Ник Харкуэй

Ангелотворец

Тебе, Клэр,

как и всегда

Гангстер – это обитатель города, владеющий его языком, его набором знаний; вооруженный теми же бесчестными умениями и чудовищной удалью, он несет свою жизнь в руках, как транспарант, как дубину.

Роберт Уоршоу

I

Носки отцов;

иерархия млекопитающих;

визит к старухе.

В семь пятнадцать утра, у себя в спальне, где температура воздуха чуть ниже, чем в космическом вакууме, Джошуа Джозеф Спорк надевает длинный кожаный плащ и отцовские носки для гольфа. Папаша Спорк не был прирожденным гольфистом, нет. Чтобы обзавестись носками, истинному гольфисту не требуется угонять грузовик, везущий партию оных носков на родину гольфа, в Сент-Эндрюс. Поступать так негоже. Гольф – религия терпения, а носки – дело наживное; мудрый гольфист ждет, когда на горизонте появится подходящая пара, а затем преспокойно ее покупает. Мысль о том, чтобы наставить ствол пистолета-пулемета Томпсона на дюжего дальнобойщика из Глазго и велеть ему либо вылезать из кабины, либо украсить ее своими мозгами… хм. Такому игроку гандикапа ниже двадцати не видать, как своих ушей.

Впрочем, Джо не считает носки отцовскими. Да, эта пара – одна из двух тысяч, что хранились в гараже неподалеку от Брик-лейн и достались ему в наследство от Папаши Спорка, когда тот перебрался в великий небесный бункер. Однако почти все награбленное – всю разношерстную коллекцию предметов, ставшую символическим отражением отцовского криминального прошлого, – Джо возвратил законным владельцам, оставив себе лишь пару чемоданов личных вещей, фамильные библии и фотоальбомы, кое-какую мелочевку, украденную, по-видимому, отцом у деда, да несколько пар носков. Носки эти председатель городского совета Сент-Эндрюса предложил оставить на память.

– Тяжело вам пришлось, наверное, – сказал он Джо по телефону. – Нелегко бередить старые раны.

– Если честно, мне просто стыдно.

– Силы небесные! Еще чего удумали! Мало того, что детей карают за грехи отцов, так нам еще должно быть за них стыдно?! Мой отец командовал полком бомбардировщиков, помогал разрабатывать план уничтожения Дрездена. Лучше бы уж носки крал, не находите?

– Пожалуй.

– Конечно, наши бомбили Дрезден во время войны и, надо полагать, имели на то веские основания. Героями себя считали. Но я видел фотографии. Вы видели?

– Нет.

– Вот и хорошо. Не смотрите. Такое не забывается. Однако, если по какой-то окаянной причине вы все же решите на них взглянуть, рекомендую перед этим надеть аляповатые носки в ромбик – поверьте, так будет значительно легче. Я вам вышлю по почте несколько пар. Могу выбрать самые омерзительные расцветки, если это поможет вам справиться с чувством вины.

– Было бы здорово. Спасибо.

– Между прочим, я и сам пилот. Гражданской авиации. Раньше очень любил полетать, но в последнее время так и вижу, как из люка сыплются бомбы. Пришлось бросить. Досадно!

– Представляю.

Наступает пауза, во время которой председатель размышляет, не сболтнул ли лишнего.

– Что ж, остановимся на расцветке «шартрез». Пожалуй, я и сам нацеплю такие, когда в следующий раз поеду на могилу старого черта в Хоули. «Смотри, изувер несчастный, – скажу я ему, – пока ты пытался убедить себя, что для победы в войне жизненно необходимо выжечь целый город вместе с мирным населением, другие отцы довольствовались кражей дурацких носков!» Будет ему урок, а?

– Пожалуй.

И вот теперь на ногах у Джо – плоды того странного телефонного разговора, служащие его неотпедикюренным ступням как нельзя более подходящей защитой от ледяного пола.

Кожаный плащ, меж тем, призван спасти его от нападения. У Джо имеется домашний (или скорее, банный) халат, очень уютный и мягкий, совсем не похожий на броню. Джо Спорк обитает в подсобке над своей мастерской – вернее, мастерской деда, – в убогом безмолвном закоулке Лондона у самой реки. Прогресс обошел эти места стороной: вокруг все серое, угловатое и насквозь пропитанное речным смрадом. Огромное здание фактически целиком принадлежит ему одному (хотя на самом деле, в каком-то смысле, увы, банкам и кредиторам). Мэтью (так звали его недостойного отца) весьма спокойно относился к долгам на бумаге, полагая, что деньги – это то, что при необходимости всегда можно украсть.

К слову о долгах, Джо порой гадает, – предаваясь размышлениям о светлых и черных днях своей жизни в роли наследника преступной империи, доводилось ли Мэтью кого-нибудь убивать. Вернее, многих ли он убил на своем веку. Гангстеры, в конце концов, люди кровожадные; после их разборок со спинок стульев и автомобильных рулей обычно свисают трупы. Нет ли где-нибудь на свете тайного кладбища или свинофермы, где обрели вечный покой все последствия безалаберных и аморальных поступков его отца? И если оно есть, какие обязательства существование такого места налагает на сына?

В действительности весь первый этаж здания занимают мастерская Джо и торговый зал. В высоких таинственных залах стоят вещи в белых защитных чехлах, а самые ценные – в плотном черном полиэтилене, перемотанные липкой лентой и задвинутые в дальний угол для протравки от древоточца. По нынешним временам это, как правило, столики или скамьи, которые он потом расставляет так, чтобы выглядели повнушительнее и производили нужное впечатление на покупателей, но изредка попадаются и подлинные ценности: часы, музыкальные шкатулки и – самое восхитительное – механические автоматоны ручной работы, созданные, покрашенные и вырезанные в те стародавние времена, когда все вычисления производились при помощи пера и бумаги или в лучшем случае деревянных счетов.

Совершенно невозможно, находясь внутри, не догадаться, где именно расположен склад. Сквозь отсыревшие половицы торгового зала сюда поднимается характерный, отдающий рекой, тиной и прелью шепоток старого Лондона; благодаря некоему архитектурному ухищрению или просто старению дерева запах этот никогда не превращается в вонь. Свет из узких окошек со специальным армированным стеклом, находящихся высоко над уровнем земли, в настоящий момент падает на целых пять эдингбургских напольных часов, две пианолы и один диковинный объект, представляющий собой или механизированную лошадку-качалку, или нечто еще более эксцентричное – покупатель на такую штуковину потребуется соответствующий, с особинкой. Эти главные призы окружены вещицами попроще: телефонными аппаратами с поворотной рукояткой, граммофонами и прочим старьем. А вон там, на пьедестале, красуются Часы Смерти.

В сущности, это просто викторианская безделушка. Зловещий скелет в монашеской рясе едет в колеснице справа налево (чтобы у европейца, привыкшего читать слева направо, создавалось впечатление, будто скелет несется навстречу зрителю). За спиной у возницы коса – ее можно в любой момент выхватить и скосить душу-другую, – и он погоняет кнутом щуплую озлобленную лошаденку, которая все тянет, тянет повозку вперед. В колесо встроен циферблат с изящными костяными стрелками. Боя в часах нет; вероятно, создатель хотел подчеркнуть, что ход времени незаметен и неотвратим. В завещании дедушка писал, что часы требуют «особого внимания» – механизм тонкий и сложный, чувствительный к колебаниям атмосферного давления. Маленького Джо они приводили в ужас, а юного раздражали мрачностью посыла. Даже сейчас – особенно сейчас, когда тридцатый год жизни остался в зеркале заднего вида, а сороковой еще впереди, когда царапины, ссадины и ожоги от паяльника заживают все медленнее, а живот, хоть и подтянутый, больше напоминает удобную кушетку, нежели стиральную доску, – Джо избегает на них смотреть.

Часы Смерти, помимо прочего, стерегут его единственную постыдную тайну – крошечную уступку темному прошлому и тяжелому финансовому положению. В самом темном и сыром углу склада стоят под замызганными чехлами шесть старинных игровых автоматов, подлинные «однорукие бандиты», которые он согласился отремонтировать для давнего приятеля по имени Йорге. («Йор-рге! Произносить со страстью, как Пастер-р-нак!» – представляется тот новым знакомым). Йорге принадлежит несколько дешевых кабаков, куда люди приходят за азартными играми и прочими сомнительными увеселениями; задача Джо – обслуживать старомодные машины (каковые теперь выдают не мелкие монеты, а талоны на получение крупных денежных сумм или интимных услуг) и время от времени «шаманить» – то есть делать так, чтобы выигрышные комбинации выпадали крайне редко или по личному распоряжению Йорге. Не такая уж высокая цена за возможность продолжать фамильное дело и сохранить преемственность поколений, считает Джо.

На втором этаже – где он обустроил себе спальню, поставив кровать и несколько старинных платяных шкафов, за которыми при желании можно спрятать линкор, – очень красиво. Красная кирпичная кладка и широкие арочные окна, выходящие с одной стороны на реку, а с другой на городской пейзаж: магазины и рынки, депо и офисы, гаражи, автосалоны, таможенную штрафстоянку и один-единственный незастроенный клочок серо-зеленой травы, который охраняется неким бессрочным указом и безмятежно гниет себе на месте.

Все это замечательно, однако на складе недавно появился один серьезный раздражитель, а именно – кот. В двухстах ярдах выше по реке находится заброшенный дебаркадер, который власти некогда позволили превратить в жилой дом, и там живет очень милая, очень бедная семья по фамилии Уотсон. Грифф и Эбби – чета умеренно параноидальных анархистов, страдающих жуткой аллергией на бюрократию и добросовестный труд. Обоим присуща удивительная отвага: они видят политическую действительность во всей ее чудовищности и борются с ней. Джо до сих пор не определился, то ли они выжили из ума, то ли просто пугающе и категорически не способны на самообман.

Как бы то ни было, все лишние заводные штуковины Джо дарит Уотсонам, когда изредка заглядывает к ним на ужин – удостовериться, что они еще живы. Те, в свою очередь, угощают его лично выращенными овощами и присматривают за складом, когда Джо нужно куда-нибудь уехать на выходные. Кот (прозванный «Паразитом») несколько месяцев назад усыновил Уотсонов и теперь считает себя единоличным правителем дебаркадера, виртуозно сочетая инструменты политического и эмоционального давления на восторженных чад и психопатический подход к истреблению грызунов, позволивший ему втереться к ним в доверие. Увы, Паразит положил глаз на склад Джо и задумал превратить его в свою вторую резиденцию, если удастся уничтожить или выкурить оттуда нынешнего – неугодного – владельца.

Джо глядится в начищенную до блеска латунную плашку, заменившую ему зеркало для бритья. Он нашел ее здесь, когда вступил во владение складом, – латунную панельку с заклепками, фрагмент обшивки чего-то очень большого, – и ему пришлось по вкусу ее тепло. Стеклянные зеркала зеленые, человек в них имеет болезненный и печальный вид. Джо не желает быть человеком, которого показывают стеклянные зеркала. Куда приятнее смотреть на вот этого уютного благодушного малого, слегка замурзанного и потрепанного, который нажил себе если не богатство, то хотя бы здоровье и какой-никакой ум.

Джо – рослый здоровяк с широкими плечами и бедрами. Тяжелая кость. Черты лица волевые, череп гордый. Он вполне хорош собой, но не изящен. В отличие от Папаши Спорка, который унаследовал дедушкину комплекцию и смахивал на танцора фламенко, Джо скорее напоминает вышибалу из какого-нибудь низкопробного бара. Природа распорядилась, чтобы он пошел в мать. Гарриет Спорк – худое иссохшее создание, однако обязана этим скорее религии и богатому клетчаткой рациону, нежели генетике. Ее кости – это кости камберлендского мясника и дорсетской крестьянки. Природа создала ее с прицелом на полную трудов жизнь на земле, у открытого огня, и спокойную старость в окружении выводка загорелых внучат. Тот факт, что она предпочла стать певицей, а позднее монашкой, – признак ее редкой упертости, или, быть может, следствие странных социальных потрясений двадцатого столетия, в результате которых женщине стало негоже довольствоваться крестьянской долей и материнством: это было все равно, что расписаться в собственном бессилии.

В одном из помещений склада царит особенно выразительная тишина. Охотничья тишина. Паразит, практически сразу после знакомства с Джо вставший на тропу войны, проникает в дом через окошко, которое в отопительный сезон всегда открыто во избежание духоты. Вскарабкавшись на белую кухонную притолоку, тварь замирает. Когда внизу проходит Джо, она, выпустив когти, падает ему на плечи и сползает по спине в попытке содрать с него шкуру, как с яблока. Кожу плаща Джо – и, увы, спины, ведь в первое такое утро Джо был в одной пижаме, – исполосовали боевые шрамы.

Сегодня, устав от партизанских войн и не без тревоги осознав, что в один прекрасный день он сподобится привести в дом женщину, которая вряд ли захочет быть скальпированной бешеной кошкой, когда выйдет утром на кухню испить чаю – быть может, в одной его сорочке, кокетливо обнажающей полукружия ягодиц, – Джо решился на эскалацию конфликта. Ночью, перед самым сном, он нанес на притолоку тонкий слой вазелина. Джо старается не предаваться мыслям об ущербности своей жизни, ярчайшие моменты которой обусловлены враждой с тварью, обладающей умом и эмоциональным интеллектом бутылки из-под молока.

Ах! Этот шорох шелковистого хвоста по деревянной стойке, увешанной милыми разномастными чашками. Скрип половицы у стены, тихий топоток – значит, тварь разбежалась и прыгнула с буфета на притолоку… и этот дивный взбешенный мявк, когда кошачье тельце, пронесшись по скользкому козырьку, с размаху влетает в дальнюю стену, а сразу после – о да! – глухой шлепок: тварь позорно плюхается на пол. Джо вплывает в кухню. Паразит пялится на него из угла, и из глаз его летят искры ненависти.

– Примат, – представляется Джо коту, победоносно воздевая руки к потолку. – Отстоящий большой палец позволяет приматам удерживать орудия труда.

Паразит бросает на него злобный взгляд и ретируется.

Стоило торжественно объявить этот знаменательный день Днем Победы над Котом, как мир со свойственной ему расторопностью поставил Джо на место, доказав, что в иерархии млекопитающих тот находится ступенью ниже собаки.

Чтобы попасть на первую встречу этого дня, Джо Спорк решает срезать путь через Тошерский удел. Вообще-то это противоречит его личным убеждениям. Обычно он передвигается по городу на общественном транспорте или, в крайнем случае, садится за руль, потому что пройти к месту назначения через Тошерский удел означает признать существование той части его жизни, о которой он старается не вспоминать. Очередное обнаруженное на днях массовое захоронение жертв маньяка Вогана Перри вызвало в авторитетных изданиях и независимых газетах бурные дискуссии о природе человеческой преступности, однако Джо не имеет ни малейшего намерения в них вникать.

Впрочем, от некоторых последних известий Джо то и дело прошибает умеренный, но ощутимый мороз по коже, а родной Тошерский удел дарит ему чувство такой безопасности, каковое он не может испытать ни на одной другой улице. Виновато, должно быть, детство, – ему гораздо приятнее находиться в темных подворотнях и затянутых табачным дымом комнатах, чем в торговых центрах и на солнечных площадях. Впрочем, даже если бы Джо не стремился стать другим человеком, те дни давно в прошлом. Почти все «старички» умерли молодыми. От жулья и ворья, взрастившего Джо, остались одни воспоминания. Кое-кто еще жив – ушел на пенсию, изменился или озлобился, – но уютные колени криминального подполья, с удобной высоты которых юный Спорк постигал бесчисленные тайны преступной жизни, давно усохли и сгинули.

Нынче всей Англии снится в кошмарах Воган Перри. После исламистов и полицейских, пускающих сантехникам девять пуль в голову только за то, что те посмели родиться темнокожими, главный страх каждого здравомыслящего человека в наши дни – то, что Перри был такой не один, что где-то среди золотых нив и зеленых лужаек для игры в шары притаились и другие кровожадные убийцы, которые ночью отомкнут твои окна, проберутся в твой дом и искромсают тебя на куски. Перри сейчас под арестом, лежит в некой засекреченной больнице под наблюдением врачей, однако его деяния оставили глубокую рану в сердцах людей.

В результате средний класс лихорадочно мечется в поисках укрытия, а во всех СМИ идут предельно далекие от науки обсуждения исторических злодеев, в особенности отца Джошуа Спорка, знаменитого взламывателя сейфов, угонщика поездов и расхитителя музеев Мэтью «Пулемета» Спорка. Разговоры эти страшат Джо куда больше, чем темнота Тошерского удела. Обычно он изо всех сил открещивается от мысли, что принадлежит к «обитателям demi-monde» [1], как людей вроде него называют в детективных романах определенного сорта, подразумевая, что такой человек вращается в кругу аферистов, проходимцев, жуликов и их подруг. Джо готов даже признать, что по-прежнему обитает где-то на задворках demi-monde, лишь бы его не заставляли об этом говорить.

В голове сама собой возникает короткая биографическая справка о нем самом, которая тут же превращается в некролог (неглупо на всякий случай иметь под рукой нечто подобное): «Сегодня, не дожив до сорока лет, скончался Джошуа Джозеф Спорк, сын Гарриет Питерс и известного гангстера Мэтью „Пулемета“ Спорка. Жены и детей покойный не имел. Его безвременную кончину оплакивают мать-монахиня и несколько добропорядочных бывших подруг. Главным жизненным достижением покойный считал то, что не превратился в своего отца, хотя некоторые убеждены, что в попытках преуспеть на этом поприще он чересчур уподобился деду, ведшему малоподвижный образ жизни. Церемония прощания состоится в пятницу; гостей настоятельно просят не приносить в церковь огнестрельное оружие и краденые вещи».

Мотнув головой, чтобы вытряхнуть из нее непрошеные мысли, он устремляется к железнодорожному мосту.

Между Клайтон-стрит и Блэкфрайарс есть тупичок, который на самом деле вовсе не тупичок: в конце него имеется узкий проход к путям. Если вы встанете к ним лицом, то слева обнаружите тайную дверь в подпольную империю. Юркнув подобно Белому Кролику в эту самую дверь, Джозеф Спорк устремляется по винтовой лестнице к узким краснокирпичным туннелям Тошерского удела. Стоит кромешная тьма, и он извлекает из кармана связку ключей и пропусков, на которой висит фонарик, размерами и формой напоминающий колпачок шариковой ручки.

В луче его голубоватого света из темноты возникают чумазые стены, местами отмеченные чьими-то тщетными попытками увековечить свое имя: «Дейв любит Лизу» – и будет любить всегда, по крайней мере, здесь. Джо, не то помолясь, не то выругавшись, пускается в путь, осторожно обходя кучки склизкой дряни. Очередная дверь. Прежде чем ее открыть, Джо зажимает рот платком и наносит под нос некоторое количество мази с гаультерией пахучей («Традиционный согревающий бальзам Аддама!» – бог его знает, за какие волшебные свойства бальзам удостоился восклицательного знака, об этом лучше спросить самого мистера Аддама). Без ключа здесь не обойтись. Тошеры оснастили дверь простеньким замком, призванным не столько отваживать непрошеных гостей, сколько тактично обозначать границы владений. Они совершенно не против, чтобы вы пользовались этим проходом, однако делаете вы это с их благосклонного дозволения и должны это сознавать. Тошерский удел представляет собой паутину ходов, но свободно перемещаться по ней нельзя. Для доступа к тем или иным проходам нужно иметь хорошую репутацию и заручиться особыми разрешениями, а порой и абонементом. Связка Джо дает ему доступ примерно к одной пятой части безопасных ходов; над остальными удерживают контроль воинственные официальные и неофициальные группировки, высоко ценящие свою уединенность, – включая самих тошеров, которые поставили на охрану сердца сего диковинного королевства вежливых, но весьма компетентных сторожей.

Десять минут спустя он встречает одну такую группу: люди в резиновых костюмах, согнувшись в три погибели, копаются в зловонной жиже.

Давным-давно – когда Лондон был покрыт оспинами работных домов и тонул в зеленом чаду, способном безветренной ночью задушить прохожего насмерть, – и даже еще раньше, когда нечистоты свободно текли по улицам, – тошеры были изгоями, плутами и проходимцами, которые не брезговали искать в мерзостной трясине ненароком смытые туда монеты и драгоценности. По сей день в канализации можно найти поистине удивительные вещи: шкатулку с бабушкиными бриллиантами (в краже коих обвинили тетушку Бренду), кольца, выброшенные в порывах страсти или соскользнувшие с окоченевших пальцев холодным утром; деньги, разумеется; золотые зубы; а однажды, как рассказывала госпожа Тош юному Джо на одной из многочисленных гангстерских сходок, из клоаки была извлечена пачка неименных облигаций на десять миллионов фунтов.

В наши дни тошеры отправляются на поиски сокровищ в водолазных скафандрах, ибо нечистоты, конечно, сами по себе неприятны, но в канализации попадаются штуки и пострашнее: шприцы и прочие ужасности, не говоря о химикатах, что превращают мужских рыбьих особей в женских и убивают головастиков. Среднестатистический труп, замаринованный в пищевых консервантах, хранится на две недели дольше, чем в былые времена. Рабочая бригада тошеров напоминает команду инопланетных астронавтов, приземлившихся в незапланированном месте и ковыряющихся в тине, принятой ими за первичный бульон.

Пробегая мимо тошеров по тротуару, Джо машет им рукой, и те машут в ответ. Гости здесь бывают нечасто, и совсем уж редко можно увидеть особое приветствие Ночного Рынка: поднятый к потолку стиснутый кулак с оттопыренным на сорок пять градусов большим пальцем. Бригадир, помешкав, отвечает Джо тем же.

– Здорово! – громко кричит Джо, ибо водолазные шлемы не способствуют общению, – как сейчас в Соборной?

– Чисто, можно идти, – ответил бригадир, – шлюзы закрыты. Мы, часом, не знакомы?

А то! В детстве они вместе бегали по завешанным бархатными портьерами, освещенным факелами коридорам Рынка. Осторожный союз заключен с давних пор между племенем тошеров и Ночным Рынком – крошечными государствами, существующими в подполье большого государства под названием Великобритания, или, если хотите, преступными нациями, численность которых заметно сократилась со времен детства Джо. Особенно пострадал Ночной Рынок. Его регенты больше не в состоянии вдохновлять народ на шалую преступную удаль, ставшую визитной карточкой Мэтью Спорка и его друзей: двор остался без короля. «Но давайте не будем жалеть о тех временах, я пытаюсь сойти за человека с настоящей жизнью».

– Нет, меня часто с кем-то путают – лицо такое, – бормочет Джо, торопливо шагая дальше.

Выбравшись на пути старой почтовой пневматической дороги (Мэтью Спорк в свое время владел целой сетью почтовых киосков по всему Объединенному Королевству, которые использовались для реализации и хранения самых разных незаурядных товаров), Джо ныряет в боковой туннель и спускается в Соборную пещеру. Вырытая в качестве котлована для фундамента так и не достроенного средневекового замка, с течением времени она опустилась на дно Лондонского бассейна. Здесь всегда сыро и очень темно. Каменные арки и своды сотни лет омывались потоками минеральных дождей и в результате покрылись неким студенистым гипсом, отчего она напоминает настоящую пещеру, образовавшуюся под действием природных сил. Когда лондонские коллекторы викторианских времен переполняются (а в годину климатических перемен такое происходит чаще и чаще), все сооружение оказывается под водой. Мысль эта вызывает у Джо плохо контролируемый приступ клаустрофобии.

Хлипкие металлические мостки ведут через пещеру в низовья железной дороги, где внезапно упираются в древний грузовой лифт, который выходит на поверхность земли неподалеку от речного берега: шоссе для контрабандистов прошлого и настоящего.

Весь путь занимает у Джо меньше получаса. На машине, даже по пустым дорогам, едва ли получится быстрее.

Пса зовут Бастион, и он не знает ни стыда, ни пощады. Любому псу с такой кличкой полагается для приличия обнюхать пах гостя. Бастион утыкает свой покрытый чирьями нос в промежность Джо и отходить не планирует. Джо слегка поеживается, и пес издает утробный предупредительный рык: «Мои зубы находятся в опасной близости от твоих гениталий, о ты, человек, который разговаривает с моей госпожой за чашечкой кофе. Не испытывай судьбу и мое терпение! У меня остался один-единственный зуб, о да, ибо остальные давным-давно покоятся в плоти грешников. Но берегись моих челюстей, верхней и нижней в равной мере: они по-прежнему крепки, могучи и симметричны. Не шевелись, часовых дел мастер, и остерегайся, ибо, невзирая на смрадную старость лет моих, хозяйка по-прежнему мною дорожит».

Зверь совсем крошечный – усохшие останки мопса, – и у него, вдобавок к неполноте зубного ряда (словно этого мало!), напрочь отсутствуют глазные яблоки. Их заменяют протезы из розоватого стекла, которые преломляют и отражают вид на внутреннюю часть Бастионовых пустых глазниц. Эта леденящая душу особенность добавляет убедительности его рыку, и Джо решает не препятствовать зверю пускать слюни на его промежность.

Хозяйку Бастиона зовут Эди Банистер, и она – очень маленькая и очень жилистая старушонка, которой, судя по всему, лет чуть больше, чем Британскому музею. Сквозь узкий шлем серебристых волос местами просвечивает веснушчатый скальп. Гордые глаза и волевой рот свидетельствуют о том, что в молодости Эди была редкой красавицей, при этом лицо у нее невероятно бледное: Джо чудится, что сквозь кожу видна кость, а морщины на руках наплывают друг на дружку как расплавленный пластик и расходятся в разные стороны под непредсказуемыми углами. Эди Банистер старая.

И при этом – поразительно живая. За последние несколько месяцев она неоднократно прибегала к услугам фирмы «Спорк и компания». Джо успел немного ее узнать, и своей энергичностью она напоминает ему дедушку Дэниела: от нее так и пышет насыщенной, дистиллированной бодростью, как будто с годами дух ее уварился, сгустился и теперь занимает меньше места в груди, зато стал крепче и слаще.

Бастион стареет не так красиво. На вид он безобразнее любой твари за пределами аквариума с морскими гадами. Он явно не пара такой женщине, как Эди Банистер, однако мир, как однажды глубокомысленно изрек Дэниел, это громадные пчелиные соты, составленные из отдельных тайн.

Джо имеет все основания считать это правдой. Ребенком ему по милости лиходея-отца довелось бывать в самых разных тайных местах, и хотя Джо твердо вознамерился оставить позади те места вместе с их причудливыми персонажами и живописными названиями («Старые Чертяки», «Омут», «Королевская Хлябь»), недавно он обнаружил, что любой аспект жизни – это причудливая гравитационная система из людей-планет, вращающихся вокруг таких солнц, как гольф-клубы, театры и курсы по плетению корзин, порой становящихся жертвами черных дыр в виде супружеской неверности или нищеты. А то и просто одиноко уплывающих в открытый космос.

Теперь же они стадами потянулись к нему. Дряхлые, чудаковатые и просто выжившие из ума, они входят колонной по одному в дверь его лавки, прижимая к груди фрагменты разбитых воспоминаний: музыкальные шкатулки, часы настенные и часы-кулоны, заводные игрушки, доставшиеся им когда-то от матерей, дядюшек и супругов, а теперь понемногу превращающиеся в труху.

Эди Банистер предлагает еще чашечку кофе. Джо отказывается. Они нервно улыбаются друг другу. Заигрывают, то и дело украдкой косясь на шкатулку из древесины бобовника размером с портативный проигрыватель, крышка которой инкрустирована по краям более светлой древесиной. Именно ради этой шкатулки он явился сегодня к Эди Банистер, именно ради нее пораньше закрыл лавку и пришел в Хендон с его бесконечными рядами почти симпатичных скучных домиков в старушечьем стиле. Прирожденная кокетка Эди не раз приглашала его сюда и неизменно разочаровывала, показывая то какой-нибудь ветхий граммофон, то диковинный стимпанковский автомат для заваривания чая. Вдвоем они разыгрывают сценарий соблазнения, в котором она день за днем открывает ему все новые тайны, а он – обладатель умелых и сильных рук – находит элегантные решения для починки несговорчивых механизмов. Джо с самого начала догадался, что она его испытывает, примеряется к нему. В этих крошечных комнатушках прячется нечто куда более любопытное, нечто такое, что, по мнению милой древней Эди, снесет ему крышу, но пока она не готова ему это показать.

Он свято верит, что это нечто имеет отношение не к человеческой плоти, а к механизмам.

Она увлажняет губы – не облизывает, а накрывает нижнюю верхней, затем верхнюю нижней, потирая их друг о друга. Эди Банистер – дитя того времени, когда дамам вообще не разрешалось признавать, что у них есть язык; рот, слюна и ротовая полость намекали на существование иных влажных мест, о существовании которых думать категорически воспрещалось – особенно их обладательницам.

Джо протягивает руку к шкатулке. Прикасается к дереву. Приподнимает вещицу, взвешивает в руке. И тут же чувствует… важность момента. Эта вещь – непростая. Милая эксцентричная старушенция завладела чем-то сногсшибательным и отдает себе в этом отчет. Она готовила его к встрече со шкатулкой. Неужели сегодня, гадает Джо, тот знаменательный день?

Он открывает шкатулку. Голгофа пружин и зубчатых колес. В уме он принимается быстро их собирать: так, вот ось, да, главная пружина идет сюда, это явно часть корпуса и… бог ты мой. Сколько же здесь пыли, окалины, лишних колес и прочего мусора. Очень неопрятно. Но все вместе, сам механизм, да, превосходная работа: начало двадцатого века, судя по стилю и материалам, однако система кулачков весьма изощренная. Чувствуется рука мастера, штучный экземпляр, за такие всегда платят больше, особенно если мастер именитый и его удается установить. В то же время это совсем не то, чего он ожидал, пусть он и понятия не имел, чего ждать.

Джо смеется – тихонько, дабы не разбудить собачий вулкан, посапывающий у него между ног.

– Замечательное изделие. Вы ведь понимаете, что оно стоит немалых денег?

– Неужели? – говорит Эди Банистер. – Думаете, надо застраховать?

– Не помешает. В хороший день такие автоматы могут уйти с молотка за несколько тысяч.

Он глубокомысленно кивает. В плохой день они тухнут на складе аукционного дома как лежалая рыба, но не суть.

– Починить можете? – спрашивает Эди Банистер, и Джо, стряхнув разочарование, отвечает, что да, разумеется, может.

– Прямо сейчас? – спрашивает она, и опять-таки да, инструменты у него с собой, он никогда не выходит без них из дома.

Зажим на гибкой ноге для фиксации корпуса. Еще один – вместо третьей руки. Натяжные планки. Собственно, здесь почти ничего не повреждено – такое ощущение, что кто-то нарочно разобрал механизм, притом бережно. Взы-взык, как говорится, и готово, вот только… уф. Одной детали не хватает – этого следовало ожидать, не так ли? Движения ног при ходьбе должны быть взаимосвязаны… ха! Благодаря такому механизму штуковина могла ходить почти как человек. Неплохо, очень неплохо, вещица явно опередила свое время. По телевизору показывали робота, устроенного похожим образом, и он считается великим достижением науки и техники. А это, быть может, прототип… Несомненно, где-то сейчас переворачивается в гробу один очень злой мастер.

Джо вопросительно взглядывает на Эди, спрашивая разрешения, включает крошечную паяльную лампу, нагревает полоску металла и закручивает, плоит, складывает. Взы-взык опять. Дует, плоит еще раз. Да, вот так, загнем сюда и… Вуаля. Consumatum est,[2] как сказала бы матушка.

Джо поднимает глаза: Эди наблюдает за ним, или, быть может, созерцает издали собственную жизнь. Ее лицо недвижно, и на один кошмарный миг ему приходит мысль, что она испустила дух. Затем старушка вздрагивает, жеманно улыбается, говорит «спасибо», заводит солдатика и отправляет его маршировать по столу, трубя в трубу и сминая скатерть маленькими, подбитыми гвоздями сапогами.

Зловещая псина, навострив уши-обрубки, незряче пялит на Джо свои стеклянные глазки. «Есть к чему стремиться, часовщик. Твой солдат волочит одну ногу. Впрочем, мы довольны работой. Узри: моя госпожа глубоко тронута. Вот тебе за труды. А теперь – поди вон».

Джо Спорк спешно уходит. Он глубоко убежден, что Эди показала ему не все; у нее есть другая, грандиозная тайна, но открыть ее Дж. Дж. Спорку можно лишь после того, как он пройдет многочисленные испытания. Он не без тоски гадает, какое из них провалил, даже подумывает вернуться. Или ей просто одиноко, и она признала в нем родственную одинокую душу?..

Хотя его одиночество – совсем иного рода.

Да и сейчас он не вполне один. Краем глаза он замечает нечто странное – мелькает, отразившись в окнах проезжающего мимо автобуса, темный силуэт. Тень в дверном проеме. Джо оборачивается и, прежде чем перейти дорогу, смотрит направо и налево, причем налево – особенно внимательно. Надо же, еще чуть-чуть и он прошел бы мимо, настолько фигура неподвижна – глаза по привычке ищут суставы и сочленения, но не находят. И все же кто-то следит за ним с крыльца заколоченной пекарни, прячась в тени навеса. Сгорбленная фигура в платье или тяжелом длинном плаще, голова покрыта черной вуалью. Пчеловод, вдова в трауре или высокое худое дитя в костюме привидения. А скорее – просто старый мешок висит на крючке, обманывая зрение.

В следующий миг Джо едва не попадает под колеса длинного зеленого «универсала». Из-за руля его буравит взглядом, проклиная за сам факт существования на белом свете, злое женское лицо, и слежка – если таковая имела место, – мгновенно вылетает из головы.

Встревоженный и угрюмый Джо заглядывает в лавку на углу – спросить Ари, не найдется ли у него отравы для кошек.

Приехав в Лондон, Ари открыл магазинчик и назвал его «М’хага зин». После просмотра английского телевидения у него сложилось впечатление, что англичане обожают каламбуры и маленькие лавочки на углу, и рассудил, что такая комбинация непременно принесет ему успех. Магазин превратился в «М’хага зин», но практически сразу стало ясно, что, хоть лондонцы и в самом деле ценят каламбуры и удобство, они совсем не любят, когда над ними глумятся лавочники-чужеземцы. И правильное употребление апострофа для обозначения гортанной смычки – еще не оправдание.

Ари быстро понял свою ошибку и закрасил возмутительную вывеску. Джо по сей день не знает, действительно его имя хотя бы отдаленно напоминает «Ари» или он просто придумал набор звуков, которые звучат удобоваримо и в то же время на иностранный лад, не пугая местное население чрезмерной сложностью или намеками на неподобающее воспитание.

Вероятно, нет ничего удивительного в том, что Ари не желает травить кошек. Ари полагает, что кошки ниспосланы людям самим Господом, дабы помогать нам на жизненном пути и учить нас терпению. Джо, на плече которого уже две недели не заживают раны после непрямого попадания кошачьих когтей, заявляет, что кошки – исчадия Ада, несущие хаос, разлад и кожный зуд. Ари отвечает, что одно другому не противоречит: даже если они исчадия Ада и несут разлад и кожный зуд, это не мешает им быть учителями и посланцами Космического Разума.

– Кошки как они есть, – говорит Ари, сжимая в руках пластиковый ящик с утренней партией фермерского молока, часть которого в данный момент капает на пол, – помогают нам совершенствоваться.

– Угу, в области оказания первой помощи и профилактики заболеваний, – бормочет Джо Спорк.

– И в духовной сфере тоже. Вселенная учит нас понимать Бога, Джозеф.

– Вселенная – допустим, но не кошки. Не этот кот.

– Все сущее ниспослано нам в назидание.

Слова Ари так похожи на изречения дедушки Спорка, что Джо, несмотря на бессонную ночь и испорченное котом утро, невольно кивает.

– Спасибо, Ари.

– Не за что.

– Мне все равно нужна отрава.

– Вот и славно! Значит, нам еще многому предстоит научить друг друга.

– До скорого, Ари.

– Au revoir, Джозеф.

II

Два господина из Эдинбурга;

книга Гакоте;

не в службу, а в дружбу.

Уже у самой входной двери он слышит крик – вернее, астматический сип. Тем не менее его эхо прекрасно разносится по тихой Койль-стрит и вспугивает стайку голубей в подворотне.

– Есть кто дома? Мистер Спорк?

Джо оборачивается и становится свидетелем редкого и прелюбопытного зрелища: толстяк бежит.

– Мистер Спорк!

Ей богу, бежит. Не слишком быстро – хотя он, как и многие полные люди, вполне легок на ногу, – но все же в приличном темпе. Бедра у него мощные, и он не трусит, не семенит, а по-настоящему бежит. Издали он чем-то напоминает деда Джо по материнской линии, мясника-разделочника с бритой головой и прослойками яиц и сала по всему телу. В отличие от деда, этому типу при всей его увесистости не хватает веса. Навскидку Джо дал бы ему и пятьдесят, и тридцать лет.

– День добрый! Мы бы хотели с вами побеседовать, не возражаете?

Да, «мы», ибо их двое: толстый и тонкий. Господина поменьше почти не видно за исполинской тушей его спутника. Он изящно вышагивает в кильватере кита.

Окликал его, несясь по тротуару и тяжело дыша, именно толстый. Во избежание сердечных драм либо столкновения Джо останавливается и с любопытством отмечает, что двое приходят к финишу почти одновременно. Тонкий берет беседу в свои руки. Он старшее, седее, держится невозмутимее и говорит вкрадчивее:

– Дражайший мистер Спорк, нельзя ли нам войти и побеседовать с вами дома? Мы – не только мы, разумеется, но мы в том числе, – представляем Музей истории механики имени Логанфилда с филиалами в Эдингбурге и Чикаго.

Однако тягучего шотландского акцента у него нет, только безупречная английская дикция. Его предложения ближе к концу не ползут вопросительно вверх на современный американский лад, а заканчиваются весомыми, убедительными точками.

– Боюсь, мы к вам по деликатному вопросу.

Деликатность претит Джо. Вернее, он очень ее ценит в часовых и прочих механизмах, но в реальной жизни она сулит только суды, расходы и неприятности. Кроме того, иногда это слово означает, что всплыли на поверхность очередные отцовские долги или прегрешения, и теперь Джо наверняка предстоит выслушать, как Мэтью довел до нищеты лучшего друга или украл бесценный бриллиант, а затем в сотый раз объяснить, что нет, он не унаследовал сокровища Мэтью Спорка, от отца ему достался лишь пустой кожаный чемодан да стопка газетных вырезок с подробными описаниями преступных деяний Мэтью, за которые его так и не удалось привлечь к ответственности. Деньги исчезли, и никто не знает, где они, – ни жена, ни сын, ни кредиторы.

Однако на сей раз дело, похоже, касается самого Джо.

В узком кругу его друзей имеется лишь один человек, чья жизнь время от времени осложняется проблемами с законом.

Билли, черт ты лысый, во что ты меня втянул? Ох, шиш да зарез…

Шиш да зарез – такое восклицание на Ночном Рынке звучит в минуты полного отчаяния и означает неминуемую погибель и крах всего. Джо испытывает непреодолимое желание унести ноги.

Вместо этого он говорит:

– Входите, пожалуйста.

Ибо в его представлении Англия – справедливая страна, и он знает по опыту, что даже там, где закон был нарушен или попран, желание пойти навстречу и элементарная вежливость позволяют загладить на удивление глубокие ухабы.

Толстый входит первым, тонкий вторым, а замыкает шествие Джо – в знак того, что бежать он не намерен и входят они исключительно по его настоянию. Он предлагает гостям чай и удобные кресла – увы, они отказываются. Тогда он заваривает чай для себя, и тонкий все же соглашается выпить чашечку и даже угощается макаруном. Толстый пьет воду, много воды. Подкрепившись, Джо показывает им наиболее любопытные части своей мастерской (эдинбургские напольные часы, а также незаконченного автоматона-шахматиста, которого он мастерит на заказ по подобию знаменитого Турка), после чего тонкий сцепляет руки домиком, давая понять, что пора переходить к делу.

– Меня зовут мистер Титвистл, – говорит он, – а это – мистер Каммербанд. Сразу оговорюсь: фамилии настоящие. Жизнь причудлива и удивительна. Если вам вздумается пошутить по этому поводу, мы вполне способны переварить шутку и даже посмеяться вместе с вами.

Он демонстративно улыбается, показывая, что действительно это умеет. Мистер Каммербанд поглаживает себя по животу, давая понять, что лично он вполне способен переварить не только эту, но и любые другие шутки.

Джо принимает эти слова за своеобразное испытание. Улыбается с притворной вежливостью, даже сдержанностью. Уж он-то знает, каково иметь странную фамилию, и смеяться не намерен. Зато протягивает руку каждому из гостей. Мистер Каммербанд моментально ее пожимает. У него очень мягкая кожа, а рукопожатие легкое и энергичное. Джо поворачивается к мистеру Титвистлу.

Мистер Титвистл даже не подается вперед. Его тело находится в безупречном равновесии, безупречно занимает отведенное ему пространство. Он пожимает руку Джо с таким видом, словно тот в любой момент может поскользнуться и упасть – в таком случае он охотно предоставит в его распоряжение капитальность своих ног восьмого размера и крепость адвокатских бедер. Волос у Титвистла крайне мало; лысину окутывает легкая седая дымка, похожая на пушок окаменелого персика. Посему установить его возраст невозможно. Сорок пять? Шестьдесят?

Он смотрит на Джо спокойно и без тени неловкости. В его серых добрых глазах нет ни намека на неприязнь или недовольство. Это глаза человека, готового протянуть руку помощи и выразить сердечные соболезнования. Мистер Титвистл понимает, что разногласия случаются, и люди умные и решительные всегда найдут способ их преодолеть. Если Джо в самом деле поскользнется, мистер Титвистл немедля придет ему на помощь. Мистер Титвистл не видит никаких причин для взаимной неприязни между теми, кто волею судеб оказался по разные стороны воображаемой теннисной сетки. Ведь в первую очередь он – приятный человек.

Джо с тревогой замечает, как в нем начинают пробуждаться старые, забытые за ненадобностью, непрошеные инстинкты. Тревога! Тревога! Подать сигнал к погружению, продуть балласт! Идти тихо, идти глубоко! Интересно… Он опускает глаза на руку, по-прежнему сжимающую его ладонь, и не обнаруживает часов. Джентльмены его года выпуска редко выходят из дома без часов; часы могут многое рассказать о характере. Другое дело, если человек не хочет раскрывать эти сведения… Взгляд Джо взлетает к карману жилета мистера Титвистла и там находит искомое: часы на простой цепочке. Никаких украшений, талисманов, масонских значков, клубных эмблем… Ни нашивок, ни воинских знаков различия. Экспонат полностью лишен особых примет. Джо вновь переводит взгляд на запястье гостя. Запонки. Простейшие гвоздики. Галстук тоже непримечательный. Человек-шифр, тщательно скрывающий свое истинное «я».

Джо переводит взгляд на лицо мистера Титвистла. Всматривается в его ясные, ласковые глаза и приходит к одному-единственному выводу: ровно с таким же благостным, отеческим выражением лица мистер Титвистл, добродушный любитель хереса и почетный старейшина города Бат, будет душить вас фортепианной струной.

Помешкав, Джо все же дозволяет своему второму «я», сыну Ночного Рынка, ненадолго остаться.

Мистер Каммербанд, покончив с формальностями, садится и кладет на колени блокнот. С этого ракурса он выглядит даже причудливей, чем когда несся галопом по Койль-стрит. Его голова имеет форму практически идеальной груши, причем мозг, очевидно, помещается в более узкой верхней части. Щеки обширные и аппетитные – будь мистер Каммербанд оленем или палтусом, они вызывали бы обильное слюноотделение у любителей жирной пищи. От него сильно пахнет одеколоном. Аромат тонкий и пронзительный, такие обычно рекламируют подтянутые юноши, которые эффектно покоряют морскую волну на доске для серфинга, а потом в компании фигуристых черноглазых красавиц отправляются кутить в тропические казино. Продаются подобные парфюмы во флаконах в виде хрустального ананаса. Аромат ему не по возрасту и не способен скрыть запашок eau de Cummerbund, вырабатываемый его телом.

– Вопрос деликатный, говорите? – спрашивает Джо.

– Боюсь, что да, – кивает мистер Титвистл.

– И касается он?..

– Имущества вашего покойного деда.

– Деда?

Слово безобидное, да и Дэниел Спорк, в отличие от Мэтью, не был ни смутьяном, ни отпетым жуликом, – однако Джо моментально настораживается.

– Именно. Господина Дэниела, если не ошибаюсь.

– Что вас интересует?

– О, понимаете ли… Меня попросили приобрести дневники и письма вашего дедушки, с которыми вы готовы расстаться. А также любые его изделия или инструменты, если таковые у вас имеются. Любые антикварные и диковинные вещицы.

– Понял.

Ничего он не понял, но, кажется, потихоньку начинает понимать.

