пыльной красной поверхности планеты, когда они направляются к горизонту. В небе висят две луны, и кенгуру прыгают так высоко, что кажется, будто они вот-вот заденут их края. Когда я просыпаюсь, то обнаруживаю, что у меня занемела шея, а в дверной звонок кто-то настойчиво звонит.

– Ты уволилась? – недоверчиво спрашивает Юнхи, когда я открываю дверь. – Поверить не могу, что ты даже не сказала, что сегодня твой последний день.

Уже поздно, и она выглядит довольно сердитой.

– Который сейчас час? – сонно спрашиваю я.

Она проходит мимо меня, не спрашивая, можно ли ей войти, и я вспоминаю, почти так, как если бы это случилось с другим человеком, что когда-то давным-давно мы с ней жили здесь вместе.

– Ну и дела, часто ты пылесосишь? – Она морщит нос, но все равно садится за карточный стол.

– Не особо, – отвечаю я. – У меня не то чтобы много гостей.

– Боже, – говорит она, оглядываясь по сторонам, – такое чувство, что мы переезжали сюда миллион лет назад. Я не могу поверить, что ты до сих пор не выкинула этот диван.

– Оставь старика в покое. Он старается изо всех сил.

Юнхи коротко хихикает, а потом мы замолкаем.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я.

Сначала Юнхи не отвечает. Она достает из упаковки пиво, открывает его, делает большой глоток и морщится.

– Ну и дрянь.

– Знаю, – киваю я. – Тэ оно нравилось.

– Я пришла извиниться, – сообщает Юнхи. – За то, что ляпнула на днях. Я знаю, всем тяжело. Я была несправедлива к тебе.

– Ты была права.

– Да, была, но мне не следовало этого говорить.

– Давай вернемся к той части, где ты извиняешься.

– Прости.

Она делает еще глоток пива и корчит все ту же потрясенную гримасу. Я не знаю, кто больше удивляется – сама Юнхи или я, – когда она начинает плакать. Я протягиваю ей рулон бумажных полотенец и наблюдаю, как она отрывает листок за листком, театрально сморкаясь. Юнхи всегда была хорошенькой плаксой, после обильных рыданий ее глаза сияют, а щеки краснеют, как будто она только что нанесла на них румяна.

– В последнее время нам всем пришлось нелегко, – всхлипывает она. – И я скучаю по тебе.

– Я тоже по тебе скучаю.

– Мне следовало навещать тебя почаще. – Наступает пауза, прежде чем она продолжает. – Но и тебе в тот раз не стоило игнорировать меня.

– Знаю, – говорю я.

Я стараюсь не смотреть на нее в упор, потому что боюсь увидеть в ее глазах обвинения в том, что, как мне кажется, я уже и так про себя знаю – что я дерьмовая подруга, что я не заслуживаю ничего хорошего. Но вместо этого, когда я поднимаю взгляд, она выглядит как знакомая мне Юнхи, как моя лучшая подруга, просто сердитая. Ее глаза говорят: «И это все?». Поэтому я пробую еще раз.

– Я действительно очень, очень сильно облажалась.

– Ро, это моя гребаная свадьба! – повышает голос она. – Мне нужна была твоя помощь.

– Знаю, – повторяю я. Мой голос дрожит. – Я хочу, чтобы ты была счастлива, Юнхи, правда хочу. Но все это происходило как раз в тот момент, когда мои отношения с Тэ скатывались в дерьмо. Я знаю, что это меня не оправдывает. Я знаю, что я плохой человек и повела себя отвратительно.

– Это и есть самое сложное. Быть счастливой за людей, даже когда ты этого не хочешь. Оставаться рядом, даже когда все отстойно. И праздновать, когда ничего хорошего с тобой не происходит.

Я вытираю сопли тыльной стороной рукава рубашки, Юнхи делает вид, что не замечает этого. Она протягивает мне рулон бумажных полотенец.

– Но тебе не обязательно было так поступать с Долорес, – говорю я. – Даже если у этого парня ей будет в сто раз лучше.

Наступает пауза.

– Вообще-то, теперь уже точно не будет, – сообщает Юнхи. – Именно об этом я и пришла рассказать тебе. Он передумал ее выкупать.

– Что? – Внезапно я прихожу в ярость. – Вот сволочь!

– Он решил, что запланированный для нее ремонт дома того не стоит. Честно говоря, я думаю, он испугался, когда ее увидел. Думаю, в реальной жизни она гораздо крупнее, чем кажется на фотографиях.

– И что вы теперь собираетесь делать? – спрашиваю я.

Мое сердце бешено колотится. Сбивающая с толку смесь злости и облегчения, которую я испытываю, вызывает у меня тошноту. Или это просто из-за пива.

– Думаю, мы найдем другой способ сохранить океанариум, – пожимает плечами она. – Кроме того, я могу убедить руководство позволить тебе вернуться. Ты им нужна.

Я обдумываю это предложение. Я представляю себе, что еще год или несколько буду выполнять все ту же работу, что и последние восемь лет, но потом я отбрасываю эти образы и пытаюсь понять, чего бы хотел для меня Апа, что бы он сказал, если бы мог видеть меня сейчас. Мне хотелось бы думать, что он пожелал бы видеть меня счастливой. Я помню ту давнюю ночь на Гавайях, как мы вдвоем наблюдали за сиянием океана, пока звезды не начали меркнуть. Что бы я ни делала дальше, я не хочу забывать о том, что эта сцена заставила меня почувствовать: ощущение, что мир намного больше и прекраснее, чем я когда-либо могла предположить.

– Мне нужно отдохнуть, – говорю я наконец. – Я подумываю о том, чтобы начать преподавать.

Идеально очерченные брови Юнхи взлетают вверх.

– С каких это пор?

– С этого самого момента.

– Знаешь, – признается Юнхи, – я всегда тебе завидовала. Когда мы были детьми.

– Что? Почему?

– Мне просто казалось, что у тебя такое четкое представление о том, чего ты хочешь. О том, что тебя интересует, о своих симпатиях и антипатиях. Как только ты что-то для себя решала, тебя было уже не переубедить. – Она пожимает плечами. – Меня всегда восхищало это в тебе.

– Я больше не чувствую себя такой.

– Но ты разберешься с этим.

– А что, если не получится? Что, если все останется таким же, навсегда? – Я обвожу жестом квартиру. Я знаю, что драматизирую, но мне и правда нужно, чтобы кто-нибудь, кто угодно, пообещал мне, что однажды не будет больно каждый день просыпаться, обходить на цыпочках дыры, оставленные всеми, кто бросал меня или пытается уйти сейчас.

– Ничто не вечно, – молвит она.

– Это тоже не особо утешает.

– Ладно, – не сдается Юнхи. – Но почему обязательно должно быть все или ничего? Навсегда или никогда?

– Потому что в конце концов все уходят, – говорю я. – Потому что все хорошее, что случается со мной, никогда не длится долго.

– Чепуха, – возражает она, и теперь в ее голосе звучит ярость. – Ты тратишь столько времени, пытаясь предугадать все плохое, что с тобой произойдет, что даже не можешь собраться с силами и бороться за хорошее. Ты хочешь, чтобы все ушли от тебя, чтобы ты могла сидеть и жалеть себя, потому что опять ничего не получилось. Так произошло с Тэ, а сейчас ты пытаешься повторить этот сценарий со мной. И я тебе этого не позволю.

Кровь приливает к моему лицу. Мы пристально смотрим друг на друга.

– Послушай, – продолжает она. – Я просто хочу, чтобы ты была в моей жизни, понимаешь? Я хочу, чтобы ты была чертовски странной тетей для моих обожаемых детей, плохо влияла на них и присматривала за ними, когда я слишком устану, чтобы быть нормальным человеком. Я хочу, чтобы мы состарились вместе и выпили по рюмочке, как будто нам снова двадцать два, и поговорили обо всех глупостях, которые мы делали раньше, и пережили вместе по-настоящему тяжелое похмелье. Я хочу отправиться в дурацкий круиз, когда нам будет лет по семьдесят пять, и носить одинаковые купальники. Но если ты всего этого не хочешь, ничего страшного.

– Круизы наносят вред окружающей среде. – Вот и все, что я могу сказать.

Она раздраженно смотрит на меня.

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Знаю, – соглашаюсь я. – Мне бы тоже хотелось пережить все это вместе с тобой.

И как только я произношу это вслух, я понимаю, что так оно и есть. Мне вообще трудно представить, что я старею, но если и есть кто-то, рядом с кем я хотела бы состариться, так это Юнхи. Всегда была она. И почему-то на данный момент мне достаточно просто знать об этом.

– Тогда ладно.

Она качает головой, как будто думает, что я, наверное, самая глупая девчонка на Земле, но когда я спрашиваю ее, не хочет ли она помочь мне допить остатки пива и посмотреть документальный фильм о наскальных рисунках, она соглашается.

Отрывистый британский голос за кадром рассказывает нам, что рисунки, которые только что были обнаружены в системе пещер во Франции, не видел никто, кроме команды, которая ведет раскопки, в течение тысяч и тысяч лет.

«Что заставляет нас запечатлевать движение и свет? – вопрошает голос. – На протяжении тысячелетий люди искали ответы на вопросы о нашем существовании в естественном мире, ища утешение и смысл в закономерностях природы. Возможно, именно в создании таких образов мы находим самих себя».

Сейчас мы внутри пещеры вместе со съемочной группой, и на мгновение операторы гасят все источники света, мы вместе с исследователями переживаем момент абсолютной темноты. Единственное, что мы слышим, – это звук их дыхания.