– Я уполномочен в кратчайшие сроки провести сделку и подготовить коллекцию. Новые выставки, как правило, открываются в январе, и на подготовку требуется время, поэтому нам следует поторопиться. Вы бывали в нашем музее?

– Нет, впервые о нем слышу.

– Вы не один, как ни прискорбно. Поверьте, наши кураторы знают свое дело. Они потрясающе оформляют экспозиции. Представляют экспонаты в наивыгоднейшем свете. Обязательно приходите.

– Заманчивое предложение.

– Разумеется, я смогу точнее сориентировать вас по цене, когда увижу то, что покупаю. Бюджет у меня приличный. Американские деньги, не британские. А значит – дополнительные нули, как вы понимаете.

– Не могли бы вы уточнить, какие именно предметы вас интересуют? От деда мне достался карманный набор простейших инструментов. Есть еще тиски для гравировки, которые он разработал сам. С наиболее любопытными вещицами мой отец распорядился по своему усмотрению, причем еще при жизни деда.

Да уж. Дэниел Спорк, человек сдержанный и хрупкий, орал так, что стены содрогались: обзывал сына подколодной змеей, шутом гороховым, прохиндеем. Червем, не имеющим никакого понятия о достоинстве, чести, духовности и нравственных скрепах. Злом во плоти. А мать Джо рыдала, держа Мэтью за руку, и цеплялась за старика. Не говорите так, Дэниел, прошу! Умоляю! Он не со зла!

Дэниел Спорк превратился в столп пламени. Его доверие к сыну было подорвано. Мир стал враждебней и холодней – и Мэтью, плоть от плоти его, лживый и подлый дурак, которому не было прощения, оказался слабым звеном в цепи невыразимо важных событий. Дэниел отворачивался, содрогался и трясся всем телом, отбиваясь от их рук. А потом ушел к себе – перебирать то малое, что чудом уцелело после устроенной сыном «срочной распродажи», смотреть, что осталось, а что можно безболезненно вернуть. Лишь проведя полдня за перелистыванием книг и складыванием всякой мелочевки на письменный стол (губы его были плотно поджаты – ниточка боли, – Часы Смерти на столе зловеще отсчитывали черные минуты жизни), он окинул взглядом оставшееся хозяйство и начал успокаиваться. Дневник был на месте. Блокноты с набросками достались коллеге и другу – их, несомненно, можно вернуть. Ящик для инструментов сгинул (волшебная штуковина со множеством рычажков и зубчатых колесиков, которая раскладывалась в миниатюрный верстак), но на сами инструменты никто не позарился.

Выстроив в ряд все уцелевшее, Дэниел вдруг забегал, засуетился, принялся судорожно листать журналы, открывать коробки – и наконец с радостным криком воздел к потолку коллекцию джазовых пластинок – старых патефонных, на 78 оборотов в минуту, – в изготовленном по специальному заказу футляре. «Фрэнки… – пробормотал он, после чего грубо крикнул сыну: —Позови мать!»

Лишь вид Джо – жалкого, маленького, ростом ему по колено, скрючившегося от страха посреди этого бушующего хаоса, – пробил пелену ярости, застившую ему глаза, однако не утешил его, а только спустил с цепи его горе, что было стократ хуже.

– Нет, – сказал мистер Титвистл, – никаких предпочтений у меня нет. В приоритете, конечно, любые необычные предметы. Неординарные. Затейливые. Пусть и не имеющие практической ценности.

Однако руки выдают его с головой. Он держит их ладонями вверх в знак искренности намерений, при этом неосознанно намечает в воздухе очертания некоего предмета. Кажется, на днях Джо видел нечто подобное… Об этой диковинке уважаемые представители шотландских музеев теоретически могут быть осведомлены. Но как они умудрились связать Джо с этим предметом? Подобные знания не должны входить в их кругозор. И если уж на то пошло, чего ради музей станет наугад посылать в Лондон двух своих сотрудников с пустыми глазами и в непримечательных галстуках? Неужто в Эдинбурге до сих пор не изобрели телефон?

Мистер Каммербанд все это время молчал: очень внимательно слушал и наблюдал, то и дело записывая что-то в блокнот нечитаемой скорописью. Верхние страницы блокнота сморщились, потому что у него влажные руки и потому что при письме он сильно нажимает на дешевую шариковую ручку из супермаркета (тонкий пластиковый корпус уже дал трещину). Время от времени мистер Каммербанд сует кончик ручки в рот и жует. Когда он ее вытаскивает, к тропическому парфюму примешивается запах из его рта: притягательно-отвратная смесь жухлой мяты, гнилых зубов и больных почек.

– Родни, – цедит он сквозь зубы.

Мистер Титвистл косится на мистера Каммербанда, затем вслед за его взглядом опускает глаза на собственные руки. Джо наблюдает за разворачивающимися событиями и сознает – на долю секунды позже, чем следовало, – что будет дальше. Мистер Титвистл и мистер Каммербанд отрывают взгляд от незримых очертаний в воздухе и виновато смотрят на Джо: догадался ли? Тот виновато смотрит на них. Между тремя присутствующими в комнате устанавливается полное понимание. О да. Теперь сыграем в открытую? Внутри у Джо вновь приходят в движение заржавленные механизмы отцовского мира, вытаскивая из пыльных укромных уголков его разума то, о чем он давным-давно не вспоминал: инстинкт, побуждающий лгать, успокаивать и вводить в заблуждение одновременно.

– Простите, господа, – заговорщицким тоном произносит он, – вы ставите меня в весьма неловкое положение. Не далее как позавчера я получил аналогичное предложение от другой заинтересованной стороны, и сегодня утром мой телефон прямо-таки разрывался от звонков. Я навел кое-какие справки и выяснил, что не все мои потенциальные покупатели заслуживают доверия, – и в особенности вы, если уж говорить начистоту. Впрочем, мы так говорить не будем, ибо хотим уладить все миром и не намерены совершать необдуманных действий. Признаться, я предпочел бы иметь дело с вами. Если вы не постоите за ценой, конечно.

При этих словах он внутренне содрогнулся. Новая, усовершенствованная, взрослая версия Джо Спорка мыслит иначе. Да, в детстве он обчищал карманы, стоял на стреме и носился по туннелям Тошерского удела в поисках пиратских сокровищ, нимало не сомневаясь, что таковые существуют. Его злонамеренные дядюшки влезали по водостокам в покои графини с целью избавить ее от лишних драгоценностей, пока Мэтью Спорк ее охмурял, а его единственный сын стоял под окном, крутил йо-йо и смотрел, не идут ли представители Лили Ло, они же легавые, они же – доблестные сотрудники лондонской полиции. Однако Джо был уверен, что того мальчишки больше не существует. Надо же, до чего быстро вспоминаются старые приемчики!

Мистер Каммербанд закрывает блокнот и смотрит на партнера.

– Я совершенно уверен, – вкрадчиво произносит мистер Титвистл, – что мы сумеем договориться о приобретении полной коллекции.

– Весьма рад. И вам несказанно повезло: я уже начал ее собирать. А мне повезло, что нашелся такой замечательный покупатель.

– Имейте в виду: мы категорически не желаем участвовать в каких-либо торгах.

Да ладно, вам плевать. Это очередное испытание. Почему все меня испытывают? У меня нет того, что вам нужно. Или есть?

Внутренний голос – голос Мэтью, – бубнит ему в ухо советы и наставления:

Не соглашайся. Пока рано. Если пойдешь у них на поводу, они твой гнилой заход мигом раскусят.

Раскусят?

Поймут, что ты на самом деле задумал.

Значит, не соглашаться?

Нет, конечно.

Прячься. Обманывай. Сбивай с толку. Юли.

Прямо день общения с призраками, нежданными и непрошеными.

– Тогда на вашем месте я подготовил бы поистине экстраординарное предложение! Впрочем, не сомневаюсь, таким оно и будет. А сейчас позвольте откланяться, господа, ровно в десять тридцать у меня очередная встреча – по совершенно другому вопросу, уверяю вас. До свидания! Встретимся в понедельник в тот же час?

Воцаряется мертвая тишина. Господи, думает Джо, неужто меня сейчас грохнут?

– Идеально, – отвечает мистер Титвистл, запускает руку в карман пиджака и тощими пальцами извлекает оттуда белоснежную визитную карточку. – Звоните, если возникнут какие-либо затруднения. У Музея множество друзей. Мы можем решить почти любой вопрос.

О да, еще бы.

Джо провожает их взглядом. Они уходят по улице, не оглядываясь, пешком. Машину за ними не прислали. Они оживленно беседуют друг с другом, но Джо не покидает ощущение, что за ним следят. Шпионят.

Что ж. В конце концов, я человек маленький и скучный, так? Веду скучный образ жизни, любой вам это скажет. Имею дело со всяким старьем, редкими и антикварными вещицами; сюрпризы – не про меня. С недавних пор я одинок и очень скоро навсегда покину возрастную группу от 21 до 34. Я люблю булочки «челси», приготовленные «как раньше», и влюбляюсь в тощих озлобленных женщин, которые никогда не смеются над моими шутками.

Я завожу часы, как Дэниел.

И я никогда не превращусь в Мэтью.

– Билли, это Джо. Перезвони, пожалуйста. Надо кое-что обсудить.

Он вздыхает, ощущая потребность в утешении и сознавая, что обнять ему совершенно некого. Затем возвращается к работе.

Каждый день после обеда Джо заводит часы. Все они показывают правильное время, а не каждые свое (многие его коллеги выставляют на часах разное время, чтобы те почаще били). Клиенты приходят к Джо исключительно по записи и по рекомендациям. Фирма «Спорк и компания» – то, что в наше упорядоченное и каталогизированное время называется «крафтовым бизнесом». Его клиенты в большинстве своем заранее знают, что им нужно, и едва ли их можно склонить к спонтанной покупке громким «динь-дон», который раздастся в тот момент, когда они с хозяином лавки будут распивать чай и подкрепляться тарталетками с джемом. Им необходимы роскошь, аутентичность и ремесленный флер. Они приходят сюда за возможностью окунуться в прошлое.

И прошлое их здесь ждет, оно застряло в излучине Темзы и несмолкающем шепоте храповых механизмов и маятников, деловитом стрекоте хорошо смазанных кулачков. Если повезет, и если Джо потрудится назначить встречу с клиентом с оглядкой на график приливов и отливов и на радиоприбор, который стоит у него возле обращенной к берегу стене, то прямо во время их беседы берег погрузится в туман, и волны будут лизать кирпичи, и какая-нибудь баржа с заунывным скрипом пройдет по реке или даже загудит во мгле; тогда время в лавке будто остановится, чары заработают, и клиент непременно купит искомый предмет по баснословной цене, хотя приходил с намерением скостить цену вдвое. Джо регулярно предлагают неплохие деньги за само здание. В таких случаях он неизменно шутит, что не он – хозяин склада, а склад – его господин и повелитель. Здесь безраздельно властвуют призрак деда и беспокойный, неумолимый, взбалмошный дух отца.

Джо заводит часы. Заводные ключи лежат на маленькой тележке – цепочка гремит, бьется о корпуса ходиков, и все же носить ключи в мешке неудобно, пришлось бы подолгу в нем рыться в поисках нужного ключа, – и Джо толкает перед собой эту тележку, стараясь не думать о том, что похож на медсестру, вывозящую из палаты труп больного. «Дзынь-дзынь, я глубоко сожалею, но его час пробил».

За последний год или около того Джо привык заводить часы под передачи на «Би-би-си Радио 4». Ненавязчивая болтовня ведущих новостей и художественные склоки создают приятный фон; время от времени звучат прогнозы погоды для судоходства – успокаивающий молебен с перечислением мест, где он никогда не побывает. Флемиш-кейп: ветер семь баллов, порывы до девяти. Недавно «Радио 4» стало его подводить, потому что международная обстановка накалилась. Помимо разнообразных климатических бед, мир переживает нечто под названием «пик добычи нефти» – момент, после которого добывать нефть будет сложнее, а сама она подорожает и в конечном счете станет недоступной. Словом, последний саммит Большой Как-бишь-ее проходит напряженно. Джо надеется, что это не та разновидность напряженности, после которой кто-нибудь начинает кого-нибудь бомбить. Ругань злых дипломатов Южной Африки, разгневанных топ-менеджеров авиакомпаний Ирландии и до нелепого самоуверенных канадских нефтяников ни капли не успокаивает, поэтому сегодня радио молчит.

Пожалуй, в списках его нынешних дел это – самое важное. Оно всякий раз заканчивается маленьким, зато настоящим и измеримым успехом, что особенно ценно на фоне плохих продаж, пустой двуспальной кровати и осознания, что его навыки и умения пользовались спросом сто лет назад, а сейчас кажутся эксцентричными и никому не нужны. Последние полгода он каждый день ведет с самим собой неравный бой, чтобы не опрокинуть тележку с ключами и не раскидать их по полу. Лучшая его половина всякий раз одерживает победу лишь благодаря тому, что он воочию представляет, как будет ползать по полу, собирать ключи, полировать оцарапанные корпусы часов и шепотом просить прощения у призрака своего деда (и заодно отца, хотя по иным, странным и неочевидным причинам), и картина эта невыносима.

Звенит колокольчик над дверью, и Джо поднимает глаза.

В дверях стоит кто-то очень высокий – макушка почти достает до притолоки, – и, видимо, облаченный в черное, потому что силуэт гостя, пусть и подсвеченный солнцем, необычайно темен. Длинные руки и ноги, странное громоздкое платье или халат. Мисс Хэвишем. Интересно, есть ли у гостя неприятные шрамы? Пока неясно. На голове какая-то черная вуаль или покрывало: лица не разобрать. Покрывало свободно свисает с головы, поэтому макушка плавно закругляется. В районе носа – едва заметная выпуклость. В остальном лицо кажется гладким и лишенным черт, как яйцо. Упырь. Инопланетянин. В конце приходит совсем уж постыдная догадка: террорист-смертник. От этой нелепой мысли Джо сперва начинает грызть совесть, затем одолевает страх, и он поспешно вскакивает на ноги. Если отмести версию с террористом-смертником, остальные автоматически выходят на передний план.

– Здравствуйте, – говорит он, – чем могу помочь?

– Пока ничем, спасибо.

Голос низкий и сиплый, только приглушенный, будто его проигрывают на старинном граммофоне с деревянным раструбом, какие стоят у Джо в подсобке. Металлические раструбы мощные, и звуки дребезжат, будто слушаешь старое радио. Деревянный же обеспечивает более мягкое звучание, но ему не достает полноты, мясистости. Джо машинально подается вперед, чтобы лучше слышать, и быстро отшатывается: плоское лицо тоже подается навстречу, словно норовит поцеловать его в щеку.

– Можно тут осмотреться?

– Да, конечно. Смотрите, не стесняйтесь. Если вам нужно что-то особое, спрашивайте – в подсобке завалялось несколько превосходных граммофонов с необычными раструбами. И отменные часы на цепочке. Я очень горд – мне удалось довести их до ума. Красивейшее изделие.

Тон Джо позволяет предположить, что случайные посетители всегда завершают визит осмотром небольших предметов, которые в противном случае могли остаться без внимания.

Покрытая голова дважды кивает, причем второй кивок глубже первого, как у лебедя.

– Простите за любопытство, – произносит Джо, когда гость не сходит с места. – Мне еще не доводилось встречать людей в таких облачениях, как ваше.

– Я нахожусь в духовном поиске, – беззлобно отвечает гость. – Покрывало напоминает мне, что Господь навеки отвернулся от нас. От мира. Такую одежду носят члены ордена Джона-Творца, называющие себя рескианцами.

Он умолкает, словно ждет отклика. Джо понятия не имеет, как ему следует реагировать, поэтому просто благодарит гостя за ответ.

А затем, бросив еще один взгляд на зловещее пустое лицо, возвращается к работе.

Гость подходит к выстроившимся вдоль стены музыкальным автоматам. Один из них играет какую-то бодрую песенку, и гость внимательно его разглядывает – как птица, которая раздумывает, можно ли это съесть. В следующий миг он заговаривает вновь:

– Мистер Спорк?

– Чем могу помочь?

– Я кое-что ищу. Надеюсь, вы меня выручите.

– Постараюсь.

– У меня есть основания полагать, что недавно вы имели дело с книгой, которая меня интересует. Весьма необычной книгой.

Вот черт.

– О, тут я вам не помогу, вы уж не обессудьте. Музыка – это по моей части, а книги – нет.

Джо ощущает в затылке странное щекотание. Он поворачивается и видит, как незнакомец плавно отстраняется.

– А я думаю, поможете. Речь о книге Гакоте, мистер Спорк, – многозначительно произносит он.

Джо медлит. С одной стороны, он впервые слышит про книгу Гакоте (Га-КО-тэ). Подобно савану, в который одет посетитель, слово явственно отдает религией, а Джо прилагает все усилия, чтобы не связываться с предметами культа, будь то церковные часы или мироточащие иконы с встроенными в раму резервуарами для жидкости и заводными насосами. Большинство таких предметов в то или иное время были похищены из церквей, следовательно, их скупка и сбыт влекут за собой уголовную ответственность. С другой стороны, недавно он и впрямь имел дело с предметом, обладающим различными незаурядными свойствами, который вполне может иметь отношение к книге с таким экстравагантным названием. Предмет этот принес ему умеренно недобросовестный человек по имени Уильям «Билли» Френд.

Главное из вышеозначенных незаурядных свойств предмета: почти сразу после знакомства с ним к Джо Спорку пожаловали неизвестные господа, толстый и тонкий, которые затейливо и неубедительно врали про некий Музей и желали скупить все личные вещи дедушки Спорка, тогда как в действительности им нужны были любые вещи, связанные с этой «весьма необычной книгой» (вспомним, как руки мистера Титвистла предательски рисовали в воздухе ее очертания).

– Мне ужасно жаль, но я впервые слышу это название, – весело отзывается Джо. – Я собираю, содержу в исправности и продаю часы и заводные игрушки, старинные предметы, диковинки, все, что умеет бить и звонить. Пианолы и автоматоны. В общем и целом – не книги.

– На свете существуют тексты, важность которых неочевидна для непосвященных. Очень опасные тексты.

– Ничуть не сомневаюсь.

– Оставьте этот снисходительный тон. – Голова рескианца медленно поворачивается, саван на плечах сминается; Джо гадает, может ли она вертеться вокруг своей оси, как у совы. – Если эти знания станут достоянием общественности, наша жизнь непоправимо изменится. Говоря более приземленным языком, мистер Спорк, книга и все связанные с ней предметы имеют лично для меня огромную ценность. Мне бы очень хотелось их вернуть.

Вернуть. Не «найти издание такого-то года» и даже не «установить номер ISBN». Этот человек ищет предмет – существующий в единственном экземпляре, – которым он некогда владел. Да, все это вполне может относиться к вещи, принесенной Билли Френдом.

– Она не ваша, мистер Спорк, – с мягкой категоричностью в голосе заявляет рескианец. – Она моя.

Джо делает сочувственное, услужливое лицо.

– Могу я узнать, как вас зовут? Понимаете ли, не так давно в мои руки действительно попала одна весьма необычная книга, однако ее название мне неизвестно. Я помогал ее реставрировать. Надеюсь, с ней не связано никаких нехороших историй…

Ага, очень надеюсь. Да, видно, напрасно – раз ты здесь.

Рескианец молча и как бы в задумчивости обходит комнату. Джо делает растерянно-вежливое лицо хозяина антикварной лавки и прикидывается, что ему нет дела до гостя: перебирает какие-то бумажки, внимательно прислушиваясь к его перемещениям. Шкряб-шкряб. Это он чешет подбородок? Отирает лоб? Скребет стол железным крюком, который заменяет ему правую кисть?

Когда человек заговаривает вновь, его глухой голос превращается в шепот, причем раздается этот шепот пугающе близко.

Джо оглядывается и видит покрытое черной материей лицо меньше чем в метре от себя. Он слегка подпрыгивает на месте, и голова отплывает подальше.

– Простите, не хотел вас пугать. Если у вас больше ничего для меня нет, я пойду.

– Возьмите, пожалуйста, визитку и звоните, если возникнут какие-либо вопросы. Или если вас заинтересуют другие мои товары.

– Я обдумаю услышанное и вернусь.

Джо успевает обуздать свое подсознание, прежде чем то вынуждает его произнести: «С того света?» Это было бы ужасно грубо. Рескианец змеей выскальзывает за дверь и исчезает в глубине улицы.

Ох, Билли. Теперь ты вляпался по уши.

Прежде чем отправиться на поиски Билли Френда и наорать на него лично, Джо берет в руки телефон.

«Гартикль» – или, если точнее, Фонд содействия развитию ремесел и науки имени Бойда Гартикля – представляет собой бесконечный чулан, построенный более ста пятидесяти лет тому назад. Это беспорядочный клубок коридоров и выставочных витрин, перемежаемых читальными залами и экспозициями, черте-как оформленными и чудовищно пыльными; незадачливый посетитель архивного зала рискует потом неделю страдать жутким кашлем. Здание под завязку набито всяким барахлом, приобретенным и бережно хранимым на полках в ожидании того дня, когда оно может понадобиться кому-то в научных или развлекательных целях. Здесь есть фрагменты незаконченных вычислительных машин Чарльза Бэббиджа и паровых двигателей Брюнеля. Разработанные Робертом Гуком инструменты лежат бок-о-бок с деревянными моделями, созданными по эскизам да Винчи. У всякой вещи есть история, и обычно не одна. Безобразное краснокирпичное здание фонда с его невообразимыми башенками на крыше и неоготическими арочными окнами – прибежище всех списанных в утиль детищ людской тяги к познанию и освоению окружающего мира.

Трубку берут со второго гудка.

– В этом доме ценят искусство, – заявляет женский голос, низкий и могучий.

– Сесилия? Это Джо.

– Джо… Джо? Джо? Какой Джо? Не знаю никаких Джо. Природный феномен под названием «Джо» – иллюзия, подсовываемая мозгом моему сознанию, чтобы логически объяснить разницу между количеством купленных и потребленных мною плюшек. То, что этой мнимой личности не существует, доказано эмпирическим путем. А если бы он и существовал, ему давно на меня плевать. Он куда-то смылся в компании очередной пигалицы, бросив меня, несчастную, на произвол судьбы.

– Мне стыдно. Честно.

– И поделом. Как дела, супостат?

– Хорошо. Как дела в «Гартикле»?

– Пусто, холодно и всюду хлам, который не нужен никому, включая меня.

– Я ведь попросил прощения.

– И думал этим меня умаслить? От меня так просто не отделаешься. Спроси Фолбери, сколько раз ему пришлось пресмыкаться передо мной за тот позорный случай с эгг-ногом. Потом извинись еще раз.

И все же брюзгливый голос Сесилии подобрел: несколько булочек с маслом, несомненно, сумеют поднять ей настроение. Двери «Гартикля» – это сознает и она, и Джо, – перед ним пока не закрыты.

Отчасти музей, отчасти архив и отчасти клуб, «Гартикль» занимает одну из тех странных ниш в жизни Лондона – физической и социальной, – которая делает его почти неуязвимым для внешнего мира и почти незаменимым для узкого круга посвященных. Сесилия Фолбери работает здесь и библиотекарем, и в каком-то смысле библиотекой. Безусловно, при попутном ветре найти искомую книгу или предмет можно посредством картотеки. Картотечная система здесь весьма солидная, хотя немного устаревшая и строго аналоговая (в «Гартикле» иначе и быть не может). Так же Сесилия исполняет функции алфавитного указателя. Если вам нужно отыскать здесь что-то в более-менее разумные сроки, лучше сразу обратиться к ней – только очень-очень вежливо и по возможности сдабривая просьбу лестью. Прозвище Сесилии – Людоедка – не вполне шуточное, а супруг Боб без ложной скромности называет себя ее рабом.

– Сесилия, ты когда-нибудь слышала об эдинбургском музее имени Логанфилда?

– С тех пор, как его закрыли, – нет. А что?

Джо Спорк не удивлен.

– Просто интересно. А об опасных книгах?

– Да, разумеется. Их десятки. Церковь подняла жуткий хай, когда Гутенберг изобрел печатный станок, потому что теперь любой мог печатать и распространять что угодно. Попы приходили в ярость по любому поводу. Местных баронов бесили грязные слухи, распространяемые посредством низкопробных пасквилей. Почти все они были правдивы, и читать их – сплошное удовольствие! – Из трубки доносится громоподобный смех. – Сохранилось даже несколько библий с опечатками, которые в корне меняют смысл сказанного. «Прелюбодействуй» и все в таком роде. Люди их коллекционируют, епископы – сжигают. Глупенькие. Можно подумать, Богу есть дело, что там напечатано в какой-то книжонке.

– Нет, я про другую книгу. Более современную.

– Брось, Джо. Выкладывай, о каком опусе речь? – Она выделяет это слово, наслаждаясь его вычурностью. – Что за манускрипт тебе нужен?

– Он назвал ее Книгой Гакоте.

В трубке раздается короткий кашель, похожий на глухой лай.

– Сесилия?

– Я тут.

– Что случилось?

– Книга Гакоте, вот что случилось.

– Ты о ней слышала?

– Еще бы, черт возьми! Не ввязывайся в это, Джо. Беги, роняя тапки. Не то хуже будет.

– Не могу. Чертова книга, кажется, ко мне прилипла.

– Так отлепи и помойся!

– Как? Я даже не знаю, что это.

– Это призрак во тьме, Джо. Горящий жупел. От южной оконечности Испании до Черного Леса и вплоть до самого Минска, будь он неладен. Злая Богиня Перекрестков. Кровавая Мэри. Баба Яга. Проклятие!

– Сесилия. Поясни.

Она не поясняет. В трубке – тишина. Наконец Сесилия резко спрашивает:

– Кто это – «он»?

– В смысле?

– Ты сказал: «Он назвал ее Книгой Гакоте». Кто «он»? Тот несносный паскудник?..

– Нет. Другой. Он думает, что книга у меня.

– А она у тебя?

– Я… Нет. Возможно, она у меня была. Или что-то наподобие.

До него доносится вздох. Или Сесилия просто с силой выдыхает, махнув на него рукой.

– Гакоте… Это злой дух, Джо. Бабайка. Ясно? Прокаженный или… баньши. Вроде матери Гренделя. Она несет погибель. Она должна была воздвигнуть в деревне замок, а потом море поднялось и поглотило ее вместе с деревней.

Джо Спорк силится рассмеяться. Ну правда, глупости же! Страшилки про привидений абсурдны – по крайней мере сейчас, при ободряющем свете дня. Однако Сесилия Фолбери – суровая тетка, не склонная к фантазиям и предрассудкам. А с другой стороны: сегодняшнее утро и встреча со странным человеком-цаплей в холщовом – саване? капоре? чепце? – закрывающем лицо…

– Проказа лечится, – твердо произносит он; да, хворь неприятная, но излечимая, да и заразиться ею не так уж легко.

– Джо, они не просто больны. Все гораздо страшнее. И прокаженные, и Гакоте были изгоями, понимаешь? Вот их и сгребли в одну кучу. Люди стали ошибочно думать, что это одно и то же. А прокаженные, Джо, они гораздо больше боятся Гакоте, чем те их. Я сейчас про современных людей, не про средневековых крестьян. В общем… Не знаю. Это вроде проклятья фараонов, ясно? Все посвященные так или иначе умирали, если подбирались слишком близко.

– К чему?

– Если узнаешь – умрешь, насколько я понимаю.

– Сесилия…

– Ой, не будь таким тугодумом, Джо! Конечно, это все ахинея, но уж очень много смертей с ней связано. Не хочу, чтобы ты повторил их судьбу.

– Да я и сам не хочу, уж поверь. Ладно, понял. Они плохие люди – пираты, убийцы, неважно. Книги у меня нет, но кое-кто считает иначе, и это не очень хорошо. – Он прямо слышит, как Сесилия поджимает губы, и продолжает упорствовать: – Мне нужно больше информации. И чем книга опаснее, тем важнее мне все о ней знать. Возможно, тут как-то замешан Дэниел. Можешь уточнить?

Джо очень хочется бросить трубку. Он почему-то зол на Сесилию: та взяла и превратила его день в чрезвычайное происшествие.

– Дэниел Спорк? Твой дед? С чего ты взял? С кем ты разговаривал?

На этот вопрос Джо отвечать не хочет, пока не хочет, поэтому бормочет что-то нечленораздельное и повторяет просьбу. Сесилия ненадолго умолкает, давая понять, что заметила его жалкую уловку, но больше вопросов не задает.

– Хорошо, я загляну в его бумаги. Хотя большая часть его вещей хранится у тебя.

– У меня только старое тряпье да коллекция джазовых пластинок.

После короткой паузы Сесилия спрашивает:

– Что?

– Ну, джаз. Музыка такая.

– Я в курсе, щенок, что джаз – это музыка, причем одна из высших ее форм. Предлагаю тебе начать с этой коллекции.

– Почему?

– Если я не окончательно спятила, Джо, твой дед терпеть не мог джаз. На дух его не переносил. Джазовый ансамбль играл на корабле, на котором он прибыл сюда из Франции во время войны. Когда караван судов с беженцами попал под обстрел, музыканты спустились в трюм и играли для беженцев. Снаружи бомбы падают, посудина гремит и трясется, а народ пляшет – так всю дорогу до родины и проплясали. С тех пор Дэниел не мог слушать джаз. Говорил, что слышит только взрывы и крики матросов.

– Ого. Не знал.

– Неудивительно. Детям такое не рассказывают.

Да уж. Теперь денек точно не задался.

– В общем, мне пригодится любая информация.

– Береги себя, Джо. Пожалуйста.

– Я так и делаю.

– Хорошо. Ладно. Дай мне пару дней и без пирога со свининой не приходи.

Джо впервые за день смеется. Доктор строго-настрого запретил Сесилии свинину, но рипонский пирог для нее – платонический идеал, эталон свиного пирога и ее любимое лакомство. Отказа она не потерпит. За рипонским пирогом Сесилия Фолбери – семидесятилетняя матрона в двенадцать стоунов весом и пять футов два дюйма ростом – зимой пойдет голой по Пикадилли, если понадобится.

Джо кладет трубку и откидывается на спинку кресла, вперив взгляд в потолок и прислушиваясь к плеску Темзы за стеной.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Поздно спохватился.

– Знаешь что? – говорит ему три дня назад Билли Френд доверительным тоном таксиста. – Я тут разжился кое-чем, что может здорово тебе пригодиться в работе, не говоря уж о всяких поделках для души. Еще могу подкинуть тебе настоящую работенку, ну, заказ… Клиент уважаемый, все чин-чинарем, без обмана. В благодарность попрошу оказать мне одну маленькую услугу – будем считать это процентом за наводку. Только давай без бумажной волокиты и налогов – не в службу, а в дружбу, а? – Он многозначительно шевелит бровями над ободком чайной чашки.

Брови Билли Френда сразу бросаются в глаза, ибо они густы и черны, а иной растительности на голове у него нет. Примерно в то же время, когда Королевский суд привлек отца Джо к ответственности за деятельность in loco parentis [3] в отношении большой партии импортированного в страну кокаина (вместо того, чтобы осуществлять деятельность in loco parentis в отношении собственного сына, к примеру), Билли Френд признал поражение в маленькой войне с облысением по мужскому типу. В день судебного слушания (то была чистой воды случайность, Джо Спорк и Уильям Френд тогда не были особенно близки) он ушел от невесты, купил себе блестящий новенький костюм и велел найтсбриджскому цирюльнику удалить с его черепа остатки юношеской шевелюры. С тех пор внешность Уильяма Френда не претерпела никаких изменений, если не считать эффектов, производимых различными восками, с помощью которых он наводит мужественный блеск на свою пугающе сексапильную лысую башку. Билли Френд купается в лучах телегеничной гиперсексуальности Патрика Стюарта (хотя утверждает, что обрился наголо первым).

В профессиональном контексте Джо старается не связываться с Билли. Порой они вместе выбираются в город, ужинают, иногда пропускают по стаканчику. Билли импульсивен и хамоват – именно благодаря этим качествам он способен растормошить угрюмого Джо Спорка и заставить его веселиться, даже заговаривать с женщинами, которые кажутся ему привлекательными. Их дружба – из тех, что не угасают при минимальном уходе и отсутствии явных связующих элементов. Билли в штатском, заказывающий очередную бутылку возмущенной официантке, – часть ландшафта, неизменно смущающего, но родного и в конечном счете жизненно необходимого.

Билли-посредник – явление иного порядка. Вступая с ним в деловые отношения, вы попадаете в мир мутных сделок и чистогана. Но в этом случае Джо просто снял трубку, по глупости не посмотрев, кто звонит, повелся на невинную просьбу о встрече и очутился здесь, в этой тошниловке, где вынужден хлебать густой оранжевый чай. Хотя… возможно, игра стоит свеч: Джо вынужден признать, что изрядно поистратился, а Билли Френд – когда не пытается втюхать ему щенка или впутать его в сомнительную авантюру с участием латвийских модельных агентств, – неплохой источник хорошо оплачиваемых заказов (не говоря уже о том, что настоящий, пусть и немного чокнутый, друг).

– Заказ на что? – осмотрительно спрашивает Джо.

– Видишь ли, Джозеф… – Билли часто прибегает к формальностям, пытаясь запудрить тебе мозги. – Данный предмет можно – и одновременно нельзя, – в силу его неординарности, самобытности и затейливости, каковые и натолкнули меня на мысли о тебе, – смело назвать его – без риска допустить вопиющую ошибку и в то же время сознавая, что определение не вполне исчерпывающее, – назвать его… ерундовиной. Приобретенной с молотка.

В случае с Билли «с молотка» почти всегда означало, что вещь краденая. Впрочем, Билли Френд – когда не торгует краденым и не соблазняет дочерей провинциальных налоговых инспекторов, – является действительным членом Благородного Братства Бодрствующих. Иными словами он – владелец похоронного бюро, что, вообще говоря, позволяет ему раньше других узнавать о всевозможных торгах и распродажах имущества усопших. Впрочем, Джо отчего-то не верится, что Билли в самом деле скупает ценные предметы у родственников покойных, так как в свободное от похорон время он промышляет тем, что за разумную плату предоставляет ворам-домушникам Лондона и прилегающих графств сведения о подходящих для кражи предметах.

– У меня предостаточно ерундовин, Билли, – отвечает Джо. – Моя жизнь, можно сказать, изобилует ерундовинами. Чем твоя ерундовина так примечательна? Чем она отличается от всех прочих ерундовин?

Тут он осознает, что угодил в ловушку.

– Видишь ли, Джозеф, я не люблю хвастаться… – На этих словах Билли взрывается оглушительным смехом, заставляя обернуться людей за соседними столиками, а главное – юную кокетку-официантку, чье внимание Билли Френд пытался привлечь с тех пор, как они сели.

– Билли…

– Это книга, Джозеф.

– Книга?

– В некотором смысле.

– Тогда ты зря теряешь время. Книги – не мое. То есть, я люблю их читать, это полезное и душеспасительное занятие, но я их не ремонтирую, не чиню и не реставрирую. Словом, вернуть к жизни испорченную книгу я не смогу.

– Эту сможешь.

– Она механическая?

– Вот именно.

– Потому что если она не механическая, то помощи от меня ждать нечего, ясно? – Джо мешкает, гадая, в каком именно месте беседа пошла по незапланированному сценарию. – Что значит «вот именно»?

Билли воздевает руки к потолку, пытаясь донести до Джо всю грандиозность своего предложения.

– Эта ерундовина – помесь книги и заводного устройства! Текстовая ее часть почти не пострадала, разве что местами заплесневела. Они заключена в добротную кожаную обложку и похожа на личный дневник. Особенность ее заключается в том, что по краям она испещрена бугорками и представляет собой своего рода перфокарту. Ну, или барабан в музыкальной шкатулке. Сечешь?

Джо Спорк утвердительно кивает. Билли продолжает, усиленно размахивая руками и практически (сам он говорит «прак-сиськи», чем исправно гневит дам) взлетая над столом.

– Так вот, а рядом, на той же хате, то есть в той же пыльной дыре, где нашли книгу, валялась целая куча каких-то замызганных деталей, мелочевки, из которой при соблюдении определенных условий и непосредственном участии такого умелого мастера, как ты, складывается некий механизм. После тщательного осмотра специалистом – то есть, мной, – было установлено, что он крепится к корешку книги. Кроме того, одна из деталей вышеозначенного механизма представляет из себя здоровенный золотой шар, иначе не назовешь. Вот такая заковыка. Книга – не книга, а к ней еще какая-то мудреная машина прилагается. Поэтому – дабы не плодить неологизмы, Джозеф, чего я, как ты знаешь, делать не люблю, – я и назвал ее ерундовиной.

Джо Спорк, прищурившись, разглядывает Билли. Похоже, его обвели вокруг пальца. Билли отлично знает, что подобные вещицы представляют для Джо особый интерес. Следовательно, сейчас он начнет разводить его на что-то противоправное или просто одуряюще скучное.

– И что же я должен сделать в обмен на ерундовину?

– Ничего ужасного, Джозеф: кое-что отремонтировать. Никаких подводных камней, обмана и прочих преступных…

Билли медлит. Наверное, заметил по лицу Джо, что знаменитое спорковское долготерпение подошло к концу. Он примирительно вскидывает руки.

– Ладно, давай лучше сразу покажу тебе пациента. Вещица необычная. – Он уже положил сверток на стол и в следующий миг его разворачивает; пожалуй, в этом тихом кафе такого еще не видали. – Пикантная штучка, а? Викторианцы любили подобные игрушки. Назовем их эротоматы. Или «тяни-толкайчики». Хотя в данном случае тянут и толкают не одну девицу, а сразу двух. Знавал я таких сестричек – жуткое дело, скажу я тебе!

Вещица действительно представляет собой автомат – заводную «живую картинку». Фигурки выполнены из жести, расписаны свинцовыми красками и пышно разодеты. Сквозь стеклянный пол просвечивают латунные и стальные механизмы. На одном краю диска стоит мужчина – похотливый егерь с румяными щеками, а на другом – две дамы в костюмах для верховой езды. Билли Френд нажимает какой-то рычажок, и фигурки начинают кружить, медленно приближаясь друг к другу, пока у егеря не слетают штаны, а дамы не задирают юбки. Тогда из-под спущенных штанов егеря выскакивает огромный штырь и гладко входит в отверстие на заду Сестры № 1, а Сестра № 2 припадает к стенке и принимается рьяно себя ублажать. Потом вся бандура начинает трястись, у Сестры № 1 отваливается голова, у егеря вылезает какая-то грыжа, так что продолжать он больше не может, и конструкция, скрежеща и лязгая, замирает.

Джо с ужасом сознает, что залился краской. Билли Френд, осклабившись, подмигивает официантке, которая таращит глаза на диковинное устройство (весьма напоминая при этом Сестру № 3). Придя в себя, она усмехается ему в ответ и исчезает в недрах кухни.

– Господи, Билли…

– Эх ты! Такой красавец, а ведешь себя по-стариковски. Нехорошо, Джозеф. Давай на днях закатимся в какой-нибудь барчик, пропустим по…

– Нет, спасибо. Расскажи лучше про заводную книгу.

– Раньше ты умел веселиться, Джо. А потом взял и остепенился. Ужасное это дело, с кем угодно может случиться. Моментально прибавляет человеку лет! Я знаю одно местечко в Сохо… Нет, не такое, как ты подумал, хотя если вдруг… Ладно, ладно. Это просто бар, дружище, с очень веселой публикой. Разбитные девчонки, по большей части австралийки. И все, знаешь ли, не прочь.

– Билли, я повторю только один раз, а на следующий решу, что ты нарочно мне мозги компостируешь. И тогда мы вернемся к обычной системе расчетов – наличные при получении, ясно? Мне лавку пора открывать. Так что выкладывай, бога ради, выкладывай все про эту свою ерундовину!

Билли Френд прикидывает, насколько серьезно настроен Джо, и видит, что тот либо очень серьезен, либо откровенно зол. И наконец раскалывается.

– Клиент хочет, чтобы ты довел ее до ума, починил, почистил и отвез одному господину в Уиститиэль. Это, кстати, в Корнуолле. Наличные вперед, разумеется, ведь мы живем в жестоком и бесчестном мире. – Билли Френд, в свое время славившийся и жестокостью, и бесчестием, испускает горестный вздох. – К книге прилагается некий инструмент, клиент мне его тоже предоставил. Лично я называю его приблудой. В жизни ничего подобного не видал. Уведомляю тебя, что по завершении работы над книгой ты можешь оставить приблуду себе в качестве сувенира или благодарности за труд. Насколько я понял, приблуда открывает доступ к определенным механизмам внутри ерундовины. Так что получается даже не две по цене одной, как сказали бы наши американские коллеги, а добрых три – невиданное доселе явление, каковое я с гордостью подношу тебе в духе делового сотрудничества и дружеского взаимопонимания. – Билли обезоруживающе улыбается.

– Кто клиент?

– За кого ты меня принимаешь?!

– Это женщина?

– Полагаю, я могу с чистой совестью, не боясь попрать заповеди профессиональной этики, сообщить тебе, что клиент действительно относится к слабому полу.

– И ты совершенно уверен, что она – законная владелица этих изделий?

– Совершенно. Весьма почтенная старая клюшка.

– И она купила эти изделия с молотка?

– О, тут ты меня подловил, Джозеф. Есть у меня одна досадная привычка: о любом предмете, сведения о происхождении которого я не вправе разглашать, говорить, будто он куплен с молотка. Такой ответ снимает все вопросы, да и звучит солидно.

Билли приподнимает брови, дабы Джо мог восхититься кристальной чистотой и честностью его взгляда. Он ждет. И ждет. И ждет, делая все более оскорбленное лицо. Наконец…

– Ладно, привози ее ко мне в мастерскую сегодня днем, – сдается Джо.

Билли Френд, радостно ухмыляясь, тянет ему руку в знак того, что сделка заключена. Он платит по счету и берет телефончик у официантки. Джо заворачивает эротоматон обратно в папиросную бумагу для транспортировки.

– Знаешь, на Ночном Рынке по тебе соскучились, – сообщает ему Билли, оборачиваясь в дверях. – Справляются о твоих делах. Все так изменилось без… Словом, ты заходи, не забывай нас.

– Нет, – отвечает Джо Спорк. – Пожалуй, не зайду.

Тут даже у Билли Френда не находится возражений.

С реки доносится гудок буксира. Джо Спорк задвигает подальше мысли о Билли – плохие новости и сами найдут способ до тебя добраться, – берет с тележки ключ и угрюмо переходит улицу. Там он сворачивает в зловещий узенький проулок, открывает запертую калитку, ныряет в щель между двумя домами и наконец оказывается перед целым рядом заржавленных, обросших моллюсками железных дверей, выходящих к реке. То ли это «ворота изменников», через которые провозили заключенных, то ли эллинги для очень маленьких лодок. А может, в давние времена, когда вода стояла ниже, здесь были защищенные от радиации купальни. Джо не знает. Это строения-призраки: они все еще рядом, хотя смысл их существования давно утрачен. Впрочем, в одной из них по сей день хранятся остатки его темного прошлого, о котором он так не любит вспоминать. Раз в пару месяцев он открывает дверь и проверяет, не поднялась ли вода выше отметки – маленькой красной кляксы, которую он обновляет каждую осень, – в остальном же он старается не тревожить это место и его тайны.

А тайны здесь, несомненно, есть. Одна из дверей ведет вовсе не в чулан, а под землю, в тайный склад боеприпасов, соединенный посредством викторианского канализационного туннеля cо средневековой криптой, которая в свою очередь ведет в пивоварню. Имея точную карту, можно спокойно пройти отсюда до Блэкхита, ни разу не поднявшись на поверхность.

Где-то здесь – хотя сам Джо никогда этого не видел, – в освященной веками берлоге Мэтью Спорк готовил свои первые нападения на банковское сообщество Лондона. В сводчатом зале со стенами из красного кирпича и йоркского песчаника Мэтью впервые выпустил очередь из пистолета-пулемета Томпсона и сумел его укротить. Юный Джо, выросший на комиксах и небылицах, представлял, что отец сдерживает под землей русскую армию, убивает инопланетян и чудовищ – в общем, следит, чтобы дети Лондона спали спокойно. Каждый день молодчики Голландца Шульца и Корпорации убийств сражались в ресторане «Пэлас Чопхаус», и каждый день отец Джо оставался цел и невредим. Сквозь блистательные сны о сражениях и победах Мэтью шагал, подобно титану, в дыму кордита и сиянии славы.

Порой Джо гадает, где сейчас тот пулемет. Он годами хранился за стеклом в отцовском кабинете, и малолетнему сыну Дома Спорка строго-настрого запрещалось его трогать. Джо глядел во все глаза, когда Мэтью его чистил и иногда отливал для пулемета особые пули. Но играть с «томми-ганом» было нельзя – никогда, ни при каких обстоятельствах. Ни по важным датам, ни по праздникам.

Когда-нибудь, сынок, я научу тебя с ним управляться. Но не сегодня.

Так и не научил. Быть может, пулемет ждет его где-то здесь, внизу?

Лондон стар и хранит тайны множества поколений.