– У меня от этого мурашки, – говорит Юнхи.

А потом снова включается свет, и пещеры заливаются теплыми, насыщенными красками. Толстобрюхие лошади в желтых и красных тонах скачут галопом по стенам, в то время как силуэт коричневой коровы опускает голову, целясь рогами в толпу деревянных фигурок с луками и стрелами. Изящные, закрученные линии извиваются и растягиваются между ними, наводя на мысль о движении. Стены испещрены отпечатками ладоней ржаво-красного и костяно-белого цветов. Такое ощущение, что сама пещера живая.

В моем детстве Умме иногда нужно было переписывать ноты для хора в нашей церкви, и она брала меня с собой. Пока она не видела, я делала ксерокопии своих рук на принтере, наслаждаясь ощущением теплого зеленого света, запоминающего отпечатки моих ладоней. Мои руки были похожи на призраков, плывущих по черному полю. Я снова и снова делала ксерокопии своих отпечатков, накладывая новые копии поверх старых, чтобы создать эффект повторения. Я подумала, что именно так могло бы выглядеть прикосновение из другого мира, если бы нездешние руки сумели надавить на тонкую мембрану, отделяющую их реальность от нашей.

Я все еще представляю, что именно так выглядят попытки тех, кого мы любили и потеряли, связаться с нами. Таким образом они могут, пусть и на краткий миг, сообщить нам, что они по-прежнему здесь и что мы не одиноки.

К тому времени, когда Юнхи уходит, уже сильно за полночь. Она обнимает меня у двери и берет с меня обещание встретиться с ней за ланчем позже на этой неделе.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит она. – Я все еще не выбрала долбаное платье.

– Ты же вроде покупала какое-то?

– Я вернула его, – отвечает она подавленно. – Я перемерила так много платьев, что уже перестаю понимать, как выгляжу в целом.

– Ты же знаешь, что Джеймсу будет все равно, что на тебе надето, верно? Можешь появиться в мешке для мусора, и он все равно будет в восторге.

– Конечно, ему все равно, – нетерпеливо соглашается она. – Так ведь и платье не для него, оно для меня!

Проходит несколько недель, в течение которых я устраиваюсь на работу, по большому счету, случайно. Я подаю заявление в репетиторское агентство на должность частного репетитора по биологии для учащихся средних школ. Я прохожу собеседование у женщины, которая, кажется, слишком впечатлена моим прошлым, и она нанимает меня тут же, без раздумий. Я встречаюсь со своей первой ученицей: одиннадцатилетней девочкой, на которую трудно произвести впечатление. Она даже не смотрит на меня сквозь челку, пока я не начинаю рисовать схему устройства клетки, помечать для нее отдельные элементы и обозначать их границы. Я обнаружила, что эта информация легко всплывает в моей голове, хотя я думала, что давно забыла большую ее часть. Рибосома. Митохондрия. Ядро. После того, как я отмечаю каждый компонент диаграммы, я прошу ее объяснить мне их назначение. Не успеваю я опомниться, как час истекает, и женщина просит меня прийти на следующей неделе.

Юнхи покупает платье цвета слоновой кости с кружевным лифом и длинной широкой юбкой. Я выбираю в магазине наименее вызывающее платье подружки невесты, темно-синее, на тонких бретельках и с V-образным вырезом, которое, по словам Юнхи, будет хорошо смотреться на фоне персиковых и белых цветов, которые она выбрала. Я отправляю свою фотографию в платье Умме, и она его одобряет.

Я устраиваюсь на другую работу: просматриваю английские субтитры к зарубежным документальным фильмам. Часами просиживаю перед компьютером в наушниках, внося исправления в тексты, которые присылает мне кинокомпания. Я узнаю много нового о двадцати крупнейших извержениях вулканов в мировой истории, о железнодорожных туннелях в Норвегии, о коррупционных скандалах в папском дворце в Средние века и о производстве губной помады.

Я собираюсь поставить в очередь документальный фильм о мире грибов, когда получаю оповещение на свой телефон. В нем сообщается о запуске «Дуги-4», сегодня, в два часа дня по восточному времени. «Проведите пальцем, чтобы получить напоминание о начале прямой трансляции». Я подчиняюсь, а потом понимаю, что у меня дрожат руки.

Несколько часов спустя, когда я заканчиваю один документальный фильм и начинаю другой, о природном мире водопада Игуасу, мне звонит Юнхи.

– Ты смотришь прямую трансляцию? – спрашивает она. – Она идет прямо сейчас.

Я сижу на стриме в Ютубе и слушаю, как комментаторы взволнованно говорят о том, насколько беспрецедентный этот запуск. Если все пройдет хорошо в ходе миссии и в течение первых нескольких месяцев пребывания там, участники, отобранные из числа сотен тысяч человек, будут нести ответственность за создание первой человеческой колонии на Марсе.