Дверь прикипела: открывать приходится пинком. Грязь, ракушки, судорожный плеск какой-то удирающей твари. Значит, вода становится чище. Впрочем, и дверь проржавеет быстрее: кислород, немного соли, уйма бактерий. Надо будет прийти сюда и заменить ее. Или позволить Темзе взять свое и смотреть, как последняя мелочевка Дэниела уплывает в Голландию, а потом вздохнуть чуть свободнее. Печальнее, но свободнее.

С крючка на уровне плеч свисает вечный фонарь. Забавно, что самозаряжающиеся динамо-фонари опять входят в моду. Этот Джо смастерил под руководством Дэниела сам, в возрасте девяти лет. Они даже выдули вместе лампочку – стеклянный шарик с нитью накаливания, наполненный инертным газом. Она сразу взорвалась, и пришлось заменить ее на обычную, из магазина.

Белый луч выхватывает из темноты сваленное в кучу барахло. Фарфоровая корова; черно-белая жестянка, в которой хранились истлевшие резинки; жуткая марионетка с перерезанными нитями. А там, на дальней полке, строгий кожаный футляр в прозрачном полиэтиленовом пакете для защиты от влаги: коллекция джазовых пластинок.

Джо берет футляр в руки и, руководствуясь неизвестно чем, извлекает на свет первую попавшуюся пластинку, а остальные убирает на полку. Мгновением позже он достает из карманов два предмета – свои недавние приобретения – и кладет их рядом с футляром.

Паранойя чистой воды. Все равно что обыскивать собственную машину на предмет бомб, увидев валяющийся на асфальте кусок проволоки.

Пластинку Джо прячет под пальто и уносит в мастерскую.

Граммофон у него классический: раструб из темно-коричневого дерева, корпус дубовый, с мозаикой, диск покрыт сукном и украшен серебряной чеканкой. Даже ручка прекрасна. Джо реставрировал граммофон несколько месяцев. Прежний владелец хранил его на чердаке, облюбованном летучими мышами.

Он заводит его. Медленно – потому что негоже торопить даму, даже если очень надо. Игла старая, он заменяет ее на новую. Затем наливает себе чаю и читает все, что написано на конверте. Слим Гейллард. Джо про него слышал. Высокий Слим с длинными паучьими кистями – арахнодактилией, – выпивал за концерт целую бутылку виски и курил одну за другой, а еще умел играть на пианино с подвывертом. Тут надо заметить: он не просто ложился на табурет и, скрестив руки, играл, а разворачивал кисти ладонями вверх и играл костяшками пальцев.

Джо ставит пластинку и опускает иглу.

Что ж, это определенно не Слим Гейллард.

Женский голос – тихий, старый, проникновенный. Принадлежит явно не англичанке. Француженке? Или кому поэкзотичнее? Сразу не разберешь.

– Прости, Дэниел.

Джо словно окатывают с ног до головы ледяной водой. Волосы на руках резко подскакивают, как виноватые часовые, заснувшие на посту. Невозможно, невозможно! Голос покойницы. Той самой покойницы – фамильного призрака Дома Спорка. Конечно, это она! Кто еще мог прислать Дэниелу Спорку извинения на пластинке, записанной за пару имперских пенни в какой-нибудь крошечной студии Селфриджа, кого еще Дэниел хранил бы в столь причудливом тайнике, безжалостно выбросив из конверта музыку Слима и даже переклеив этикетку, чтобы никто ничего не узнал?

Только Фрэнки.

– Прости, пожалуйста, прости меня. Я не могла остаться. Мне нужно работать. Это мое самое великое открытие, самое важное. Оно изменит мир. Да здравствует истина, Дэниел. Клянусь: истина дарует нам свободу!

Богатый, роскошный, хрипловатый. Голос Эдит Пиаф. Голос Эрты Китт. Голос, исполненный эмигрантской горечи вперемешку с тоской и пророческой уверенностью.

– Никому не рассказывай. Иначе меня остановят. То, над чем я сейчас работаю… позволит выкорчевать множество старых, трухлявых и больных деревьев, а некоторые люди успели в них обосноваться. Иные и сами сработаны из той же древесины. Все луки и стрелы мира сделаны из нее… Я положу этому конец. Я сделаю нас лучше. Люди должны стать лучше!

Джо ждет, что она скажет: «Я люблю тебя», но нет, на этом запись обрывается, а на обратной стороне пластинки тишина – бесконечный треск белого шума, будто дождь барабанит по старым чугунным водостокам.

III

Рехнулась;

среди рюшей и оборок;

необычная музыкальная шкатулка.

Эди Банистер чувствует себя свиньей. Нет, хуже: она сознает свою порочность. Причем порочность, увы, не плоти, а духа. Она нехорошо поступила с Джошуа Джозефом Спорком. В сущности, облапошила его, пусть и ради всеобщего блага, во имя процветания людского рода. Она убеждала себя, что в ее поступке нет ничего личного. Что это наилучший выход. Теперь же, глядя на игрушечного солдатика, мастерски им отремонтированного, и вспоминая выражение плохо смиряемого разочарования на лице Джозефа, когда он понял, что больше ему ничего не предложат, она чувствует себя злодейкой. Все яснее убеждается, что лелеет в душе давнюю обиду, которой куда больше лет, чем Джо Спорку, и просто выбрала такой незаурядный способ отмщения. Долг, любовь, идеализм и злость все эти годы бродили в ней и наконец вырвались на поверхность. Она заглядывает себе в душу и видит там червоточину.

– Твою ж мать, – жалуется она Бастиону.

Тот глядит на нее своими розовыми стеклянными шариками и фыркает. В выражении его морды вроде бы читается намек на одобрение и даже на похвалу, но, возможно, у него просто газы. Ничего, скоро узнаем.

– Мать-перемать, – говорит она.

Потом хватает со стола солдатика и, даже не взглянув на него, прячет обратно в шкатулку. Менять коней поздно. Делу дан ход. Процесс запущен. Эди Банистер, девяностолетняя старуха и поборник традиционных устоев, одним нажатием кнопки привела в движение махину революции. У нее вновь вырывается горестный вздох. Как же все-таки странно на старости лет оказаться суперзлодейкой!

Впрочем, в глубине души она готова признать, что спятила. Если и так, это особенно жестокий вид сумасшествия – без утраты способности ясно мыслить, – и ни одна леди такого себе не пожелает. Ее шарики не заехали за ролики, крыша не протекает. Словом, все симпатичные разновидности безумия, нет-нет да одолевающие сверстников, обошли ее стороной. Если уж на то пошло, она рехнулась. Эди примеряет на себя это словцо. Пожалуй, оно хорошо отражает ее гнев – и упадок сил.

Эди Банистер рехнулась. Причем она не буйнопомешанная, нет, она рехнулась на британский манер: все ее представления о жизни, все столпы, на которых испокон веку зиждилась ее картина мира, внезапно рухнули. Хотя почему «внезапно»? Это происходило постепенно, с ее ведома и даже согласия. Можно сказать, она прошла дистанционный курс по выживанию из ума. Рехнула саму себя.

– Я думала, вы все сделаете правильно, – сообщает она воображаемой веренице правителей последнего полустолетия, виновато потупивших глаза в пол. – Я в вас верила! А вы!.. – добавляет она, обращаясь к электорату. – Обленившиеся, продажные, тешащие себя самообманом… О-ох, будь вы моими детьми, уж я бы…

Тут она осекается. Они ей не дети. Нет у Эди Банистер ни сыновей, ни дочерей. Только Бастион, да поблекшая с годами любовь человека, чье доверие она предавала последние полстолетия. Предавала во имя стабильности и безопасности. Глядишь, поживет мир в покое, насладится тишью да благодатью, убеждала она себя в ту пору, – и опомнится.

Однако что-то пошло не так. Прогресс, уверенно маршировавший вперед, неожиданно свернул в подворотню и стал жертвой разбойного нападения. Берлинская стена и Вьетнам, геноцид в Руанде, 11 сентября, тюрьма в Гуантанамо, террористы-смертники и глобальное потепление; да взять хоть Вогана Перри, будь он проклят, это маленькое исчадие городских окраин, который жил практически за углом и убивал людей без счета и без жалости, о чем никто не знал, потому что всем было плевать. Эди Банистер служила пустому трону. Не было никакого прогресса. Не было стабильности. Просто некоторые события происходили не у нее под окнами, а где-то очень далеко.

История Перри положила конец ее прекраснодушию. Началась она, если верить газетам, в одном из садоводств близ небольшого лондонского пригорода под названием Редбери. Городские власти наконец раскошелились и приобрели поле, через которое раньше проходили запасные железнодорожные пути (в тетчеровские времена эту землю продали под элитное жилье для состоятельных господ, только те почему-то так и не объявились). На повестку дня вынесли вопросы о проведении конкурса овощей, об обеспечении местного населения экологически чистыми продуктами, о сплоченности общества и прочих замечательных вещах, которые в Британии были больше не в ходу, потому что финансовую сферу развивать проще и дешевле, а на рынке жилищного строительства деньги можно делать буквально из воздуха. Потом перевернули первую лопату земли – и все закончилось, не успев начаться. Был найден завернутый в клетчатый плед ухмыляющийся труп, затем еще один и еще – и вот в славном городе Редбери уже появился собственный серийный убийца.

Эди не могла не заметить: если заключенного пытал до смерти и прятал под семи дюймами песчаной почвы Воган Перри, это считалось жестоким преступлением, а если то же самое происходило в каких-нибудь заграничных застенках по приказу правительства ее родной страны, это называли необходимостью.

Что ж, возможно, так и есть. Тогда пропади он пропадом, этот мир, в котором подобная необходимость могла возникнуть.

В последнее время Эди пристрастилась к ежевечерним прогулкам с Бастионом; она ходила по улицам и разглядывала дома и офисы города, который больше не узнавала. Злая Эди и незрячая тварь бредут бок о бок сквозь лондонскую хмарь. Да. Злая – то есть не на шутку рассерженная, в таком значении используют это слово американцы. В отличие от остальных «рассерженных Дербишира», Эди Банистер имела возможность изменить то, что выводило ее из себя. Это будут загадочные перемены, природу которых она пока не понимала до конца, однако их инициатор клялся, что потрясет мир и разгонит тысячелетнюю тьму. Преподнесет дар науки миру ужасов.

Во вторник вечером под бормотание «Всемирной службы Би-би-си» (которой предстояло вскоре прекратить вещание) она взяла листок бумаги с ручкой и набросала план своей личной революции. Необходимо найти один предмет, а затем подыскать человека, который поместит данный предмет куда нужно. Это повлечет за собой ряд подлогов и побегов с переодеванием… не более того. Даже секретной операцией это не назвать – так, штукарство. Все необходимо провернуть через посредников, разумеется, потому что последствия неизбежны и потому что ее имя может взбаламутить воду там, где до поры до времени должно быть тихо.

Теперь, глядя на визитку Джо Спорка и поглаживая за ухом незрячего пса, она думает об этих последствиях и чувствует себя свиньей. Она хитростью втянула юного Спорка в переплет вселенских масштабов. Это подло, но необходимо, и в конце концов у него все будет хорошо. Проведя серьезное расследование, люди поймут, что его подставили.

Если, конечно, они проведут серьезное расследование. Если не пожалеют времени. Если им не понадобится козел отпущения, имя для громких заголовков. Если удосужатся. И вот опять это слово – «необходимо». Волшебное слово, которое искупает все грехи, а на самом деле означает «проще поступить так, чем иначе».

Теперь ей остается лишь устроиться поудобнее и наблюдать, зная, что она исполнила свой долг и внесла свой вклад в улучшение мира. Джо ничего не грозит. Все старые призраки давно упокоены.

Так зачем же, еще несколько недель назад убедившись, что он годится для работы над предметом № 2, она вновь и вновь приглашает его сюда – корпеть над всякой дребеденью? Узнает его поближе. Убеждается, что он очень мил и немного потерян.

Низачем. Просто так.

Вот только она все равно чувствует себя, как уже было сказано, свиньей. Свиньей, свиньей, свиньей.

И если уж совсем начистоту… Так ли это было необходимо? Вполне возможно, что он единственный человек в округе, способный все сделать как полагается. Если он чему-то научился у своего деда. Если слушал внимательно. Если в ходе работы могли возникнуть трудности, с которыми менее компетентный мастер просто не справился бы. Если, если, если. Подобные аргументы она слышала не раз – из малодушных уст современных политиков.

Она смотрит на свое лицо, отраженное в лаковом покрытии столешницы. Джошуа Джозеф Спорк. Наглядное свидетельство ее неполноценности.

Возможно ли, что она поставила его под удар намеренно? В отместку?

Даже собственное отражение не желает на нее смотреть.

– Хрю-ю-ю, – говорит Эди Банистер.

Так что теперь, исполнив роль злой феи, она сыграет добрую: приглядит за ним.

Это решение приводит ее в восторг. Ха. Ха! Держите шляпы, господа, и прячьте глазки, розанчики, божьи одуванчики в бабушкиных свитерках! Банистер вернулась и на сей раз возглавит атаку!

Бастион поднимает морду и медленно, с трудом встает. Поворачивается к ней спиной, яростно рычит в пустоту и вопросительно оглядывается – ждет одобрения.

– Да, милый, – говорит она. – Ты да я против целого мира.

Именно в этот миг она слышит свист втягиваемого сквозь зубы воздуха, и на смену ликованию тут же приходит очень, очень серьезный настрой.

Дома она не одна.

Эди Банистер входит в спальню и обнаруживает там троих головорезов (один – очень крупный). Судя по позам, появление хозяйки квартиры стало для них неожиданностью. Одеты не бог весть как, в унылые спортивные костюмы, на ногах – массивные ботинки. В левой руке у самого здоровенного амбала тяжелая кувалда, которую он держит без малейшего усилия, и что-то бугрится сбоку под застегнутой на молнию курткой его костюма. На глыбистом лице сидит нелепый вздернутый носик: результат реконструктивной ринопластики. Подручные у него совсем молодые и зеленые, сразу видно: стажеры.

Эди переходит в режим автопилота. К бою, старая калоша, говорит она себе, эти молодчики хотят твоей крови. Поздно давать задний ход. Дело сделано. Последняя встреча с Джо Спорком не была частью ее коварного плана (тот благополучно запущен несколько дней назад, и да, конечно, она действовала через посредника), Эди лишь пыталась успокоить свою совесть. Визит головорезов – уже последствия, а не профилактическая мера. Впрочем, тебя убрать из картины они явно успеют. Итак.

Она улыбается, как чокнутая старушонка.

– Бог ты мой! – восклицает она. – Вы меня напугали. Должно быть, вы мистер Биг [4]… – Гениально, Эди: мистер Биг, как же еще могут звать амбала! И прилагательные в качестве фамилий встречаются сплошь да рядом. Ну-ну. Что ж, теперь выкручивайся – нельзя сдаваться на первом же… – …лендри, из Совета. Я так рада, что мисс Хемптон вас впустила! Простите великодушно за опоздание. – Ага, съели?! С минуты на минуту сюда кто-то придет; я, глупышка, приняла вас за ожидаемых посетителей. Лучше вернуться в другой раз, не так ли? Прикончить меня в спокойной обстановке.

Новоиспеченный мистер Биглендри медлит. Эди с улыбкой шагает к нему, протягивая руку, и он тоже слегка подается навстречу, будто собирается ее пожать. Эди не намерена к нему прикасаться, нетушки, только этого не хватало – обниматься с эдаким хмырем. Хотя в юности мы с удовольствием покорили бы эту гору, не правда ли? О да!

– Ах, где мои манеры? – Она отдергивает руку; молодчики-подручные расступаются, отрезая ей пути к отступлению. Надо принести им молока к чаю, верно? Ха! Да они меня сломают, как соломинку. Мягче, мягче, калоша ты старая. Путь предстоит неблизкий, а времени мало. Цель: сбежать. Обо всем остальном пока забудь.

– Я поставлю чайник, а вы, будьте так любезны, переставьте стол и стулья, хорошо? Увы, старость не радость, плоть моя немощна. Не то что ваша, мистер Биглендри. А эти молодцы кто такие?

Молодчик № 1 тянет ей руку и, потупившись, бормочет:

– Джеймс.

Зовут его явно иначе, но молодчик № 2 и мистер Биглендри смотрят на него так, будто он снял штаны. Ха! Чую, именно на этом позорном моменте твой испытательный срок закончился, юный Джимми, – и поделом. Вечером мистер Биглендри вызовет тебя на ковер и устроит разнос за то, что болтал с пациентом.

– Очень приятно! – Эди жизнерадостно машет ручкой и обращается ко второму зеленому: – А вы, должно быть, Биглендри-младший, вижу, вижу семейное сходство! Джордж, если не ошибаюсь?

Оба вы мокрушники, как пить дать, но у хмыря красная рожа, а в тебе, зайка Джорджи, есть что-то бледное и венгерское, не удивлюсь, если твой папаша торчал и был таким же головорезом, как ты.

Она расплывается в улыбке.

– Будьте добры, закройте дверь на засов, ладно? Она иногда захлопывается от сквозняка и ужасно меня пугает.

Джордж Биглендри вопросительно смотрит на «папу». «Папа» кивает. Эди проскальзывает на кухню: ножи, скалки, микроволновка (она представляет, как распахивает дверцу и грозится сварить головорезов заживо, печка свирепо пищит за ее спиной, на панели управления горит голубой неоновый цыпленок). Нет, нет и нет. Эди Банистер знает, что делать. Включи чайник. Пусть только попробуют его отобрать. Ни одному головорезу не хочется, убивая старушку, обварить гениталии кипятком. Им может быть нанесен непоправимый ущерб. Эди пускает в ход Секретное Оружие № 1.

– Бастион! Пупусенька! Мама припасла для тебя кусочек пирога, дорогой! – И да помилует Господь ваши души.

Сейчас не время для пирогов, Бастион отлично это знает. А еще он знает, что это знает его хозяйка. Они давно договорились: днем – с трех часов дня до девяти вечера, если точнее, – Эди беспокоит его только в случае крайней необходимости. Или если приготовила стейк. Стейк должен таять во рту, разогревать его следует исключительно на сковородке. Не терпят отлагательств такие происшествия как: пожар, землетрясение, дождь из лягушек, вероломное проникновение в квартиру кошки. Пирог, разумеется, в список не входит. Дневной сон Бастиона священен и неприкосновенен.

– Бастион?

Эди осматривается. Пес, конечно, в спальне, спит в изножье кровати. Он всегда там, только где-то в районе обеда выходит на балкон пописать на праздношатающихся. Эди улыбается мистеру Биглендри, который потихоньку готовится вклиниться между ней и закипающим чайником. Джеймс и Джордж все еще в гостиной. Эди делает ложный выпад, подаваясь к чайнику, и Биглендри едва заметно вздрагивает. Прищуривается. Она вновь расплывается в немного волчьей улыбке. Это поединок опытных профи. Он с каменным лицом смотрит ей в глаза. Эди опускает руку на свой чайник фирмы «Рассел Хоббс».

– Будьте любезны!

Думаешь, это развязка? Ничего подобного, все только начинается. Рискнешь схватить чайник? Может, мне его в тебя бросить? Но в гостиной сидят мальцы, и они с радостью придут тебе на помощь. Так и быть, этот раунд твой. Однако Эди прекрасно знает (а мистер Биглендри уже почти осознал), что кипяток ей ни к чему. Она проходит мимо, и мистер Биглендри завладевает кипящим чайником. Она открывает дверь. Оттуда выламывается ощетинившийся Бастион. Завидев сперва Джорджа, он кидается ему под ноги и вгрызается в его лодыжку. Кто посмел потревожить мой священный сон? Горе тебе, неразумный смерд, позволивший своим несчастным лодыжкам попасть в зону моей досягаемости. Бойся гнева моего! Отсюда ты уйдешь без ноги, это я тебе гарантирую…

– Ах, Бастиончик, как можно! – с нарочитой неискренностью восклицает Эди Банистер и широко улыбается Джорджу.

Тот вопросительно смотрит на шефа, но Эди уже в деле. Проворнее надо быть, мальчики, проворнее. Бастион, незваный дружок, решает, что ноги Джеймса ему милее. Он набрасывается на них, и его единственный уцелевший зуб оставляет некрасивую дыру в Джеймсовой икре. Пожалуй, это было ощутимо, думает Эди, услышав изрыгаемые Джеймсом проклятья. Он пытается отбросить пса пинком, однако Бастион хорошо знает игру и тут же вонзает зуб в другую ногу. Теперь Джеймсу пришлось бы пнуть самого себя, но вряд ли он настолько туп… Ах нет, настолько. Глухой шмяк – и Джеймс слегка белеет. Удивительно, сколько боли человек может причинить себе мыском собственного ботинка. Почуяв победу, Бастион закручивается вокруг оси и замечает мистера Биглендри. Нет, милый, он тебе не по зубам. Бастиону не терпится, прямо неймется ринуться в бой. Его текущие успехи на поле брани заставляют папашу Биглендри попятиться и бросить на Эди разъяренный взгляд несобачника: Эй, дамочка, уймите свою зверюгу или я вас по судам затаскаю!

Это мы еще посмотрим.

Эди вбегает в спальню, подлетает к комоду, дергает на себя ящик с нижним бельем и среди рюш и оборок находит Секретное Оружие № 2. Да, нижнее белье! Вот что мне пригодится. А ведь еще в пятьдесят девять это могло сработать. Я переоделась бы во что-нибудь поудобнее, и они, сраженные наповал, сами сдались бы фараонам… Тут она осекается: если честно, в ее пятьдесят девять все обстояло несколько иначе. Корсеты. Панталоны. Колготки. Следки, будь они неладны. Ненавистные шерстяные рейтузы – стыд-позор. Эди Банистер, сладкая булочка 16-го стрелкового полка, теперь закутана в овечью шерсть и аппетитна, как сухарь. Тяжелые настали времена… Пояс с подвязками – это я понимаю. Подвязки, чулки, кружева – ох и ах! Что ж, я пошвыряла на пол трофеи прошлого, но где, черт возьми, то, что мне нужно?! Если я спрятала его в другой ящик, можно смело утверждать, что мне конец. Затем ее руки нащупывают другой пояс, прохладный и плотный, из коричневой кожи, пахнущий чем-то странным и древним. Раз в месяц она его чистит, следит за ним, как большинство людей следят за состоянием счетов. А однажды (Эди Банистер усмехается), однажды она действительно надела его в качестве нижнего белья, чем довела до полнейшего эротического исступления своего любовника и – чего уж там – саму себя.

Мистер Биглендри весьма нетерпеливо распахивает дверь в ее будуар. Он уже занес кувалду и готов разнести ее череп на миллион кусков. Почему кувалда? гадает Эди. Наверное, потому что это оружие непрофессионала. Полиция будет разыскивать сумасшедшего – а его, если очень постараться, всегда можно найти.

– Ну, сука, пора, – рычит мистер Биглендри, злясь, что потерял столько времени (интересно, куда он спешит?). – Тебе пора, с-сука.

– И правда, – кивает Эди Банистер.

Она разворачивается и наводит на него пушку, приняв стойку Вивера.

Мистер Биглендри успевает еще разок прошипеть: «С-с…», но на сей раз потрясенно и даже испуганно. Он бросает кувалду и тянется за пистолетом (наверняка автоматическим, в отличие от ее револьвера). Эди стреляет ему в голову. Грохот просто чудовищный. Пуля пробивает здоровяку лоб. В соседней комнате Джордж тоже произносит «Сука», громко и зычно, и пытается выхватить что-то из-за пояса штанов. Идиот. Если в следующие две секунды Джордж не отстрелит себе член, то он все же добудет пистолет и пустит его в ход, но человек, который прячет оружие за пояс, вряд ли умеет стрелять со снайперской точностью. Он будет палить наугад. Могут пострадать соседи. И Бастион. Эди поворачивается и трижды стреляет сквозь перегородку из гипсокартона – под таким углом, чтобы пули, прошедшие мимо, угодили в кирпичную кладку камина в гостиной. За третьим выстрелом следует характерный «хрясь» рвущейся плоти, и Джордж падает. Эди делает шаг в сторону – на случай, если тот попытается повторить ее приемчик, – и видит его ровно на том же месте, у двери, с выражением беспомощной растерянности на юном землистом лице. Она целится вновь, не прямо в него, а чуть правее. Из кухни, преследуя мистера Биглендри, вылетает Бастион. Обнаружив, что враг уже пал, он в знак своей победы влезает на него и гордо замирает. Подох от страха. Я всемогущ. Можете аплодировать.

Эди сурово смотрит на Джеймса.

– Бросай оружие.

Хотя оружие у Джеймса есть, он не успел достать его из кармана. Когда он все-таки извлекает пистолет и бросает на пол, выясняется, что тот не заряжен: патроны Джеймс робко кладет рядом с пистолетом. Эди качает головой. Он пристыженно разводит руками.

– Кто вас подослал?

– Не знаю. Честное слово!

– Видел их?

– Нет! У них на голове такие штуки… Вроде простыней. Как в Иране!

Как в Иране. Да, пожалуй, Эди знает, кто может подходить под это описание. Она вздыхает.

– Мама у тебя есть?

– Угу. В Донкастере.

– Тогда советую как можно быстрее валить в Донкастер, хорошо?

– Да, мэм.

Она кивает и приглядывается к пареньку.

– Это твое первое дело?

– Боже, да!.. Господи…

– В городе оставаться нельзя. Никому не рассказывай, что тут случилось. Просто исчезни, ясно? Поезжай к маме. Всем плевать, жив ты или мертв, если духу твоего здесь не будет.

– Ага.

– Никогда не возвращайся, понял? И еще: найди нормальную работу, – говорит Эди.

– Есть, мэм.

– Значит, так. Сейчас я возьму две сумки и выйду отсюда, и мы никогда больше друг друга не увидим. Ты сядешь на этот стул и будешь пять минут смотреть в окно, не обращая на меня внимания. Когда я уйду, ты еще десять минут молча посозерцаешь свою душу в компании покойников, которых раньше называл друзьями. А потом?..

– В Донкастер.

– Умница.

Эди Банистер ждет, когда паренек сядет на стул и отвернется к окну, затем проходит в спальню, берет свой тревожный чемоданчик (содержимое которого тоже раз в месяц проверяется на сохранность, чтобы в случае чего не тратить время на сборы) и дорожный набор Бастиона. Затем подзывает собаку, перешагивает через трупы мистера Биглендри и Джорджа, выходит и запирает квартиру, оставляя в ней Джеймса. В коридоре она некоторое время сражается со своим складным зонтом. У этого предмета, по мнению Эди, удивительно точное название: складывается он отлично, а вот раскрывается с трудом. Обычно ей лень с ним возиться, однако сегодня идет дождь, а после того, как она, спасая собственную жизнь, отправила на тот свет двух головорезов, будет очень глупо умереть от пневмонии, не доведя дела до конца. Эди Банистер заигрывала со смертью с юных лет, но приглашать ее в дом все же не спешила. Бастион не пережил бы горя.

Победив зонтик, она бросает злобный взгляд на ворчливое небо и навсегда покидает «Роллхерст корт».

То же лондонское небо, серое с легкой примесью оранжевого от уличных фонарей, обрушивает стены слепящего дождя на Джо Спорка, спешащего по улицам Сохо. Он пренебрег телефоном, решив с глазу на глаз высказать Билли Френду свои соображения по поводу происходящего. А раз уж Джо здесь (и стремительно промокает до нитки) неплохо бы заодно навестить одного неприятного типа по фамилии Фишер. В прошлом бандит, а ныне – торгаш и почетный член клуба почитателей Мэтью Спорка, Фишер вообще-то не входил ни в ближнее, ни даже в дальнее окружение Мэтью, однако именно к нему Джо обращается по всем сомнительным и противозаконным вопросам, решение каковых может повлечь за собой массу нежелательных последствий. При этом Джо не покидает чувство, что он своим руками наносит себе увечья, и в голове то и дело звучит голос деда, в последнее время скорбный: «Я же говорил!» Джо горбится и прячет подбородок в ворот плаща: большой человек пытается превратиться черепаху.

Автобус, последний представитель ненавистных «гармошек», разновидности, обреченной на полное вымирание, как и часовое дело (и в равной мере сложной и непрактичной), окатывает его водой из лужи. Джо принимается свирепо орать и грозить водителю кулаком, затем краем глаза замечает свое отражение в витрине и уже не впервые за последние дни спрашивает себя, кто этот человек, прочно обосновавшийся в его, Джо, жизни.

Лавка Фишера – жизнерадостное, увешанное «ветерками» местечко с хипповато-обшарпанной аурой торгашества, втиснутое между ателье и таинственным заведением за шторкой из стекляруса, ведущим коммерческую деятельность исключительно на венгерском языке. Места у Фишера много: его семья поселилась в Сохо задолго до того, как жить здесь стало дорого. Клиенты могут устроиться в закрытом внутреннем дворике с кальяном и выпить чашечку турецкого кофе. Фишер варит его сам, добавляя к кофе и сахару секретный ингредиент, о котором он рассказывает на ушко лишь своим любимцам (то есть, всем без исключения) и который меняется в зависимости от того, что завалялось у Фишера в холодильнике. На памяти Джо это была лимонная цедра, какао-порошок, перец, паприка, а один раз – пол-ложечки рыбного супа. Фишер утверждает, что каждый из этих продуктов символизирует того или иного турецкого родственника по материнской линии. Поскольку его мать родом из Биллингсгейта, вряд ли эта невинная ложь способна кого-то обидеть: ни один разъяренный стамбульский кузен не явится сюда с требованием рассказать, что за адскую дрянь Фишер подмешивает в приличный кофе, бесчестя доброе имя семьи.

– Это-о кто-о? – с характерной турецкой вальяжностью вопрошает Фишер, заслышав звон «ветерка» над дверью; однако, высунув голову из дверного проема, ведущего в подсобку, он расплывается в широкой улыбке. – А-а, Джо! Здоровяк Джо! Сам король часовщиков собственной персоной! Здравствуй, маэстро, чем могу помочь?

– Я давно не у дел, Фишер… – Тут он поднимает указательный палец, предвосхищая участливый упрек. – Да, да, знаю, я сам этого хотел. Но возникли кое-какие сложности, и больше мне обратиться не к кому, верно? Потому что ты знаешь все.

– Верно. Я знаю все, – горделиво отвечает Фишер; в том, что касается жизни лондонского подполья, ему действительно не откажешь в широте кругозора.

– Ко мне приходили, – говорит Джо. – Двое, толстый и тонкий. Представились музейными работниками. Люди культурные. Чутье подсказывает, что из полиции. Титвистл и Каммербанд.

Фишер качает головой.

– Не-а.

– Совсем ничего?

– Не слышал, взяток не давал, связей не рвал. Извини.

– Что скажешь насчет ведьм?

– На одной был женат.

– А про монахов слыхал? В черном с ног до головы и…

В этот миг Фишер вскакивает и запирает дверь, закрывает магазин; в его глазах горит такая лихорадочная тревога, какой Джо отродясь не замечал за Фишером. Тот всегда либо балагурил, либо важничал, но тревожиться не умел совершенно. Ни по какому поводу.

– Господи! – восклицает Фишер. – Эти подонки! Брат Шеймус и его окаянные призраки! Матерь божья! Они ведь не здесь?!

– Нет, конечно.

– Но ты их видел? Они к тебе приходили?

– Да…

– Мать твою растак, Джо! Чую, аукнется мне наша дружба… Чего им надо?

– Книгу ищут.

– Книгу? Книгу?! Ну так отдай им сраную книгу, щенок недобитый! Отдай и скажи спасибо, что любезно позволили сбыть ее с рук, а не выбрали другой, более привычный им способ ведения дел, – отрезать тебе на хер руки вместе с книгой, сбежать в другую страну и устроиться там на нормальную работу. Сечешь? Ох, ну что за херня-то! Сам ты тоже иди на хер, понял?!

– Кто они?

– Прихвостни Записанного Человека, мать их за ногу! – рявкает Фишер.

Джо недоуменно таращит глаза.

– Кого?..

– Забыл, что ли? Я тебе про него рассказывал в детстве. Твоя мать чуть не лопнула от злости, когда узнала.

Джо, кстати, помнит. Ему потом несколько недель кряду снились кошмары. Дети Ночного Рынка шепотом рассказывали друг другу эту лондонскую страшилку.

Звучит она так: представьте себе человека, лежащего на шелковом ложе. Вокруг него куча проводов, камер и людей, без конца записывающих в журналы все, что с ним происходит. Количество его вдохов и выдохов, слова, которые он произносит, продукты, которые он ест; его запах, биохимические показатели его крови, даже колебания электрических импульсов в слоях его кожи. По мере того, как человек неуклонно слабеет – ибо он очень стар, искалечен и болен, – ему проделывают дырки в черепе и сквозь эти дырки суют в мозг тонкие провода, а потом записывают, как вспышки мыслей бегут по извилинам и бороздам серого вещества.

При этом он находится в полном сознании и все понимает. Кто он? Заключенный? Миллионер? Чувствует ли он боль, осознает ли ужас своего положения? Понимает ли причины? Смахивает на бред сумасшедшего. Тем не менее это правда, на свете существует такой человек. После его смерти служители начнут искать ему замену. И тогда, быть может, они придут за тобой.

Джо девять дней спал при включенном свете. С трудом засыпая, он видел глаза Записанного Человека, свирепо глядящие на него сквозь клеть из проводов. Быть может, они придут за тобой.

Фишер лихорадочно кивает, он все еще взбешен и напуган.

– В общем, шайка Шеймуса – те еще оригиналы. Двинутые. Они помешаны на технике и целыми днями сидят и смотрят на записи о жизнедеятельности своего основателя. Религия у них такая. Они поклоняются мыслям этого человека. Что-то вроде того. Точно не знаю и знать не хочу – не хватало только угодить в колбу с формалином! Смахивает на культ личности, но все равно страшно до чертиков, согласен? Люди они могущественные.

– С каких пор?

– С очень давних. Как-то раз и твой отец умудрился с ними поссориться. Собрал всех наших и показал им, где раки зимуют. Рисковая была затея.

– Не припоминаю такого.

– Конечно, ты еще пешком под стол ходил. Я тоже был крохой, но сам знаешь… – Фишер многозначительно умолкает, давая понять, что Мэтью всегда считал его старшим братом Джо – бравым сынком-уголовником, которого у него не было.

– А теперь?

– А теперь все иначе, верно? Таких, как Мэтью, больше не делают, зато копов хоть отбавляй.

– То есть, они осторожничают.

Фишер пожимает плечами – мол, типа того.

– Просить они не привыкли и повторять тоже. Бьют точно в цель, ага. Только не как ибупрофен, а как хладнокровный убийца, который грохнет тебя, не моргнув глазом, сунет в ванну со льдом и покромсает на органы. У них где-то своя больница или хоспис. Гиблое место. Живыми оттуда не выходят.

– Кто они? Откуда взялись?

– А я почем знаю? Да хоть личные отморозки Господа-Бога прямиком из Града Небесного – мне плевать. Я однажды встретился с одним. Хотел квартирку снять, а тут этот явился, велел мне проваливать. Знаешь, что он мне сказал? «Если у меня ум Наполеона и тело Веллингтона, кто я?» Короче, больные они на всю голову – и не лечатся.

– Фишер.

– Хорошо, хорошо. Так и быть, на тридцать секунд я твой. А потом ты свинтишь, лады?

– Лады.

– В общем, насколько я знаю, раньше они были добренькими. Монахи же, да? Спасение души, блаженны кроткие и все такое. А когда мир стал менее восприимчив к наставлениям Церкви, им немножечко сорвало крышу. Долой старое, здравствуй новое, все дела. Тут-то монахам и подвернулся красноречивый гад с целым отрядом личных телохранителей. Как я понял, то были сироты, которых воспитывали специально для него в каком-то захолустье – ничего другого они не знали и знать не хотели. Теперь они обращают в свою веру огнем и мечом, а дальше пусть Бог разбирается.

– Что им нужно?

– Все, что в голову взбредет. Плюс антиквариат. Они повернуты на старине.

– Почему? Фишер, это важно, почему они…

Фишер обрывает его, рассекая воздух рукой, как клинком.

– Не знаю и знать не хочу, ясно? Если у тебя есть то, что им нужно, не жмись и отдай. Ты не Мэтью и сам так решил, но им плевать на твою добропорядочность. Это страшные люди, вот и все. Больше я ничего тебе не скажу, будь ты хоть трижды друг. Проваливай!

Фишер распахивает дверь черного хода, выталкивает Джо во двор, захлопывает за ним дверь и опускает жалюзи.

На улице Джо Спорк, теперь уже не на шутку встревоженный, прячет руки в карманы, как человек, которого послала на три буквы его женщина, и вскоре возвращается под краснокирпичные своды Тошерского удела.

В дверь звонят на следующий день после упомянутого разговора с Билли Френдом в тошниловке, в обед. Равнодушный курьер вручает Джо Спорку ящик с уже знакомой викторианской мерзопакостью и бумажный сверток с пресловутой ерундовиной. Памятуя, что в противном случае ему светит погрязнуть в бухгалтерской волоките, Джо поспешно разворачивает коричневую бумагу.

Изделие: несомненно, дневник или записная книжка. Джо принюхивается: у старых книг особенный, очень приятный аромат. Странно. В нос ударяет резкий запах морской воды с легким ароматом химикатов, а в основе – насыщенная смолистая нотка старой, очень старой кожи. Может, книжка, завернутая в промасленную ткань, долго пролежала в воде? Хм. Обложка гибкая, прямо-таки эластичная, кожа вдоль и поперек исчерчена беспорядочно петляющими линиями. Спереди тиснение (обратный конгрев, если использовать полиграфический термин): не то вывернутый наизнанку зонтик, не то диковинный ключ.

Джо осторожно раскрывает книгу. Она в самом деле непростая. Вдоль обреза каждой страницы идет перфорированная полоса в полдюйма шириной. Бумага плотная, и рисунок на всех страницах вроде бы разный. Наносили его при помощи квадратного клише четыре на четыре символа или – если предположить, что на каждой странице размещен единый блок данных, – колонки четыре на шестнадцать, разделенной на группы по четыре отверстия в высоту. Страниц около сотни; то есть, это весьма приличный объем данных. Длинная пьеса для пианолы, быть может.

Сквозь корешок проходит длинный шкант. Нет, он металлический – стало быть, штифт. Его концы немного выступают сверху и снизу. Получается, это не просто корешок – вал? Форзацы выполнены из мраморной розово-бирюзовой бумаги, и прямо на ней уверенной рукой начерчена пером схема – электрическая. Разобраться в ней Джо не под силу; вроде бы это чертеж дистиллирующего или сусловарочного аппарата, который он уже где-то видел. Интересно, где?

Людям с определенным типом мышления – дед отчасти обладал именно таким – необходимо, выражаясь фигурально, во что бы то ни стало соорудить идеальную мышеловку. У Джо складывается впечатление, что схема появилась здесь случайно, что вообще-то в книге писать не следовало, просто в какой-то момент владелец оказался без бумаги и вынужден был ее осквернить. Возможно, он долго ехал куда-то на поезде (написанные от руки строки то текут ровно, то вдруг уползают вверх или вниз, как если бы поезд дергался на стрелках). Некая емкость, напоминающая чайник, плавно переходит в некое подобие аквариума, а затем растворяется в непроходимых – для Джо – математических дебрях. Цитата: «Придумать что-то для слона». Цитата: «Все есть в моей книге». Цитата: «Кофе здесь отвратный». Хорошо. Если это – не книга, то что? Видимо, тетрадь для записей. Блокнот. Ерундовина.

Изделие. Или, скорее, изделия, во множественном числе. Мешочек с россыпью колес и пружин, муфт и валов, нестандартных и заурядных, больших и очень, очень малых. Та часть мозга Джо, которая привыкла решать головоломки, уже нетерпеливо поигрывает бицепсами. Вот эта деталька пойдет сюда, а та…

Фальстарт, Джо! Соберешь тяп-ляп – и что получится? Мусор! Куча хлама. Разве я этому тебя учил?

Голос деда, хрипловатый от разделяющего их времени и расстояния.

– Мне, кстати, тебя не хватает.

Не дури, юноша. Я был стариком еще до твоего рождения.

– Ну и что.

Совет на будущее: никогда не разговаривай с мертвыми. Тебя неправильно поймут.

– А если я объявлю тебя своим вымышленным другом?

…Лучше б девчонку нашел.

– Согласен.

Помощника.

– Не понял?

Не хорошо быть человеку одному, сотворим ему помощника.

А, ясно. Спутницу жизни.

– Да, было бы неплохо.

Кажется, он потерял нить. Дэниел Спорк, памятуя, быть может, о собственном любовном фиаско, никогда не давал ему советов относительно девушек. Воображение Джо категорически не желает вкладывать слова на эту тему в уста деда.

Ладно, поехали дальше.

Изделие: зажим или гарнитура со стержнем, чтобы удерживать ерундовину и листать страницы. Джо с любопытством прикасается пальцем к концу стержня и ощущает легкий электростатический разряд. Заинтригованный, он легонько прикасается им к странице книги. Да, страница действительно переворачивается, и да, заряд пропадает, стоит отнять стержень от страницы. Он трогает следующую страницу, и она вновь прилипает. Перелистнув ее, он поднимает стержень – и заряда опять нет. Хитро! Джо понятия не имеет, как это устроено. Быть может, внутри металлического стержня трутся друг о друга какие-то детали. Продуманный ход: заводные механизмы не так страдают от статического электричества, как электроника. Если изредка их чистить, они и не заметят. Это практически его кредо: всякому инструменту свое время и место.

Изделие: странная яйцевидная шкатулка или шар с роскошной гравировкой, притом ручной. Узор спиральный, в виде галактики или раковины морского моллюска. Золотое сечение, да, только не надо верить во всю галиматью, которую о нем пишут. Шар для своих размеров очень тяжелый. Если он не из чистого золота, внутри должна быть гирька или маховик. Неясно, как он открывается, хотя шов есть. Джо вертит его в руке и слышит, как внутри что-то тихонько дзынь-блямцает. Наметанное ухо сразу различает неладное в этом звуке – еще не катастрофу, но уже неисправность.

Он кладет шар в специальное углубление на верстаке. В мире огромное количество вещей околосферической формы, и многим из них категорически запрещено свободно перемещаться по рабочей поверхности. Было время, когда компания, поставлявшая ему особо лютую кислоту для чистки и гравирования, разливала ее по специальным контейнерам с круглым дном, чтобы для работы с этой кислотой вы приобретали у них специальные (весьма недешевые) зажимы и колбы. Яд за грош, противоядие – гинея. Короче говоря, шар уютно устраивается в выемке. Джо потягивается, слыша хруст в руках и шее, затем вновь сгибается над верстаком. Надо купить нормальный стул. Да, и еще с десяток вещей, которые я не могу себе позволить.

Изделие: приблуда неясного пока предназначения. Инструмент для выкручивания волшебных болтов и вскрытия замков, природу которых мы не в состоянии постичь. Вещица, служащая определенной, одной-единственной цели. Штуковина причудливого вида с рукояткой на одном конце и странной витой решеткой, напоминающей корзинчатую гарду старинной рапиры, на другом. Джо театрально взмахивает приблудой и тут же замирает. Как и шар, она на удивление увесистая.

Наконец, квадратная белая карточка с надписью фломастером: напоминание от Билли, что обращаться с изделием следует почтительно, а распутного егеря нужно починить побыстрее, поскольку клиентка уже теряет терпение.

Что ж, вперед – в Бэт-пещеру! Или, по крайней мере, за работу. Джо запирает дверь и вешает табличку: «Пожалуйста, звоните».

Эротоматон (он виновато косится на него, как на овощи с фруктами, которым предпочел кусочек торта) починить будет нетрудно. И, скорее всего, дело это куда менее интересное. Подождет до завтра. Глядя на фигурки, замершие в первых позициях – самый упорядоченный ménage à trios [5] на памяти Джо, – он вспоминает известных ему экспериментаторов в области полиамории – многолюбия, – а также знакомых, что состояли в половой связи со всеми соседями в снимаемой квартире, или были втянуты в любовный треугольник; и приходит к выводу, что в таких отношениях, кто бы что ни говорил, все же больше поли, чем амора. Конечно, любовь там тоже имеет место, но шансы встретить даже одного спутника жизни и так невелики, а уж вероятность повстречать сразу двоих и вынести с ними все потрясения, возникающие на непростом жизненном пути, исчезающе мала.

Да, найти родственную душу непросто. Сегодня большой склад особенно пуст, а плеск Темзы за окнами особенно горестен. Джо заваривает чай, временно подложив под чайник вместо отвалившейся и бесследно сгинувшей ножки сложенный втрое розовый счет от газовой компании. Он почти уверен, что все оплатил. В любом случае, это тоже подождет до завтра.

Вернувшись за верстак с чашкой в руке (именно так следует подходить к трудной задаче, запасясь непоколебимым терпением, дабы в спешке не допустить роковой ошибки в самом начале пути), он окидывает взглядом разложенные перед ним детали. Что ж, начнем с простого: все сфотографировать и занести в журнал. Легкотня, в наш-то цифровой век! Джошуа Джозеф не испытывает ненависти к современным технологиям – он лишь не доверяет гладким, лишенным текстуры и души поверхностям, и легкости, с какой человек обучается выполнять задачи самым удобным для машин образом. А главное, его смущает простота копирования. Редкая вещь превращается в заурядную. Навык – в фишку. Цель важнее средства. На смену детищам души приходят системные продукты.