Идут бесконечные интервью во всплывающих окнах, дают свои комментарии представители компании «Европа», включая Роба Хоука, который выглядит как более высокая и веснушчатая версия Фила Хоука.

– Мы не можем испытывать большую гордость, нежели та, что сейчас наполняет наши сердца, – говорит Роб. – Этот день является не только кульминацией наших мечтаний, но и воплощением надежд всех обитателей нашей планеты.

Юнхи фыркает, все еще оставаясь на линии. Но трудно не испытывать благоговения, трепета, когда команда выходит на летное поле под одобрительные возгласы толпы. Я пытаюсь определить, кто из маленьких фигурок – Тэ, и думаю, что он четвертый человек, поднявшийся на корабль, похожий на гладкую серебряную иглу. Он быстро оглядывается по сторонам, затем машет толпе, которая снова приходит в неистовство. Двери закрываются, и затем, под очередные пустые комментарии, начинается обратный отсчет. На мгновение я представляю себе худшее: ракета взрывается, превращаясь в осколки металла и облака пламени. Но потом я говорю себе, что мне не нужно этого делать, что предвидеть худший исход из возможных не означает предотвратить его.

– Они говорят, что это только начало, – замечает Юнхи. – Может быть, всего через несколько лет мы сможем навестить друг друга

Они доходят до последнего отрезка обратного отсчета, и тогда происходит запуск. Ракетное топливо выбрасывает оранжевые и темно-серые облака, когда «серебряная игла» отрывается от земли. Длинный хвост пламени тянется за кораблем, поднимающимся все выше и выше в ясное голубое небо, словно дракон, устремляющийся к звездам.

– Вау, – выдыхает Юнхи, и мы вдвоем, ровно как и зрители в прямом эфире, замолкаем, наблюдая за тем, как ракета стремится ввысь, пока наконец не исчезает из виду.

Я пытаюсь себе представить, что должен чувствовать в этот момент Тэ, пристегнутый ремнями к потустороннему приспособлению, которое уносит его прямо в верхние слои нашей атмосферы и дальше, за миллионы миль, в место, где никто из его знакомых никогда раньше не бывал. Интересно, чувствует ли он страх, или возбуждение, или и то и другое вместе? Интересно, чувствовал ли Апа то же самое, когда впервые отправился в Берингову Воронку, или Умма, когда летела на самолете в Соединенные Штаты?

Я думаю обо всех людях, которых я когда-либо любила, которые исчезли, которые ушли и не вернулись. О тех, кто остался, и о тех, кто был здесь все это время.

И когда прямая трансляция прекращается, а небо темнеет до глубокого, стального серо-голубого цвета вслед за траекторией полета ракеты, я задаюсь вопросом, что будет дальше.

Глава 16

Несколько недель спустя

К тому времени, когда мы добираемся до океанариума, он уже кишмя кишит семьями. Хейли, нервничающая в присутствии других детей, берет меня за руку, когда мы входим в двери. Мы обе все еще потеем от июньской влажности на улице.

– Здесь столько малышни, – раздраженно замечает она, когда дети, одетые в яркие наряды, пробегают мимо нас, визжа и пытаясь ускользнуть от своих уставших родителей.

Я помню, каково мне было в ее возрасте, как я всегда чувствовала себя намного более взрослой, чем была на самом деле.

– Ты тоже когда-то была ребенком, – замечаю я. – Я помню, как впервые встретила тебя. Ты была такой крошечной.

Это правда – Хейли родилась преждевременно. Рэйчел позволила мне подержать ее на руках в больнице, и когда она открыла свой маленький ротик, чтобы зевнуть, ее розовый язычок был таким же маленьким и нежным, как у котенка. Я так боялась уронить или задушить ее, что сидела совершенно неподвижно, не в силах пошевелиться. «Как может что-то настолько маленькое выжить», – думала я.

– Не такой уж я была и маленькой, – бурчит Хейли.

– О, да неужели? Я почти уверена, что у твоей мамы сохранились фотографии, подтверждающие мои слова.

– Я была там, – авторитетно заявляет она. – И точно помню.

– С научной точки зрения это невозможно, Хейли, – говорю я, оплачивая наши билеты и улыбаясь парню за стойкой, кажется, новичку.

Может быть, стажер. Сегодня суббота, которая обычно является самым загруженным днем в «Фонтан-плазе», и я задаюсь вопросом, встречу ли кого-нибудь из своих коллег. И насколько странной окажется эта встреча.

– Нет, это правда, – настаивает она. – От тебя пахло корицей.

– Хорошо, – говорю я, потому что легче просто согласиться с Хейли, когда она говорит подобные вещи.

Я чувствую непреодолимое желание обхватить ее руками и прижать к себе. Вместо этого я протягиваю ей карту этажей.

– Ты наш проводник на сегодня, – сообщаю я. – Мы можем пойти туда, куда ты захочешь.

– Правда? – ее вопрос звучит так, словно я только что предложила ей самостоятельно отвезти нас домой. – Мама никогда не позволяет мне выбрать то, что я хочу увидеть в первую очередь.

– Ну, сегодня ее здесь нет, так что правила устанавливаем мы.

Рэйчел спросила, не хочу ли я, чтобы она тоже пришла помочь, когда я позвонила и предложила сводить Хейли в океанариум.

– С ней может быть нелегко, ты же знаешь, – пояснила она.

Но я сказала, что ей нужен выходной от необходимости быть мамой; что она должна сходить куда-нибудь, посетить спа-салон, сделать маникюр или пойти напиться в два часа дня и подцепить незнакомца в баре – что угодно.

– Отлично, за исключением того, что ты теперь тоже лезешь в мои дела по поводу знакомств с людьми, – ответила она, но я слышала, как она улыбалась.

Хейли решает, что сначала хочет посмотреть на приливные бассейны. Я помогаю ей опустить руку в холодную воду открытых резервуаров, чтобы нежно погладить колючки морских звезд. Она хихикает над тем, какими странными они кажутся на ощупь.

– Им не больно? Они меня чувствуют? – спрашивает она.

– На самом деле у них нет мозгов, но да, они могут что-то чувствовать.

Легко предположить, что нечто инертное в принципе не должно чувствовать и испытывать боль, а потом самому захотеть стать таким же. Я вспоминаю обо всех тех случаях, когда бродила по океанариуму, пытаясь ничего не чувствовать и представляя, как мое тело превращается в воду и соль. А потом я думаю о том, что в последнее время мне хотелось чувствовать как можно больше всего на свете. Хейли широко раскидывает руки и ноги и, пошатываясь, ходит по залу.

– У меня нет мозго-о-о-ов, – завывает она. – Ты тоже попробуй, тетя Ро.

Мы вдвоем ковыляем вот так, две морские звезды-зомби, пока не привлекаем толпу крошечных детей, которые решают последовать нашему примеру – к своему большому удовольствию и досаде родителей.

Хейли обожает тюленей, их скользкую гладкость и их яркие, как у собак, глаза.

– Они такие большие, – восторгается она.

Мы наблюдаем, как морской котик – кажется, ее зовут Минди – мирно покачивается вверх-вниз на спине, ее брюшко образует купол над поверхностью воды. Сначала кажется, что она одна, пока она не переворачивается и не показывает ребенка, плавающего рядом с ней. Хейли изумленно восклицает, и от ее дыхания стекло запотевает. Мы наблюдаем, как они грациозно кружатся друг вокруг друга, словно в танце, пока Минди не решает, что с нее хватит нашего внимания. Она ныряет на дно аквариума, малыш следует за ней.

Хейли тянется к моей руке, и я задаюсь вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем она станет слишком взрослой, чтобы ходить в такие места, как океанариум, прежде чем она перестанет инстинктивно тянуться за моей рукой в важный для нее момент, когда невозможно держать все в себе. Останется ли этот день вообще в ее памяти, когда она будет в моем возрасте или старше. Мне кажется несправедливым то, что мы не можем выбирать воспоминания, которые остаются с нами – не можем решать, какие воспоминания станут сухожилиями и венами нашего существа, а какие мы потеряем.

Мы переходим к вольеру с пингвинами, где, как обычно, кипит бурная деятельность. Некоторые из них плавают, а другие собираются группами на скалах. Кажется, Соната и Арпеджио все еще вместе – они стоят у воды, ухаживая друг за другом с нежностью, от которой трудно не растрогаться.

– Взгляни на этого, – указывает Хейли на одного пингвина, стоящего отдельно от других на одной из самых высоких скал в вольере.

Это Кода, она расправляет свои крылья и покачивает ими взад-вперед, как будто танцует.

– Почему она совсем одна? – спрашивает Хейли.

– Не одна, – возражаю я. – Видишь?

Кода щелкает клювом, издает негромкий писк. И довольно скоро к ней присоединяются несколько других королевских пингвинов, они запрыгивают на соседние камни. Теплый луч солнца освещает их, как прожектор, и они удовлетворенно вытягивают шеи.

В той секции океанариума, которая посвящена беспозвоночным, намного тише, как будто здесь, вдали от основных залов, все звуки более приглушенные. Мы восхищаемся бледными лунными медузами, дрейфующими, словно призраки, в ярко-голубых аквариумах, а также морской крапивой с ее длинными волочащимися щупальцами, светящимися, как неоновые воздушные шары. Хейли совершенно очарована, ее нос прижат вплотную к стеклу, и я фотографирую ее на свой телефон, чтобы отправить снимок Рэйчел.

– Хочешь посмотреть на мою любимую часть океанариума? – предлагаю я Хейли, и она кивает в знак согласия.