А вот вещи совсем иного рода: верстак и инструменты, которые Дэниел Спорк разработал и изготовил для себя сам. Столешница гладкая; она не покрыта лаком, а отполирована временем и слегка продавлена слева, в том месте, куда старик упирался локтем. Справа закреплены тиски и лежит новенький резиновый шланг, по которому газ поступает в древнюю горелку Бунзена. Темно-серые подпалины, светлые царапины от инструментов. Древесные волокна серебрятся на свету, их узор в буквальном смысле впитал ДНК Спорков, Дэниелову и его собственную: кровь, пущенную в результате секундной неосторожности, слезы, пролитые в минуты горя, и в каждой капле – прообраз человека, деда и внука. Хотя здесь наверняка представлен и Мэтью. Папаша Спорк тоже, бывало, посиживал за этим верстаком, хотя под его руками он превращался в оружейную кузницу, логово алхимика, где лился свинец и шипели едкие порошки.

Для любого мало-мальски важного дела Джо предпочитает вещи с историей, знающие имя своего создателя и согревающие руку того, кто ими работает. Живые вещи, а не «товары широкого потребления», избравшие людей удобным средством для захламления мира, странные паразитические устройства с собственными жутковатыми экосистемками. Впрочем, они как нельзя лучше подходят для задач каталогизации и архивированиями; Джо рад, что для этих целей у него есть крошка «кэнон» с цейсовской оптикой.

Итак. Каждый предмет необходимо снять с разных ракурсов, крупным и общим планом. Затем – занести в журнал. Джо спиной чувствует оценивающий дедов взгляд, воочию видит, как горят глаза Дэниела Спорка, почившего семь с лишним лет тому назад, в предвкушении интересной задачки – нет, лучше: задачки, над которой они будут ломать голову вместе с любимым учеником, сыном его непутевого сына.

Джо печально улыбается в знак признательности любимому гневливому покойнику, но не оборачивается. Не хочет увидеть пустую комнату. Вместо этого он задает вопрос вслух и позволяет собственному разуму сочинять ответы от имени Дэниела:

– Что дальше, дед?

Присмотрись хорошенько, юноша. Что ты видишь?

– Ерундовину.

Нет, Джозеф. Нет, нет и нет. Во-первых, поведай мне: неужели ты до сих пор якшаешься с этим невыносимым Уильямом Френдом?

– Иногда.

Пф-ф-ф.

– А во-вторых?

Неразумный отпрыск моего преступного сына, ты отлично знаешь, что я сейчас скажу. Знаешь. Разумеется, знаешь.

Разумеется, Джо знает. Эту речь он помнит наизусть.

Ищи характерное свойство. Суть, смысл, предназначение. Все остальное – мишура и само пойдет тебе в руки, стоит только познать вещь и природу вещи.

Дедушка Джо Спорка верил – или, скорее, иногда верил и всегда утверждал, – что Господь наделил всякую вещь на свете способностью развить во внимательном ученике то или иное положительное качество или добродетель.

Возьмем стекло. Какова природа стекла?

Это любопытный материал, из которого изготавливают окна и сосуды для питья. Его варят в стеклоплавильных печах и очищают, чтобы сообщить ему прозрачность, – и на этом этапе оно может быть безнадежно испорчено, стоит мастеру зазеваться, а также погубить или покалечить самого зазевавшегося мастера; оно красивое, хрупкое, опасное и прозрачное.

Продолжай.

На каждом этапе своего существования – при варке его выливают из тигеля, удерживая на конце длинной палки; при выдувании оно остается настолько раскаленным, что любая оказавшаяся поблизости органика моментально вспыхивает синим пламенем; при охлаждении оно приобретает форму, но по-прежнему может разлететься вдребезги, если не охлаждать его мучительно медленно, помещая в различные камеры и среды; в остуженном виде оно холодное, хрупкое и от малейшего удара металлическим предметом превращается в коллекцию смертоносных клинков, рассекающих плоть и нервы так чисто, что человек может не заметить ранения, пока не учует собственную кровь и не увидит ее на рубашке, – стекло преподает нам урок.

Да, Джо, вот именно. Каково его характерное свойство? Чему оно нас учит?

– Осторожности.

Он произносит это слово вслух и подпрыгивает от звука собственного голоса.

Вот и славно. Душеспасительно. Очень высокодуховно.

Не переставая ощущать за плечом язвительное присутствие деда, Джо Спорк изучает лежащий перед ним объект.

Итак, вопрос: что перед нами?

Ответ: куча хлама. Не просто книга, а еще и набор перфокарт. Инструмент неизвестного назначения. Россыпь деталей. Шар похожий на яйцо. Внутри что-то есть, но вовсе не факт, что он должен открываться. Возможно, это некое подобие китайских ажурных шаров из слоновой кости. Увесистый. Золотой? На поверхности есть узор – подсказка? Или просто украшение?

Джо откладывает шар в сторону и, продолжая инвентаризацию, берет в руки приблуду – иначе ее в самом деле не назовешь. На одном конце резное красное дерево с набалдашником, на другом – странная путанная штука с круглой горловиной и решеткой из двойного слоя закрученных по спирали металлических полос, напоминающих рельсы американских горок. Одна сторона «рельс» украшена, а другая совершенно гладкая, отполированная до блеска. Быть может, кто-то по ошибке соединил два конца от разных предметов? Или это детская игрушка, безумное воплощение бильбоке. Резная сталь, судя по всему… С виду даже симпатичная. Викторианские мастера любили изготавливать декоративные элементы из стали, но этой вещице не так много лет. И все же… для чего она? Тоже, кстати, увесистая. Фу ты, черт, как такое могло произойти?!

Джо раздраженно смотрит на приблуду, журя себя за неосторожность. Весь инструмент покрыт тонким слоем жира и сажи. Непозволительная оплошность – позволить такому случиться.

Ах, нет. Это не жир и не сажа. Джо проводит пальцем по странной субстанции. Глаза иногда подводят. Пальцы. Пальцами можно увидеть куда больше. На ощупь предмет сухой и слегка пушистый. Холодный. Железные опилки.

Приблуда обладает магнитными свойствами.

Джо откидывается на спинку стула, гадая, что это может означать. Приблуда и шар явно должны как-то взаимодействовать. Приблуда – ключ, а шар – замочная скважина. Книга и россыпь деталек вместе с шаром образуют… что?

Тогда следующий вопрос: какая у этой штуки определяющая характеристика? Джо ухмыляется. «У этой штуки». Не «у этих штук». Его подсознание решило, что все эти вещицы – части одного целого. Отлично. Чутью надо доверять. Итак: штука затейливая, даже хитроумная. Сложная. И, что самое главное, изящная. В голове вновь раздается взбудораженный голос деда:

Как-то раз мне попалась весьма изящная вещица из Шанхая – шкатулка слоновой кости с хитроумным замком. Снаружи мастер пустил узор, и если по этому узору вести магнитом, внутри, нажимая на штырьки, движется по лабиринту металлический стержень. Когда все штырьки нажаты в правильном порядке, шкатулка открывается. Вуаля! Изначально магнит был встроен в колечко, разумеется, чтобы было похоже на волшебство. То была игрушка, подарок для маленькой принцессы. Как будто она совершает магические пассы или произносит заклинание, понимаешь?

Я показал эту шкатулку твоей бабушке. Она занялась со мной любовью. Потом мы вместе открыли шкатулку. Магнит достался ей.

Джо вспоминает тот разговор – состоявшийся в этой самой комнате – за бутылочкой «арданзы» и тарелкой итальянских колбасок. Ученик Джо и ментор Дэниел, попивая испанское вино, откровенничали о прошлом и любви. Делились секретами мастерства вперемешку с воспоминаниями о любовных похождениях, и все это было так мило и по-свойски, что Джо в конце концов отважился задать недозволенный вопрос.

– Кто она, дедушка?

Однако Дедушка Спорк не отвечал на вопросы о любимой. Известно было лишь то, что они познакомились в тридцатых годах во Франции и зачали ребенка. Все было очень богемно и современно: сыграть свадьбу так и не удосужились. Когда во Францию вошли немцы, Дэниел с сыном сумели сбежать, а она осталась. После войны она нашла его, но к тому времени все изменилось – по причинам, которые нельзя было называть вслух.

Мать Мэтью. Фрэнки.

Фрэнки стала неуловимым призраком Дома Спорка; ее имя старались не поминать всуе, дабы не тревожить понапрасну живых и мертвых – вызвать ее дух по-настоящему оно все равно не могло, зато при каждом таком упоминании Дэниела постигало безысходное горе, а Мэтью разбирала ярость. Болотный газ. Атмосферный феномен. Миф.

Итак. Магнит и шкатулка. Джо направляет магнитную приблуду в сторону ерундовины. Что-то звякает, но больше ничего не происходит. Неудивительно: нечто столь замысловатое не может приводиться в действие одним-единственным движением рядом с магнитом. Джо покрепче сжимает приблуду. Странная штука, нелепая. Для чего этот металлический клубок? Нет, пожалуй, нелепой она быть не может, потому что в первую очередь она изящная. Значит, именно такой формы она и должна быть. А то, как она лежит в ладони, намекает на действие, каковое необходимо совершить. Да-да, она явно приглашает что-то сделать. Значит, я должен сделать то, что первым делом приходит на ум.

И… что же ему приходит на ум? Взмахнуть ею. Только не сильно. Осторожно. Хочется ею… покрутить.

Покрутить.

Джо вглядывается внимательней… Рельсы американских горок. Рельсы. Присмотревшись, он замечает на некоторых металлических полосах зубчики… О!

В одной руке он взвешивает шар, в другой – приблуду. Каково! Дьявольски мудрено и в то же время очевидно. Ответ был прямо у него под носом. Безупречно для отвода любопытных глаз, при этом не чрезмерно сложно в использовании… весьма в духе создателя головоломки, – больного на всю голову и в то же время гениального.

Джо вставляет шар в ажурную корзинку на конце приблуды. Тот входит и начинает катиться по рельсам, спиральный рисунок на поверхности шара идеально совпадает с зубчатыми рельсами приблуды, он крутится, крутится, проходя сложный путь, определенный простейшей конструкцией. Очень мило. Дзыньк-к-к! О, такого звука еще не было. Отлично. Дзы-дзыньк-крррр… Бряк. Шар выскакивает из корзины. Джо осторожно его проверяет.

Шар открывается.

Несколько секунд он молча смотрит внутрь.

– Ни хера себе… – произносит Джошуа Джозеф Спорк.

А потом, когда слегка отходит и может сделать вдох, берет в руки телефон.

– Билли, мне плевать. Слышишь, плевать! Плевать мне, какая она душка или клюшка и сколько у нее сестер. Нет. Билли, заткнись. Заткнись! Я должен встретиться с твоей клиенткой. Мне надо знать, откуда у нее эта штуковина!

В его голосе – решимость, и уже одного этого почти довольно, чтобы ненадолго сломить волю Билли Френда. В то же время Билли не любит знакомить людей, особенно клиентов и исполнителей. Это против его посреднической природы. Он разумно замечает, что клиентка может обидеться.

– Раз я понадобился ей для этой работы, то понадоблюсь снова. Для чего бы ни была нужна эта штуковина, без меня она работать не будет, так ей и передай. Устройство потребует постоянного техобслуживания, а некоторые ремонтные работы можно проводить только in situ [6]. Это настоящее сокровище, черт подери, и я желаю знать… Что? Да. Да, я ору! Потому что это важно!

Джо Спорк переводит дух. Он сознает, что нехорошо взаимодействовать с миром таким образом. Раз, два, три… Поехали.

– Это надо увидеть, чтобы понять, Билли. Хотя ты все равно вряд ли понял бы. Механизм сложный и, главное, уникальный. Уникальный, понимаешь? Абсолютно уникальный. Что? Нет. Нет. Все равно нет. Ну, можно сказать, что он бесценен. Это как посмотреть.

Такое определение не вполне справедливо. Вернее было бы сказать, что у него нет цены. С научной точки зрения это подлинный бриллиант. В денежном отношении он не столь привлекателен, если только само устройство, в состав которого он входит, не умеет делать чего-нибудь эдакого и не окажется вещью столь же невероятной красоты, как и данный предмет, и в таком случае… Билли Френд, обладающий сверхъестественным чутьем, сразу делает стойку на слово «бесценен».

– Да, Билли, я так и сказал. Да. О нем будут рассказывать в шестичасовых новостях. Нет, до сюжета о плавающем кролике. И до спортивных новостей. Вот именно! Поэтому мы с тобой доставим заказ вместе, хорошо? Лично в руки. Прекрасно. Да. Да, «бесценен». Жду тебя на станции.

Джо кладет трубку.

На верстаке перед ним лежит во всем своем великолепии открытый шар. Джо его уже сфотографировал и при необходимости сможет доказать, что он существует.

Металл – мягкий, как хлопок, сплетенный не из звеньев, а из отдельных нитей; уже теплый, вобравший тепло его рук: Тканое Золото.

О тайне его изготовления порой перешептываются в касбах и ювелирных лавках, на встречах мастеров, конференциях и рынках; тайна почти всплывает, почти показывает себя, а потом вновь скрывается от глаз – неуловимая настолько, что многие считают ее вымыслом.

Дед Джошуа Спорка приобщился к ней так:

– Доброе утро, мадам. Чем могу быть полезен?

– Это часы мужа. Вернее сказать, мои часы, подарок мужа. Он купил их от человека из Камбоджи, и теперь они сломались. Вероятно, будет нелишне взглянуть и на ремешок. Он растянулся. Или я усыхаю.

Из данных слов можно судить о преклонном возрасте дамы, а также о том, что английский был ее вторым языком, что осваивала она его в спешке и не вполне довела до ума.

Дама извлекает из сумочки предмет в мятой оберточной бумаге и не без опаски кладет на стойку.

– Муж говорил, они из Азии, и, я думаю, они очень красивые, но пробы нет, поэтому я не знаю наверняка, что они золотые.

Дэниел Спорк поспешил заверить ее, что азиатские золотых дел мастера умели делать роскошные вещи, хотя и волновался, как бы не пришлось после осмотра часов сообщить даме, что спонтанная покупка ее супруга была ошибкой. Многие путешественники, усыпленные чувством северо-западного превосходства, отстегивали немалые деньги предприимчивым и не вполне чистым на руку уличным торговцам и лавочникам азиатских городов. По мнению Дэниела Спорка, иного обращения эти спесивцы и не заслуживали. Данное суждение, однако, не распространялось на членов их семей, и Дэниел ничуть не радовался, когда приходилось сообщать милым старушкам, что сокровища, которые они принесли ему на ремонт, – не золото и изумруды, а поталь и стекло.

Он вопросительно взглянул на даму, дождался кивка и лишь затем длинными дрожащими пальцами развернул бумагу.

Сами часы ничего особенного из себя не представляли – простая, хорошо сработанная вещица. Циферблат – тонкая пластина отполированного черного дерева, заключенная в золотой овал. Плоское стекло. Внимание Дэниела приковал именно ремешок, от вида которого у него дух занялся и сжалось сердце. Никогда в жизни он не видел ничего подобного. Слухи и сплетни, которые порой до него доходили, он всегда отметал. Теперь же он взял эту вещь в собственные руки и сразу понял, что тайна ее создания недоступна ему в той же мере, в какой она недоступна этой милой, ни о чем не подозревающей даме. Разница была лишь в том, что он, проведя жизнь среди зубчатых колес и подвижных механизмов, золота, ламе, весов и каратов, умел понять, что его превзошли, осознать, что перед ним шедевр великого мастера.

Дэниел с великой осторожностью возвращает часы даме.

– Ваш муж был… или есть?..

– Был.

– Сочувствую.

– Он умер давно.

– Ваш муж был мудрейшим человеком, мадам. Вещь, которую вы мне принесли и которую он для вас нашел… На поиски такой вещи человек менее достойный мог бы положить всю жизнь. Дорожите ею.

– Дорожу.

– Вот и славно. Если же вы когда-нибудь встретите мастера, который возьмется починить такую вещь, – который понимает, как это делается, – умоляю, скажите ему, что в Лондоне на Койль-стрит живет тот, кто, конечно, не просит открыть ему великую тайну, но кто почтет за честь выпить вместе чаю и убедиться, что где-то еще живет мастер, который владеет этой тайной и передаст ее следующим поколениям.

Он шмыгнул носом.

– Я вас огорчила…

– Напротив, мадам, вы меня осчастливили. Я могу починить часовой механизм, но к ремешку не притронусь. Даже не представляю, с чего начать. Возвращайтесь, когда я состарюсь. Может, к тому времени я научусь.

Тканое Золото. И это еще не самое примечательное в ерундовине. Джо впервые увидел начинку каких-то двадцать минут назад. Он понятия не имеет, что это и для чего.

Во-первых, замок. Вернее, пять замков разом, все крошечные, по одному на каждую секцию приблуды, работают поочередно. На последнем витке защелка отскакивает, и шар открывается. Замки эти, размещенные внутри шара, образуют причудливую конструкцию, своего рода клеть, отдаленно напоминающую вольер для птиц в Лондонском зоопарке. В разомкнутом виде они, подобно надкрыльям чудесного жука, свободно болтаются вокруг заводного сердца шара. Уже одного этого довольно, чтобы привлечь самое пристальное внимание. Хорошая работа – хорошая в том смысле, какой вкладывают в эту скупую похвалу суровые ремесленники, оценивая труд коллеги: Недурно у тебя вышел Тадж-Махал, старик, очень недурно. Только малость лысоват по краям. А зодчий в ответ: Ага, вроде хорошо получилось. С водой не перестарался, как думаешь? Жаль, не успею выстроить второй такой же черного цвета – вот это было бы нечто… Хотя и этот неплох, нестыдно людям показать.

Да, настолько хорошая работа.

Редкая.

Блестящая.

Надев белые перчатки и вооружившись пинцетом из мягкой древесины (лучше уж его сломать, чем оцарапать эту красоту), Джо вновь осматривает изделие: расправляет запорное устройство – при этом его не покидает отчасти непристойное ощущение, что он раздевает спящую принцессу, – и сквозь толстую ювелирную лупу разглядывает механизм.

Самый крупный зуб достигает в длину двух восьмых дюйма. Самый маленький – настолько крошечный, что Джо не представляет, как его можно было изготовить… Вернее, нет, он очень хорошо представляет, что это было сделано посредством особого инструмента, повторяющего все движения инструмента нормальных размеров, только в меньшем масштабе. Слева ты пишешь свое имя обычным образом, а инструмент выцарапывает его на плашке справа в таком размере, чтобы оно могло уместиться на рисовом зернышке. Нет, на половинке зернышка. А потом – и вот здесь у Джо голова идет кругом, – все отдельные детальки, все пружинки, оси, колеса и трибы, – кто-то взял и собрал. Вручную. Получилась живая, изменчивая и подвижная среда из взаимосвязанных, входящих в зацепление друг с другом храповиков и собачек, защелок и рычагов.

Только на разработку концепции подобного устройства, на создание чертежей – без помощи компьютера и даже копира – должен был уйти год, не меньше. Если представить, что обычный часовой механизм – это человек, то начинка приблуды окажется целым городом, мегаполисом. В ней много уровней и много узлов, каждый исполняет сразу несколько ролей и вращается не на одной, а на двух, трех осях. Вот здесь расположен узел еще меньших размеров и совсем уж загадочного предназначения, который одновременно служит гирькой в некоем подобии системы автоподзавода. Зубец, выходящий из шара с его северного полюса навстречу некоему диковинному устройству, приводимому в действие этим крошечным двигателем (хотя это, конечно, не двигатель, а нечто куда более странное и мощное: быть может, носитель данных, компьютерный жесткий диск, сработанный из латуни) – на самом деле всего лишь пылезащитный колпак. Когда приблуда активирована, он отъезжает в сторону, обнаруживая под собой секцию со столь сложными механизмами, что Джо вынужден мысленно назвать их современным словом. Слово это – интерфейс.

«Энигма», думает Джо. «Колосс»? Устройство военных времен для создания или взлома шифров? Неизвестно. Ясно лишь, что это нечто невиданное и неслыханное, волшебное, гениальное. А значит, бесценное.

И да, у приблуды есть один маленький изъян, что неудивительно, ведь она провела несколько десятилетий в чулане. Джо заносит пинцет над поломкой… и обмирает. Между наконечниками пинцета что-то сверкнуло.

Невероятно.

Джо поправляет лампу и присматривается. Затем подносит поближе еще два источника света и ручную лупу, которая в сочетании с основной обеспечивает поистине зверское увеличение.

Нет, это решительно невозможно!

Рядом с самым мелким зубчиком, приводимый в движение еще одним вспомогательным рядом крошечных зубьев, поблескивает металл. Джо всматривается сквозь двойную линзу и… да, вот он, словно висит в воздухе: очередной слой механизмов настолько микроскопических, что их едва можно рассмотреть даже при таком увеличении, ажурная паутинка соединенных друг с другом колесиков, уходящих вглубь шара.

Джо глядит на все это потрясенно и немного разочарованно. Здесь он бессилен. Нужны другие инструменты, стерильные условия, опыт в микроинженерии… Ему это не по зубам.

А впрочем…

Впрочем.

Действительно, если в микроскопической части механизма есть поломка, он не в состоянии ее исправить. Вероятно, на Земле просто нет человека с таким опытом. Устройство уникальное – и безумное, потому что, если уж ты способен такое создать, почему бы не использовать печатный монтаж? Если, конечно, печатный монтаж тогда существовал.

Ладно, это пока оставим. Устройство макро-части более-менее понятно. И да, центральная секция вынимается целиком. Эту проблему он предвидел (разумеется).

Джо идет на кухню, моет стеклянную форму для запекания, тщательно вытирает, извлекает из шара его немыслимое сердце, кладет в форму и закрывает крышкой. Затем переключается на оставшуюся часть механизма.

Да. Это можно починить. Тонкая ось, на которой вращалась одна из собачек, треснула, и теперь собачка болтается. Здесь надо всего лишь… хм… пожалуй, потребуется немало времени…

Закончив, он на четверть часа прикрывает глаза, чтобы дать им отдых. Умение в любой момент подремать крайне полезно и необходимо каждому человеку.

Затем еще раз проверяет сделанное и остается доволен. Механизм работает как часы. Даже пыли нет.

На всякий случай Джо все же чистит его и смазывает. Из уважения.

О великий мастер, создавший это, как жаль, что мы не знакомы!

Ежу понятно: это тебе не музыкальные шкатулки чинить, как сказал бы его недоброй памяти отец. Надо позвонить в газеты. И в «Гартикль». И еще матери – не по этому поводу, просто так.

Он никому не звонит.

А вместо этого принимается за ерундовину, неспешно собирая воедино детали. Великолепные, теперь они кажутся грубыми и простыми. Его руки сами знают, что делать. Джо замечает в устройстве ерундовины те же закономерности и принципы, по которым устроен шар. Что вверху, то и внизу. Изящество во всем.

Приблуду придется вернуть. Неправильно разлучать ее с самой машиной. Впрочем, если клиентка заключит с ним договор на долгосрочное техническое обслуживание, он всегда может…

Джо смотрит на работу и инструменты и решает не мешать телу и рукам делать свое дело. Теперь, когда головоломка решена и задачи ясны, важно не слишком задумываться, ведь он прекрасно понимает – на глубинном, подсознательном уровне, – что нужно делать. Джо обожает эту часть работы: исчезновение «я».

Закончив, он сознает, что проработал слишком долго, и надо спешить.

IV

Подлинная история происхождения Вогана Перри;

улей;

квартира в «Карфур-Мьюс».

– Болтовня ходиков наоборот как элемент военного искусства, – говорит Билли Френд, когда поезд до Уиститиэля с небольшим опозданием отправляется с вокзала Паддингтон. – Семь букв.

Джо Спорку невольно приходит в голову, что это определение весьма метко описывает его нынешнее положение. Он мотает головой.

– Билли, где ты взял эту штуку?

– Третья буква «к». Джентльмен своих источников не выдает.

– Билли, я серьезно.

– Я тоже, Джозеф. Доверие клиента превыше всего. Это священная заповедь! – Билли пафосно шмыгает, как бы говоря, что особенно священна она для людей, промышляющих грабежом и мошенничеством. – Если одиннадцатое слово по вертикали было «аура», то наше заканчивается на «а».

– Не имею понятия. Я не дружу с кроссвордами.

– Я тоже, Джозеф, но именно так человек и учится.

– Билли, просто скажи мне, что она не краденая.

– Она не краденая, Джозеф.

– Честно?

– Честно-пречестно.

– Значит, краденая.

– Сам посуди, разве в подобных вопросах можно что-либо утверждать, Джозеф? Нет, нет и…

– Господи.

– Не отвлекайся, пожалуйста, думай над словом. Хм. «Лактоза»? Такой сахар, который содержится в молоке… Нет, не оно, хотя частично подходит…

– Сколько можно! – не выдерживает сидящая напротив женщина. – Это же «тактика»! Тик-так. Так-тика.

– В самом деле, в самом деле, – бормочет Билли Френд, а потом насмешливо добавляет: – Смотрю, вы свой еще не разгадали, миссис.

– Воздержусь, – ледяным тоном отвечает женщина. – Слишком прост.

Брови Билли невольно ползут вверх, а уголки губ, наоборот, опускаются. Он немного розовеет макушкой.

– В следующем месяце Воган Перри подает на условно-досрочное, – быстро вставляет Джо, зная, что Билли не способен долго держать себя в руках, когда понимает, что над ним смеются. – Ну или как там это называется, если отбываешь срок в психиатрической больнице. Врачи решили, что он исцелен.

– Правда?!

Билли огорошен. Уже почти год – с тех пор, как одна желтая газетенка раздобыла видеозапись с камеры скрытого наблюдения, на которой был запечатлен танец смерти Вогана Перри, зловещий и непринужденный, и показала его вуайеристически настроенной публике, – он всем намекает, что с детства знаком с Изувером из Финсберри, а потому располагает уникальными, весьма жуткими и где-то даже пикантными подробностями о похождениях Вогана Перри и охотно поделится ими со всеми интересующимися. Никто не интересуется.

– Правда.

– С ума сойти! Не хотел бы я оказаться в комиссии по УДО, которая будет слушать его дело.

– Вряд ли он нападет на них прямо в зале суда.

– Нет, конечно. Другое дело, что они там увидят, Джозеф… Даже не представляю. То есть, я могу догадываться или воображать, но не буду. Те, кто это увидят, могут и спятить. Интересно, такое случается?

– С ними наверняка работают психологи и прочее.

– Много от психологов пользы! Есть на свете такое, что лучше не знать, Джо. Если узнаешь, жизнь уже никогда не будет прежней. Человек – это то, что он делает и видит. А если увидеть, что внутри у Вогана Перри… ну, ты понял.

– Ты его знаешь?

– Хотя мы знакомы, да, знать я его не знаю. И слава богу, Джо. Я не верующий и все же, вспоминая Вогана, всегда искренне благодарю Бога за то, что мне не довелось узнать его поближе.

– И как вы познакомились?

– Кхм… Не самая приятная история, знаешь ли. Вспоминать противно. – Билли опускает глаза на свои руки. Что-то стряхивает с левой ладони, отдирает заусенец.

– Не хочешь вспоминать – не надо. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Да нет, я могу. Хотя о таком лучше беседовать в пабе, конечно. В укромном уголке, пропустив пару рюмок… Разговор не для чужих ушей, понимаешь?

Он оглядывается по сторонам: остальные пассажиры вагона с несколько нарочитой увлеченностью занимаются своими делами. Джо пожимает плечами.

– Тогда давай пройдемся. Купим в буфете чипсов или еще чего-нибудь.

Когда Билли встает, сердитая женщина напротив бросает спортивную секцию своей газеты на его сиденье.

Билли Френд закуривает и высовывается в окно – прямо рядом с табличкой «НЕ КУРИТЬ» и над картинкой, предостерегающей пассажиров от высовывания рук и голов из окон идущего поезда. С силой затягивается, борясь с ветром, и поворачивается к Джо. Здесь – в тамбуре между двумя вагонами – на удивление темно, и в свете тусклой лампочки он выглядит древним старцем с темными мешками под глазами и глубокими морщинами, сбегающими от уголков губ к подбородку. Билли взмахивает рукой, помогая себе начать рассказ.

– Это семейное дело, Джозеф, понимаешь? Ну, похоронный бизнес. Есть Аскоты – занимаются этим со времен короля Якова, – есть Годрики, те еще с нормандского завоевания работают. Наше бюро открылось, когда Виктория только взошла на трон. Аллейны утверждают, что хоронили людей при Цезаре, и я не удивлюсь, если это действительно так. У каждого из них есть свой почерк, свое понимание того, как надо бальзамировать, обряжать, оформлять гроб, ясно? Свои ноу-хау, секреты мастерства и прочее. Здесь необходимо понимать, что на самом деле разницы никакой нет. Всем плевать. Но это непременная часть церемонии – показать людям, что вы еще способны на доброту и сердечность, даже если вы плевать хотели на покойника при его жизни, а тот плевать хотел на вас. Ничего не поделаешь, так оно устроено: большинство покойников при жизни были теми еще гадами. Мало какие похороны начинаются со слов: «Да, он был занозой в заднице и вовсе не так умен, как думал, поэтому давайте поскорей закопаем его в землю и выпьем пивка, скатертью ему дорожка». Хотя лично мне всегда казалось, что такие похороны не лишены очарования.

И вот на рынке появился новый вид ритуальщиков, все такие модные-молодежные, как Ричард Брэнсон, понимаешь? Не такие, как мы. Спроси Винса Аллейна, сколько он берет за свои услуги, и он тебе ответит: сколько клиент может себе позволить. То есть, когда леди Фаркуа Фруфру Тру-Ля-Ля Фадж Брюлликл хоронит своего супруга, ей это будет стоить целое состояние. А когда их дворецкому, который по вечерам расправлял для ее светлости постель и смахивал пыль с коллекции ее париков, понадобится похоронить жену, для него это сделают за бесценок. Можно называть это гибким ценообразованием, а можно – справедливостью, если ты, как и я, придерживаешься традиционных взглядов. И тут, значит, нарисовался какой-то урод в белом смокинге, эдакий Барри Манилоу, и заявил, что он за прозрачное ценообразование, демократичность и прочее. В общем, как сказал бы мой друг Даниил Левин, – кстати, вы, евреи, хороните своих мертвых иначе и, на мой вкус, правильнее, – вот тебе и ну. Теперь у нас есть прайс-листы, и не каждый может позволить себе плюшки, какие ему хочется, а кое-кто даже задумывается о вечном заранее и платит вперед.

Чем еще новенькие отличаются от нас: их бизнес не про семью, ясно? Это просто компании, со своим логотипом, салонами и прочей мишурой. У них есть продавцы-консультанты. Ты бы видел, как эти горе-рекламщики ищут новые способы впаривать людям гробы. Умора, да и только! Купите один – второй получите в подарок, в таком роде. Они из тех, кто рад обозвать Королевскую почту «Консайнией» [7]. Представь, во что они способны превратить старый добрый похоронный бизнес. Один предлагал моей конторе провести ребрендинг. Название придумал: «Упокой-март». Честное слово, я не шучу.

Значит, чтобы вступить в Братство и открыть собственное ритуальное агентство, человеку в первую очередь необходимо то, что мы называем багажом. Нужно повидать смерть – на войне побывать или, может, за смертельно больными ухаживать. Что угодно, главное, получить соответствующий опыт. Негоже похоронщику блевать и падать в обморок при виде усопших, верно? Так вот, однажды Донован Перри решил открыть свое агентство, а он был человеком старой закалки. Вышел сперва на Винса Аллейна и остальных – на моего папашу в том числе, – и говорит, мол, хочу к вам. Те давай тянуть да мямлить, однако в конце концов все же пригласили его в агентство «Ведро и лопата», что в Кэнонбери, и учинили ему допрос. Чем-де тебе приглянулось похоронное дело? «Это достойный заработок», – отвечает Донован. «Есть миллион иных способов заработать на жизнь, – говорит Винс, – а в нашем деле легко ошибиться». «Я справлюсь», – заверяет их Донован. «Многим бывает неуютно в одном помещении с покойником», – вставляет Рой Годрик. «Да мне плевать, живой рядом или мертвый – лишь бы не болтал почем зря, пока я курю трубку или газету читаю», – не растерялся Донован. В общем, так они беседовали еще долго, и постепенно все маститые похоронщики пришли к выводу, что Донован может далеко пойти. В нем чувствовалось настоящее Присутствие духа: ничем его не возьмешь, не выбьешь из колеи, а если и выбьешь, виду он не подаст. Для Бодрствующего это очень важное свойство, считай, полдела. На вдов действует безотказно, что твое Кузнечное заклятье. Однако старички маленько насторожились, потому что Донован не был похож ни на врача, ни на солдата, скорее – на директора школы. Винс Аллейн без обиняков спрашивает его, уж не бывший ли он священник и если да, за что именно его лишили сана. В ответ Донован Перри смеется и говорит, что нет, он не верующий. Верю, мол, в законы, созданные человеком. Причем произносит эти слова с эдаким библейским флером, голосом холодным, как сталь.

Рой Годрик не выдерживает и говорит: «Хорошо, мистер Перри, вы проявили подлинное Присутствие духа и можете стать мастером похоронных дел. Остался один вопрос: обладаете ли вы соответствующим багажом? Если нет, поработайте годик на меня, и мы все устроим наилучшим образом».

Донован Перри со смехом отвечает, мол, да, багаж у меня солидный. «Какой именно?» – осведомляется Джек Аскот. «В свое время я немало людей отправил в последний путь. Даже многих, пожалуй. А перед этим с каждым проводил вечерок. – Он усмехается, окидывая присутствующих ясным и холодным взглядом. – Видите ли, я работал королевским палачом в тюрьме „Рэфтси“ – вешателем». «Скольких вы казнили?» – спрашивает Джек Аскот. «Человек пятьдесят, – откликается Донован Перри. – Палачи счет казненным не ведут, это у нас считается дурным тоном. Хороший палач не спешит, не гонится за количеством, не кичится богатым опытом. Накануне вечером он приходит к осужденному, смотрит ему в глаза и примеряется, а в день казни надевает ему на голову мешок, если тот хочет, – и объясняет, что мешок лучше надеть, ибо нет ничего постыдного в страхе смерти и никакого достоинства в том, чтобы глядеть ей в глаза, один ужас да мокрые штаны, – а после как можно быстрее отводит на виселицу, пока тот не успел обдумать, что его ждет. Наш личный рекорд – минута двадцать две секунды. Мы были очень довольны. Паренек и опомниться не успел. За всю мою карьеру, – продолжает Донован Перри, – не было такого, чтобы человек упал и не умер. Мне не приходилось дополнительно тянуть его за ноги или вешать по второму кругу. И вот этим палач уже может гордиться, ибо тут нужны мастерство, смекалка и милосердие. Впрочем, те дни теперь в прошлом. В Англии преступников больше не вешают, а ехать на Ямайку или еще куда-нибудь мне не с руки. Остается похоронное дело, если вы не против».

Конечно, они были не против. Всеми руками за. Нынче-то все иначе, смертную казнь отменили, – и правильно сделали, я считаю. Но в те времена, Джозеф, королевский палач был небожителем, просто Дэвид Бекхэм и архиепископ кентерберийский в одном флаконе. Личный возница Смерти.

Время шло, и Донован Перри сам отошел в мир иной. Говорят, на смертном одре он испытывал серьезные опасения касательно конечного пункта своего назначения. Семейное дело перешло его сыну Ричарду, который успел всему научиться у отца, а тот затем приобщил к ритуальному бизнесу и своего сына, юного Вогана. Тут я должен кое в чем сознаться, Джозеф. Многие сочтут мои слова необдуманными, но я всегда подозревал, что Благородное Братство Бодрствующих – шарашкина контора. Закрытый клуб, так? Я полагал, что любой дурак может приводить трупы в надлежащий вид и утешать скорбящих родственников чепухой вроде: «Он теперь в лучшем мире» или: «Он выглядит таким умиротворенным, не правда ли?» Я думал: ну да, это вроде масонского ордена, способ блюсти свои интересы – да ради бога, мне-то что, только для чего вся эта развесистая мистическая чепуха про багаж и прочее, уж больно попахивает разводиловом. А Бодрствующие ой как не любят, когда их называют разводилами.

Короче, Донована Перри приняли сразу, потому что багаж у него был ого-го, так? Без всяких испытаний. Но если человек с улицы попытается выйти на рынок, он должен сперва пройти испытание или итоговый экзамен, только потом его окончательно примут в ряды Бодрствующих. Кандидатов называют дваждиками, потому что в ночь испытания они бодрствуют, чтобы стать Бодрствующими. (Да-да, знаю, не ахти как остроумно, однако в нашем невеселом ремесле рады любому поводу для улыбки).

Каждое испытание уникально и готовится специально для кандидата; никто его заранее не предупреждает, когда оно начнется. Поверь, ты сразу поймешь, что оно началось. Ричарду Перри пришлось привести в порядок труп прокаженного, к примеру. Это еще не самое страшное. Меня заперли в комнате с целой кучей трупов и велели всех подготовить к погребению за одну ночь. Разумеется, среди покойников оказалось несколько живых, раскрашенных под трупы работяг со стройки. Когда я закончил первого (настоящего, с огромной дырой в животе, погибшего в аварии), номер второй вдруг задергался, застонал, и тут они все как повставали и давай бродить по залу с жуткими воплями. Секунд пять я был ни жив ни мертв от страха, потом чуть не позвонил остальным – сказать, что я их раскусил, – а в конце концов просто сел и принялся за покойника. Может, они другого от меня ждали, но кто-то должен был обрядить покойника, и в этом деле я хоть убей не мог допустить промашки, даже если пришлось бы потом еще год проходить в дваждиках. Управился я за два часа – на ходячих мертвецов не смотрел и слова им не сказал, даже когда они стали толпиться вокруг меня и показывать свои раны, струпья и прочие мерзости. Накрасили их, конечно, отменно, все ж положение обязывает, – правда, обычно наоборот, неприглядное надо прятать. Я на девяноста девять процентов был уверен, что все подстроено, но в ту ночь, чтобы трухнуть по-настоящему, мне хватило и одного процента. Умереть мне на этом самом месте, если я лукавлю!

Ну, значит, доделал я покойника, достаю пилу, поворачиваюсь к ближайшему упырю и говорю: «Теперь твой черед, дружище. Имей в виду, настроен я серьезно, так что лучше сам запрыгивай на стол, чтобы безутешным родственникам не пришлось зря глядеть на всякие страсти». Ха! Он сам чуть не обделался от страха, и тут уж, конечно, вошли Бодрствующие и сказали, что я прошел проверку, проявил должное Присутствие духа, которым, разумеется, всегда обладал, сам того не зная.

Все это было мило и весело, и я, признаться, даже загордился, что так хорошо справился с испытанием. Джек Аскот – ему тогда лет под сто уже было, – рассказал, как в свое время похожим образом испытывали Винса Аллейна. Номер назывался «Окровавленная Невеста»: девица, работавшая в местной мясной лавке, надела на шею коровьи кишки и разодранное свадебное платье. Винс чуть сознание не потерял, когда ее увидел, а потом – клянусь! – подскочил к девице и поцеловал ее прямо в губы. И проверку прошел, и жену себе нашел в придачу. Джек сказал, что с тех пор ничего лучше не видел.

Ну так вот, пришел черед Вогана пройти испытание. Ричард сказал, надо придумать что-нибудь пострашнее, а то у сына стальные нервы.

В учебнике – да, представь себе, у гробовщиков есть свой учебник, единственный в своем роде и наверняка стоит сейчас уйму денег, – описывается несколько поистине ужасных испытаний прошлого. Одно из самых жутких: найти труп казненного богохульника и зашить ему в живот живых кошек, а потом сказать кандидату, что это труп его родимой матушки или какого-нибудь близкого родственника. Кошмарики, ага. По нынешним временам, конечно, такое никому не сошло бы с рук. Но ради Вогана Перри наши расстарались: нашли труп обезьяны, обрили наголо, наколку моряцкую на груди изобразили, надели костюм, а голову расколошматили – чтобы, значит, не сразу было видно, что это не человек. Потом изловили на помойке зверя – не кошку, кошек мучить нехорошо, а лису, – дали ей мяса со снотворным и зашили ее в брюхо бедной обезьяне. Позвонили Вогану Перри, вызвали его к станку.

Все это происходило у Аллейна, потому что у него зал оборудован зеркалом Гезелла и можно было присматривать за ребятами и следить, чтоб все было сделано чин-чинарем. Мы, значит, столпились у этого окошка и смотрим. Воган стоит у стола, трудится, и тут у обезьяны начинает что-то шевелиться в брюхе. Воган поворачивается – а лиса как раз затихла. Он возвращается к работе. Через пару минут это происходит снова, и вдобавок раздается такой кошмарный звук – клянусь, ты в жизни не слыхал ничего подобного, вопль такой, будто кого живьем на кресте распинают, причем гвозди пробивают плоть, жилы и кости. Ей богу, Джозеф, мне такого слышать раньше не доводилось. Мы сперва решили, что это Воган со страху так орет, но нет. Это вопила лиса, вопила как резаная. Ну, а Воган… с невозмутимым видом потянулся к обезьяньему брюху, будто, знаешь, его подливку передать попросили, вспорол его, достал лису и тут же, не моргнув глазом, шею ей свернул, а потом опять за работу принялся. Мой папаша, который за испытаниями наблюдает молча, ни словечка никогда не вымолвит – стесняется, видишь ли, – вдруг решительно произносит: «Что ж». Все встают и уходят. На следующий день Воган приходит узнать, как все прошло, а наши молчат, как воды в рот набрали, в глаза ему не смотрят. Тогда он прямо спрашивает Роя Годрика, в чем дело.

«Прости, Воган, – тихо отвечает Рой, – тебя не взяли. Ты провалил испытание. Все кончено. Надо же, я ведь и не знал, что испытание можно провалить. Не пройти – это да, потом всегда можно попробовать силы еще раз. Но провалить так, чтобы Братство поставило на тебе крест? О таком я не слыхал». «В смысле? Как это?» – не унимается Воган. «В прямом. Ты никогда не станешь одним из нас, юноша». «Но я прошел! Вы вон чего мне устроили, а я и бровью не повел, – возражает Воган. – Я все сделал. Проявил Присутствие духа. Еще какое!» «Нет, юноша. Дух в тебе не живет. Ни сейчас, ни потом не бывать тебе Бодрствующим. Уходи». Рой показывает ему на дверь, и Воган уходит, потому что ничего другого ему не остается.

Потом Рой обратился к отцу Вогана: «Мне очень жаль, Ричард». А тот, вместо того чтобы рассердиться, роняет голову и говорит, что ему тоже жаль. «Ты ведь понимал, что так будет, верно?». «Да», – отвечает Ричард Перри и уходит вслед за сыном.

Ну, а я молча сидел, пил и думал, могло ли такое случиться со мной. Когда я просидел над своим пивом битый час – больше смотрел на него, чем пил, – ко мне подсел отец. «Все хорошо, Билли?» – спрашивает. «Ага», – отвечаю, хотя мне вовсе не хорошо. «Бедняга», – вздыхает папа. «Ну, ничего страшного, – говорю, – найдет себе другую работу, а Ричард подыщет другого ученика». Тут папа смотрит на меня, как на ненормального, и я понимаю, что жалеет он вовсе не сына, а отца. «Пап, – говорю я в полной растерянности, потому что мир мой перевернулся: есть, оказывается, такие правила, о которых я знать не знал, и за их нарушение строго карают, – в чем была ошибка Вогана?» «Он нарушил клятву, – отвечает папа. – Обет Бодрствующего. Помнишь его?» Ясное дело, помню, но в обете ничего не сказано про то, что кандидата надо гнать взашей, если он все сделал правильно. «Повтори вслух, – попросил папа, – и подумай хорошенько». Ну, я повторил. Сейчас, Джозеф, ты услышишь клятву, которую мы все даем, и я тебя очень прошу не рассказывать о ней кому ни попадя.

«Клянусь бодрствовать рядом с усопшими; убирать лишнее и неприглядное, дабы усопшие выглядели в день погребения как живые; провожать усопших в последний путь и следить, чтобы от смертного одра до могилы не свершилось с ними более никаких бедствий сверх уготованного судьбой; с должным обхождением прислуживать равно скорбящей вдове и одинокому вдовцу, и являть Присутствие духа им в утешение; слышать в себе Крик, однако унимать его; оберегать молчание мертвых и хранить их тайны; брать справедливую плату за свое служение и не ждать милостей сверх нее; похоронив усопшего, без сожалений жить дальше».