Мы подходим к резервуару Долорес, расположенному почти в самом центре секции беспозвоночных. Долорес прижалась вплотную к стеклу, как Хейли у морской крапивы, как будто она намерена рассмотреть каждую деталь океанариума точно так же, как мы рассматриваем ее. Когда она видит нас, ее кожа приобретает бледный кремово-оранжевый оттенок, а глаза сужаются. Я легонько постукиваю по стеклу.

– Это она? – спрашивает Хейли. – Это тот самый осьминог, которого нашел твой папа?

Воспоминание о том, как я впервые увидела Долорес, когда была ненамного старше, чем сейчас Хейли, всплывает в моей памяти. Я помню, каково было держать Апу за руку, какой восхитительный холодок пробежал у меня по спине, когда я наблюдала за движением конечностей Долорес в воде. Я помню, какой счастливой чувствовала себя в тот день, даже после ссоры Уммы и Апы. Этого состояния стало намного труднее достичь после его исчезновения. Но даже несмотря на то, что Апа ушел, Долорес все еще здесь. Как и я.

– Да. Разве она не потрясающая?

– Она меня немного пугает, – бормочет Хейли, не в силах оторвать глаз от Долорес, раскидывающей и снова собирающей свои щупальца.

– Поначалу так и есть, – соглашаюсь я. – Но на самом деле она очень дружелюбная.

– Ро?

Я оборачиваюсь и вижу Франсин, которая подходит так, словно ждала нас.

– Франсин, – отзываюсь я. – Рада тебя видеть.

И, что удивительно, не кривлю при этом душой. Любой испуг, который я гипотетически могла испытывать из-за встречи с людьми, которых когда-то знала, кажется, исчез, и теперь только спокойная синева нашего окружения наполняет мои мысли.

– Наверняка скучала по нам, да?

Я решаю не отвечать на этот вопрос.

– Хейли, познакомься с Франсин. Хейли – дочь моей двоюродной сестры, – добавляю я, прежде чем Франсин успевает вмешаться.

– Ты впервые у нас в гостях, Хейли? – спрашивает Франсин, и Хейли, поглощенная созерцанием Долорес, едва поднимает голову, чтобы кивнуть.

– Франсин, я хочу попросить тебя об одолжении, – начинаю я.

Но прежде, чем успеваю договорить, она сама спрашивает меня – или, скорее, Хейли:

– Ты хочешь с ней поздороваться?

– Сейчас подходящее время? – уточняю я.

– Конечно. Я все равно собиралась ее покормить, – как ни в чем не бывало говорит Франсин. – Кроме того, она скучает по тебе.

Я помогаю Франсин поднять крышку резервуара. Долорес всплывает на поверхность, и Хейли изумленно смотрит на то, как она присосками цепляется за стенки и камни своего аквариума, чтобы подобраться к нам поближе. Мы наблюдаем, как она бросается к еде, которую высыпает Франсин, запихивает кусочки креветок и кальмаров в углубление, где находится ее клюв.

Одна из вещей, по которым я больше всего скучаю без работы в океанариуме, – это возможность кормить животных. Есть что-то такое простое и приятное в том, чтобы наблюдать за поглощающим пищу животным, за обыденной алхимией превращения пищи в энергию. Когда животное ест, оно не думает ни о чем, кроме находящейся перед носом пищи; оно просто старается поглотить ее как можно быстрее. В дикой природе у них не так уж много свободного времени, чтобы подолгу задумываться о чем-то, кроме еды, охоты, спаривания и выживания.

Но Долорес, как только покончит с кормежкой, захочет исследовать окрестности. Я осторожно опускаю руку в воду и закрываю глаза, когда чувствую, как она обвивает одним щупальцем мое запястье. Осьминоги могут распознавать отличительные вкусы всего, в том числе и разных людей, и мне интересно, какова я на вкус для нее, что она помнит обо мне.

– Я хочу попробовать, – говорит Хейли.

Под моим руководством и при поддержке Франсин она тоже опускает руку в воду. Долорес обхватывает запястье Хейли, столь же любопытная, сколь и настойчивая, и на лице Хейли отражается замешательство и удивление.

– Она пытается узнать меня получше.

– Да. Она выясняет, что ты за птица такая.

– Я тоже, – говорит Хейли. – Как ее зовут?

– Долорес.

– Ой, это немного больно, – замечает Хейли, хмуря брови, когда Долорес сильнее дергает своими присосками. – Что-то мне уже не очень нравится.

– Просто расслабься, – советую я. – Она не причинит тебе вреда.

Хейли вдыхает через нос и выдыхает через рот – техника, которую, по словам Рэйчел, порекомендовал школьный психолог. Я сжимаю ее плечо.

– Ты отлично справляешься, Хейли. Почему бы тебе не попробовать поговорить с ней?

Апа всегда утверждал, что разговаривать с тем, что мы не понимаем или боимся, полезно, потому что от этого оно кажется нам более близким.

Интересно, что сказал бы Апа, если бы он был здесь, что бы он рассказал Хейли о гигантских тихоокеанских осьминогах и об их важности для его исследований, об их красоте и волшебстве? Что он такого разглядел в Беринговой Воронке, что притягивало его к ней снова и снова? И если бы он вернулся из Воронки, из той последней экспедиции, остался бы он в конце концов дома навсегда?

Я знаю, что никакое принятие желаемого за действительное никогда не сможет вернуть его, и ничто из того, что мы говорим, делаем или обещаем друг другу, не может защитить нас от потери или ухода. Но в то же время в этом мире останется так много всего, что нужно увидеть. Всегда есть, за что держаться, о чем заботиться, кого любить, несмотря на тот факт – или благодаря тому факту – что никто из нас не задержится здесь надолго.

– Привет, Долорес, – шепчет Хейли в воду. – Приятно познакомиться с тобой.

Словно отвечая на ее приветствие, Долорес украшает себя золотыми блестками. Затем, когда она удовлетворяет свое любопытство, она мягко отпускает мою руку, и что-то внутри у меня тоже расслабляется. Она снова погружается в воду, яркая и глянцевая, как падающая звезда.

Благодарности

В моей жизни так много людей, которых я должна поблагодарить. Без них меня бы не существовало, как и этой книги.

Я благодарна Ванессе Чан и Кэти Дивайн, моим первым и лучшим читательницам: за бесчисленные ободряющие речи, беседы и сеансы взаимной рекламы, а также за веру в меня и в эту книгу. Писать вместе с вами – одна из величайших радостей в моей жизни.

Мире Джейкоб: за все телефонные звонки и голосовые сообщения, за щедрость и любезность. Я в вечном долгу перед тобой за то, что ты заметила меня и эту книгу еще тогда, когда я понятия не имела, как о ней рассказать.

Кейт Тули: за каждый факт и видео об осьминогах, за твои остроумные отзывы, которые многое для меня раскрыли, за то, что позволила мне поделиться с тобой всеми моими странностями.

Лорен Браун, Виктории Диллман, Джону Казанджяну и всей команде «Новой школы»: за то, что были моими друзьями и товарищами в невообразимо странные и трудные времена, и за то, что прочитали первые несколько страниц этого романа и вдохновили меня продолжать.

Джемайме Вэй и Грейс Шуйи Лью: за то, что были невероятными болельщицами, празднующими любую победу на этом пути.

Мари-Элен Бертино: за то, что научила меня находить и защищать свою магию.

Даниэлле Буковски: за ту первую записку от тебя, которая изменила все, за то, что ты была лучшей защитницей моей работы, которую я только могла для себя желать.

Кейтлин Ландайт: за любовь к Ро, Долорес и их миру, за твои добрые, внимательные вопросы и ободряющие заметки, благодаря которым эта книга сделала гораздо больше, чем могла бы я сама.

Замечательной команде «Винтаж» – Барбаре Ричард, Эдди Аллену, Куинн О’Нил, Нику Алгуайру, Остину О’Мэлли, Нэнси Инглис, Энни Лок, Джули Эртл, Аннабет Боструп и Марку Абрамсу: за помощь в распространении этой истории по миру.

Лео Хиджикате и Реджи Оей: за ваши бесценные знания о внутренней и внешней жизни океанариумов.

Центру художественной литературы: за время, пространство, фонды и ресурсы, которые мне понадобились, чтобы внести правки в этот роман и начать работу над следующим.

Дэниелу Гибни и принцессе Икатекит: за неизмеримые дары вашей дружбы и вашего времени, а также за всех осьминогов, как реальных, так и символических.

Алексу Гарсии: за твою заботу и поддержку.

Мишель Смит: за то, что сказала мне: «Потому что я хочу это прочитать».

Дороти Ванг: за то, что научила меня ценить себя и свою работу.

Моим учителям письма на протяжении многих лет – К-Мин Чанг, Кали Фахардо-Анстин, Энн Худ, Вайету Мур, Бушра Реману, Джиму Шепарду, Вейке Ванг: за вашу поддержку, вашу мудрость и ваши слова.

Юне Чунг: за уроки общения в социальных сетях, за твое изящество и остроумие.

Моим Умме и Апе, Сунхи Ким и Квану Хен Чону: за вашу неистовую любовь и защиту, а также за язык и истории, которые сделали из меня ту, кто я есть.

Примечания

1

Такояки – популярное японское блюдо, шарики из жидкого теста с начинкой из отварного осьминога и других ингредиентов.

2

Гектокотиль – щупальце головоногих моллюсков, при помощи которого самец переносит сперматофоры из своей мантийной полости в мантийную полость самки.

3

1 галлон равен 4,55 литра.