«Правильно, – говорит папа. – Вот тут-то и вся заковыка. Нет у юного Вогана Присутствия духа, зато есть другое. Сам он думает, что это Присутствие, Билли, – и пусть себе думает. А на самом деле из него рвется Крик, и Ричард это понял. Воган вскрыл обезьяну, что твою дамскую сумочку, и без малейших колебаний свернул шею лисе. Все это он проделывал невозмутимо, будто кашу варил.

Когда испытывали тебя, Билли, ты переборщил с румянами и тенями для век. Утром мне пришлось красить покойника заново, уж больно он на падшую женщину смахивал. В одном ты себя проявил на „отлично“, я чуть не лопнул от гордости: видно было, что покойный тебе не безразличен, что тебе гораздо важнее позаботиться о нем, как положено, чем сбежать из зала или пройти испытание. Ты искренне пекся об этом мертвяке, которого знать не знал, и обрядил его наилучшим образом, потому что достоин быть Бодрствующим. А Воган не поморщился, потому что ему было плевать. И на живых ему тоже плевать, причем глубоко. Воган смотрит на людей и видит в них ходячих мертвецов. Он не поморщился, поскольку смотреть на дергающиеся трупы ему не привыкать. Он сам был рожден мертвым. Это и есть Крик. Когда пустая оболочка ходит по свету и никому не сочувствует, ибо не способна на чувства. Если он когда-нибудь это осознает, Билли, не советую с ним связываться, ведь Обет Бодрствующего придуман не потехи или удобства ради. Те, у кого внутри Крик, пусты внутри, и страшно представить, на что они способны, когда начинают это сознавать. Холодны и черны дела их, Билли, и хорошим людям незачем о них знать. Были времена, когда Братство испытывало не только дваждиков, но всех жителей деревни. Проваливший испытание получал особую метку, и через месяц-другой в могилу опускали гроб вдвое тяжелее обычного, и в мире на одного злодея с червоточиной внутри становилось меньше».

«Если говорить откровенно, Билли, – продолжает мой отец, – то людям от этого было только лучше. А теперь… Теперь, если ты завидел на улице Вогана Перри, живо переходи на другую сторону. Никогда не приглашай его в дом и не имей с ним никаких дел. У него внутри Крик, и скоро он явит его миру».

Билли Френд тушит сигарету о подошву ботинка. Подошва кожаная, в разводах от воды, истончившаяся и почерневшая от ожогов. Билли выбрасывает окурок в окошко.

– И он его явил, да?

Вокзал Уиститиэля построен из серого камня и черного чугуна. Билли Френд принимается вслух гадать, не вырос ли городишко вокруг тюрьмы – селятся же люди вокруг промышленных объектов.

– А может, здесь была лечебница для душевнобольных. Да-да, похоже на то. Всюду друзья братца Вогана. Кузины и тетушки, зубастые да когтистые, качаются в плетеных креслицах и вяжут, вяжут свитера из человечьих волос!

Вообще-то семья Перри приехала из другого прибрежного городка у самой границы графства Девон, просто Билли, когда разнервничается, нередко дает волю фантазиям.

На твердой деревянной скамье, покрытой струпьями зеленой краски, сидит угрюмый одутловатый человек с пивным брюхом и клокочет горлом: то ли говорить пытается, то ли откашливает мокроту. Билли морщится.

– А я ему грю: «Хрена-с-два!», – вдруг выплевывает пропойца. – Корзины да рыба, вот чем народ промышлял, а теперь из-за испанских и русских плавбаз, чтоб их, нет здесь никакой рыбы, чтоб ее, да и кому нужны корзины из прутьев, чтоб их, когда есть нейлон, полиэстер и прочая дребедень? А? Остался туризм, шут его забери, а остальное побоку, да вот еще лондонцы вроде вас приезжают, скупают дома на побережье, чтоб их, но им, вишь, подавай солнце и море, а не туман и дожди, поэтому живут они тут от силы две недели в году. А гонору сколько – мол, вы нам тут все обязаны! И городской совет понаставил повсюду пластиковые горки, мать их, и пластиковых коров, и пластиковое вообще все, чтобы привлечь побольше народу, а народ не едет – и лично я могу их понять! Так что смейтесь, смейтесь сколько влезет.

– Добрый вечер, – вежливо отзывается Джо.

– В каком месте он добрый?

– Здесь, надеюсь.

– Размечтались. Как и все мы, чтоб нас.

– Простите, вы не подскажете, как нам пройти к пункту проката автомобилей?..

Пьяница кивает в сторону парковки и, когда Джо его благодарит, вдруг оживляется.

– Я вас провожу. Неплохие вы ребята, смотрю. Приятель ваш больно складно говорит.

– Это он умеет.

– Люблю, когда хорошенькие девки складно сказывают.

Джо не знает, как ему на это реагировать, а Билли Френд за его спиной лихорадочно рисует в воздухе гитару и закатывает глаза.

– Далеко собрались?

– В усадьбу Козья Круча. Но сперва заночуем в «Гриффине».

– «Гриффин» – пристойное заведение, а вот Круча… хм. Я б на вашем месте туда не совался.

– Почему?

– Далеко больно.

– Ясно.

– И народ в тех краях чудной. Перепончатый.

– Перепончатый?

– Ну да. Фермеры так говорят про жителей побережья, а горожане – про деревенских. Еще там миссионеров живьем едят. – В глазах пропойцы брезжит издевка. – Зато «Гриффин» – место хорошее. Приличное. И официантки в эдаких коротеньких маечках разгуливают.

Билли Френд сразу оживляется, и они с Джо выходят в промозглую серую хмарь.

– Когда я доберусь до старой карги, подкинувшей мне эту работенку, – сердито бормочет Билли Френд, садясь за столик в пивной «Гриффина», – ее ждет расправа. Уж я нашепчу пару ласковых ей на ушко. «Хлопот с тобой не оберешься, дура, – скажу. – Ну-ка быстро накинула мне за труды!» И она, будучи добропорядочной старушенцией нервического склада, моментально раскошелится и в придачу познакомит меня со своей фигуристой внучкой. Ох, ну и дыра!

– Ты сам говорил, что мне надо встряхнуться, – напоминает ему Джо.

– Именно. Тебе надо расслабиться и побыть собой, а не вот этим черти-кем, которого ты себе придумал. Лично у меня это отлично получается и без всяких встрясок, а сельскую местность я терпеть ненавижу. Сплошь ухабы на дорогах, пироги и богомерзкое теплое пиво, будь оно неладно. – Барменша по имени Тесс обиженно фыркает, и Билли берет себя в руки. – Впрочем, есть тут и свои плюсы. – Она отворачивается и с подчеркнутым безразличием уходит, но эффект несколько смазывается ее микроскопическим топом на завязках и джинсами с низкой посадкой, открывающими Билли весьма тонизирующий вид на ее обнаженную спину и крестец. Он одобрительно, почти по-собачьи взвывает, и барменша кривится от злости.

– По-моему, ты ей нравишься, – замечает Джо; Билли, глотнув пива, изумленно глядит на него.

– Хм. А ты, похоже, всерьез так думаешь!

– Ну, она немного вихляет, когда сюда идет.

– В самом деле, Джо, по-научному это называется «покачивать бедрами», и знаешь, о чем это говорит?

– Что ты ей нравишься.

– Нет, Джозеф, увы. Это говорит о том, что ты – кретин.

Минутой позже Тесс появляется вновь, ставит на стол еду, улыбается Джо и, уже отворачиваясь к бару, на миг замирает.

– Что-нибудь еще?

Билли едва не проглатывает язык.

– Нет, спасибо, – отвечает Джо. – У вас ведь не будет карты? Нам нужно добраться до Козьей Кручи.

Она вперяет в него странный взгляд, будто он сделал ей предложение из репертуара Билли, а ей, девушке приличной, нечасто доводится такое слышать.

– Я суеверна. Поэтому в тех краях не бываю.

– Не дай бог перепонки вырастут? – высказывает предположение Билли.

Тесс вновь кривится.

– Вы, наверно, с Ленни поболтали, – говорит она, указывая на человека с вокзала, который теперь сидит за столиком у огня. – Он считает себя юмористом. Наверняка наплел вам, что путешественников там сжигают на костре, как ведьм?

– Что-то в этом роде, да.

– Юморист он у нас, – повторяет Тесс.

– Мы должны лично доставить туда посылку.

– Там никого нет. И это небезопасно.

– В смысле?

Она пожимает плечами.

– Обвалы, ямы… Раньше там был оловянный рудник, потом он иссяк. В войну какая-то правительственная организация там окопалась. Ну и привидения, конечно, куда без них? – Она смущенно улыбается.

– Чьи?

– Да их там сотни. Раньше на том месте стоял городишко Уиститиэль. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом он ушел на дно – почти целиком. Или сгорел. Или эпидемия народ скосила. Послушать мою бабушку, так все сразу. А ведь тогда все уже знали про Галвестон. Предполагалось, что это будет туристический рай, однако по сей день живы люди, потерявшие в урагане близких, мужей и так далее.

– Стало быть, там целый город-призрак?

– Да. Говорят, если положить руку на грудь, а ногу поставить на правильный камень, можно почувствовать пульс мертвых. Погодите… – Осмотревшись по сторонам, Тесс берет с подоконника серый гранитный камешек. – Он из бухты под городом. Его привез один паренек из Бристоля – нашел его там в полях, хотел взять с собой на память, а ночью, видно, трухнул и оставил в номере. Глупенький. – Она кладет камень на пол. – Вот, наступите на него.

Чувствуя себя идиотом, Джо наступает на камешек.

– Теперь руку сюда… – Она берет его ладонь и кладет ему же на грудь, ровно посередине; Билли Френд озадаченно наблюдает. – Чувствуете?

– Нет.

– Ну да, он давно здесь валяется, а вы к тому же не местный. Лучше так. – Она сама наступает на камень. – Вот, другое дело. Давайте сюда руку.

Джо протягивает ей руку, она кладет его раскрытую ладонь себе на грудь и подается к нему. Кожа у нее теплая, чуть влажная от пота.

– Ну, – спрашивает Тесс, – чувствуете?

– Кажется, да.

– Иногда нужно его поискать. Оно может быть левее. Или ниже. – Она мягко нажимает ему на запястье и слегка расправляет плечи.

– Нет-нет, я уже почувствовал. – Джо кивает. – И правда, пульс! – Он кивает еще раз.

– О, – слегка сконфуженно говорит Тесс. – Ну ладно.

Мгновение все тянется.

– Да.

Нижней частью ладони Джо ощущает мягкую округлость ее левой груди. Он понятия не имеет, нарочно она это сделала или нет. Какая прелесть.

В следующий миг камень возвращается на подоконник, а Тесс убегает к следующему столику.

Билли Френд роняет голову на руки.

Из всех обшарпанных развалюх в пункте проката они выбрали самую приличную. Джо готов с осторожностью допустить, что она все-таки моложе его, но не рискнет поставить на это деньги. Джо сидит за рулем, Билли Френд рядом, с картой Тесс в руках, сердито нацарапанной синей ручкой. На ней изображена дорога, повторяющая изгиб железнодорожных путей. В нижнем углу запечатлен – как намек на несбывшееся, – сердитый поцелуй.

– За такое поведение надо сажать, я считаю, – ворчит Билли.

– Я ничего ей не сделал!

– Вот именно, Джозеф, оттого мы и скорбим. Очаровательная Тесс, наверное, до сих пор рыдает на кухне, что все ее усилия и порывы сердца – не говоря о прочих выдающихся талантах – пропали впустую.

– Ладно, ладно, я дал маху.

– Совершенно верно.

– Не все могут быть такими, как ты, Билли.

– Зато все могут быть самими собой. Это каким же надо быть идиотом, чтобы не понять: если женщина сует твою руку себе в лифчик, она явно не местный фольклор собралась с тобой обсуждать? Ты вообще нормальный, Джозеф? Голова на месте?

– На месте, конечно.

– Ни фига подобного!

– Я просто…

– Ты слишком стараешься быть джентльменом, Джо. Все это варится, варится у тебя внутри, а наружу не выходит. Ты слишком зажат.

– Неправда!

– Ладно, хорошо: какое именно действие юной Тесс могло быть истолковано тобой как недвусмысленный призыв к действию?

– Лучше на карту смотри.

– Я просто спросил!

– Составьте повелительное предложение из трех слов: «на», «карту», «смотри».

Билли утыкается в карту.

Вокруг – ни единого намека на жертвенные костры. Машина петляет по узким дорогам в сторону Козьей Кручи, и за очередным поворотом Билли показывает пальцем на большую ржавую бочку, в которой могли бы варить миссионеров, но угрюмое молчаливое небо проглатывает его шутку. Про перепончатых шутить не тянет. По дороге им попадается двое пешеходов и одна женщина на велосипеде. Джо ловит себя на том, что инстинктивно присматривается к их обуви: не кажутся ли их ступни больше или шире обычного?

Они поднимаются на холм и видят в стороне от дороги небольшое скопление домов. На карте Тесс оно называется «Старый город», однако домов – построенных из бетона и профлиста, – здесь не наберется даже на деревню. Среди них есть фермерское хозяйство и единственная бензоколонка.

Джо сбавляет скорость и опускает боковое стекло, собираясь заговорить с женщиной, которая сидит на скамейке и смотрит на дорогу. У нее всклокоченные ядовито-рыжие волосы. Женщина очень старая – Джо это понимает, когда обращается к ней с вопросом, и она поворачивает к нему голову. Щеки у старухи багровые от полопавшихся сосудов.

– Здравствуйте, – произносит Джо как можно вежливей и отчетливей на случай, если она туга на ухо. – Не подскажете, где здесь Козья Круча?

Она таращит глаза.

– Что-что?

– Козья Круча.

– А! – Она вздыхает. – Давно уж быльем поросла, слава богу.

– Нам надо доставить туда посылку.

– Да что вы? – Она разводит руками. – Опоздали вы, знать.

Из домика за ее спиной выходит преклонных лет мужчина в тапочках. У него странное, какое-то развинченное лицо, будто его давным-давно разбили и собрали заново.

– Чего надо?

Вроде бы он пытается улыбаться – или это нервный тик?

– Почту привезли, – поясняет старушка. – Посылку в Козью Кручу.

– Посылку для покойников, выходит… – Он сплевывает. – Чтоб им пусто было!

С этими словами мужчина уходит обратно в дом.

Его жена вздыхает.

– Зря его потревожили. Он все еще злится из-за тех событий.

– Когда деревня ушла под воду?

– Нет, нет. То было природное бедствие. Ужасное, но природное. Ему другое покоя не дает. Родителей у него отняли.

– Убили?

– Не совсем. Они головой повредились. Джерри думает, это была чума. Будто бы здесь делали бомбы с микробами, которые потом хотели использовать против русских, и одна из этих бомб случайно разорвалась. Может, он и прав. Народ спятил за одну ночь, разве это нормально? Джерри с тех пор тоже изменился. Вы и сами видели его лицо, так? И никому ведь нет дела. Нынче всем выплаты положены. Палец ушиби – и то получишь компенсацию. Одного Джерри обделили. Местные власти говорят, он притворяется. Правительство слышать ничего не желает. Вот в церковь его какую-то все звали, лет десять тому назад. Собирали жертв той чумы, всяких пострадавших. Обещали помочь, говорили, что прямо чудеса творят. Но у нас свой приход есть, так что Джерри послал их на все четыре стороны. – Старушка опять вздыхает. – Ну, езжайте уже. Не забудьте калитку за собой затворить, а то гусей выпустите. С гусями держите ухо востро! Палка у вас есть?

– Нет.

– Значит, пинков им раздайте. Да крепких пинков, ясно? Вреда этим тварям не будет, зато хоть поймут, что с вами шутки плохи. А иначе и руку могут оттяпать.

– Спасибо, что предупредили, – говорит Джо.

– Гуси не мои, – добавляет она. – Ваш поворот – второй. Минут пять до него ехать.

Она вновь переводит взгляд на дорогу, и Джо едет дальше. Миновав Старый город, они вскоре подъезжают ко второму повороту. С одной стороны над дорогой возвышается какая-то громадная зубастая штука, и Билли Френд успевает громко выругаться, прежде чем до него доходит, что это вилы.

– Ненавижу сраную деревню, Джозеф.

Джо понимающе кивает. Ветер неожиданно усиливается, откуда-то доносится низкий гул, похожий на рев толпы, и им открывается вид на море и усадьбу Козья Круча.

Они осторожно проходят в калитку, оглядываясь по сторонам в поисках злобных гусей, но птицы зябко жмутся друг к дружке в дальнем углу поля. И там же, чернея в свете мрачного, безобразного заката, обнаруживается искомый дом. Из высокой травы проступает его разбитый остов и остатки фундамента, а впереди табличка: «Усадьба Козья Круча, собственность Министерства внутренних дел: Н2».

Дом представляет собой развалины на краю обрыва. Чуть в стороне виднеется заброшенная железнодорожная ветка, упирающаяся в капитальный металлический заслон. Ветер клонит к земле жесткую траву, гнет и треплет заросли дрока. Где-то в животе отдается низкий рокот моря.

Это самое безлюдное место из всех, что ему доводилось видеть.

Джо Спорк прячет руки в карманы и оглядывает сперва развалины, а затем мрачную, серо-голубую размазню неба и моря за краем обрыва. Лицо орошает мелкая водяная пыль. Джо с неохотой позволяет морским брызгам погасить пламя волнения, ненадолго озарившее его жизнь. Слишком поздно. Разумеется, поздно. Самой машины – устройства, которое читало бы волшебную книгу, – давно нет. Осталось лишь содержимое посылки, таинственное, прекрасное и бесполезное.

– К черту, значит, – наконец произносит Билли Френд, зарываясь подбородком в шарф и надвигая на лоб шерстяную шапку. – Прости, Джо. Видимо, над нами решили посмеяться, а я поверил. Или старая клюшка просто спятила. Не удивлюсь, если она захочет расплатиться домашними кексами и пыльцой фей. Напрасно я тебя дернул. Впрочем, ты еще можешь позвонить юной Тесс и угостить ее кружечкой пива. Чтоб не совсем уж зря ехали, а? – Он еще раз качает головой и, махнув рукой, уходит. – К черту!

Джо провожает его взглядом и поворачивается к морю. На воде белеют барашки – плотные шапки пены, оседлавшие голубовато-серые волны. Слышно, как Билли садится в машину.

Этот день – отражение его жизни. Всю жизнь он куда-то опаздывает. Опоздал стать часовщиком – расцвет ремесла пришелся на другую пору, – опоздал познакомиться с бабушкой. Опоздал зарекомендовать себя в тайных кругах, опоздал стать джентльменом-грабителем, опоздал насладиться любовью матери, прежде чем та сгинула в религиозном мороке. И опоздал сюда, где его ждало неизвестно какое открытие. Напрасно он позволил себе поверить, что на свете все же может быть чудо, предназначенное для него одного. Какой вздор!

Джо размышляет о прожитых годах. Ему уже за тридцать пять, а он до сих пор не стал человеком, которым стремился стать, – если он вообще когда-нибудь знал, что это за человек.

Характерное свойство Джо Спорка – нерешительность, однажды сказала ему подруга на прощанье. Он боится, что она ошибалась. Что у него вообще нет никаких характерных свойств, нет сути, нет стержня. Лишь десяток противоборствующих порывов, которые в сумме дают ноль. Быть гангстером. Быть честным человеком. Быть Дэниелом, быть Мэтью, быть Джо. Чего-то добиться в жизни, но не слишком высовываться. Найти девушку, но не ошибиться с выбором. Ремонтировать часы, продолжать семейное дело. Все продать и уехать из Лондона – туда, где тепло. Быть кем-то. Быть никем. Быть собой. Быть счастливым – но как?

Он понятия не имеет.

Он застрял где-то между.

Внизу, в пещерах под утесами, вода прибывает и уходит. Посреди затона, образованного нагромождением скал, виднеется странное кольцо из воды и пены. Небо затянули равнодушные тучи, начинает моросить дождь. Еще нет четырех, но день уже будто клонится к вечеру. Джо замечает на своих щеках слезы. Далеко не факт, что это от ветра.

– Черт, – произносит он немного жалобно, а потом – все злее и яростнее: – Черт, черт, черт!

Морской ветер подхватывает и уносит слова, так что даже в его собственной голове голос звучит глухо и слабо.

Будем честны: именно так он всегда и звучит.

Джо оборачивается и, обнаружив прямо напротив, буквально в нескольких дюймах от собственного носа, чье-то свирепое лицо, с криком отшатывается.

– Ты кто такой, а? – У незнакомца белая щетина и глаза опиумного наркомана, пылающие в тени широких полей засаленной зюйдвестки. – Что тут забыл? Это мои земли! Частная собственность, а не завлекаловка для туристов! Это могила! – В глубине его речи слышится северный акцент, однако сами слова отмечены десятилетиями одинокой жизни: звуки приобрели причудливую округлость.

– Могила?

Незнакомец грубо его толкает: тонкие пальцы вонзаются в плечи, но силы в его ударе нет, потому что Джо Спорк – рослый и крепкий парень, а незнакомец, хоть и высок, совсем не тяжел.

– На дне морском, ага, хладна и мрачна, в камне точена, мертва как зимой поля, мертва как тишина, – каково, а? Земля – это кости, а небо – кожа, все вокруг прах и тлен, и мы с тобою не исключение. Ладно, проваливай. Напрасно ты сюда пришел. Постыдился бы!

– Мне действительно неловко. Я не знал. Не хотел вторгаться в чужие владения. У меня посылка для тех, кто тут раньше жил, указан этот адрес. Я не знал, что дома больше нет.

– Старый дом давно ухнул в море. Земля под ним обвалилась, он и утоп. Летом порой приходят зевалы, глаза пялят, хотят нервишки пощекотать. Время убивать. Мертвые опустились на дно, во тьму морскую, но ведь так оно и должно быть? Призраки как скворцы, цок-цок-цок по крыше моей теплицы. Призраки в плюще и в дроке. Душат теплицу, душат надежду, давят шею зелеными пальцами. Плющ как вода, тащит на дно… – И вдруг по-свойски, доброжелательно: – Доводилось когда-нибудь резать плющ?

– Нет, – осторожно отвечает Джо. – Не доводилось.

– Плющ – медленная смерть, занимает годы. Дрок побыстрее будет, дрок не так жесток. Порой я его жгу, но плющ не спалишь – все потеряешь. Плющ – метафора. Прах ты и в прах возвратишься, и вместе с тобою возвратится в прах дом твой, возвратится в плющ. Знавал я однажды девицу по имени Айви [8], Бог знает, что с ней случилось, тоже, небось, лежит на дне морском. Задушена, не удивлюсь, листья и лапы и пальцы знай себе лезут в окно. Хотя я на Бога больше не в обиде. К черту его! Карты подтасовал – и был таков. А нам тут гнить, согласны?

– Никогда об этом не задумывался.

– Она сюда приходила.

– Бог?

– Она приходила сюда каждый день и смотрела на море. Там волна стоячая. – Незнакомец показывает пальцем на водяное кольцо.

– Как так получается? Дело в скалах?

– Посложнее. Это волна, которой нет конца. Она не сдвигается с места, не стихает. Просто меняется. Вода бьет в скалы, несется назад, встречается с другой водой… Вот и получается вечная волна, всегда в форме кольца. Она поднимается, опускается, меняется, но не исчезает полностью. Не просто волна. Душа океана. Весьма любопытное явление с точки зрения физики.

Джо вновь смотрит на незнакомца. Сейчас, успокоившись, он похож на… учителя. Книжное сердце под шкурой бродяги.

Старик один раз кивает сам себе – резко. И спрашивает:

– Так кто вы такой?

– Джо Спорк. – Джо в замешательстве улыбается и видит (или воображает?) проблеск узнавания во взгляде из-под полей зюйдвестки.

– А я – Тед Шольт.

– Здравствуйте, мистер Шольт.

– О, зовите меня просто Тедом. Или Хранителем… Лучше Тедом, Хранителем меня уже давненько не называли.

– Здравствуйте, Тед.

– Джо Спорк. Джо Спорк. Спорк, Джо. Для хиппи сезон не тот, а застройщики одеваются побогаче. Турист-походник? Контрабандист? Самоубийца, решивший покончить с собой на почве несчастной любви? Поэт? Полицейский? – По его тону не вполне ясно, кого он держит в наименьшем почете.

– Часовщик.

– А! Тик-Так Спорк! Ну, конечно! Тик-Так Спорк и Фрэнки на дереве. Разумеется, их давно нет. Часовщик Тик-Так Спорк!.. Жди, велела она мне. День настанет, ты только жди. Машина изменит все. Книга хранит тайны, все тайны в ряд. Смерть хранит тайны, сказала она. Смерть бьет в барабан, неостановима ее колесница.

Джо потрясенно глядит на него.

– Как вы сказали?

– Тик-так? – Остекленевший взгляд старика блуждает по лицу Джо, словно что-то ищет и не находит.

– Нет, потом. «День настанет, только жди»?

– Буруны в котле, океан в ларце. Пчелы ангелов творят, перемены в книге спят, – с благодушной улыбкой произносит Шольт. – Тебе все это известно, не так ли, Тик-Так Спорк?

– Нет, – осторожно отзывается Джо.

– Еще как известно! Время – плющ, смерть – дрок, свободу дарит поворот. Морем тонем, отменим море! А ты помолодел, Тик-Так Спорк. Раньше ты выглядел старше.

– Тед?

– Да?

– На что оно похоже?

– Свеча, книга и колокольчик. Чтобы изгонять призраков. Рая нет, суда нет. Лишь Книга – и страницы для музыкальной шкатулки.

Джо Спорк ошарашенно замирает. Да. Вот оно. Старый хрыч – и есть наш клиент. Развязка. Все-таки не опоздал. Просто малость заплутал.

Господи, я уже и думаю, как он.

– Тед, я вам посылку привез.

– Я не получаю посылок. Живу в теплице с пчелами, вырубаю дрок, вырезаю плющ, починяю крышу и так далее. В наши дни «крыша протекает» значит «спятил». Жестоко, я считаю.

– В самом деле. Смотрите, здесь указан ваш адрес, видите? Я его записал.

Затуманенный взгляд Теда Шольта резко проясняется, а с ним ненадолго и разум.

– «Судьба» есть состояние абсолютной механической предопределенности, при котором все является следствием всего. Если выбор – это иллюзия, что есть жизнь? Сознание без воли. В таком случае мы – лишь пассажиры или… хуже того, заводные поезда. – Он пожимает плечами, и взгляд его вновь туманится. – Враг записан, не воскрешен. Его части теперь раскиданы всюду, подобно неразорвавшейся бомбе. Не давайся Хану! Никогда! – Шольт явно порывается бежать, потом вдруг успокаивается. – Да что я, он давно умер. Опасности нет. Пирог, говоришь, привез?

– Нет. Книгу.

Тед Шольт всплескивает руками.

– Обожаю пироги. Особенно шоколадные с кремовой глазурью. Золотистый сироп. Долго застывает, конечно, надо иметь терпение, но мне однажды сказали, что время – это фикция.

– Тед? Книга у меня. Книга и все остальное.

Шольт рассеянно почесывает живот. Под непромокаемым плащом у него, похоже, какая-то юбка из мешковины.

– Что ж, славно… – его взгляд вновь проясняется, да так внезапно и стремительно, что Джо становится не по себе; Шольт быстро хватает Джо за руку. – Вы ее привезли? Она здесь? Сколько у нас есть времени? Живо, живо, за нами идут!

– Кто?

Впрочем, Джо Спорк уже бежит, повинуясь былым инстинктам: когда кто-то говорит «за нами идут», ты делаешь ноги, а подробности выясняешь потом.

– Да все! Шеймус, конечно. Может, Джасмин. И остальные, их много, очень много, даже если ты их не видел! А я совсем выжил из ума. Не говоря о том, что песок из меня сыплется. Господи, почему так долго? Бежим, бежим! – Он хватает Джо за руку. – Говоришь, ты Джо Спорк? Родственник Дэниела? Тик-Так Спорка? Да? Где она? Прошу тебя, поторопись!

– Вы знали Дэниела? Он был моим дедом…

– Нет времени! Предаваться воспоминаниям будем позже. У камелька, да, и под шоколадный пирог. Ты угощаешь! Но не сейчас, не сейчас, сейчас пора браться за дело, пока не опоздали! Как же так, это должно было случиться десятки лет назад… Почему так долго? Вперед! – Узловатые руки хватают и тащат, тащат за собой Джозефа. – У нас нет времени!

Тед Шольт, к счастью, пахнет не так ужасно, как выглядит. От него веет воском, зеленью и землей. В ярде от автомобиля он останавливается, как вкопанный, и показывает на него пальцем.

– Кто это?

– Билли. Он подкинул мне этот заказ.

– Билли – то есть Уильям? Не знаю никаких Уильямов.

– Он – друг [9].

Шутка нечаянная и старая, как мир. Шольт не в курсе, он садится на заднее сиденье. Дремавший Билли подскакивает с криком: «Иисусе!», а Тед подается к нему, тараторя:

– Иисус был мать Марии, Мария встретила Гавриила на перекрестке, а перекресток – это там, где плющ встречается с дроком, где тонем морем, отнимем море, отменим море, где Фрэнки творила ангелов во древе!

Эти слова, конечно, ничуть не разряжают обстановку. Билли выкручивает голову, чтобы получше разглядеть врага, а Тед шарахается прочь, забиваясь в угол салона и вопя во всю глотку:

– Ангелотворец! Ангелотворец!

Джо впервые за несколько лет вынужден повысить голос:

– Билли! – кричит он. – Билли! Билли, все хорошо, это Тед, у него голова не в порядке, но он и есть наш клиент. Или представитель клиента, ясно?

– Джозеф, этот старпер чокнутый! К тому же в платье!

– Это ряса, – поправляет его Тед. – Я – священнослужитель. – Слова звучат столь неожиданно и столь правдоподобно, что оба на какое-то время умолкают. Тед пожимает плечами. – Ну да, было дело. Часовня стояла далеко от обрыва, понимаете? Поэтому не упала.

Тут он поднимает руку, и его лицо искажает гримаса страшной боли; Джо невольно приходит в голову, что причиной его помутнений может быть не безумие, а физическая боль.

Тед Шольт действительно живет в теплице, однако теплица эта в викторианском стиле – просторная двухэтажная громадина со стеклянными стенами. Где-то наверху горит свет, и Джо различает очертания импровизированной кровати и письменного стола. Потрескавшиеся стекла заклеены липкой лентой, и да, вся конструкция плотно опутана лозами плюща-захватчика. Подойдя ближе, Джо признает, что картина действительно жуткая: словно голодные щупальца ползут по телу большого раненого зверя, норовя обнаружить лазейку и добраться до внутренностей.

Внутри тепло. Стекло и плющ делают пространство практически герметичным. Всюду, как на газовом заводе, проложены причудливо переплетающиеся трубы горячей воды. Тед снимает зюйдвестку, тем не менее остается в зеленых резиновых сапогах. Его ноги едва слышно шлепают по дощатому полу. Шлипшлюпшлипшлюп. Джо присматривается к сапогам. То ли фантазия разыгралась, то ли ноги у него действительно очень большие. Просто огромные. И почему, кстати, Тед не снял их при входе? Вероятно, ему не во что переобуться. Не может же быть, что у него перепончатые ноги!

– Вы плаваете? – неожиданно для самого себя спрашивает Джо, когда они поднимаются по лестнице. – Ну, в море. Летом. Я слышал, многие плавают. Даже под Рождество.

Черт побери, если тут целая деревня ушла под воду, сложно было придумать более бестактный вопрос. Он умоляюще смотрит на Билли: помоги, друг, я тону! Билли в ответ лишь таращит глаза: сам вляпался – сам и расхлебывай.

Тед не отвечает. То ли не расслышал вопроса, то ли решил его проигнорировать – мол, что с него, сумасшедшего, взять. Вместо ответа он хватает Джо за руку:

– Живо, живо!

Джо и Билли проходят за ним вглубь теплицы.

Подсобка невероятно огромная. В торце, выходящем к морю, – распахнутые настежь кованые двери. Джо вновь принимается гадать, как теплица выдерживает зимние ветра и почему до сих пор не рухнула. Даже сейчас видно, как стекло прогибается от ветра, и вся конструкция непрерывно скрипит и стонет. Воображение рисует страшную картину: все стены лопаются одновременно, наполняя внутреннее пространство миллионами смертоносных стеклянных лезвий.

Очевидно, пока это не случилось. То ли плющ спасает, то ли заросли дрока и невысокие коренастые деревья на краю обрыва. А может, стекло здесь непростое, какое-нибудь многослойное, бронированное, каким во Вторую мировую оснащались кабины военных самолетов.

– Сюда! – кричит Шольт. – Сюда, сюда, нам выше!

Они выходят сквозь кованые двери на улицу и попадают на винтовую лестницу, какую ожидаешь встретить в каменном замке, а никак не за стеклянной стеной теплицы на краю обрыва. Ветер лютует, так и норовит столкнуть их в пропасть. Джо успевает пожалеть, что надел просторный плащ: тот развевается и хлопает на ветру, как крыло исполинской летучей мыши.

Шольт одолевает последнюю ступеньку, и они выходят на крышу теплицы, где оборудовано что-то наподобие крытой веранды. Всюду валяется копившийся десятилетиями хлам: старая ручная косилка, две шины, мотки проволоки и заборные столбы. Билли Френд хмурится навстречу пронизывающему до костей ветру и вдруг взвизгивает, споткнувшись о груду человеческих конечностей, которая при ближайшем рассмотрении оказывается сваленными в кучу руками пластиковых манекенов. Он облегченно выдыхает.

– Что это?!

– В хозяйстве все пригодится, – набожно произносит Шольт и ведет их дальше, к своего рода башенке.

По веранде гуляет холодный сквозняк, а в воздухе стоит странный запах сухой листвы, сахара и скипидара. Сквозь завывания ветра и рев волн Джо различает новый звук, низкий оркестровый трезвон, что доносится одновременно со всех сторон. Если точнее, он исходит от высоких узких ящиков, которые стоят всюду аккуратными рядами.

– Пчелки мои, – говорит Тед Шольт. – Живые. – Кто бы сомневался! – Люблю их. Простые твари. Незатейливые. Конечно, ухода требуют. И при этом, как ни парадоксально, – чтобы их никто не трогал. Мед вкусный – вересковый, с примесью дрока. Иногда и еще что попадет. Я его отдаю миссис Трегенце, а она меня яйцами подкармливает и прочим. Прошлым летом три улья потерял. Позапрошлым – два. Пчелам нынче худо. В Америке так и вовсе беда: у некоторых все пчелы перемерли. Гибнут они, мистер Спорк. По всему миру. Знаете, какой процент производимых в мире продуктов питания напрямую зависит от пчел?

– Нет.

– Примерно треть. Если пчелы вымрут, для человека это будет катастрофа. Массовые переселения. Голод. Войны. А то и что похуже. – Он качает головой. – Страшное дело. Но мы же слепцы, верно? Мы ничего не видим. – Он вновь уходит в свой внутренний мир, и его взгляд принимается блуждать. – Пожалуй, это очередной знак. Давно пора начинать… Надеюсь, не опоздали.

Петляя между ульями, Шольт подходит к накрытому брезентом возвышению посреди веранды.

– Маскировка, понимаете? Где лучше всего спрятать дерево? В лесу, естественно. Ну… а это где спрятать? В лесу пчел!

Он откидывает брезент, под которым оказывается латунный предмет высотой в три фута, с серебряной чеканкой по бокам. Вещица в духе ар-деко. В духе модерна. В духе Искусств и Ремесел. Почти наверняка выполненная на заказ. Красивая – глаз не отвести.

Это – улей.

Корпус улья классической формы, в виде сужающейся книзу башни из бубликов. Поверхность украшена витиеватым чеканным орнаментом из линий и завитушек, а наверху расположена странная емкость, в которой явно должно что-то лежать. Здесь чего-то не хватает: улей похож на «роллс-ройс» без фигурки Ники на капоте. Что же следует поместить в эту емкость? Впрочем, ответ очевиден.

– Книгу, – напряженно выдавливает Шольт.

Джо виновато вздрагивает и достает из сумки ерундовину.

– О да, – бормочет Шольт. – Прочти книгу, заглуши барабанный бой. Заглуши бой. – Тут он подозрительно прищуривается. – А она работает?

– Полагаю, да. Я сделал все, что мог. Вещица… удивительная.

– Да, – бормочет Шольт. – Да, разумеется. Вы очень добры. Это весьма кстати. Не знаю, впрочем, одобрил бы Рескин? Истина и обман. Свет и тень. Раньше считалось, что суть готической архитектуры в том, чтобы создавать пространства для теней. Все эти украшательства – они про то, что не видно глазу. Маскировка. Божественное сокрыто в темноте. Не уверен, одобрил бы он… Но мы же не Рескины, так?

– Ну да, – поразмыслив, отвечает Джо. – Не Рескины.

Шольт показывает рукой на улей и вдруг как с цепи срывается. Машет руками, подталкивает Джо к улью, узловатые пальцы торопят: быстрей, быстрей! Джо помещает книгу в емкость и собирает воедино различные элементы. Это сюда, вот так. Устройство немедленно открывает обложку и принимается листать страницы. Шорх-шорх-шорх. Возвращается к началу. Зубчики входят в отверстия на полях каждой страницы, быстрая латунь мелькает, точно языки ящериц. Недурно.

Точнее – просто невероятно! Заводная вещица простояла без дела много лет (и без подзавода? Или эта штука приводится в движение как-то позатейливей?). Джо закрывает панельку, подметив с внутренней стороны тот же странный символ, похожий на вывернутый ураганным ветром зонтик. Изнутри улья вдруг доносится странный ускоряющийся рокот или щелканье, и Джо с трудом удерживается от того, чтобы воздеть руки к небу и воскликнуть, подобно доктору Франкенштейну: «Он ожил!» Пожалуй, это было бы неуместно.

Шольт в безмолвном восторге обнимает Джо, а потом и не успевшего насторожиться Билли.

Тут крышка улья распахивается.

Изнутри начинают подниматься пчелы. Гуськом, каждая на своей крошечной платформе, они выплывают на тусклый солнечный свет и нежатся в нем, подрагивая крылышками, словно потягиваясь после долгого дня или обсыхая. Десять, двадцать, тридцать пчел заключают улей в восхитительную, геометрически выверенную спираль. Их становится все больше. Джо потрясенно наблюдает. Они ведь живые, да? Они ведь не могут быть… механическими?

Он присматривается внимательней. Ну да, чугун. И золото. Крошечные лапки на шарнирах. Джо вдруг сознает, что ничего не знает об устройстве настоящих пчел. Вероятно, даже вполне возможно, что он не смог бы отличить особь редкой apis mechanistica с металлическими на вид крыльями и хитиновым, будто чеканным тельцем (если бы такой вид существовал) от пчелы из настоящего золота. В голове у Джо телеведущий Дэвид Аттенборо, лежа на животе, рассматривает пчелу и назидательным сипловатым тоном рассказывает о ее красоте: Это поистине редчайшее насекомое может годами пребывать в состоянии спячки, дожидаясь благоприятных условий для жизни. Оно столь необычно, что не имеет естественных врагов… Из всех земных обитателей лишь человек представляет опасность для этой удивительной пчелы… Она великолепна.

Джо тянется к одной из пчел, но потрогать не решается. Насекомых он не очень любит. Они неприятные и инопланетные. Ближайшая пчела замирает и начинает вилять брюшком; слышится механическое жужжание и едва различимый дзыньк. Затаив дух, Джо все же прикасается кончиком указательного пальца к ее спинке. Она комнатной температуры. Сухая. И вроде бы ничего не имеет против его прикосновений. Ну да, механической пчеле все равно, а вот живой… кто ее знает. Наверное, живая не обрадовалась бы. С другой стороны, пчелы по природе своей флегматичны, тем более спросонок. Быть может, представители вида apis mechanistica любят, когда их гладят. Он убирает руку. Пчела скатывается на пол, издает совершенно отчетливый металлический бымц и, опрокинувшись на спинку, замирает.

Джо виновато косится на Теда Шольта: тот вроде не зол. Джо подбирает с пола упавшую пчелу. Внимательней присмотревшись к лапкам, различает крошечные винтики и шарниры.

Потрясающе.

Джо кладет пчелу на улей; полежав неподвижно секунду-другую, она оживает. Остальные тем временем переходят к следующей фазе «танца». Маленькие платформы, на которых они выехали из улья, втягиваются обратно, а сами пчелы остаются на местах, по-прежнему работая крыльями. Опять магниты, предполагает Джо, магниты под кожухом улья. Или – он не уверен насчет физики, но это не исключено, если устройство было создано в пятидесятых, – весь кожух находится под напряжением.

Шольт завороженно наблюдает за происходящим.

– Дух захватывает! – наконец произносит Джо.

И не лукавит. Он еще никогда не видел ничего подобного – в этом устройстве соединились непревзойденное мастерство исполнения и смелая инженерная мысль. А все-таки Джо слегка разочарован. Столько сил и труда вложено в… игрушку.

Или это не игрушка? Возможно, улей способен на большее. Джо не учел временные рамки. Продолжительность рабочего цикла автоматов викторианской эпохи была невелика – взять хоть похотливых аристократов Билли Френда. Улей был создан не так давно и явно представляет не только художественную, но и научную ценность. Создатель изрядно с ним повозился, а потом спрятал здесь, на отшибе, среди дождя и ураганных ветров. Быть может, улей использует энергию ветра? Волн? Или это какое-нибудь хитроумное метеорологическое устройство: пчелиный барометр? Или подвижная скульптура, призванная изменить наши представления об искусстве, – полный рабочий цикл занимает, например, год. Если правильно все рассчитать, он может жить своей жизнью, в которой будут почти бесконечно происходить перемены – произведение искусства в постоянном движении. Математическое доказательство, воплощенное в драгоценных металлах и камнях. Корнуолл полон безумных, гениальных детищ всевозможных творцов, которых влечет из Лондона сюда, на крайний юго-запад: теоремы Ферма обретают жизнь в папье-маше, труды Гейзенберга превращаются в музыку, творения Бетховена – в причудливые изделия из выдувного стекла. Может быть, и улей из той же оперы? Пропавший полвека тому назад и чудом найденный шедевр. Джо улыбается. Он приложил руку к чему-то важному.

Из дальних закоулков сознания всплывает мысль, что надо бы делать это почаще.

– Да, – выдыхает Шольт, – в самом деле. Он по-прежнему работает! Спустя столько лет! О, теперь мир изменится. Все изменится. Ха! Все!

Джо озадаченно смотрит на улей. Вероятно, мир изменится для Шольта? Рясу из мешковины можно будет предать забвению. Появятся женщины (или мужчины). При желании он обретет свое место под солнцем, пусть и не бог весть какое. О нем будут говорить в новостях.

– Что это? – спрашивает Джо. – Для чего?

– О, – с улыбкой отвечает Шольт. – Это превращает людей в ангелов. – Заметив, что лицо у Джо по-прежнему озадаченное, Шольт добавляет: – Это стрела, пущенная в храмы Молоха и Мамоны. Одним фактом своего существования она делает мир лучше. Чудо, правда?

Пожалуй, думает Джо Спорк, штука в самом деле чудесная. А еще немного странная и капельку безумная.

Пчелы по-прежнему сидят на улье, нежась в последних лучах полудохлого солнца. Они напоминают крошечных отдыхающих на пляже, расположившихся на полотенцах и лежаках. Джо испуганно вздрагивает, когда одна вдруг поднимается в воздух, с любопытством облетает его и врезается ему в лоб. Тут до него доходит, что это живая пчела: должно быть, она незаметно присела на улей, пока Джо беседовал с Шольтом. Здесь ведь множество ульев – а значит, и настоящих пчел.

Ну, как тебе эти штуки? – мысленно обращается он к улетающему насекомому. Они кажутся тебе красивыми? Или страшными? Объявите войну металлическим чудищам? Или попытаетесь заняться с ними любовью?

– Не возражаете, если я сделаю несколько фотографий? – спрашивает Джо.

– Да пожалуйста, – равнодушно, почти безвольно отвечает Шольт. – Процесс запущен и необратим. Нам остается лишь наблюдать. Но будь осторожен, Тик-Так Спорк. За тобой придут. Тени, призраки. – Шольт умолкает и, схватив с улья упавшую пчелу, вручает ее Джо. – На удачу.

Джо хочет отказаться (а еще больше хочет принять дар), однако Билли Френд изо всех сил наступает ему на ногу.

– Обалдеть! – жизнерадостно восклицает Билли, заглушая его крик. – Просто супер. Вы так здорово все тут устроили, Тед! Обязательно звоните. – Он вручает Шольту визитку – обеими руками, на японский манер, – и Тед таким же образом ее принимает, а потом и кланяется. – Если вам что-то понадобится, «Френд и компания» рады помочь – за разумное вознаграждение, конечно. Вот и славненько. – Он слегка пятится, опасаясь, что Шольт может опять на него наброситься.

– Да, – кивает Шольт. – Все очень славно. Быть может, нам удастся спасти настоящих пчел. Это нужно сделать. Мир должен постичь истину. – На его лицо вновь опускается пелена тумана; перемены очень резкие, будто все это время он из последних сил боролся с туманом, и тот его пересилил. – Уходите. Быстрее. Здесь небезопасно. Больше небезопасно. Они придут. Придут. Сюда заявятся в первую очередь. Живо! Спускайтесь там, сзади.