4

Приливные бассейны – искусственные водохранилища в океанариумах, в которых посетители могут контактировать с морскими обитателями.

5

Джаг-бэнд (от англ. jug – кувшин, сосуд) – музыкальный коллектив, исполняющий экспериментальную музыку. Часто музыканты играют на простых, иногда самодельных инструментах, например, на стиральных досках, казу, варгане и джаге.

6

Аниматроника (от англ. animate – оживлять и electronics – электроника) – механизм, имитирующий движения живого существа.

7

Лайфстайл (от англ. lifestyle – cтиль жизни) – жанр блогинга и журналистики, демонстрирующий повседневную жизнь.

8

Международный теннисный турнир, один из четырех турниров Большого шлема.

9

Кета – рыба рода тихоокеанских лососей.

10

Район в Нью-Джерси.

11

Бренд готовых к употреблению замороженных блюд.

12

Сопрано – высокий женский голос.

13

Для корейского языка характерна специфическая интонация, непривычная для жителей Европы и Америки. При этом существует несколько диалектов, например пусанский и сеульский. В пусанском диалекте интонация ярко выражена и буквально «прыгает» от слова к слову. В сеульском предложения произносятся мягко, интонация выражена только в вопросительных или эмоционально окрашенных предложениях.

14

1 миля приблизительно равна 1,6 км.

15

Сумасшедший человек (кор.).

16

Вернер Херцог – немецкий кинорежиссер, сценарист, актер, автор более сорока фильмов, в основном документальных. Фильм-исследование жизни ученых в Антарктиде принес ему номинацию на «Оскар» за лучший документальный фильм.

17

Сангапури – оригинальное название операции по коррекции восточного разреза глаз, или европеизация век.

18

Соджу – корейская водка.

19

Конфирмация (от лат. confirmare – утверждать) – церковный обряд, утверждающий принадлежность подростков к церкви.

20

Баббл (англ. bubble – пузырь) – выноски для создания комментариев, диалогов к картинкам, в основном используются в комиксах.

21

Фрида Кало (1907–1954) – мексиканская художница, наиболее известная своими автопортретами. У нее были широкие сросшиеся брови, которые она любила изображать.

22

«Темная сторона луны» (The Dark Side of the Moon) – самый успешный альбом британской рок-группы Pink Floyd, превративший ее в явление мирового масштаба.

23

Шугейз (англ. shoegaze) – термин, придуманный британской прессой для описания новых музыкальных групп, участники которых смотрели себе под ноги для управления огромным количеством гитарных педалей.

24

Панчхан – общее название закусок и салатов в Корее, подающихся в небольших тарелках к основному блюду и рису.

25

Английская колония на острове Роанок, первое английское поселение в Северной Америке. Первая группа колонистов покинула остров, вторая считается без вести пропавшей. Эта история породила большое количество конспирологических теорий.

26

8 марта 2014 г. рейс 370 исчез в небе над Южно-Китайским морем. Он так и не был обнаружен.

27

Община религиозной организации «Храм народов» на северо-западе Гайаны, существовавшая в 1974–1978 г. Получила всемирную известность из-за того, что 18 ноября 1978 г. здесь погибло 913 человек (в т. ч. более 200 детей), сознательно отравивших себя цианидом.

28

Сонограмма – компьютерный снимок обследуемого с помощью ультразвука участка тела.

29

Ччиге – корейское блюдо, эквивалентное рагу, классическими элементами которого являются мясо, морепродукты или овощи в бульоне.

30

Чачжанмён, или чаджанмён – блюдо корейской кухни, основными ингредиентами которого являются соус «чаджан» и пшеничная лапша «мён».

31

Символ веры – священный текст у христиан.

32

Апноэ – внезапная остановка дыхания.

33

Джук – корейское название рисовой каши.

34

Морской анемон, или актиния – сидячий организм, обитающий на твердом морском грунте.

35

ЛинкедИн – международная социальная сеть для поиска работы и сотрудников, обмена опытом и налаживания деловых связей.

36

Махи-махи – ароматная, плотная, твердая рыба, также известная под названием рыба-дельфин.

37

Кессонная болезнь – острое травматическое поражение организма, обусловленное резким понижением или повышением давления.

Content

Джина Чан
Изменчивость моря

Глава 1 Настоящее время

Глава 2 Двадцатью одним годом ранее

Глава 3 Настоящее время

Глава 4 Двадцатью одним годом ранее

Глава 5 Настоящее время

Глава 6 Пятнадцатью годами ранее

Глава 7 Настоящее время

Глава 8 Шестью годами ранее

Глава 9 Настоящее время

Глава 10 Настоящее время

Глава 11 Настоящее время

Глава 12 Настоящее время

Глава 13 Настоящее время

Глава 14 Двадцать лет назад

Глава 15 Настоящее время

Глава 16 Несколько недель спустя

Благодарности

Примечания