Он толкает их к дальним дверям, и Билли Френд издает странный звук – будто пес, целиком проглотивший белку, – когда Шольт распахивает дверь, и рев моря внезапно устремляется не вниз, а вверх.

– Мать твою за ногу… – выдавливает Билли Френд и заметно бледнеет.

Джо тоже смотрит вниз и сразу понимает, в чем дело.

Теплица стоит на самом краю обрыва, и берег под ней размыт морем. Весь дальний конец буквально висит над бездной – эдакий балкончик из ржавых балок и рассохшихся досок, висящий в двадцати футах над бушующими, увенчанными белой пеной волнами.

– Живо! – вопит Шольт. – Здесь опасно!

Билли выплевывает: «Да уж-ж, м-мать твою!», бросается к лестнице и сбегает по ней к машине.

Когда они уезжают – из Билли, вдавившего ногу в педаль газа, льется непрерывный поток отборной брани, – Джо оглядывается и видит на фоне серого неба силуэт Теда Шольта. Тот стоит, широко простерев руки в стороны, словно пытается раздвинуть море. В ответ на его молитвы огромная туча пчел взмывает над теплицей – зыбкий, гудящий рой на мгновение окружает старика, а затем стрелой устремляется в небо и прочь. Джо с ужасом представляет, что это успешно сбежали крошечные механические роботы, и гадает, не стал ли в этом деле своего рода соучастником – или, может быть, акушеркой.

– Да я без понятия, Джозеф, – отвечает Билли Френд; похоже, Джо говорил вслух. – Одно мне совершенно ясно: мы с тобой должны как можно скорее забуриться в чертов паб и больше никогда, никогда об этом не вспоминать.

Шольт все еще смотрит вслед улетевшим пчелам (вероятно, боится, что те обиделись на механических собратьев и уже не вернутся). Машина, рыкнув, съезжает в низину, и теплица скрывается из виду.

Когда Билли и Джо возвращаются в «Гриффин», Тесс уже ушла домой, но, судя по жалостливому взгляду хозяина, история о незабвенном промахе Джо успела стать достоянием общественности.

– Передадите ей привет?

– Запросто. А еще лучше будет, если вы на следующей неделе сюда вернетесь и поздороваетесь с ней лично. Тут есть неплохой ресторанчик.

– Думаете, она пойдет со мной ужинать?

– А вы возвращайтесь – тогда и узнаете.

Джо Спорк обижен на самого себя. Из всех своих неспособностей он больше всего презирает, пожалуй, полнейшую неспособность флиртовать и после флирта переходить к делу. Наверное, именно поэтому ему всегда достаются нетерпеливые женщины, из-за чего, в свою очередь, ему редко удается пробыть в отношениях долго, а те, что все же проходят проверку временем, оказываются фактически стерильными.

Джо, пожав плечами, избавляется от уныния и вспоминает прожитый день, листая фотографии на телефоне и мысленно любуясь своими маленькими сокровищами: пчелой и приблудой. Потрясающе!

– Откуда вы взялись? – спрашивает он свою коллекцию и чуть вздрагивает от собственного голоса. – Кто создал ту штуку?

Словно в ответ на этот вопрос его палец нащупывает какую-то ямку на набалдашнике. Он слегка подковыривает ее ногтем большого пальца. Отваливается слой посеребренного воска. Известная ювелирная хитрость: замазать дефект металлизированным воском. Он снимает еще слой, еще и еще, пока не обнаруживает штамп на блестящем металле – тот же схематический символ, похожий на вывернутый зонт или трезубец.

– Билли?

В данный момент Билли Френд занят. Сразу по возвращении в пивную он принялся соблазнять бойкую отважную американку, решившую обойти пешком Британские острова, и учится произносить фразу «Ты очень хорошенькая» на айдахский лад.

– Билли, подойди на секунду, взгляни-ка на эту вещь.

– Я сейчас занят разглядыванием другой вещи, Джозеф. Вернее, двух вещей.

– Билли…

– Дорогая, прости великодушно, я на минутку отлучусь. Мой зануда-друг взывает о помощи, ему не обойтись без моего недюжинного ума.

Его inamorata [10] выдает какую-то пошлую шуточку, чем приводит Билли в бешеный восторг, но в конце концов выпускает его из своих лап. Билли подруливает к столику.

– Билли, ты не знаешь, что это?

Билли Френд извлекает из кармана ювелирную лупу-монокль и с важным видом вставляет ее в правый глаз. Данное свидетельство его удали и мудрости не остается незамеченным.

– Так-так… Что тут у нас… Ага, очень хорошо… Славно. Не ожидал здесь это увидеть.

– Ты знаешь, что это?

– Можешь не скромничать, Джозеф. И не изображать удивление.

– Стало быть, это что-то нам обоим знакомое, так? Я это где-то видел?

– Не имею понятия. Но я знаю, что оно означает.

– И?

– Ха! Смотри, не показывай Тесс. Она тебя сразу невзлюбит. Это перепончатая лапа, разве нет? Символ недостойных, нечистых.

– Нечистых?

– Грубо говоря. Слушай, ты же в курсе, что моя семья в ритуальном бизнесе не так давно. Нужда заставила, а потом уж выяснилось, что мы недурно хороним покойников. Однако другие семьи, как я тебе говорил, занимаются этим давным-давно. Испокон веков некоторых людей считали нечистыми с самого рождения. Их близко не подпускали к остальным, и они должны были всегда носить на шее гусиную лапку, чтобы остальные к ним не прикасались. Прокаженные там, рыжие… А может, у них и впрямь были перепонки. Кто знает? В общем, им дозволялась только грязная работа: могилы рыть, гробы колотить и прочее. Ладно, все, я пошел доставлять этой юной леди райское наслаждение и про канализацию слышать ничего не желаю, лады?

– Лады. Желаю хорошо провести время.

– Кто-то же должен. Обидно будет умирать не в духе, а?

* * *

И вот теперь, выбираясь из Тошерского удела и резко сворачивая налево, в калитку, за которой начинается лабиринт узких проулков, Джо изо всех сил закусывает нижнюю губу и старается не бежать. Логика его рассуждений предельно проста. Господа Родни Титвистл и Эрвин Каммербанд (отнюдь не музейные работники, поскольку упомянутый ими музей Логанфилда давным-давно закрыт) могли узнать о предмете, очертания коего мистер Титвистл ненароком обозначил в воздухе, лишь тремя путями. Они знали о нем давно. Они узнали о нем от стороннего лица. Или они узнали о нем от Билли.

Так называемое «стороннее лицо», понятное дело, может быть недовольным бывшим владельцем Книги, который наведывался к нему в лавку, и от одного упоминания которого Фишера забил мандраж. Можно предположить, что это брат Шеймус или его последователь.

Однако узнать, какое отношение к вышеупомянутому предмету имеет Джо Спорк, он мог от крайне малого числа лиц, и первый в этом списке – Билли Френд.

В архитектурном плане жилой комплекс «Карфур-Мьюс» представляет собой причудливую помесь старого и нового, которую застройщик вопреки здравому смыслу решил выкрасить в белый, и которая со временем ожидаемо покрылась желто-серым налетом. Билли любит Сохо. Пешая доступность злачных мест, открытых до поздней ночи баров и нетрезвых туристок, безусловно, сыграли в этом определенную роль, но Билли однажды признался Джо, что Сохо – любовь его жизни. Одно дело гулять здесь, когда жизнь бьет ключом, и совсем другое – просыпаться в Сохо утром, видеть мрачные чумазые улицы, пьяных в стельку гуляк, разбредающихся по гостиницам в пять утра, брюзгливых лавочников, чей рабочий день уже начался, и умаявшихся проституток, для которых он только заканчивается. Сохо – это вечный праздник, воспевающий собственную красоту и молодость, даже если под утро вылезли морщины, тушь потекла и размазалась помада. Здесь все как в последний раз: последний вдох, последний глоток, последний танец перед смертью.

В представлении Билли Френда, прожженного реалиста, Сохо – длинная печальная поэма или погребальная песнь, и он живет в ней по собственной воле. Непонятно, как это его характеризует. То ли в душе он очень глубокий человек, то ли жалкий.

На улицах воняет пивом и мочой. Прямо на тротуаре стоит открытая коробка с недоеденной курятиной. Как она пережила ночь – загадка. В «Карфур-Мьюс» полным-полно крыс, городских лис и людей, которые с удовольствием полакомились бы такой вкуснятиной. Что ж, возможно, коробку бросили недавно.

Дверь в парадную оснащена кодовым замком – новым, электронным. Джо знает код. Билли раздает его направо и налево, ибо уверен: все, что будет украдено, он без труда украдет обратно, а врагов у него нет. Соседи то и дело возмущаются, но Билли знает подход к людям. На него невозможно долго сердиться.

Первый лестничный марш. Ковра нет. Какой-то странный, крапчатый, сине-серебристый линолеум с наждачным противоскользящим покрытием. Под ногами противно хрустит, будто ступаешь по песку. Шкряб. Где он раньше слышал этот звук? Да, он не раз тут бывал. Но дело не в этом. Хм.

Второй марш – на полу доски, торцы выкрашены в белый, ковра по-прежнему нет. Мистер Брэдли, управдом, все собирается его положить, однако до сих пор не положил. Доски забрызганы белой краской, отмечены вмятинами и царапинами от каблуков и тяжелых сапог. На памяти Джо здесь однажды была вечеринка: на лестнице сидели толпы гуляк, какой-то удивительный компот из районных громил, тусовщиц, тусовщиков и парочки кинозвезд, которые со скорбными лицами хлебали «писко сауэры» из пластиковых стаканчиков и сетовали на несправедливость налогообложения. Доски грохочут под ногами – бумс-бумс, – а некоторые и скрипят.

Третий лестничный марш – на полу твердый пластик. Этаж целиком принадлежит одному владельцу, веселому румыну по имени Базиль, который имел счастье однажды заключить выгоднейшую коммерческую сделку и в возрасте тридцати двух лет отошел от дел. Он купил себе несколько квартир, поселил в них родню и друзей, затем понял, что им пользуются, и вышвырнул всех к чертовой матери. Теперь он живет один и, сидя на балконе, пишет скверные, очень скверные пейзажи. Базиль не питает иллюзий относительно художественной ценности своих работ, ему просто нравится процесс. Общение с ним выводит Билли из себя. Джо может часами болтать с Базилем ни о чем, потому что Базиль не считает нужным что-либо контролировать, доказывать или даже осмыслять. Он просто плывет по течению жизни, плывет и пишет, иногда напиваясь в дым и отплясывая в деревянных башмаках по ультрасовременному напольному покрытию своего громадного жилища. Его лестница состоит из причудливых полупрозрачных блоков, как в океанариуме.

Четвертый лестничный марш – роскошный мягкий ковер. «Длинный ворс», – любит со знающим видом произносить Билли. Квартира на верхнем этаже небольшая, потому что жилище Базиля отчасти двухуровневое, но в любом соховском пентхаусе витает дух Джеймса Бонда, и Билли не стесняется на этом играть. На входной двери его квартиры установлен еще один кодовый замок, куда серьезней того, что внизу.

– Билли! – кричит Джо, барабаня в дверь. – Что стряслось, мать твою?! Ты жив?

Билли Френд не отвечает. В принципе, это обычное дело. Спит он крепко и зачастую не один. Вполне может быть, что в эту минуту он неспешно накидывает шелковый халат и завязывает пояс.

– Эй! Уильям Френд! Это Джошуа Джозеф Спорк, и мне надо шепнуть тебе пару слов, пока ты не умотал в теплые края! Билли! Открывай!

Джо опять барабанит в дверь, и тут у него в груди неприятно екает: раздается отчетливый щелчок, и дверь открывается.

Черт.

С одной стороны, Джо еще никогда не оказывался в подобном положении. С другой – он не раз бывал в кино и знает: если двери со скрипом отворяются от легкого толчка, это не к добру. Где-то на задворках его разума перешептываются голоса Ночного Рынка. Старые проверенные инстинкты наперебой велят ему бежать.

Мелодрама. Билли наверняка сейчас у Базиля, выпрашивает «мерседес», чтобы удрать от недовольных клиентов. А Джо Спорк – образцовый законопослушный гражданин, давший своему престарелому отцу громкую клятву и с тех пор ни разу ее не нарушавший. В мире Джо не палят из пулеметов, не обделывают грязные делишки. И вообще – это же Лондон.

Джо открывает дверь.

Билли Френд – большой педант. Ему нравится строить из себя лиходея, но при этом узел его галстука должен непременно покоиться напротив второй или даже третьей пуговицы рубашки, и рубашка эта должна быть чистая. Джо подозревает, что и наголо он побрился отчасти из-за своей болезненной аккуратности. Асимметрия, непредсказуемость, неаккуратность наполовину облысевшей головы не только умаляла его привлекательность в глазах противоположного пола, но действовала на нервы и ему самому. Единственная более-менее постоянная подружка Билли последних лет десяти – неунывающая сорокалетняя Джойс, фигуристая и на редкость остроумная, – вынуждена была уйти вовсе не потому, что хотела замуж, и не потому, что зверские законы природы начали брать свое, оставляя чересчур заметные следы на ее теле, а потому, что ей было искренне плевать, куда класть носки. Джойс закатывалась домой после вечеринки в «Лабе» или «Фиоридите» и разбрасывала верхнюю одежду, нижнее белье и обувь по разным углам комнаты. Она могла накинуться на Билли и в порыве страсти швырнуть его бесценные итальянские броги в раковину или завязать себе глаза его любимым шелковым галстуком.

«Я люблю эту женщину, Джо, – долго плакался он другу после расставания с Джойс, – но она несет погибель моему гардеробу и разносит к чертям мой налаженный быт». Ибо в соховской кутерьме, сколь угодно родной и любимой, пентхаус для Билли – его прибежище и тихая обитель.

Именно поэтому Джо сейчас встревожен не на шутку. В квартире царит разгром. Быть может, Билли в спешке собирался? Много раз складывал и перекладывал чемоданы, оставляя за собой след из шелковых и лайкровых трусов? (Боже, ну и картинки рисует воображение!) Или его ограбили? Если да, мог ли это сделать подчиненный – или подчиненные – тех самых господ, толстого, с липкой от пота кожей, и тонкого, с бесстрастной физиономией хирурга? А может, здесь побывали люди-тени в черных саванах?

Или они тут вообще ни при чем? В конце концов, наш пострел везде поспел. Может, он переспал с дочкой русского криминального авторитета или женой боксера. Может, он не тому человеку продал (уже второй раз за год) картину «кисти Ван Гога», которая совершенно точно не имеет к Ван Гогу никакого отношения?

На спинке кожаного дивана лежат два костюма. На барной стойке – початая бутылка молока (где он в наше время находит молоко в стеклянных бутылках?!). Но самого лысого эротомана нигде не видно, и по-прежнему не слышно приветственного «Даро-ова!»

Пол устлан еще более толстым ковром, чем тот, что в парадной. Так Билли может заниматься сексом на полу, не рискуя ободрать колени или спину. Ноги Джо бесшумно ступают по мягкому ворсу. До него доходит, что и многоопытный, вооруженный до зубов вор-домушник тоже подкрадывается бесшумно. А впрочем… Джо Спорк – крупный парень. Его облик, как правило, не вызывает у людей приступов агрессии; напротив, вызывает желание уйти подобру-поздорову. На всякий случай Джо берет в руки кочергу.

Пентхаус Билли состоит из трех частей. Внешняя – эдакий ров вокруг замка – состоит из гостиной, где он развлекает гостей. Она декорирована безвкусными декоративными подушками и лингамами несуществующих туземных племен, а также коллекцией весьма пикантных картин некоего художника эпохи 80-х, чьей фамилии никто не помнит.

Средняя часть – это спальня Билли, в которой помещается его гордость и отрада души, огромная кровать с четырьмя каменными стойками-колоннами, добытая мародерами при расхищении давно закрывшегося хорватского музея. Балдахин выполнен из выброшенной на берег древесины и украшен ручной резьбой. Выполняла резьбу некая девушка с Мальдив, которую Билли всем сватал как обладательницу самого выдающегося природного дара из всех, что ему доводилось встречать. В доказательство своих слов он привез с собой из отпуска эту штуку, даже договорился с галереей Холборна о выставке, а по возвращении на Мальдивы узнал, что она погибла в аварии.

Он с ней даже не спал. Просто увидел красоту – и пропал. В те нередкие минуты, когда Джо спрашивает себя, почему до сих пор поддерживает отношения с Билли, эта маленькая печальная история всякий раз убеждает его, что Билли гораздо глубже, чем хочет казаться.

Джо присматривается к кровати. Белье свежее. После ухода очередной возлюбленной Билли успел его сменить (и тут же начал носиться по квартире, разбрасывая вещи). Итак. Билли собрал чемоданы, а потом в его квартиру вломились воры.

Под ногами раздается хруст. Джо опускает взгляд. Кукуруза? Пшеница? Ну, что-то вроде. На секс-игрушку не похоже – Джо таких не видел. Упаковочный материал? Недавно кто-то предлагал заменить безвредным попкорном гибельные пенопластовые шарики, которые липнут к чему ни попадя и, единожды сбежав из коробки, забиваются во все углы и щели. Но попкорн мягкий и воздушный, а зерна на полу подчеркнуто невоздушные. Мелкий гравий, может быть, – с подъездной дорожки очередного дворца, хозяева которого обратились к Билли за услугами.

Джо заглядывает в ванную. За шторкой обнаруживается мыло в форме обнаженного женского торса. Формы и очертания переданы точно, а вот зеленый цвет и яблочный ароматизатор – явно мимо.

Наконец, святая святых пентхауса: кабинет. Небольшая уютная каморка с видом на городские крыши. Рядом с письменным столом едва помещаются узкая койка и книжный шкаф. Расставшись с Джойс, Билли какое-то время спал здесь, чтобы двухспальная кровать не напоминала ему своими размерами о той, кого больше нет рядом. Джо посещает грустная мысль, которую он не осмелился бы произнести вслух: Билли, должно быть, всегда спит здесь, если разделить постель не с кем. В этой и только в этой комнате заключена вся правда о его жизни. Как и в случае с Сохо, правда о Билли Френде в полной мере открывается лишь в тихие часы. Сидя у себя в кабинете, этот маленький, одинокий, почти ученого вида человек подводит итоги дня, смотрит на себя в зеркало и гадает, кто же смотрит оттуда на него. Он читает книги, непременно первые издания (единственное, чего Билли никогда не станет подделывать и красть, – это книги) и ест сэндвичи с сыром из зернового хлеба, купленного в местной пекарне. Он пьет чай. Носит свитера и джинсы да изредка позванивает в Уилтшир всегда недовольной родне: узнать, как его племянник и две племянницы справляются с ужасами школьной жизни. Впрочем, старшие теперь уже учатся в университете.

Джо открывает дверь, и у него чуть сбивается дыхание. На столе – фотография Джойс. Вот эту широкую, сердечную улыбку она приберегала для Билли и показывала ему при всяком удобном случае. Билли, ты идиот. Ты ведь ее любил. И до сих пор любишь. Позвони ей, позови. Она придет. Аккуратность – всего лишь привычка, черт с ней. Любовь важнее порядка.

А может, так он и сделал? Может, in extremis [11] он сбежал к Джойс? А господа Титвистл и Каммербанд с их вкрадчивой обходительностью тут вообще ни при чем, просто у Билли случился маленький срыв, он решил завязать с прежней жизнью и начать новую с Джойс где-нибудь за городом, в захламленном доме с кучей собак? Вот было бы здорово. Джо мог бы приехать к ним в гости. Взять с собой подругу – избранницу, – и не волноваться, что Билли заденет ее непристойными заигрываниями (или, скорее, ничуть не заденет).

Может, весь этот бардак – не следы грабежа, а знак готовности Билли что-то изменить в своей жизни. Устроить тарарам. Умерить болезненный перфекционизм. Вывалить все наружу.

А это что за пятнышко на рамке с фотографией? Джем, наверное. Ну, точно. Билли сидел за столом, ел джем (на тосте из зернового хлеба, с толстенным слоем масла) и осознавал бессмысленность своего разгульно-городского образа жизни. Закинув в рот последний кусок тоста с «Восхитительным клубничным джемом миссис Харрингтон», смахнул крошки и во имя любви навеки отдал жизнь во власть беспорядка. Браво!

Джем ничем не пахнет. Джо принюхивается. Нет. Очень странно. Никакого запаха. Под ногами хрустит. Опять гравий? Да, и что-то еще… что-то белое и бугристое. Попкорн?! Джо осторожно наступает на предмет – нет, не попкорн. Что-то твердое. Пластиковый дюбель, крючок для картины, скоба… Джо нагибается.

Зуб.

Он подбирает его с пола. Влажный. Холодный. Зуб. Он вертит его в руке. Зуб с легким никотиновым налетом, хорошо отполирован. Билли привык заботиться о зубах. Джо недоуменно разглядывает находку. С чего вдруг у здорового человека может выпасть зуб?

Тут в нос ударяет запах: он будто до сих пор таился где-то в углу комнаты и решил напасть, заполнить разом нос и рот. Резкий, металлический, гадкий и тошнотворный. Зуб. О черт. Черт, о черт. Комната куда-то уплывает, прыгает вверх-вниз, а в ушах стоит чудовищный грохот, словно усиленные стократ радиопомехи между станциями. Джо приваливается к столу, потом хочет сесть на кровать и за миг до этого сознает, что вот он, источник всего, страшное бесформенное тело под простыней, на которое он почему-то не обращал внимания до сих пор: огромная мертвая кабанья туша, только это вовсе не кабан, а одинокий лысый распутник с монашеским сердцем, и кто-то учинил над ним расправу, ужасную, кровавую, залив ковер и забрызгав стены в темном укромном углу над кроватью.

Под простыней лежит Билли Френд, убитый самым чудовищным, самым изуверским, самым преднамеренным образом, и Джо сознает, что ему теперь с этим жить. Жить в новом, очень беспощадном мире.

Билли умирал, глядя на портрет Джойс. Непонятно, чего в этом было больше, милосердия или жестокости.

Джо содрогается.

Билли Френд мертв.

V

Особенности стрельбы по живым людям;

девушки, желающие служить отечеству;

Н2

Главная особенность стрельбы по людям, вспоминает теперь Эди Банистер, заключается в том, что одной жертвой ограничиться крайне непросто. Застрелив своего несостоявшегося убийцу и находясь, что называется, в бегах, она должна каким-то образом вернуться в прежнее, уравновешенное «я» и не пытаться грохнуть каждого встречного. Уже дважды ей пришлось сделать себе весьма строгий выговор, когда она едва не прикончила двух неприятных пешеходов и одного водителя-тугодума. Зато какая она молодец, что сумела не изрешетить мистера Хенли, дворника, которому приспичило вырасти за ее спиной ровно в тот миг, когда она спешно покидала здание, да еще пожелать ей доброго утра! И поистине образцовую выдержку она проявила, не пустив пулю в затылок вышедшей на прогулку миссис Крабб (которую она всегда недолюбливала).

Сосредоточься, корова ты старая!

Сумка с пистолетом оттягивает плечо. Эди по привычке его перезарядила. Конечно, вряд ли на нее нападут прямо на улице; весь этот околомистический треп про то, что всегда следует готовиться к самому неожиданному развитию событий, яйца выеденного не стоит. Пока ты будешь готовиться к неожиданному, говорил ей в Бурме один угрюмый отставной вояка, ожидаемое выскочит из подворотни и вышибет тебе мозги. Ожидать следует ожидаемого, а об остальном – просто помнить.

В данном случае следует ожидать, что враг пока ничего не подозревает. Враг убежден, что мистер Биглендри раздавил старушонку, как букашку. Головореза не будут искать еще полчаса, а то и целый день (в зависимости от длины привязи, на которой его держат). Итак, первым делом – переодеться.

Она садится в такси и называет водителю некую безвестную улочку в Кэмден-тауне. По дороге рассказывает ему небылицу о правнуках, настолько идиотскую, что самой тошно. Спустя полчаса водитель перестает поглядывать на нее в зеркало, и Эди чувствует, как меркнет, расплывается ее образ в его памяти: неприметная старушка неприметного роста в неприметной одежде. Сущий одуванчик, разве что не в меру болтливая.

Все еще лопоча банальности, Эди расплачивается, затем нащупывает в сумочке старинный пенни образца 1959 года. По тем временам это были неплохие чаевые, а сегодня – просто металлолом. У нее целый клад таких монет. С их помощью очень удобно убеждать окружающих в своей невменяемости.

– Это вам на чай, шофер, благослови вас Господь!

Водитель поспешно забирает монету, глядя куда угодно, только не на нее. Ему хочется одного: забыть, что пришлось иметь с ней дело. Ощупав круглый металлический предмет и почувствовав, что монета не того размера и не того веса, какого должна быть, он невольно замирает на месте. Спустя час, если он и вспомнит о чокнутой старушке, в его мыслях она превратится в амальгаму всех неприятных черт, какими может обладать пассажир.

Вот теперь можно и по магазинам.

Четыре часа спустя, в укромном закутке «Свиньи и поэта» сидит Эди: на голове не один, а сразу три пучка, черная юбка, футболка, купленная у уличного торговца, толстые леггинсы и сапоги. Кэмден-таун ее не обидел. Она выпросила несколько булавок у приличного вида мужчины, который на нее глазел, – хозяина прачечной в конце улицы, – и вот новый грозный образ готов: древняя, выжившая из ума панкушка.

«Свинья и поэт» не бог весть какой паб. Пара столиков да жалкий музыкальный автомат, который сломался задолго до того, как Эди достала из сумочки одну из булавок, нацепила ее на два нижних контакта вилки и воткнула ее обратно в розетку, отчего немедленно произошло короткое замыкание и помещение наполнилось резким запахом паленого пластика. Укромный закуток частично погрузился в темноту, неплохо скрывающую убогость и дешевизну заведения.

Прежний хозяин бара, ирландец, умудрялся вдыхать в него жизнь одним своим присутствием. То был пузатый, бесконечно вульгарный человечек, питавший слабость к дородным женщинам. Он переехал, по-видимому, в Эксетер, и больше его не видели. После его отъезда из заведения понемногу улетучилась вся поэзия, осталось одно свинство. Поэтому комнатушку над баром Эди сдали легко, недорого и без лишних вопросов.

Эди подводит итоги. Согласно давно принятому решению, она никогда не убивает бездумно. Пусть учиненная ею расправа была сколь угодно непредвиденной, ни одна смерть не должна остаться незамеченной, тем более, если к этой смерти приложила руку Эди Банистер. Могущество, происходящее от знания многих способов уничтожения человеческой жизни, – и могущество, обретаемое тобой, когда ты обрываешь чью-то жизнь, – необходимо уравновесить трезвым, почтительным осознанием смысла и последствий содеянного.

Потягивая ром с колой, Эди неспешно размышляет, могла ли она поступить иначе, после чего сознает небессмысленность существования Биглендри et fils [12] и чудовищность своего поступка. Убитые – при всей их отвратительности, злокозненности, продажности, – были людьми, и, стало быть, удивительными, необычайно сложными созданиями. Возможно, они умели по-своему любить. Да, они наемники и неотесанные мужланы – при этом чьи-то отцы и сыновья. Будет ли рыдать, проклиная убийцу, безутешная миссис Биглендри? Конечно, будет. Профессия мужа ничуть не умаляет ее горя и ужаса, как не умаляет осиротелости ее сына и страданий дочери, когда им начнут объяснять, что вообще-то Биглендри получил по заслугам.

Ох, будь я моложе, думает Эди. Или будь у меня союзники. Или имей я возможность все обдумать и спланировать заранее… Она вновь прокручивает в голове случившееся. Убила двоих, одного пощадила. Так себе арифметика – однако могло быть и хуже. А могло быть и лучше, корова ты старая.

Что ж, выпьем за нерадивых покойных, павших жертвами собственной некомпетентности и моего профессионализма. Выпьем за извечную привычку человека к выживанию. Простите, миссис Биглендри и маленькие биглендрята. Мне искренне жаль. Если бы я могла их вернуть – куда-нибудь подальше от себя, сопроводив крепким пинком по яйцам для острастки, – поверьте, я так и поступила бы. Никто не порочен настолько, чтобы заслуживать смерти.

Давным-давно, в далеких краях Эди Банистер однажды сказали, что человеческая душа способна безошибочно определить собственную ценность, если отразится в слоновьем оке. Эди гадает, нельзя ли сейчас поехать в лондонский зоосад и каким-то образом подобраться к слону. В последнее время ее очень волнует вопрос собственной ценности. Она чувствует подступающий холод, знакомый ей не понаслышке, – только на сей раз от него веет зловещей неотвратимостью. На этом основании миссис Крабб (которую она недолюбливает) недавно предположила, что Эди – немножко ясновидящая. Эди в ответ подумала, что человек, разменявший девятый десяток и не ощущающий при этом приближения смерти, – круглый идиот.

Последний танец. Пусть его запомнят надолго.

Эди поднимает стакан за погибших и к немалому замешательству всех вокруг – своему собственному не в последнюю очередь, – прямо там, в темном углу бара «Свинья и поэт», заливается горючими слезами. Затем, мало-помалу (и во многом стараниями влажного вонючего носа, которым сопит у нее на груди Бастион, вылезший из сумки для оказания неотложной помощи хозяйке) она берет себя в руки и становится прежней, разве что чуть постаревшей и с чуть покрасневшими глазами.

Столько лет. Черт подери.

«Девушкам, желающим служить отечеству, необходимы обувь без каблуков и скромное нижнее белье».

Именно слова «нижнее белье» выдергивают Эди Банистер из сладкой полудремы, в которую она всегда погружалась во время ежеутренних наставлений мисс Томас. Учителя школы имени леди Грейвли крайне редко говорят о нижнем белье, да и упоминание обуви без каблуков поражает не меньше, ведь любая другая здесь строго запрещена. Что же до существования «нескромного» белья, на которое тонко намекает фраза, то Эди просто не может поверить своим нежным юным ушам. Ясно одно: мисс Томас не сама писала памятку, которую сейчас читает, и дело крайне серьезное, поскольку этой информационной контрабанде все же выделили место между графиком дежурств и завершающей молитвой.

«Белье», – бормочет Эди, когда все хором произносят «Аминь!», а в назначенное время является к директрисе в самых безукоризненных туфлях на плоском ходу.

Муха патриотизма ужалила только еще троих девушек; по-видимому, остальные шестьдесят с лишним не успели одуреть от скуки, как Эди, или же боятся, что служить отечеству придется каким-то неподобающим для истинной леди образом (это подозрение закралось в душу Эди благодаря упоминанию нижнего белья, и за него она теперь изо всех сил цепляется, как утопающая за бревно). Наполеону вроде бы подсылали проституток-убийц, вспоминает она, а в одном непристойном романчике, две трети которого она успела прочесть, пока ее не сдала учителям паинька Клеменси Браун (за что Эди получила три удара линейкой по пальцам), пылкая главная героиня сокрушенно, но неуклонно отдавалась похотливому пирату Рою по кличке Феска, дабы отвлечь его от избиения ее младшего братца. На войне, рассуждает Эди, люди нередко приносят себя в жертву. Она воображает, как будет думать о судьбе родины, сгорая в объятьях восхитительно грубого врага государства, и ее охватывает почти невыносимый ужас.

– Плант, согласна. Диксон, хорошо. Клементс – нет, девочка моя, ты ведь играешь в рождественском спектакле. Где нам взять вторую поющую Магдалину? Нет, нет. И последняя… Пф-ф! – Иной похвалы в своей адрес Эди и не ждала, но это хотя бы не категоричный отказ – уже хорошо.

– Простите, мисс Томас, я не расслышал последнее слово…

У человечка вытянутое лицо и напомаженные волосы. Сутенер, моментально заключает Эди, как Пострел Джек Дагган или Герби-Нож. При этом на нем синий костюм самого консервативного кроя, а из кармана длинного жилета свисают часы на цепочке, на которых изображен маленький золотой цветок. Хотя много за нее не дадут, можно и подрезать: вещица все же любопытная. Жаль, не масонская. Масоны, говорят, во время своих обрядов вытворяют всякие гнусности.

– Банистер, – бормочет мисс Томас. – Пропащее дитя.

– О, да что вы! В каком смысле «пропащее»?

– Боюсь, во всех. Пропащее – потому что сирота. Пропащее – потому что привыкла говорить вслух все, что в голову взбредет, и без конца задает вопросы. Наконец, пропащее – потому что дух ее погряз в скверне, и даже в своих самых счастливых и отрадных снах я не вижу, чтобы она отринула грех и открыла душу Богу воинств.

– Ого.

– Да уж.

– Хорошо, тогда я помолюсь за ее душу.

– О да, помолитесь, пожалуйста.

– Есть ли какая-нибудь специальная молитва о юных девицах, что дрейфуют по воле волн в океане чудовищных искушений? Что-нибудь в духе «Услышь, Отец, от нас мольбу»?

– Нет, – отрезает мисс Томас, давая понять, что тема ее утомила. – Помолитесь, как умеете.

– Тогда как умею, так и помолюсь.

Мисс Томас кивает и продолжает превозносить двух других девиц, а про Эди больше не заикается. Неудивительно. Впрочем, не то чтобы Эди очень расстроилась. Она увидела, как вспыхнули глаза господина, когда он на нее смотрел. И он тоже видел, что она это видела. Кроме того, по его нарочито искреннему обхождению и пресно-вкрадчивому выражению лица она установила, что этот человек – отъявленный плут. Плуты не колесят по стране в поисках добродетельных девиц. За добродетелью далеко ходить не надо. А вот родственную плутовскую душу приходится поискать, и поиски эти осложняются тем, что такая душа тщательно маскируется (в то время как добродетель всю себя выставляет напоказ).

– Меня зовут, – говорит человечек, – Абель Джасмин. Я работаю в казначействе Его величества Георга VI, нашего короля, разумеется. Рискну предположить, что он наш общий король. Есть ли среди вас те, кто не считают себя его подданными?

Все хихикают. Даже мисс Томас. Эди – нет. Вопрос вполне уместен, ведь среди присутствующих вполне могут быть американские, ирландские и даже французские граждане. Мистер Джасмин улыбается и, сцепив руки на груди, кланяется.

– Отлично. Стало быть, здесь собрались одни британки! Итак, леди, боюсь, пришел черед самого трудного вопроса. Кто из вас в последнее время ловил себя на лжи самого отъявленного, самого возмутительного рода? Мисс Томас?

– Нет, – заносчиво отвечает мисс Томас.

Все опять хихикают. «Никогда! – восклицает Джессика Плант. – Никогда я не позволяла себе даже приукрашивать правду!» (Что само по себе возмутительная ложь, притом очень глупая). Холли Диксон признается, что недавно сказалась больной, чтобы не дежурить на кухне. Мисс Томас делает себе пометку. Эди молча улыбается – и видит, как взгляд мистера Джасмина замирает на ее лице.

– А вы, мисс Банистер? Вы тоже никогда не лгали? – наконец спрашивает он.

– О, мне так неловко, – с придыханием отвечает Эди. – Наверняка я лгала, вот только мне ни за что не вспомнить, о чем именно. – Она расплывается в широкой безмозглой улыбке. – Это очень дурно? – Тут же ее улыбка и легкомысленная паника исчезают; Эди уставляет на Джасмина серьезный немигающий взгляд. – Вы такого ответа ждали, сэр? Или ваше предположение должно было возмутить меня до глубины души?

Мисс Томас возмущенно фыркает и уже готовиться отчитать Эди, однако человечек примирительно поднимает руки и улыбается.

– Полагаю, вы угодили в яблочко, мисс Банистер, – говорит Абель Джасмин и пожимает плечами. – Что ж. Добро пожаловать в подразделение «Наука-два». Скорее собирайте вещи. Премного вам благодарен, мисс Томас.

Хей-хо, с немалым удовольствием мысленно восклицает Эди Банистер.

* * *

Заручившись поддержкой высшего руководства, Абель Джасмин устраивает все моментально: допустим, законы Великобритании нельзя просто взять и нарушить, однако их исполнение можно – практически по мановению волшебной палочки – взять и ускорить. В тот же день Эди Банистер переезжает, а ее опекуншей вместо мисс Томас становится коренастая тетка по имени Аманда Бейнс – подчиненная мистера Джасмина, она же младший директор.

Не «секретарша», замечает Эди, уезжая из интерната на правительственной машине и оставляя позади свою прежнюю жизнь. Не «любовница» или завуалированная «компаньонка», не «домработница» и не «кухарка». Младший директор – то есть, человек, наделенный властью и полномочиями. С Амандой Бейнс придется считаться. Когда Эди называет ее «мисс Бейнс», у той вырывается утробный хохоток; вертя могучими руками рулевое колесо, она отвечает, что вообще-то она «капитан Бейнс», если уж на то пошло, но Эди пусть называет ее Амандой.

Капитан – как на корабле?

Да. Капитан славного судна «Купара».

Это большое судно?

Исследовательское.

А какое именно? Что исследует?

Аманда Бейнс достает тонкую трубку из белой глины и позволяет Абелю Джасмину ее раскурить.

– Рескианское, – отвечает она, пристально глядя на Эди сквозь дым серыми глазами.

Эди прежде не слышала о таких кораблях, однако признаваться в этом не намерена. В прохладных классах школы леди Грейвли она читала труд одного искусствоведа Джона Рескина, предпочитавшего называть себя по-гречески Kata Phusin («по природе»). Рескин так горячо презирал все проявления промышленного строительства, что однажды описал здание школы леди Грейвли как «убогое сердцем, лишенное души и непригодное для своих целей; архитектурный чирей на шропширских землях». Собственно, с этой оценкой Эди может только согласиться. Она воочию представляет, как Рескин стоял, печально прислонясь к дубу у начала длинной подъездной аллеи, и строчил у себя в блокноте: «Школа леди Грейвли, Шроп. Чудовищное убожество. Написать в „Таймс“. Не жалеть желчи».

Хо-хо. Рескин выступал против стандартизации. Он хотел, чтобы каждая составляющая здания была порождением уникальной человеческой души и обращалась прямиком к Богу (к кому же еще). Так-то.

– Уникальное судно.

– Да.

– Особенное.

– Нам нравится так думать.

– Судно в стиле… викторианской готики?

Аманда Бейнс фыркает – не то одобрительно, не то презрительно – и больше ничего не говорит, потому что они подъезжают к Паддингтонскому вокзалу, и сквозь сумерки и дым Эди видит поезд.

Конечно, в 1939 году от рождества Христова многие состоятельные люди могли позволить себе персональный вагон, который цеплялся к обычному локомотиву в целях отделить его разборчивых пассажиров – id est [13] богатых и могущественных, чья разборчивость ограничивалась желанием убедиться в собственной важности, – от простых смертных. Воспитанницы школы леди Грейвли порой упоенно перешептывались о вагонах Ротшильдов, Кеннеди, Спенсеров и Асторов, видя в них символ grande luxe жизни и цель, к которой не зазорно стремиться всякой уважающей себя девушке, наделенной характером, обаянием и шиком. Но Эди никогда не слышала, чтобы у кого-то был личный поезд с собственным локомотивом – окованной латунью махиной вдвое выше человеческого роста с декоративными элементами из чугуна. И уж точно ни у кого нет поезда, столь нарочито военного, созданного для войны, похожего на крепость, с бронированной кабиной машиниста и собственным тараном. И…

– Пар?.. – бормочет Эди.

– Ха! – восклицает Абель Джасмин. – Я знал, что вам понравится. Эта машина мчит со скоростью больше ста миль в час и при этом не издает почти ни звука. Разумеется, охотно сжирает все, что бросишь ей в топку, поэтому не так истощает природные ресурсы, как, например, тепловозы.

– Зато она уязвима, – вставляет Эди, не в силах ничего с собой поделать. – Одно попадание в паровой котел и…

Она умолкает. Именно из-за подобного рода комментариев мисс Томас называла ее пропащим ребенком.

– Вы совершенно правы, мисс Банистер! – восторженно заявляет Абель Джасмин. – Поэтому котел находится в самом сердце машины, а сам цилиндр защищен крепчайшей броней. Однако вы правильно определили наше больное место. Так держать! «Ада Лавлейс» – компромисс между незаметностью, мощью, универсальностью и безопасностью. Она не совершенна ни в одном из своих проявлений, однако прекрасно показала себя во всех.

Аманда Бейнс (капитан собственного судна, на минуточку) бросает Эди насмешливый взгляд, как бы говоря: «Ох уж эти мальчики и их игрушки!», но Эди восхищена – даже не самой машиной, а образом жизни, который та сулит. Собственный поезд означает, что можно не думать о графиках и расписаниях, не опасаться задержек. Абель Джасмин сам может устраивать задержки, реорганизовывая движение скоростного общественного транспорта в угоду собственным интересам и нуждам.

– Потрясающе, – выдыхает она, и Абель Джасмин гордо кивает: да, в самом деле, очень недурно.

– Поезд тоже рескианский? – спрашивает Эди, помедлив.

Абель устремляет очень пытливый взгляд сперва на нее, затем на Аманду Бейнс, которая по-собачьи лыбится, не выпуская изо рта курительной трубки.

– О да, – наконец отвечает Абель Джасмин. – Несомненно. Впрочем, теперь это прошлый век – успел устареть, пока мы его строили. Такова скорость прогресса… Что ж! – Он поворачивается к суровому усатому машинисту в синем. – Едемте, мистер Криспин! Пора в путь.

Внутри поезд выглядит не менее диковинно. Эди разглядывает струящиеся поверхности из дерева и латуни, отделанные бирюзой и золотом, как в соборе, и окна из некоего материала вроде смолы или бакелита, только прочнее. Она подходит к открытой винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, и долго смотрит на проносящуюся за окном ночь. Впервые в жизни Эди чувствует себя свободной. Она прижимается лбом к не-стеклу и широко улыбается.

– Голубой цвет Божество навеки наделило свойством вызывать восторг.[14]

Эди оборачивается. В дальнем конце вагона стоит широкоплечий, седовласый человек в комбинезоне. Лет шестидесяти, но сразу видно, что очень сильный.

– Я про поезд, – добавляет он.

Эди всматривается в его лицо, ища признаки снисходительности. Нет, ничего подобного. Когда мужчина поворачивается, она замечает монашескую тонзуру у него на макушке.

– Он потрясающий, – говорит Эди.

– Называется «Ада Лавлейс». Знаете, кто это?

– Дочь лорда Байрона.

– О, не только! Она была гением. Провидцем. Мы назвали поезд в ее честь.

– Уверена, она бы оценила.

– Возможно. Довольно того, что мы о ней помним. Я – Хранитель, – продолжает незнакомец, а потом добавляет, увидев, что Эди приоткрыла рот, размышляя, как бы повежливей спросить: – Ордена Джона-Творца. – Не дождавшись кивка, он поясняет: – Рескианский орден.

Эди вспоминает прилагательное «рескианский», которое ничуть ее не смутило. Рескианское изделие – это наверняка что-то затейливое, выполненное вручную, сложное, вдохновенное. Созданное с уважением к гуманистическим принципам. Призванное искать и находить божественное в повседневном. Подобные качества могут заслуживать похвалы, когда они присущи, допустим, чайному сервизу или даже исполинскому секретному локомотиву.

А вот существительное «рескианец» – уже совсем другая песня, от которой Эди немного не по себе. Это, должно быть, какие-то странные христиане, превозносящие ручной труд и стремящиеся познать естество мироздания.

Хранитель улыбается.

– В чем дело? – вопрошает Эди Банистер.

– Вы пытаетесь понять, инженер я или сектант.

– Пожалуй.

– Прекрасно, мисс Банистер. Очень похвально. Идемте, я вам все тут покажу. Допрос учините по дороге.

И тут – к ее изумлению – он любезно протягивает ей руку, как какой-нибудь барон – герцогине.

«Ада Лавлейс» состоит из одиннадцати вагонов: спальных, кухни, уборных и двух отсеков со странными устройствами из стекла и металла, о которых Хранитель ничего ей не рассказал, но которые с виду похожи на помесь франкировальной машины, музыкальной шкатулки и счетной доски. Из этого следует, что устройство, вероятно, имеет некое отношение к числам, вычислениям и, возможно, к шифрованию.

Есть в поезде собственный радиопередатчик, лаборатория и пара конторских помещений, личное купе Абеля Джасмина и дверь, за которой скрывается двигатель. От путеочистителя впереди, отлитого на заказ в Падуе (и созданного по чертежам некоего Бэббиджа, друга самой Лавлейс, переосмысленным рескианцами), до витой решетки в конце последнего вагона, во всем поезде нет ни единой детали, которая не была бы сделана и не обслуживалась бы вручную.

– Этот поезд – наша плоть и кровь, – говорит Хранитель. – Наше детище, плод трудов наших. Мы знаем его досконально. Чертежи совершенны, а материалы – нет. Они не могут быть совершенны по определению. Мы постарались это учесть и скомпенсировать. Вот эта поверхность кажется вам идеально отвесной? Идеально ровной? Это не так. Здесь подпилили, там подогнали. Заклепки все чуть разные. И расположены так, чтобы дерево не дало трещину. Местами мы их нарочно ослабили, чтобы материалам было, куда расширяться. Машина не понимает, что уязвима. Коловорот не знает, когда уничтожает предмет, в который врезается. А мы знаем. Мы чувствуем и слышим. Осязаем. Осязание вернее зрения.

– И это… делает ваши машины лучше?

Хранитель пожимает плечами.

– Это делает лучше нас. Или, по крайней мере, это означает, что труд и мастерство всегда для нас первостепенны. Мы видим несовершенства мира и научились понимать, на что сами способны под давлением. Да. Наши изделия действительно на долю процента лучше, чем изготовленные машинами, которые работают безупречно, без погрешностей. Однако разница становится ощутима лишь в условиях предельно высоких нагрузок. Если придется долго гнать этот поезд на всех парах, он выдержит. Он выдержит куда более серьезные испытания, чем указано в техпаспорте и чем можно себе представить. Он будет работать вопреки здравому смыслу, когда не останется никаких ожиданий, никаких надежд. Столкни его с рельс, заставь катиться по песку, нагревай, бей, – он сделает все, что в его силах. Он будет держаться до последнего, как живой человек, которым движет любовь. А когда он все-таки откажет, то откажет героически, унеся с собой наших врагов. Потому что таким мы его создали. Впрочем, надеюсь, такой необходимости не возникнет. «Лавлейс» – не линкор.

– Зато линкор – «Купара».

Хранитель улыбается.

– Она тоже выносливая.

Что, конечно, радует, но не сообщает Эди ничего нового о судне Аманды Бейнс. Тьфу!

Полгода спустя Эди Банистер, в удобных туфлях и скромном нижнем белье (впрочем, не совсем скромном, потому что у нее длинные ноги, а в ее фигуре недавно появились первые намеки на женственные формы), обливаясь потом, трудится среди машин. «Ада Лавлейс» узкая и как-то странно покачивается на ходу – будто каждую секунду повисает на краю обрыва. Первые несколько недель это вызывало у Эди ужасную дурноту, теперь же она почти ничего не замечает, разве что какую-нибудь деталь на долю секунды заклинит в карданном подвесе, и та перестанет работать в унисон с остальными. Лязг металла по металлу под ногами внезапно сменится ревом волн и ветра, по ногам потянет благословенный холодок. В операторской становится гораздо прохладнее, когда поезд идет по мосту.

Шифровальное оборудование – если это оно, – исступленно чихает. У Эди встают дыбом волосы, и она чувствует, как пыль и сажа оседают на кожу. Нахмурившись, она прикасается к заземляющему стержню слева, затем поправляет штыри и скармливает машине очередную последовательность цифр.

«Ада Лавлейс» – место, где Эди работает, живет и, как ни удивительно, учится. До начала рабочей смены в Парнике 6 (секретное условное обозначение операторской на «Аде Лавлейс») она четыре часа проводит за изучением вещей, которые девушкам знать не положено; поезд тем временем мчит по британской земле, занимая свободные боковые пути и заполняя пробелы в расписании.

«Ада Лавлейс», начинает понимать Эди, – лишь одна составляющая удивительной системы, сложной паутины связей. Система эта состоит не только из поездов, однако каждый ее элемент оснащен такой же машиной для работы с шифрами. В задачи Эди входит дешифровка сообщений и решение общих вычислительных задач, математическая оценка вероятностей и случайностей. Таская дешифрованные сообщения из операторской в кабинет Абеля Джасмина в голове поезда, Эди потихоньку догадывается, что стоит за числами: это населенные пункты, войска и флотилии. Она и близко не представляет, какое число что означает, зато хотя бы поняла, для чего нужны производимые ею в Парнике 6 расчеты. Они позволяют установить периодичность пополнения запасов вражеских войск, вероятность обнаружения секретной базы в результате ранней оттепели и схода снега с горной вершины, определить по частоте и высоте волн глубину воды в гавани. Эди подозревает, что это тоже часть испытания: сообразить, с чем имеешь дело, когда никто тебе об этом не говорит. К ней все еще присматриваются. Здесь тайны – это призы, которые нужно добыть, проявив смекалку.

Поезд входит в тоннель, и Эди вздыхает: в помещении моментально воцаряется удушливый зной. Несколько недель назад она предположила, что девушки, работающие в операторской, могли бы обойтись значительно менее скромным набором одежды. Ее инициативу поддержали даже самые робкие и кроткие, покуда на этот счет не высказался – чрезвычайно уважительно – сам Хранитель. Во-первых, и без того непросто организовать группу монахов и солдат, отвечающих за работу двигателя и машин, так зачем усложнять задачу, окружая их обнаженными потными девицами? Во-вторых, никакой леди, даже самой ярой патриотке, не захочется получить ожог чувствительного места, каковой может повлечь за собой (тут он медлит, силясь подобрать уважительную терминологию) контакт не закрытой корсетом груди с горячей трубой или электронной лампой.

Эди Банистер: шифровальщица, инженер разведки, высекающая странные истины из раскаленного добела металла науки, чтобы победить тьму, расползающуюся по европейским землям. Попутно она осваивает поэзию, историю, языки и искусство меткой стрельбы. Все это – в полуобнаженном виде и в окружении других раздетых девиц.

Множество прочитанных древнегреческих трагедий помогают ярко представить себе возможные последствия подобного взаимодействия.

Эди Банистер видит себя в гладкой латунной пластинке и пытается разглядеть там решимость. Сегодня она твердо вознамерилась узнать больше о своей работе. Ясно, что в организации Абеля Джасмина существуют так называемые уровни допуска к информации – то есть, каждый сотрудник знает о подразделении «Наука 2» ровно столько, сколько необходимо для выполнения своих функций в пределах сети. По этому поводу у Эди есть три соображения: 1) Абель Джасмин (и, вероятно, Аманда Бейнс) знает все, как и министр, управляющий их деятельностью, а также некоторое число его подчиненных, и если к списку посвященных добавится один младший сотрудник, вряд ли это серьезно подорвет безопасность государства; 2) хотя шансы исчезающе малы, все же нельзя полностью исключить, что «Наука 2» – вовсе не британская контора, а немецкая, и гражданский долг Эди – убедиться, что она не предает, сама того не сознавая, любимую родину; 3) наконец ей просто очень, очень хочется знать, что тут происходит. Если ее застукают – а застукав, не пристрелят на месте за попытку раскрытия коварного плана немецкой разведки, – в свое оправдание она приведет пункты 1 и 2, а о пункте 3 умолчит.

Так Эди Банистер, восемнадцати лет от роду и тонкая, как рельсы, по которым едет «Лавлейс», готовится к своей первой секретной операции.

В течение нескольких недель она внимательно изучала те части Парника 6, к которым имеет непосредственный доступ. Замыкают состав спальные вагоны: в последнем живут монахи, в предпоследнем – эдакой казарме, бронированной и всегда готовой к обороне, – спят военные, дальше женщины, затем идут душевые комнаты и общая столовая, рабочая зона, учебные кабинеты и, наконец, личные покои Абеля Джасмина с кабинетом, куда приносят расшифровки. Кабинет ютится рядом с машинным отсеком, тоже бронированным и готовым отражать любые поползновения врага. Во всем этом Эди – в своей новой ипостаси проходящей обучение искусствам стратегии и войны – видится неявный приоритетный порядок, тщательно продуманный тактический расчет. Она успела обнаружить систему автоматической расцепки вагонов, активировать которую можно только специальным ключом. Доступ к ней есть в нескольких местах, расположенных в разных частях главного коридора. Коридор этот петляет, обходя купе то с одной, то с другой стороны, что не только делает помещения более закрытыми и обособленными, но и исключает возможность их продольного обстрела. Словом, в конструкцию «Лавлейс», помимо странных тактильных молитв рескианцев, в первую очередь вложено огромное количество умственного труда.

Следовательно, здесь наверняка приняты все меры для защиты секретной информации от любопытных глаз. Впрочем, Эди почти уверена, что ни одна из систем безопасности поезда не убьет ее – по крайней мере, пока на это не даст добро сам Абель Джасмин.

Уверена процентов на семьдесят.

Эди устанавливает на место новую лампу и украдкой бросает взгляд на соседку – Клариссу Фоксгроув. У Клариссы нежная кожа и короткие волосы; работая рядом с ней, Эди чувствует исходящую от нее силу и то, как энергично и решительно та выполняет любые поставленные задачи. У Клариссы Фоксгроув хриплый голос, будто она все время простужена, и она курит дешевые папиросы, которые ей ежемесячно присылает (вместе с наказом служить Великобритании и Его Британскому Высочеству еще истовее) дядюшка-француз, участник патриотического движения «Свободная Франция».

Сосредоточься.

Внутренний коридор «Лавлейс» патрулируется и, скорее всего, непроходим. Его отметаем сразу. Однако через несколько минут смена закончится, прозвенит звонок, и тогда представится другая возможность. Коллеги Эди (включая Клариссу Фоксгроув) отправятся в душ.

Сосредоточься.

Худенькой девушке – сильной и плоской, как доска – вполне под силу подтянуться и вылезти на крышу, предварительно вооружившись отверткой и сняв решетку с одного из вентиляционных люков. Если в этот момент поезд не будет проходить сквозь туннель и не разовьет слишком высокую скорость, можно проползти по крыше к двигателю, скользнуть в люк для техобслуживания и через смежную дверь попасть в кабинет Абеля Джасмина.

Звонок. Пора.

– Я сейчас приду, только орбрачу кердлипринку, ладно? – говорит Эди коллегам, и никто не обращает на нее внимания.

В школе леди Грейвли она научилась нести тарабарщину – это весьма удобный способ соврать и не быть пойманной на лжи. Люди сами подставляют нужные слова. После того, как они соврут себе от твоего имени, у них обычно не возникает желания проверять, чем ты занимаешься.

Кларисса Фоксглоув нагибается и поднимает с пола упавший моток медной проволоки.

К счастью, она остается футах в двадцати от Эди, а дверь в тамбур и вентиляционный люк – впереди. Остальные девушки движутся в противоположном направлении.

Это хорошо, строго говорит себе Эди. Таков был план. Еще не хватало толкаться тут с Клариссой Фоксглоув!

Она вскрывает вентиляционный люк, и в тамбур врывается поток воздуха. В ушах что-то щелкает. Остальные пассажиры поезда не должны ничего заметить: Эди предусмотрительно закрыла за собой герметичную дверцу тамбура.

Этот отрезок пути – к выбору которого она подошла очень внимательно, – находится где-то в Кембриджшире. Гор, а значит, и тоннелей в этих местах нет, а извилистость дороги не позволяет поезду сильно разгоняться. Это угрюмый и пустынный болотный край, в топографическом плане мало чем отличающийся от Сибири, так что холод моментально пробирает Эди до костей. Она подумывала надеть с утра двойной слой нижнего белья, но в таком случае она вспотела бы гораздо сильнее – и, следовательно, сильнее бы замерзла. Еще она хотела принести сюда хотя бы свитер, однако побоялась, что его обнаружат. Путь предстоит относительно близкий: насмерть не замерзнет.

Она хватается обеими руками за края люка и подтягивается.

Первое ощущение: что из вагона впереди кто-то выплеснул на нее ведро ледяной воды. Воздух текучий, цепкий и морозный, очень влажный. Ей моментально отшибает нюх, а кожа будто приклеивается к костям. Она проваливается обратно, вниз.

Нет уж!

Эди подтягивается вновь, выскакивает наружу, в холодную пучину, и, поймав ветер, кубарем летит назад, к краю вагона. Чудом успевает выпростать руку и схватиться за крышку люка. Кое-как встает на четвереньки. Край крышки вспорол ей ладонь, вдобавок она с ног до головы перемазалась сажей. Пугающее онемение в пальцах подсказывает, что она недооценила холод.

Эди подается навстречу ветру. Упертая, как баран? Да, отвечает она самой себе. Да, я такая.

Полминуты спустя она уже перебралась на следующий вагон, босые ноги скользят по крыше, отчаянно цепляясь пальцами за клепки и головки болтов, руками – за перила лестниц и углы, вентиляционные трубы и антенны. Еще через двадцать секунд Эди перемахивает на третий вагон. Впереди уже маячит двигатель – длинный, зловещий, странный и темный. Но что за черная громадина загородила небо? Эди припадает к крыше, и дьявольская лапа бьет ее по голове, полосуя кожу костлявыми пальцами и шипами, потом еще одна, и еще. Они впиваются ей в спину, норовя разорвать на куски…

Ай, ай! Черт, плакала любимая сорочка… Мать-перемать! Лапищи выдирают ей клок волос, зато она хотя бы сумела опознать врага: это роща. Дубы с узловатыми цепкими ветвями вперемешку с боярышником.

Теперь еще и люк не поддается. Пальцы заледенели, а никакого рычага у нее нет. Отвертку она оставила в тамбуре, тетеря.

Итак. Путь назад будет мучительным, путь вперед – трудным. Надо выбирать.

Эди вцепляется в ручку и изо всех сил дергает ее на себя. Медленно и неохотно крышка люка поднимается. К счастью, у этого люка нет фильтра, только заслонка, ее нужно просто потянуть… Заслонка резко распахивается, и Эди опять чуть не улетает с крыши.

Наконец она спускается в подсвеченные красным потемки. Всюду горят огоньки и кнопки с индикаторами: это генераторное отделение, где энергия пара превращается в электричество для шифровальных машин. Эди замечает свое отражение в отполированной дверной панели и с трудом сдерживает крик: залитая красным светом, с всклокоченными волосами, окровавленным лицом и глазами, напоминающими пустые глазницы маски, она похожа на собственного призрака (если призракам можно растрепать волосы).

Так, проходим в дверь и делаем еще десять шагов до входа в кабинет Абеля Джасмина. Сработает ли тревога? С той стороны наверняка предусмотрена какая-то охранная система, но ждут ли они врага отсюда? Возможно, нет. Как враг мог бы сюда попасть? Парашютироваться на движущийся поезд? Спрыгнуть с моста, например, – причем неожиданно и незаметно. Ладно, вопрос абстрактный: она-то сюда уже попала. Эди осматривает дверь и – вспомнив слова Хранителя – ощупывает. Ни проводов, ни выступов. Ни тайных переключателей. Что-то ведь должно быть?

А может, на другой стороне просто-напросто установлена бомба? Впрочем, наверняка Джасмин, Хранитель или еще кто-то регулярно наведываются сюда для обслуживания генератора, поэтому вряд ли дверь должна взрываться без предупреждения. Кроме того, это противоречило бы ее сложившимся представлениям о конструкции поезда: все устроено так, чтобы уберечь этот отсек от разрушения, а не наоборот… хотя тут наверняка есть механизм и для этого, in extremis…

Довольно. Эди открывает дверь.

Ничего не происходит. Ни воя сирены, ни криков. Что ж. Ощупью продвигаясь по стенке, она находит письменный стол и включает лампу.

– С тебя пять шиллингов, Абель, – весело объявляет Аманда Бейнс. – Она добралась!

Они сидят на кожаном диванчике в темном углу: Абель Джасмин – в домашнем халате, Аманда – в кокетливой матроске и капитанской фуражке. В море в таком наряде определенно не выходят. Ее образ сообщает новые оттенки смысла выражению «веселая морячка».

– Ну и видок! – восклицает Аманда Бейнс. – Зайка, тебе срочно надо умыться.

– Вы прекрасно справились с испытанием, мисс Банистер, – вставляет мистер Джасмин. – Великолепно, я бы сказал. – Он улыбается.

– То есть, я не влипла? – спрашивает Эди.

– О, еще как влипли. Но нет, вас не накажут. Наоборот, повысят и переведут на новое место. Позже вы можете прийти к выводу, что действительно влипли, притом по уши. Однако испытание, если это можно так назвать, вами пройдено. Вы продумали план действий, собрали необходимую информацию, тщательно просчитали время и не отвлекались на… кхм, помышления плоти?

Эди краснеет до корней волос.

– В общем, теперь можете считать, что вы продвинулись по служебной лестнице. Впрочем, повышение вас ждет завтра, а сегодня нужно обработать порезы и… матерь божья, что случилось с вашими волосами?

– Дерево, – произносит хриплый девичий голос. – Мы как раз шли через Бракнеллский лес. – На пороге стоит Кларисса Фоксглоув в халате. – Я дождалась, пока остальные уйдут, – сообщает она Эди, – а потом мне чуть не оторвало голову мостом.

Абель Джасмин по-отечески улыбается.

– Ну все, ступайте – обе! В вашей жизни начинают происходить перемены, Эди. Обсудим это завтра. А сегодня примите от нас поздравления. Вы большая молодец. Кларисса поможет вам промыть рану.

Эди послушно идет за Клариссой Фоксглоув.

Подруга весьма безжалостно обрабатывает ей руку, и Эди несколько раз ойкает, пока та вымывает въевшуюся грязь. Затем отводит Эди в душевую и с деловым видом подает ей теплые полотенца, после чего наконец провожает в спальное купе.

– Ты с самого начала все знала?

– О да. Примерно раз в год кто-нибудь обязательно пытается повторить твой подвиг. Это у нас в крови. Влюбленные в отчизну и так далее. – Кларисса улыбается. – Ну, идем. Пора укладываться.

Она мягко подталкивает ее в спину. Эди явственно ощущает за спиной присутствие Клариссы. Оборачивается, улавливает в воздухе нотки мяты и табака и понимает, что так пахнет у Клариссы изо рта.

Эди Банистер, супершпионка, падает на спину. Из ее легких вырывается сиплый взвизг, будто кто-то уронил волынку. Перед глазами пляшут ослепительные желтые искры. О-ох. Ничего се…

Надо сделать вдох. Это непросто. Она чувствует под собой движение поезда, лязг колес отдается в груди. Зигадашанк тчакак. Показывает пальцем. Шаддадтакак.

Желтые звездочки. Как стразы или пайетки. Вот они меркнут… Рядом появляется госпожа Секуни и резко бьет ее пальцами в грудь. От удара Эди заходится в кашле – и вдруг снова может дышать. Глубоко и свободно.

– Это было не очень хорошо, – говорит госпожа Секуни. – Очень не очень.

– То есть, плохо, – сипит Эди, поскольку ее легкие уже функционируют, как положено.

– Нет, – отвечает госпожа Секуни. – Не плохо. Очень не очень.

Миниатюрная госпожа Секуни родом из Юго-Восточной Азии и ценит точность. Если английский язык не позволяет передать необходимые нюансы смысла, значит, язык следует модифицировать, приспособить под учебные нужды. Степень «нехорошести» может варьироваться от «немножко не очень хорошо», что лучше, чем «не очень хорошо», но все равно неприемлемо, до «очень не очень хорошо», «действительно очень не очень хорошо» и «очень очень не очень хорошо». Госпожа Секуни обладает богатым словарным запасом и более чем способна подобрать для своих оценок существующие в языке слова, однако каждый отдельный англофон склонен наделять их собственными оттенками смысла, и несколько месяцев назад госпоже Секуни надоело убеждать солдат, шпионов и полицейских в правильности своего видения. Теперь она говорит по-английски на особый лад и перво-наперво объясняет ученикам, как определять, насколько безнадежны их потуги согласно ее личной шкале безнадежности.

– Очень не очень хорошо, – скорбно произносит госпожа Секуни, и Эди становится совестно.

Господин Секуни, читающий в это время какую-то пыльную книжицу из высоченной стопки на столе, откашливается и бросает на супругу укоризненный взгляд.

– Но уже лучше, – смягчается та. – Лучше.

Тогда Эди, немного приободренная мыслью, что она не совсем безнадежна – вернее, безнадежна, тем не менее делает какие-никакие успехи, – вскакивает на ноги и принимает боевую стойку на татами. Это японское слово якобы означает «тренировочный мат», но в действительности значение немного иное, поэтому теперь они называют его новым секуни – английским словечком с нужным значением, которое, по счастью, звучит почти так, как если бы англичанин пытался произносить «татами» по-японски.

Эди узнает от госпожи Секуни много нового, осваивая под ее руководством боевое искусство будо. «Это не просто будзюцу! – настаивает госпожа Секуни. – Будо! Ты познаешь больше, чем мою кожу и плоть». От этих слов Эди краснеет с головы до ног и опускает глаза.

– Хадзимэ! – кричит госпожа Секуни.

Эди атакует – и вновь отправляется в полет, хотя на сей раз приземляется куда удачнее и моментально занимает боевую стойку.

Госпожа Секуни сдержанно кивает.

– Лучше? – с надеждой спрашивает Эди.

– Очень лучше.

– Все-таки не понимаю, – говорит Эди позднее, пока госпожа Секуни следит за тренировкой спецназовцев в спортивном зале «Лавлейс». – Разве Япония нам не враг?

Насколько она знает, со времен Тяньцзиня Япония и Великобритания не слишком-то жалуют друг друга.

– Нет, – отвечает господин Секуни. – Япония – никому не враг. Это остров из камня и почвы, омываемый морем и дождями. Сам по себе он не имеет ни политических, ни имперских интересов. Народ Японии – а в Японии живет очень много разных людей, – тоже вам не враг. Император – да, может быть. Государство – определенно. Только не мы. Поэтому мы и здесь.

– Многие ли японцы придерживаются такого мнения?

– Да, – отвечает господин Секуни.

– Нет, – говорит госпожа Секуни.

– Многие, – твердо стоит на своем господин Секуни.

– Хорошо, многие, но отнюдь не большинство и даже не значительная часть народонаселения, – вносит ясность госпожа Секуни; тут господину Секуни остается лишь согласиться.

– Мы – коммунисты, – непринужденно продолжает госпожа Секуни. – Мы не верим в императоров, королей, свободный рынок и даже диктатуру пролетариата. Мы верим в мир, где все люди равны, то есть относятся друг к другу с одинаковым уважением, а не презрением, и где ресурсы (каковые в капиталистических странах распределяются квази-случайным образом посредством рынка, действующего по принципам, с трудом поддающимся количественной оценке) разумно распределяются Государством. И больше я ничего на этот счет не скажу, потому что мне запрещено будоражить умы сотрудников «Эн-два» своей мерзкой японо-марксистской пропагандой – запрещено особым указом господина Черчилля, гнусного прокуренного жирдяя и во всех отношениях славного человека.

Она вздыхает. На мгновение мышцы ее лица расслабляются, и Эди замечает первые приметы возраста: морщинки смиренной тревоги и подбирающейся печали. Затем госпожа Секуни, хрустя суставами, резко поводит головой.

– Ну, за дело! – объявляет она, вытаскивая Эди обратно на маты. – Яма араси. Буря в горах. – Все расступаются, освобождая им место; госпожа Секуни очень строга с теми, кто вторгается в ее личное тренировочное пространство.

– Бери и бей. – Она вручает Эди длинную деревянную палку, условный меч. – Не медли! Бей!

Эди бьет, как ее учили. Госпожа Секуни не откатывается и не отступает. Она делает шаг вперед, разводя руки в стороны, словно намереваясь обнять клинок. Эди на миг представляет эту ужасающую картину: какой-нибудь разъяренный солдат императора восторженно разрубает ее пополам, и прекрасное крошечное тело госпожи Секуни распадается по диагонали, а благодушное, умное лицо господина Секуни искажает сперва гримаса горя, затем ярости, он разрывает солдата в клочья и с воем кидается на своих. Его тоже разносят на куски более современными видами оружия.

Эди замирает, как вкопанная. Деревянный клинок зависает в воздухе. Госпожа Секуни смотрит ей в глаза.

– Да, – произносит она. – Мы тут не в игрушки играем. Все очень серьезно. Еще.

На сей раз Эди не останавливается. Госпожа Секуни тоже, и ее руки в самом деле обнимают – только не клинок, а запястья Эди. Мгновенный захват, отворот – и Эди уже летит, вращаясь в воздухе, и падает на спину, а госпожа Секуни неизвестно как завладевает ее оружием, и Эди лежит, распростершись на полу, в тотально, даже эротично уязвимой позе. Госпожа Секуни крепко удерживает ее тело: одно колено на груди, одна рука на лице, а другая – на рукояти тренировочного меча, который теперь покоится на шее Эди. Ее глаза заглядывают в глаза Эди, карие, глубокие и очень серьезные. Обе одеты в традиционные ги, тренировочные костюмы, и Эди ощущает запахи пота, армейского стирального порошка и еще чего-то пряного и стойкого, вызывающего оскомину.

Госпожа Секуни коварно усмехается, затем отпускает Эди и, откатившись, непринужденно встает. Чета Секуни придерживается нетрадиционных взглядов на вопросы супружеской верности, связанный с убеждением, что общепринятое понимание любви является порождением патриархального строя. Увы, это не отменяет их золотого правила: никогда не спать с учениками.

Кончик языка госпожи Секуни на секунду показывается между губ, постукивая по передним зубам. Эди отводит взгляд.

– Почему этот прием называется Яма араси?

– Наверное, потому, что укэ падает на землю с оглушительным грохотом, – предполагает госпожа Секуни. – Освой его, Эди. Яма араси – это очень хорошее будо. Трудное, потому что для его выполнения важно многое учитывать. Но очень, очень хорошее.

Тут она бросает взгляд Эди через плечо и в ужасе бьет себя ладонью по лбу.

– Мистер Причард! Помилуйте, разве это Осотогари? Нет, нет и нет! Это як, который спаривается с трактором! Это действительно очень очень не очень хорошо! Мой дедушка сейчас рыдает в раю – или рыдал бы, если бы рай существовал, но его не существует, потому что религия – это искусная мистификация, придуманная монархистами! Еще! И на сей раз, будьте добры, сделайте все как полагается!

Когда госпожа Секуни доводит боевые навыки Эди до приемлемого уровня, за нее берется господин Секуни. Он учит ее обращаться с оружием и взрывчаткой.

Эди поняла, что ее учеба подходит к концу, как только увидела письмо с приказом о ее переводе «в депо» – так железнодорожники в организации Абеля Джасмина называют условную сушу. В ногах какое-то странное ощущение, что-то вроде морской болезни наоборот; она впервые за много недель стоит на твердой земле. Пахнет папоротниками и землей, а ветер доносит специфический аромат стройки: горячий металл, битум и цемент.

Впереди – весьма мрачного вида викторианское имение, усадьба или бывшая ферма (если на ферме, по-вашему, встают в десять утра и гуляют вдоль живых изгородей, восклицая: «Послушайте, Джок, пшеница в этом году удалась на славу, так держать!»), переоборудованная в секретную базу. На территории есть тайная теплица, где, по-видимому, выращивают сверхсекретные томаты.

Впрочем, за усадьбой проступают очертания гигантского здания размером с самолетный ангар или концертный зал, с земляной крышей, похожей на холм или курган. Внизу зияет разинутая пасть высоких ворот. Через некоторое время, думает Эди, когда все это порастет дроком и травой, выглядеть будет вполне правдоподобно. В пасть уходят железнодорожные шпалы без рельс – пока без рельс, – и всю эту громадину в данный момент тщательно красят в коричневый и зеленый. Получается эдакий trompe l’oeil, обманка, которую с воздуха не отличить от окружающей невзрачной местности.

Видимо, какие-то задачи – слишком важные, или опасные, или сложные – все-таки нельзя выполнять на ходу, даже в рескианском поезде с пневмоподвеской и геодезической архитектурой Брунеля-Цейса-Бауэрсфельда – и тем, и другим «Ада Лавлейс» может похвастаться, и ни в том, ни в другом Эди ни черта не смыслит.

Как любопытно. Более агрессивная ипостась «Науки 2» имеет незатейливое название «Наука 2: Актив» и занимается тем, что изучает и изредка пытается воплотить в жизнь различные научные идеи. Идеи эти могут казаться совершенно бредовыми, но, будучи воплощенными, способны в корне изменить мир. Если какой-нибудь ученый однажды изобретет картечницу Гатлинга, способную пробивать стальные стены, или генератор землетрясений, или лучевое оружие, или сокрушительную звуковую пушку, от воздействия которой танки сами будут разваливаться на части, Абель Джасмин должен удостовериться, что этот ученый работает на Корону, а не на страны «оси».

И тут напрашивается вопрос:

– Неужели кто-то действительно разрабатывает такое?

Абель Джасмин улыбается. Он подошел тихо и до сих пор ничем не выдал своего присутствия, но Эди всегда чувствует, когда сзади кто-то есть. На сей раз она сразу определила, что это он, и вернулась к их вчерашней беседе.

– Какое – «такое»?

– Суперпушки для открытого космоса. Энергетические лучи, управляемые молнии…

– О да. И не только. Мы живем в странное время, мисс Банистер. Невидимый мир, как выясняется, гораздо больше, чем тот, что доступен нашему восприятию. В ходе борьбы с незримым и неосязаемым люди создают… кхм… ужасы и чудеса. Возьмем рентгеновское излучение. Медицинский прорыв. Подлинное чудо. Его прямое длительное воздействие разрушает человеческий организм подобно огню и чумной палочке. Каков радиус действия? Поражающий фактор? Представьте себе поле боя, залитое невидимым светом, который сжигает на своем пути все живое.

Эди представляет эту картину. Она ей вовсе не по душе.

– Так вот чем тут занимаются?

– Нет, мисс Банистер. Наша работа куда важнее. Идемте.

Абель жестом приглашает ее в особняк. На ступенях лестницы их ждет человек – странная продолговатая фигура в черном.

– Рескианцы, – произносит Эди не без доли обреченности в голосе.

Не то чтобы у нее были какие-то проблемы с рескианцами, нет. Хранитель – создатель «Лавлейс» и, по-видимому, предводитель рескианцев – весьма приятный человек, страстно преданный своему благородному и совершенно безобидному делу. Она и сама порой склоняется к мысли, что все эти штампованные, идеальные, одинаково-одинаковые предметы, постепенно вытесняющие более топорные, но сработанные вручную, могут испортить отношения ее страны с самой собой, каким-то непостижимым и чудовищно жутким образом изгнать из нее душу.

И все же Эди не доверяет людям, принимающим что-либо на веру. Если целая группа людей в едином порыве воспевает уникальность каждой вещи, это неизбежно наводит на мысль об их, как выразилась бы мисс Томас, «своеобразии».

Эди улыбается, подходя к особняку.

– Здравствуйте, – говорит рескианец. – Я – Мокли.

– Чем вы занимаетесь? – вежливо отвечает Эди, потому что для рескианца это самый важный вопрос из всех, что можно задать.

– Сварочными работами, в основном. У меня дар к созданию подвижных ассиметричных конструкций, способных выдерживать колоссальные неравномерные нагрузки. Непременно познакомьтесь с ними поближе. – Он неопределенно поводит рукой.

– О, – отзывается Эди. – Как интересно!

Мокли расплывается в улыбке.

– Проводите нас внутрь, пожалуйста, – говорит ему Абель Джасмин.

Когда они входят, Эди сразу ощущает, что все помещение так и звенит: в груди отдается дикое, безудержное биение скрытой силы. Под домом бурят и рубят скальную породу, роют ход к морским гротам внизу. Эди видит стеклянную печь (то есть печь для плавления стекла, а не печь из стекла, хотя она уже ничему не удивилась бы) и горн, тигель и несколько гигантских труб или цистерн, о предназначении которых остается только гадать. Всюду химические колбы, реторты и бутыли, чаны, конденсаторы и причудливого вида аппараты, напоминающие одновременно шифровальные машины на борту «Лавлейс» и ткацкие станки. Безумная лаборатория, площадка для научных игр. Впрочем, нет. Подходя к центральной шахте, Эди понимает, что никакая это не детская площадка. Скорее – горнило Господа-Бога, где куют волшебные мечи, ваяют говорящие статуи и прочие сказочные артефакты.

Там, в глубине шахты, вздымаются, бурлят и пенятся темные, холодные, сине-зеленые воды Атлантического океана. В этот котел медленно опускают некую продолговатую бомбообразную штуковину, от которой вверх по отвесной стене шахты змеятся тросы. А ниже, под лучами обшаривающих тьму прожекторов, направленных не вверх, а вниз, Эди смутно различает что-то еще: под водой, на глубине ста или более футов притаилось на границе света и тьмы исполинское нечто, чудище, размерами и формой напоминающее кита.

Эди оглядывается и понимает, что в этой грандиозной мозаике чего-то не хватает.

– Кто счастливица? – спрашивает она; дураку ясно, что все это было сделано не для нее.

– Великая ученая. И да – женщина.

– Где же она?

Эди осматривается в поисках школьной училки в очках, с перепачканными мелом пальцами. Абель Джасмин вздыхает.

– О, мы надеялись на вашу помощь в этом вопросе, мисс Банистер. Видите ли, возникла небольшая проблема…

– Какая?

– Проблему зовут Сим Цянь.

Лицо на фотографии – черно-белой с синеватым целлулоидным отливом – ничуть не ярче других, не старше и не ближе к камере. Тем не менее оно заметно выделяется среди лиц остальных людей на снимке. Это особенное, уникальное лицо.

Безусловно, оно принадлежит человеку, которому все присутствующие на фото подчиняются. Господин этот богато одет, окружен множеством нахлебников, наложниц и отпрысков. Однако Эди не раз доводилось видеть старинные фотографии, на которых одно дитя, случайно запечатленное в миг беззаботной радости, полностью затмевало собой высокопоставленного родителя, или какая-нибудь кухарка так взглядывала в камеру, невзначай являя миру природную красоту, что одним этим взглядом переворачивала с ног на голову всю социальную иерархию. Искусство фотографии беспощадно, хотя глупо утверждать, будто оно не лжет. Еще как лжет; просто делает это особым, прихотливым образом: нищих превращает в министров, а мясников – в небожителей.

Однако на этой фотографии все очевидно. Камера нашла своего героя. Она влюбилась в Сим Цяня, пала к его ногам и поклялась служить ему вечно. Он прямо светится, как кинозвезда на обложке модного журнала: крупные белоснежные зубы, мужественный изгиб верхней губы подчеркивают тонкие геройские усики, точно нарисованные углем.

Итак, Сим Сим Цянь: выпускник Кембриджа (колледж святого Иоанна), спорщик, заядлый игрок и повеса. Второй сын второго сына Кайгул-хана из Аддэ-Сиккима, крохотного государства на задворках Британской империи. Фабрикант и модернизатор, любимец президентов и комиссаров, охотник на крупного зверя и бронзовый призер Олимпийских игр по фехтованию на рапирах – и этим список его достижений, безусловно, не ограничился бы, но последние шесть дней он, пьяный в стельку, провел в объятьях голливудской старлетки с весьма выдающимися физическими данными. Его улыбка разбивает браки, губит честь монахинь. В юности он блистал в Европе и обеих Америках, о его похождениях рассказывали в колонках светской хроники… А потом случилась катастрофа. Смертельная болезнь, вызывающая отек мозга, в одну ночь унесла жизни его отца, брата и наставника. Симу пришлось позаботиться о любимом племяннике (которого, кстати, можно увидеть на фотографии Абеля Джасмина: одной рукой мальчик держит сачок, а второй застенчиво вцепился в ногу дядюшки), что он и сделал, предав огню трупы и посадив ребенка на трон. Увы, случилось непредвиденное и невообразимое: рыбная кость намертво застряла в горле юного государя, и умный, образованный, светский Сим Сим Цянь остался единственным (официально признанным) наследником престола.

Или, быть может, так: Сим Сим Цянь, нелюбимое дитя, в законнорожденности которого у отца есть сомнения, ибо родился он ровно спустя девять месяцев после визита в страну известного британского вольнодумца и распутника. Не то чтобы он был изгнан из родного дома, скорее, ему были рады везде. Служил в британской и русской армии, после чего, не успев вернуться в Аддэ-Сикким, создал опиумную империю и теперь ведет дела с неополитанской Каморрой, киотскими якудза, боксерскими триадами Пекина и лондонскими Добрыми Малыми. Заклятый и беспощадный враг Баркук-беев из соседнего Аддэ-Катира, он – коммерсант, производитель и поставщик опиумной настойки для царей и королей, обезболивающих для армий; чародей, гипнотизер, шантажист, вымогатель и похититель (словом, вместил все таланты, какие только можно ждать от выпускника Кембриджа, презрительно замечает Абель Джасмин). А еще он отравитель, спонсор гангстеров и наемный убийца, несущий мор. Действительно ли были мертвы его брат, отец и дядя, когда он запер их в железной камере и предал огню? Неизвестно. Своего неугодного и неудобного племянника, согласно донесениям агентов Абеля Джасмина, он ткнул лицом в тарелку с гигантским шильбовым сомом (какому идиоту могло прийти в голову есть такое дивное, редкое, обреченное на вымирание создание? Все равно что пообедать последним мамонтом; яство для распущенных и порочных) и держал там, покуда ребенок не подавился.

А еще Сим Сим Цянь – обладатель крупнейшей в мире коллекции засушенных чешуекрылых.

Он хранит под стеклом больше сотни отрезанных человеческих больших пальцев.

Для него открыты двери всех посольств от Брунея до Москвы, он владеет недвижимостью в лондонском Мейфэре.

В его непосредственном подчинении находятся пятнадцать тысяч пехотинцев, девять тысяч кавалеристов и три тысячи артиллеристов, саперов и убийц.

Его слово – закон на всей территории от Калимпонга до южных отрогов Катирских гор.

Сим Сим Цянь – Опиумный Хан.

На Эди находит нечаянное озарение: своим существованием Сим Сим Цянь обязан именно Великобритании. Руководствуясь неизвестно какими неотложными соображениями, мать всех демократий вскормила этого человека. Лучшие образовательные учреждения страны сформировали его, как личность, армия вымуштровала, а салоны и гостиные лучших домов навели на него лоск. Да полно, тут постаралась вся Европа! В Сим Сим Цяне уживаются Маркс и Веллингтон, Пейн и Наполеон, и каждый борется за сомнительное звание серого кардинала, – однако сварили эту гремучую смесь именно в британском котле. Британское отродье, вот кто он такой. Весь из себя учтивый и обходительный, подлинный Человек-загадка международного масштаба.

Из всей семьи, за исключением его самого, уцелел только один человек: его почтенная матушка, вдова Катун-Далан, которую в Блумсбери по-прежнему зовут Шалой Кэтти – в 1887-м она такое творила, что однажды ее вместе с пэром Англии взашей выгнали из мюзик-холла, неслыханное дело по тем временам, – единственная, кто пользуется его доверием и потому до сих пор жива.

И именно она его предала.

Эди Банистер, родившейся в бедном городке к западу от Бристоля и рано осиротевшей, всю жизнь находившейся на попечении школьных учительниц, благотворительных фондов, а теперь – и британского правительства, порой непросто понять, с чего это людям так дались семьи.

Бросив напоследок еще один взгляд на фотографию Сим Сим Цяня, она возвращается к началу досье. Ей становится не по себе от слова на первой странице: «Ангелотворец». Какое-то слишком библейское, церковное у него звучание. Будто название похоронного гимна. Поежившись, она переворачивает страницу.

Рескианцы – свободные ремесленники. Они не обсуждают проекты, над которыми работают. Они ищут божью искру в предметах ручного труда; они не занимаются шпионажем. Однако девять дней назад, согласно информации, приведенной в досье, Хранитель попросил Абеля Джасмина лично явиться в Шэрроу-хаус, дом-усадьбу у Хаммерсмитского моста, который служит рескианцам домом.

Хранитель получил письмо. Ему было неловко. Он обманул чье-то доверие. На сей раз Хранитель пожелал лично сообщить что-то Абелю Джасмину. Рескианцы решили, что происходящее важнее их подвижничества.

– Важнее человеческой души? – спросил Абель Джасмин с улыбкой.

Ему нравилось дразнить Хранителя – по-доброму, равно как и Хранителю нравилось благожелательно улыбаться в ответ, будто он ничего не заметил. На сей раз он нахмурился.

– Важнее блестящих результатов, которых мы могли бы добиться, и важнее пользы для ограниченного числа душ. Да. Пожалуй.

Абель Джасмин понимает, что тому не до шуток.

– Далеко-далеко отсюда, – сказал Хранитель, – мы помогаем одной француженке изготавливать… предметы.

– Какие?

– Сложно сказать определенно. Ее пожелания часто меняются. Поначалу мы делали для нее механических турок.

– Прошу прощения?

– Такие автоматоны. Вроде шахматиста фон Кемпелена. Хотя тот, как позже выяснилось, был ненастоящий. Наши – настоящие. В общем, суть вы уловили. Это солдаты из металла.

Абель Джасмин кивнул. Суть он действительно уловил. Как минимум с начала Первой мировой эту идею мусолили все, кому не лень. О механических солдатах писали мыслители, их облик осмысляли художники. Ужас, постигший людей при виде покалеченных героев, вернувшихся со сражений при Вердене и Ипре, оставил неизгладимый след в представлениях европейского человека о войне. Многие тешили себя раздумьями о хирургическом способе разрешения конфликтов, о чистой и бескровной версии войны. Абелю Джасмину подобные толки никогда не нравились. Он был убежден, что ничего хорошего или особенно милосердного в войне, которую ведут пустые доспехи, быть не может. Он не допускал мысли, что машины ограничатся уничтожением лишь других машин. Мир, который он видел и знал, никогда не был настолько разборчив.

Хранитель тем временем продолжал:

– Вскоре автоматы отправились в утиль – более или менее. Ее спонсор по-прежнему ими очарован… Потом нам заказали большую гидроэлектростанцию. И электроловушки для комаров. Не знаю зачем. Потом целый месяц она была одержима созданием кинотеатра для слонов – вероятно, в качестве лирического отступления. Брат Секретарь утверждает, что она склонна хвататься за все подряд. Увлеченный человек, что поделать… Так вот, теперь у нее новая затея. Грандиозная.

– И эта грандиозная затея…

– …на данный момент важнее нашей текущей миссии на Земле. Да.

– Почему?

– Француженка – она откуда-то с юга – больше не делает солдат. Я думаю… видите ли, когда к ней обратились, она была отчасти беженкой. Начиналась война. У меня сложилось впечатление, что она потеряла близкого человека и бежала от всего. Заказчик предложил ей создать устройство, которое положит конец войне. Раз и навсегда. Обычно это просто фигура речи, верно? Эвфемизм. Как правило, под этим имеется в виду еще более мощное оружие. Но создаваемое ею устройство действительно на это способно. Она называет его Постигатель.

– С ходу даже не соображу, что бы это могло быть.

– Мы тоже.

– Намерение, конечно, благое, однако…

– Однако за последние полвека такие вот благие намерения подарили нам пулемет, химическое и биологическое оружие, а вскоре, вероятно, приведут к созданию атомного.

– Да.

Хранитель провел пальцами по губам, затем продолжил:

– Итак. Мать заказчика попросила нас связаться с вами. Вообще-то она хотела выйти на связь с Короной через посредника, ее давнюю здешнюю подругу. Однако, принимая во внимание обстоятельства, мы решили обратиться к вам напрямую.

– Какие обстоятельства?

– Заказчик – Сим Сим Цянь.

Абель Джасмин резко втягивает воздух через зубы.

– Нехорошо.

– Да. – Хранитель на миг склонил голову. – Впрочем, не это в конечном счете подвигло нас на такой шаг. Господь свидетель, даже деяния чудовища могут привести к спасению душ – и правда, содействуя нашему делу, такой человек как Сим Сим Цянь мог бы по-новому взглянуть на чудо, каковое представляет из себя человечество, и стать… лучше. Это наша высшая цель… Куда больше нас беспокоит француженка. Мы пришли к выводу, что она – Гакоте.

Абель Джасмин прислушался к вою ветра за стенами вагона и стуку колес. Гакоте. Изгои. Нечистые. И ведь это далеко не все; Абелю Джасмину, как и Хранителю, было известно происхождение слова – и то, что из него следовало.

– О, – в замешательстве произнес он. – Да, совсем другое дело.

К досье прилагается собственно письмо и описание необычайно замысловатого пути, каким оно сюда попало. Почерк – тонкий, паучий, прямо-таки каллиграфический, но неровный и смазанный. Будто автору письма приходилось то и дело опускать ребро ладони на непросохшие чернила, чтобы собраться с силами.

Кому: Его Британскому Величеству Королю Георгу VI, для передачи через Твил, Чалбери, Чалбери-хаус, Твил.

От: вдовы Катун-Далан (она же Шалая Кэтти из дома № 2 по Лимерик-стрит, Сент-Джеймс, Лондон, выпускница школы-пансиона Коддисфорда для благородных девиц, Токсбери, где на последнем году обучения получила второй приз за знание англо-саксонских, скандинавских и кельтских языков, и не притворяйся, что не помнишь меня, Джорджи, я не дура), для передачи через брата Секретаря ордена Джона-Творца, Барликорн-стрит 15, Дакка.

Дорогой Джордж (или мне следовало назвать тебя «брат Государь» или «Дорогой Монарх»? Видишь ли, я очень стара и к тому же иностранка, так что не обессудь), я весьма опечалена известиями о твоих бедах. Дела и впрямь плохи, этот господин Гитлер явно не в себе, хотя, насколько мне известно, он вегетарианец и недополучает белка, что порой приводит к некоторой умственной слабости. Также я слышала, что он еще в юности подхватил гнилую болезнь, и теперь у него случаются странные припадки. Так или иначе, он ужасен, когда кричит и злится. Недавно мы смотрели кинорепортаж о нем, и мне едва не стало дурно. Неужели мало, что половина мужского населения Европы недавно полегла в сражениях, не дожив до зрелости, – за что нам очередная мировая война? В общем, мой сын одержим Великой Идеей, и я очень боюсь, как бы дело не вышло боком. Ты, наверное, понимаешь, как мы живем. Я каждое утро радуюсь, что меня еще не убили. И рада бы уехать, но он грозит мне расправой над другими моими детьми – нет, Джордж, не родными, конечно. Я говорю о слонах, великих серых исполинах, на которых когда-то разъезжала кавалерия наших праотцов. Это прекрасные и очень непосредственные животные, и я обязана о них позаботиться. Пообещай, что поможешь мне и с этим, если представится такая возможность. Да, да, я заговариваюсь, знаю. Старухам это свойственно, Джордж, так что не придирайся. В общем, рассказываю все как есть – и как объяснил мне он. Аддэ-Сикким – маленькое государство в окружении других, более крупных и могущественных держав. Порой оно доставляет им неудобства. В пылу войны одна держава может попытаться его завоевать, другая – защитить, и в этой суматохе оно имеет все шансы полностью прекратить свое существование. Когда буря стихнет, может выясниться, что крошечный остров ушел на дно и вернуть его нельзя. Посему единственное действенное оружие в современном мире должно быть столь мощным, непостижимым и ужасным, что от него невозможно будет защититься, и одна мысль о нем будет пресекать любые коварные планы безумцев на корню. Применение этого оружия должно приводить к полному уничтожению мира. Тогда никто не станет его применять – разве что в случае угрозы самому существованию государства. Тогда никто не рискнет сам и не позволит другим посягнуть на тех, чья рука покоится на рукояти меча, дабы меч этот одним ударом не перерезал глотку всем людям на Земле. Теперь понимаешь, Джордж, почему я так напугана? Это уже совсем другая риторика, в наше время таких разговоров не вели. Современная, но на новый и страшный лад, ни капли не Цивилизованная. В общем, мой сын нашел ученую – да, женщину, если это имеет для тебя значение, – которая создаст для него такое оружие. Найди мне инструмент, велел он ей, который положит конец всем войнам на Земле. Он привез ее сюда и держит в заточении. Мне кажется – хотя не могу сказать наверняка, – что она не разделяет его убеждений. Странная она. Ее фамилия Фоссойер, а потом какие-то буквы, означающие ученую степень, – у себя во Франции она работала в университете. Поскольку она француженка, мне трудно выговаривать ее имя (в прошлом году я сильно болела и с тех пор шепелявлю), и я зову ее «Фрэнки». Джордж, пока она еще хочет отсюда выбраться, ты должен ее похитить, иначе может получиться, как с теми бедными русскими. Видишь ли, мой сын – человек неотразимый во всех смыслах, и если он сумеет ее убедить, она действительно создаст эту штуку – и что тогда? Пришли мне кого-нибудь умного и смышленого, Джордж, и вновь спаси положение. Дело срочное. Пожалуйста, передавай горячий привет родным и скажи им, что я жива и здорова.

Твоя неуемная Кэтти.

P. S. Дорогая Твил, умоляю, не обижайся, что я упомянула злосчастный приз за англо-саксонские языки. Ты же сама обещала: если я помогу тебе сдать экзамен, в один прекрасный день ты мне поможешь. Этот день настал. Девчонки Коддис вместе навек! Прошу, как можно скорей отдай это письмо Дж. и не показывай его молодчикам, называющим себя слугами Его Величества. Они захотят прибрать к рукам изобретение Фрэнки – подстраховки для. Да, Твил, так можно сказать – «не забавы ради, а пользы для». И не смей журить меня за неуместную инверсию и болтающийся без дела предлог. Я сама прекрасно все вижу. Прикажешь написать «в целях сохранения Британией мирового господства»? Нет уж, я отказываюсь так выражаться. И вообще, я старая, а английский мне не родной. См. выше.

Вековые традиции Аддэ-Сиккима и старой доброй Англии не позволяют Шалой Кэтти принимать у себя мужчин, поэтому Эди идеально подходит на эту роль. Однако Опиумный Хан всех женщин привык считать своей личной собственностью. Ни одна допущенная во дворец женщина не может претендовать ни на свободу передвижения, ни на личную неприкосновенность. Поэтому Абель Джасмин сумел раздобыть приглашение для некоего капитана Королевского флота Его Величества Джеймса Эдварда Банистера, которому надлежит прибыть к Хану с визитом доброй воли и обсудить расположение войск Хана в случае нападения Японской империи на Индию. Поселившись во дворце, Джеймс Эдвард с наступлением темноты перевоплотится в Эди, а та, уже с соблюдением всех приличий (если не считать того маленького обстоятельства, что она посреди ночи влезет в покои вдовы через окно), предстанет перед вдовой Катун-Далан.

Опиумный Хан, руководствуясь лучшими современными веяниями, желает, чтобы Фрэнки Фоссойер создала для него Высшее Оружие. Абель Джасмин предпочитает, чтобы такая штука – если уж ей суждено появиться на свет, – появилась на свет в Корнуолле.

И за все это теперь несет единоличную ответственность некая Эди Банистер, девушка, желающая служить отечеству.

В «Свинье и поэте» Эди допивает остатки бренди и пытается поудобней устроить пятую точку на жестком табурете. Начиная со своего восемьдесят девятого дня рождения она не дружит со стульями без спинок.

Какой-то детина со скверной кожей закладывает три дротика подряд в зону утроений. Неплохо! Эди присматривается к доске и в узоре, образованном отверстиями от дротиков, видит лицо Биглендри – преданного мученической смерти горе-убийцы, которого отправили на заведомо непосильное задание. Не то чтобы он был полным бездарем в вопросах умерщвления людей. Просто ему не хватило ума. Эди гадает, был ли он последним, и приходит к выводу, что если да, то она совершенно точно дала маху – а значит, необходимо устроить себе как минимум еще один сеанс такого самобичевания, когда с пустого табурета напротив на тебя пялится чувство вины.

Эди вздыхает и не без доли горечи начинает собирать вещи. Миллион лет прошло, а она так и не обзавелась близкими. Семьи нет – если не считать вонючего пса, который с суровой решительностью цепляется за жизнь в ее сумочке (и, между прочим, имеет все шансы пережить хозяйку).

Эди Банистер встает – процесс этот занимает прискорбно много времени и со стороны выглядит жалко – и отправляется наверх, в относительную тишину съемной комнаты. Осматривается. Оскар Уайльд, помнится, признал близость конца своего земного существования такими словами: «Или я, или эти мерзкие обои в цветочек».

Глядя на коричневый цветочный принт, она на миг ощущает, что их с Уайльдом связывает ниточка духовного родства. Но дело есть дело. По магазинам она отправилась не только за одеждой. В магазине кухонной утвари, двух супермаркетах и садовом центре она разжилась целым рядом вещей, необходимых для того, чтобы получить небольшое преимущество в предстоящем бою – скорее всего, очень несправедливом. Пластиковые контейнеры «таппервер», термофляги, жидкое удобрение и чайник вместо ведьминого котла: Эди выкладывает все это перед собой и по памяти записывает пропорции.

В коричневой комнате среди дешевой непритязательной мебели Эди Банистер творит диверсантскую магию, алхимию сопротивления. Затем с наслаждением ложится на кровать; Бастион занимает место у ее ног. Она засыпает и видит сны об одном давнем, так и не законченном деле.

VI

Если угораздит;

не арестован;

дерзкая секретарша.

Джо Спорк держит телефон в левой руке и тычет в него указательным пальцем правой. Он потерял неизвестно сколько времени и весь дрожит, видимо, от шока. К счастью, номер заучен наизусть. Он никогда по нему не звонил, но в Доме Спорка следуют одному железному правилу: если сомневаешься; если угораздило; если попал в переплет; если едешь мимо; если тебя взяли в заложники; если арестован; если птичка напела…; если ты проснулся, а твоя любовница мертва; если, если, если… – сразу звони по волшебному номеру и выкладывай все без утайки.

В 21:20 трубку на том конце провода снимают со второго гудка.

– «Ноблуайт и Крейдл», Бетани у телефона.

Женский голос, не девичий. У этого телефона никогда не сидят стажерки. Он стоит на столе в кабинете грозного секретаря адвокатской конторы «Ноблуайт и Крейдл». Если самой Бетани нет на месте, звонки принимают три других Бетани. Никогда, ни при каких обстоятельствах не приходится ждать больше двух гудков, пока одна из них снимет трубку. На самом деле заместительниц Бетани зовут Гвен, Роуз и Индира. Это не имеет значения. На звонки здесь отвечает только Бетани.

– Добрый вечер, Бетани, это Джошуа Джозеф Спорк.

Все Бетани знают назубок имена и истории абсолютно всех клиентов, способных звонить по этому номеру. Таких клиентов не очень много, но даже если бы их было много, в этой конторе фамилия «Спорк» – ключ от всех дверей.

– Добрый вечер, мистер Спорк, чем могу помочь?

– Мне нужен Мерсер, свяжите нас, пожалуйста.

– Мистер Мерсер? – Эти слова приводят в секундное замешательство даже Бетани. – В самом деле, мистер Спорк? Вы уверены?

– Да, Бетани. Боюсь, что так.

В трубке раздаются щелчки: Бетани подключает гарнитуру и освобождает руки. Она амбидекстр и одновременно печатает на клавиатурах двух компьютеров. Каждый настроен так, чтобы им можно было управлять одной рукой, и является частью сложной коммуникационной системы в конторе «Ноблуайт и Крейдл». Иными словами, Бетани теперь может совершать три разных действия одновременно. Одной рукой она вбивает добавочный номер абонента, запрошенного Джо, вторым незаметно уведомляет старших партнеров фирмы о том, что делом займется Мерсер Крейдл (следовательно, им необходимо подготовиться к обычным для такого рода дел нежелательным последствиям) и при этом продолжает беседовать с Джо.

– Список у меня перед глазами, мистер Спорк. Не возникло ли в последние дни каких-нибудь новых обстоятельств, о которых мне следует знать?

Список Крейдла – известная шутка в адвокатских кругах, Лох-Несское чудовище мира документов. Иону Ноблуайта в свое время изображали на карикатурах в виде эдакого Санты-чернокнижника со Списком всех прегрешений сильных мира сего, позволявшим ему эффективней утаивать оные прегрешения от мира.

Джо отвечает, что добавить ему нечего.

– Соединяю. Вам понадобятся какие-нибудь дополнительные услуги? – Читай: не нужно ли внести залог, уничтожить негативы или организовать задним числом вечеринку, на которой вы вчера играли в покер?

– На данный момент нет, благодарю, – вежливо отвечает Джо.

– Очень хорошо, – отзывается Бетани не без праздничной нотки в голосе.

Джо прежде не доводилось прибегать к особым услугам конторы «Ноблуайт и Крейдл» – хотя он подозревает, что в прошлом это мог не раз делать от его имени отец. Бетани неизменно радуется, когда ее подопечные оказываются свидетелями, а не виновниками преступления.

– В данный момент я нахожусь в фойе ресторана «Уилтон», – раздается в трубке приятный голос Мерсера Крейдла. – Мне только что принесли каре ягненка, и оно сейчас остывает рядом с бокалом безупречной «Сассикайи». Вскоре после подачи рыбного блюда моя спутница плеснула мне в лицо джин-тоником и ушла, посему мое внимание в вашем полном распоряжении – но лишь в том случае, если кто-то умер. Кто-то умер? Ибо в противном…

– Это я, Мерсер.

– О! – восклицает Мерсер. – Джо, ради всего святого, у тебя же есть мой мобильный! – Тут он осекается и задумчиво добавляет: – Черт подери. Что стряслось? Ни с кем не разговаривай, кроме меня!

– Билли умер, Мерсер. Я только что его нашел.

– Билли Френд?

– Да.

– Умер – как в «поскользнулся на куске мыла в ванной» или как в «убийство совершил полковник Мастард, в библиотеке, использовав в качестве орудия убийства свинцовую трубу» [15]?

– Определенно второе.

– Стало быть ты, болван несчастный, стоишь сейчас на месте преступления по уши в дерьме?

– Да.

– Бетани, что с полицией?

– Уже в пути, мистер Крейдл. Пять минут назад кто-то их вызвал.

– Джо, ты тупица. Неужели их вызвал ты?

Джо не знает. Может быть, и он.

– Ладно, проехали. Первый вопрос: ты – полковник Мастард?

– Нет.

– Ты не полковник – ни в каком виде, ни под каким соусом?

– Нет.

– Может ли кто-то грешным делом подумать, что ты похож на военного? Видел ли кто-нибудь, как ты входишь в библиотеку с сантехническими инструментами в руках?

– Я искал Билли и пришел к нему домой. Мне надо было с ним поговорить. Я побывал во всех комнатах, но ничего не трогал. У меня в руках кочерга.

– Надеюсь, ты не принес ее с собой?

– Нет, это кочерга Билли.

– Хорошо. Очень скоро квартира будет кишеть недовольными копами. Первым делом они попытаются заковать тебя в кандалы и пригрозят пожизненным заключением. Молчи, как рыба, до моего приезда. Ничего не говори, ясно? Даже «добрый вечер, уважаемые, проходите, труп в этой комнате». Просто покажи на него пальцем. Ни слова! Ни единого! Не пытайся с ними сотрудничать. Оставайся в парадной – ты же в парадной?

– Да. Хотя прежде был в квартире. Он лежит у себя в кровати.

– И ты, конечно, его не трогал? Не пытался в приступе безутешного горя обнять мертвого гаденыша и перемазаться с ног до головы в его крови, оставив на теле убитого волокна своей одежды?

– Он под простыней. Я ее не поднимал.

– Хорошо. Отлично. Повтори-ка мое первое указание?

– Не разговаривать. Ждать тебя.

– А говорил ли я, что можно скрасить ожидание невинной болтовней? Что не возбраняется, к примеру, вспомнить добрым словом своего закадычного друга Уильяма и рассказать пару забавных историй из его жизни? Или из вашего совместного прошлого, когда у вас был абсолютно законный бизнес по торговле антиквариатом?

– Нет. Ты велел ждать молча.

– Чудесно. Тогда я попрошу маэстро завернуть ягнятину в фольгу, а бутылку заткнуть пробкой, и мы с тобой устроим славный пикник.

– Я не голоден.

– Когда мы закончим, Джозеф, ты будешь голоден, как зверь. Вечерок обещает быть долгим и утомительным. Напомни, при каких обстоятельствах ты должен оказать содействие доблестной Лили Ло?

– Ни при каких, пока ты не приедешь.

– С твоего позволения переведу твои слова на язык, понятный легавым и их дружкам – судье Бобу и господину главному обвинителю Чарли: «Я вам не какой-нибудь мелкий лох, на которого можно повесить гнусное преступление, я просто свидетель и таковым останусь!»

– Принято.

– Я уже мчу к тебе, Джозеф. Бетани?

– Мы развернули временный штаб, мистер Крейдл. Держите нас в курсе.

– Непременно.

Джо Спорк прислоняется к стене и ждет.

Господи, какой запах…

Он делает вдох ртом и чувствует, что не отдал другу должное. Когда твой друг разлагается, ты обязан хотя бы подышать его смертью, а иначе кто ты? Бездушная скотина, вот кто.

Билли, ты идиот. Был идиотом.

Эти слова произносятся в сердцах, без осуждения. И тут остается лишь признать:

Но ты был моим идиотом. Моим другом.

Мысленно он уже представляет, как хоронит Билли и оплакивает его; сердце всякий раз екает при виде какой-нибудь непристойной викторианской пакости. А потом Джо начинает потихоньку его забывать, жизнь входит в привычную, теперь чуть более одинокую и безрадостную колею, и вот Билли уходит окончательно, покинутый другом дважды.

Однако другому «я» Джозефа Спорка нет дела до любви и лирики, оно лихорадочно соображает: ищет подвохи, скрытые интересы и пути отступления. Джо вынужден признать, что это более здравый подход. Дело дрянь, таких совпадений не бывает – если, конечно, сегодня совпадения не стали происходить чаще, чем вчера. Здесь, у тошнотворных бренных останков Билли, Джо явственно ощущает дыхание беды. Поэтому в ожидании Мерсера и орды полицейских, которым наверняка неймется его арестовать, Джо Спорк неохотно прочесывает память в поисках давно забытых привычек и взглядов, притом начинает – как и положено начинать, когда речь заходит о противозаконных деяниях, – с Мэтью «Пулемета» Спорка.

Все это время Джо так успешно сбрасывал со счетов отца, что поначалу не может вспомнить ни его лица, ни голоса. Наконец, добравшись до самых старых воспоминаний, от которых и толку-то нет, он вдруг слышит его голос, притворно-строгий, доносящийся откуда-то сверху, потому что Джо еще маленький и готовится к новому дню. «Живее, Джошуа Джозеф, умоляю! Мужчины всегда заняты, мужчины решают дела государственной важности! А этому мужчине нужно еще и накормить завтраком своего отпрыска, прежде чем отдать его на съедение школе. Бу-у-у! Шко-о-оле!»

На отце куртка с воротником из овчины и полосатый галстук с жирным узлом. Широкие плечи и узкие бедра придают ему сходство с равнобедренным треугольником, балансирующим на своей вершине (итальянские броги – двуцветные). Маленький Джошуа Джозеф на миг замирает, размышляя, действительно ли треугольник равнобедренный. Может, скорее, разносторонний? Или равносторонний? Оба образа кажутся ему одинаково странными.

Сегодня Мэтью Спорк – скорее коммерсант, нежели главарь преступной шайки, и почти все оружие он оставил в ящике под кроватью. Почти все, потому что человек его профессии не разгуливает по городу без какого-нибудь вселяющего ужас предмета.

Он ждет ответа. Юный Джошуа Джозеф – мысленно составляющий план хищения королевских регалий, в котором будут задействованы подземные туннели и дельтапланы, – отзывается: «Бу-у-у!»

Вообще-то Джошуа Джозеф любит школу. Там у него все под контролем, а то, что сперва кажется необъяснимым, рано или поздно проясняется. В этом смысле школа куда более предсказуема и понятна, чем остальная его жизнь, которая по-прежнему, спустя годы напряженного изучения, таит в себе загадки. К тому же там его считают главным хулиганом небольшой шайки младших школьников. С другой стороны, учеба мешает ему быть с отцом, которого он в равной мере обожает за величие и недолюбливает за громогласность.

Отец ставит на стол две голубые миски.

– Согласен. Школе наше бу-у-у, а маме, папе, деду и остальным – ура! Однако школа, Джо, это вынужденное зло. Голоден?

– Да. Пап, а что такое дела государственной важности?

– Все, что имеет отношение к королям и премьер-министрам, управлению могущественными государствами, судьбам мира и так далее. А у какого из всех могущественных государств самое светлое будущее? У кого лучшие солдаты и мудрейшие предводители? И самый умный, самый талантливый наследник престола?

– У Англии?

– Близко, Джош. Очень близко. И все же нет! Государство, о котором я говорю, – это Дом Спорка, во главе которого однажды воцарится принц Джошуа Джозеф Великолепный, да хранит Господь его и все, чем он ведает. Да?

– Да, пап.

– Вот и славно. Яичницу или хлопья?

И Джошуа Джозеф дает тот ответ, который, по его мнению, удовлетворит его неуемного отца. Папаша Спорк совершенно не догадывается, насколько его искрометная болтовня угнетает и умаляет его сына. Он-то считает себя весельчаком, лучшим из всех возможных пап. Увы, его громогласность, кипучесть, непоколебимая уверенность, что все в мире так или иначе имеет отношение к великой и славной судьбе Спорков, подсознательная убежденность, что в будущем его сына непременно ждет успех, – всего этого подчас слишком много. На время выбросив мысли о королевских регалиях из головы, Джо предается воспоминаниям о недавнем походе их класса в Британский музей, где он увидел массу интересного и познавательного, включая пугающе эротичное нижнее белье классной руководительницы (когда та нагнулась к витрине с ритуальными предметами эпохи неолита). Однако наиболее яркое впечатление на него произвело ярмо c экспозиции, посвященной сельскому хозяйству, в которое были запряжены два могучих чучела быков.

В перерывах между приступами восторженного поклонения отцу-удальцу и беспощадного самобичевания Джошуа Джозеф чувствует, что отец лежит на его плечах вот таким ярмом, и он вынужден всюду таскать его за собой, независимо от того, рядом тот или нет.

Яичница у Папаши Спорка подгорает, что в его причудливой версии мира лишь подтверждает не поддающуюся оценке гениальность Дома Спорка, поэтому завтракают они кукурузными хлопьями. Видимо, на каком-то интуитивном уровне отец Джошуа Джозефа все же сознает, что это утро выпало из череды безупречных дней на пути к династической гегемонии, ибо он наконец уступает бесконечным уговорам и нытью сына:

– Хочешь завтра пойти со мной на Ночной Рынок?

– Да, папа, очень хочу!

– Спрошу маму, не против ли она. Только оденься поприличнее.

– Хорошо.

Ночной Рынок – это мечта. Волшебное сердце величайшего, согласно твердому убеждению Мэтью, и волшебнейшего города Земли. Джошуа Джозеф Спорк инстинктивно догадывается, что это самое секретное, самое удивительное и невероятное место в мире; и совсем уж диковинным его делает то, что оно никогда не стоит на месте. Клиринговый дом для всего и вся, существующий вне налогового обложения и акцизов; теневая, закулисная, освещенная светом ламп застава, где кипит торговля запрещенными услугами, товарами и пиратскими сокровищами. Мэтью утверждает, что Ночной Рынок создали бывшие профессиональные кораблекрушители: мол, давным-давно Добрые Малые с побережий Корнуолла и Ла-Манша поднялись по Темзе и привезли с собой награбленное с затонувших кораблей. Так, мол, зародилась первая британская демократия, а пиратские корабли, стало быть, были первыми парламентами. Возможно, это правда. Глубина познаний и широта кругозора (пусть и в сомнительных областях), каковые изредка демонстрирует Мэтью, пугают даже Дэниела, знающего вообще все. Кроме того, Ночной Рынок, собственноручно возвращенный к жизни руками Мэтью, единоличным владыкой (или пожизненно избранным президентом, если вам милее формулировки великого демократического наследия) коего он является, – единственное, против чего Дэниел Спорк не имеет ничего против, и то малое (помимо Джошуа Джозефа и его матери Гарриет), что способно вызвать у Дэниела улыбку.

Быть может, дело в мерцающих огнях его палаток. Считается, что Рынок подобен висячим садам самоцветов и антикварных вещиц, где палатки расположены ярусами или уступами либо свободно рассыпаются по какому-нибудь обширному пространству, либо навалены кучей-малой друг на дружку в какой-нибудь древней пивоварне или гигантском склепе. Каждая палатка оформлена согласно возможностям и вкусам владельца, но оснащена одной-единственной розеткой, поскольку электричество здесь в большом спросе, и часто Рынок бывает освещен только газовыми светильниками, а обогревается углем, который жгут в шведских или викторианских походных печах и каминах. Дым выводится посредством какой-нибудь хитрой приспособы, изобретенной Мэтью специально для этой цели. По словам однажды разговорившейся Гарриет, пахнет едой и пряностями, словно на огромной кухне: выпечкой, мясом, рыбой, травами и приправами, каких в старой доброй Англии не знают, зато любят во Франции и Италии. Чеснок, базилик, куркума, карри и еще какой-то черный гриб, который пахнет… Тут Гарриет резко сменила тему. Чем-то экзотическим, в общем.

Среди всего этого непрерывно идет торговля и совершаются сделки: покупатели неспешно изучают свой улов в мерцающем свете факелов, осматривают и взвешивают, пробуют на зуб, измеряют, покупают или отказываются. Деньги переходят из рук в руки – в кошельках, бумажниках и рулончиках, иногда в шкатулках. И крошечный процент от каждой сделки положен Мэтью Спорку.

Но всего этого юный Джошуа Джозеф пока не видел своими глазами. Единственное, что он узнал самолично (затвердил наизусть по требованию отца, как и многие другие удивительные правила Дома Спорка) – это фокус с газетами.

В конце каждого базарного дня следует непременное объявление места проведения следующего Ночного Рынка. Обычно это мелкие сборища, однако раз в месяц открывает свои ворота настоящий, большой Ночной Рынок, и адрес этого мероприятия можно узнать из странных зашифрованных сообщений, спрятанных в весьма неожиданных местах. Ключ – ниточка, потянув за которую, можно размотать спутанный клубок, – это брачное объявление в местной газете: «Вернись, Фред, я все прощу!» Объявление ниже – по договоренности с участниками, – содержит зашифрованную дату и время встречи. Из следующего номера газеты можно узнать улицу или квартал, а из третьей – название или номер здания. Словом, это головоломка. Человеку сведущему собрать ее не составляет труда. Несведущий ни за что не разберется.

– В таком случае ты должен сказать мне, где он проходит, – беспощадно заявляет Мэтью Спорк.

– Конечно, пап.

И действительно, тем же вечером, вооружившись мамиными маникюрными ножницами и потратив полчаса на вырезание и сборку, Джо сообщает отцу адрес.

– Поприветствуем победителя! Вот он, истинный наследник Дома Спорка! – гордо восклицает Мэтью, и Джо, сам не свой от счастья, повторяет эти слова, пока отец кружит его в воздухе.

– Любишь побеждать, не так ли?

– Да, папа, очень люблю.

– Тогда тебе предстоит еще одно испытание: сыграем в три карты монте!

Традиционную версию игры еще называют «Найди леди». Играют в нее тремя картами, одна из которых – дама. Сдающий выкладывает на стол три карты лицом вниз и начинает менять их местами, пытаясь запутать игрока. В конце игрок пытается угадать, где именно находится дама, и на первый раз ему это удается (а иногда – и на второй), но на третий он неизбежно проигрывает, а сдающий забирает деньги. То была первая жульническая игра, которую Мэтью освоил в детстве, – причем научил его не кто иной, как Дэниел, в чем старик до сих пор горько раскаивается.

Самый простой прием в этой игре называется «подмена костяшкой». У сдающего две руки, легкая и тяжелая, последнюю каталы так называют, потому что в ней лежат две карты, одна над другой. При выкладывании карт на стол сдающий работает именно тяжелой рукой. Жертва обычно предполагает, что нужная карта – нижняя, и в первом раунде так оно и есть. Однако в последнем раунде сдающий незаметным движением костяшек сдвигает верхнюю карту и тем самым облапошивает игрока. Вот она, ловкость рук.

Мэтью не просит Джо исполнить фокус своими маленькими пальчиками. У парня все впереди, еще успеет научиться. Сегодня у Короля Гангстеров одна забота: чтобы сын сразу определял мухлеж, а монте – весьма показательный пример, метафора любого вида жульничества. Смотри на мир сквозь призму монте, и ты никогда не прослывешь простофилей.

Мэтью крутит кистями и тасует карты, показывая то тяжелую руку, то легкую, то снова тяжелую. Затем выкладывает карты на стол лицом вверх. В глазах так и рябит – да, руки не быстрее глаз, но хитрее наблюдателя. Джо усмехается, когда отец делает вид, что замешкался, тем самым отвлекая его внимание от главного. Мэтью одобрительно кивает. А потом вдруг замирает и обращает на сына пугающе искренний взгляд.

– Полагаю, дед уже прочел тебе лекцию о характерных свойствах?

– Да, пап.

– Он хороший человек, сынок. Он старается изо всех сил. И верит в честную игру. Мол, если все играют по правилам, в конечном итоге действительно победит достойный, правильный человек. Может, оно и так. К сожалению, практика показывает, что при деньгах непременно остается жулье. Так всегда было и всегда будет, поэтому у разумного человека одна дорога – в гангстеры. Крутись, как можешь, делай, что должен, и знай, что правильные убеждения еще никого ни от чего не уберегли.

Джо кивает, слегка ошарашенный этим нежданным откровением.

– В детстве я тоже слушал отца, как ты сейчас слушаешь меня. На самом деле я до сих пор его слушаю, только ему не говори. И вот урок, который преподает нам монте – и, пожалуй, Ночной Рынок: если ты видишь, что происходит вокруг, а остальные идут по жизни вслепую, ты – лучше их. И умеешь зарабатывать, потому что именно так мир дает тебе понять, чего ты стоишь. Ясно?

– Да!

Руки Мэтью вновь начинают мелькать над столом, с каждой секундой все быстрее и быстрее. Наконец он выкладывает карты перед сыном.

– Тогда найди леди.

Джошуа Джозеф расплывается в улыбке. Отец очень, очень старался сбить его с толку. За болтовней он применил столь вопиюще бесчестный прием, что Джо остается лишь принять это за проявление глубочайшего уважения. Он смотрит отцу в глаза.

– Не эта, – говорит он, переворачивая правую карту; отец улыбается. – И не эта. – Он переворачивает среднюю; один уголок губ Мэтью ползет еще выше. – Значит, остается только эта.

Он не переворачивает левую карту, зная, что дама лежит у Мэтью в кармане; он нарочно разыграл финал монте таким образом, чтобы выявить неудачников, а не определить победителя.

Мэтью заключает его в медвежьи объятья.

– Поприветствуйте победителя, – шепчет он Джо в макушку. – Это мой сын. Победитель!

Вот и все. Он допущен.

Определенно, это лучший день в жизни юного Джошуа Джозефа.

Я отправляюсь на Ночной Рынок!

Гарриет Спорк напоследок еще раз поправляет лацканы его пиджака и воротник горчичного джемпера-поло; Мэтью наблюдает за этим с широкой улыбкой.

– Колется, – жалуется юный Спорк.

Мэтью Спорк кивает. На нем точь-в-точь такой же наряд.

– Поначалу немного колется, Джош, потом ты привыкнешь, и тебе даже будет не хватать этих ощущений. Мы должны выглядеть солидно, так ведь? На Ночном-то Рынке.

– Да, пап.

– Ну вот.

Джошуа Джозеф терпеливо ждет, пока мать закончит его причесывать – в очередной раз, – а затем садится на заднее сиденье отцовской машины и всю дорогу сидит очень тихо, с очень прямой спиной и чрезвычайно взрослым, как ему представляется, выражением лица. Они едут по улицам Лондона – сперва быстро, потом медленно, потом опять быстро; большой автомобиль подается то в одну сторону, то в другую, пока Мэтью Спорк играет с педалью газа и поглядывает в зеркало заднего вида.

Джошуа Джозеф мужественно, молча терпит тошноту. Гарриет Спорк наклоняется к мужу, и тот на скорости пятьдесят миль в час резко сворачивает направо. Шины будто прикипели к асфальту и ни на миг не отрываются от земли. Мэтью свирепо улыбается жене, ее румяным щекам и всегда чуть приоткрытому рту.

Двадцать минут спустя чопорные жилые дома сменяются высокими многоэтажками. Еще через десять на смену высоткам приходят гаражи и склады, и вот они уже катят мимо широкого пастбища. В лунном свете Джошуа Джозеф замечает сидящую на заборе городскую лису.

– Ну, Джош, приехали.

Они выходят из машины. Пахнет январским морозцем и костром. Вокруг стоят высокие заброшенные здания, с реки доносится скрип понтонного моста. Ноги хлюпают по грязи, находят гравий. Отец велит им обоим поспешить, и они спешат: через двор, покрытый черным льдом и старыми покрышками, мимо ломкого тельца вмерзшей в лед утки. Мэтью открывает странную овальную дверь и приглашает жену с сыном внутрь.

Они входят, и он закрывает за ними дверь. Небольшая лестница ведет в узкий сводчатый туннель. Каблуки Гарриет стучат по полированному бетону.

– Где мы?

– Ты же знаешь, малец! Ты сам нашел адрес!

– Да, но что это за здание?

– Видишь ли, иногда – в определенные годы и определенные времена года, – бывает так, что достойнейшие господа, управляющие великими державами, не могут найти общий язык. И дабы никто не причинил им физического вреда, все правители, владельцы банков и президенты строят для себя подземные убежища, где можно спрятаться от чего угодно. – Он ведет их по короткой узкой лестнице. – А еще существуют коммунальные службы. Знаешь, что это? Канализация, трубы водоснабжения, коллекторы и прочее. Так вот, эта постройка еще со времен королевы Виктории принадлежала Королевской почте Ее Величества. Смею полагать, наверху даже не догадываются, что это государственная собственность, настолько наплевательски они привыкли к ней относиться. В те времена почта была чудом, подлинным чудом, Джош, а столичная и подавно. Для нее построили собственную маленькую железную дорогу и пневматическую доставку – систему трубопроводов и вакуумных насосов, приводимых в действие паром. Гениально! И, конечно, для обслуживания всего этого хозяйства проложили туннели высотой в человеческий рост. Все это теперь закрыто, запечатано, замуровано и застроено, по крайней мере, так думает Лили Ло; мы-то, жители Ночного Рынка, знаем, что это не так. Парижане гордятся своими катакомбами, однако их катакомбы – ничто по сравнению с сокровищем, что покоится под Лондоном.

В тот самый миг, когда отец произносит эти слова, Джошуа Джозеф различает звуки музыки. Где-то впереди и сбоку чуть брезжит слабый электрический свет; пахнет копчеными колбасками и мускатным орехом, духами и теми цветами, что его мать выращивает на кухонном подоконнике.

Они сворачивают за угол, и перед ними распахивается Ночной Рынок, похожий на украшенную фонарями главную улицу средневекового города. Всюду ручные генераторы и тусклые лампочки. Палатки, лотки и витрины рядами уходят вдаль; все вместе напоминает огромную продолговатую чашу или остов корабля; сотни торговцев и лоточников, привлекая внимание покупателей, наперебой выкрикивают названия и цены своих товаров. Сквозь это море Мэтью Спорк ведет жену и сына, собирая радостные приветствия и восхищенные взгляды.

Красные бархатные стены и вельветовые кресла; картины маслом, золотые монеты, корнуоллские пирожки и чай; табачный дым, мятное желе и турецкий кофе; пожелтевшие от времени игральные карты и шахматы. Ночной Рынок – все это сразу, но в первую очередь это его отец и Дядюшки, что до поздней ночи сидят среди мягких подушек, едят пахлаву и пышки, травят байки и отвечают на вопросы маленького ошарашенного мальчика, пока его мать улыбается и сплетничает с Тетушками. Здесь все приходятся тебе либо Дядюшками, либо Тетушками, а еще кузенами и кузинами – как те мальчик и девочка, что сидят рядом, подопечные дядюшки Ионы, единственного мужчины в деловом костюме. Его кривоватая улыбка, подобно лучу маяка, то и дело падает на лица детей.

Джошуа Джозеф предельно вежливо спрашивает, почему ни у кого здесь нет фамилий. Мэтью косится на широкоплечего, очень худого человека – владельца сего заведения по прозвищу Тэм. В дневное время суток он продает состоятельным господам одежду и инвентарь для охоты и рыбалки. Хотя Тэм держит собственный магазинчик, он охотно доставляет товары клиентам на дом, а потому прекрасно осведомлен, какие ценные вещи имеются в том или ином богатом доме и где именно они стоят.

– У завсегдатаев Ночного Рынка, Джошуа, – начинает дядюшка Тэм, кивая большой головой и прихлебывая виски, – то есть у таких людей, как мы с тобой, очень плохо с памятью на имена. Да и вообще с памятью. Важные вещи, мы, безусловно, помним, а все остальное стараемся забывать – чтобы ненароком не сболтнуть лишнего. Ночной Рынок называется так не только потому, что открывается после захода солнца. Все здешние дела ведутся во мраке. Тени и туман застилают глаза и мысли, дабы мы не видели того, о чем не стоит помнить. Если ты понимаешь, о чем я.

Джошуа Джозеф не понимает.

– Что ж. Мы родом из Корнуолла, так? Мои прапрадеды были кораблекрушителями. Знаешь, кто это?

– Пираты?

– Хм-м, и да и нет. Пирату приходится изрядно попотеть, чтобы получить свою добычу, Джошуа. Он берет суда на абордаж, проводит дни в сражениях, рискует сложить голову в битве или отправиться на виселицу. То ли дело кораблекрушитель! Это спокойный и деловой человек. Всю работу за него делает береговая линия, надо лишь заманить сборщика податей… Ты знаешь, кто такой сборщик податей?

Джошуа Джозеф кивает: ему в самом деле известно, что сборщика податей ненавидят и честят все его знакомые без исключения. Это такая злая фея, которая набивает сундуки социалистов и банкиров чужим добром.

– Так вот, он заманивает на скалы корабль сборщика, груженый данью – золотом и ромом, – а потом все это добро прибивает волнами к берегу. А иногда прибивает и самого сборщика и всех его подчиненных мытарей – так тоже называют сборщиков податей, – и многие из них женились на кораблекрушительницах и до конца дней своих пили ром на пляже, потому что мытари тоже люди, верно?

Словом, кораблекрушитель работает в темноте: если придет шериф, он не разглядит в потемках лиц его подельников и при необходимости готов будет поклясться на Библии, что толком не видел, кто именно принес дань на берег и кто ее унес. Итак… как меня зовут?

Джошуа Джозеф мешкает.

– Что-то не припоминаю.

– Молодец! Так держать. Сиди рядышком, слушай и мотай на ус, пока твой папа занимается делами.

И Джошуа Джозеф действительно мотает на ус, постигает странную науку Рынка: Тэм и Каро учат его премудростям вскрытия замков и грабежа, азам кулачного боя – Ларс по кличке Швед, тошерству – все подряд. А от их сыновей и дочерей, жен, братьев и матерей он узнает, как отличить фальшивую купюру от настоящей, копию картины от оригинала, новодел от подлинной кушетки времен Людовика XIV; как понять, что человек употребляет наркотики, пытается тебя обсчитать или зарывается, и как правильно поставить его на место; как влезть по старому водостоку, не выдрав его из стены; как изменить внешность; как раствориться в людном месте. Ночной Рынок полон тех, кто все это умеет и готов объяснить сыну Мэтью Спорка за свежим пончиком из стального чана дядюшки Дугги (дядюшка Дугги – боксер и силач, настоящий ливерпульский Геркулес, неравнодушный к жареному).

Для Джошуа Джозефа, возлежащего на шелковых подушках с липкими от сахара и корицы, шоколада и джема пальцами, Ночной Рынок – место, где восхитительно кормят и творят тайную магию. И все это великолепие теперь в его полном распоряжении: выбирай что хочешь. Со временем он узнает, что он – бездарный живописец, зато вполне сносный реставратор, что особого таланта к взламыванию замков у него нет, зато он без труда может справиться с любой поломкой. Математика ему не дается, и никогда ему не быть букмекером (так что нечего и пытаться), зато он становится принцем среди детей младше десяти лет, вершит правосудие и узнает о пользе нагоняя за липкие от сахарной пудры руки во время действующего запрета на пончики (ему тут же преподают урок по уничтожению липких и любых других «пальчиков»). Мэтью Спорк на седьмом небе; в его счастье обретает свое и Гарриет. Не рад лишь отец Мэтью, Дэниел. Дедушка Спорк опасается, что пострадает учеба, да и вообще недолюбливает Ночной Рынок, хоть и не говорит прямо, почему.

Учеба Джо, кстати, не страдает. Наоборот, только выигрывает. По мере того, как получаемые в школе знания все чаще находят практическое применение в его новой жизни, Джошуа Джозеф становится все более прилежным учеником. Какой частью числа 120 является число 2? Да кому какое дело? Но: найди полтора процента от ста двадцати английских фунтов (округлив для простоты)? Прилично ли заплатить столько курьеру? Вот такие расчеты уже куда интересней.

Той ночью Джошуа Джозеф Спорк, наследник воровского престола, лежал на спине, глядя на сводчатый кирпичный потолок, и наконец уснул под тихий шепот Тэмовой счетной машины, пересчитывающей краденые деньги.

А сейчас, вспомнив папин урок о трех картах монте, Джо Спорк сползает по стене парадной у входа в квартиру Билли, садится на корточки и прокручивает в уме все, что ему известно о Книге Гакоте и почему ради нее кто-то пошел на убийство. Если ты видишь, что происходит вокруг…

Нет. Не видит и не понимает. На помощь приходит очередное правило монте: если не можешь выявить среди присутствующих лопуха, значит, лопух здесь ты.

Женщина по имени Брайс в бумажном костюме и голубой медицинской маске требует, чтобы Джо разулся и отдал ей обувь. В ее тоне нет подозрительности или желания допытаться до истины – лишь глубокая, неизбывная тоска. Жизнь Рут Брайс проходит в изучении следов, оставленных неряшливыми убийцами, и наверняка сейчас она воочию видит, как гигантский ботинок Спорка втаптывает в грязь место преступления и уничтожает крошечные, но критически важные для следствия улики.

Джо, не желая показаться грубым и препятствовать следствию, снимает и отдает обувь. Мерсер, конечно, по прибытии немедленно обзовет его идиотом, а десять секунд спустя превратит его непростительную оплошность в огромное преимущество. Передавая ботинки (из магазинчика за углом, изрядно потертые несмотря на ярко-желтые бирки «Ева-Ню»), он отчетливо сознает, что заодно лишает себя всех путей к отступлению. Через полчасика он мог бы незаметно уйти – «Ах ты, я и не знал, что до сих пор вам нужен, простите, ради бога!» – но босиком это сделать проблематично. Придется торчать тут до конца. Возможно, отчасти он даже хочет впутаться в это дело. У Джо Спорка не так уж много близких людей, и он не отречется от мертвого друга только потому, что кто-то нехороший будет пытаться выдать его присутствие в квартире жертвы за верный признак виновности. Ни за что на свете он не бросит на произвол судьбы именно этот труп: тело действующего члена Благородного Братства Бодрствующих. Да, рано или поздно его братья придут и будут бодрствовать рядом с ним, но до тех пор у него нет никого, кроме Джо. Если человек жил одиноко – Джо только сейчас осознает, насколько, – это еще не значит, что некому позаботиться о нем после смерти.

– Ваша фамилия Спорк, говорите? Эс-пэ-о-эр-ка?

Сержант уголовной полиции Патчкайнд – сущий эльф, жизнерадостный, учтивый человечек с тонким голоском. Он уже успел показать Джо фотографию своих племянниц – верное средство, по его мнению, для успокоения нервов, расшалившихся после обнаружения трупа. Пока Джо разглядывал девочек и думал, что они похожи немножко на куниц и немножко на аистов, сержант Патчкайнд задал ему ряд пустячных вопросов – сущая формальность. Джо коротко описал, каково ему было прийти к близкому другу и обнаружить его мертвым, после чего сержант поцокал, поохал, со свистом втянул воздух и уже собирался уйти к голуболикой Брайс, когда ему в голову что-то пришло.

– Ах да… А во сколько вы сюда пришли, мистер… Простите, запамятовал?..

Тут, на миг забыв о строгом наказе Мерсера воздержаться от разговоров, Джо выдавил: «Спорк» и сразу осекся. Вот идиот!

Теперь, когда Патчкайнд так выжидательно смотрит на него, ему остается только кивнуть.

Нет, он не кивает. Уже собирается – уже дал добро своим кивательным мышцам, – как вдруг по комнате распространяется едва уловимая тишина. Криминалисты на мгновение перестают болтать, копы – шаркать ногами. Джо, никогда не бывавший на охоте, воображает, что такую тишину можно услышать в лесу после того, как пристрелят первого оленя. И в тишине раздается чудовищно вкрадчивый, до боли знакомый голос, который не сулит Джо Спорку ничего хорошего.

– Боже правый! Мистер Спорк, что вы делаете в столь неприятном месте? Нет, нет, не отвечайте, отвечать следует только в присутствии адвоката. Боже упаси, мы не смеем нарушать ваши древнейшие права, это же никуда не годится. Великая хартия вольностей и все такое. Здравствуйте, сержант Патчкайнд, как я рад нашей новой встрече и как прискорбно, что она происходит в обители смерти. Впрочем, разумеется, таковы издержки наших профессий: мы всегда встречаемся при самых мрачных обстоятельствах, не так ли?

– В самом деле, сэр, – невозмутимо откликается сержант Патчкайнд. – Увы.

– Нет бы хоть раз, говорил я нынче утром глубокоуважаемому коллеге мистеру Каммербанду, нет бы хоть раз увидеться с очаровательным Бэзилом Патчкайндом в пабе за кружечкой доброго эля. Эрвин не даст соврать, верно?

В этот миг Джо с удивлением понимает, насколько они двуедины: высокая тонкая единица и круглый ноль, неразлучная парочка.

Эрвин Каммербанд кивает.

– Верно, мистер Титвистл. Этим самым утром.

– И как ни жаль, Бэзил… Ничего, что я так к вам обращаюсь? Не сочтите за фамильярность… Так вот, друг Бэзил, боюсь, на сей раз мы вынуждены забрать у вас мистера Спорка. У него чрезвычайно важная встреча. Увы, дело не терпит отлагательств, и, если мы опоздаем, последствия будут самые что ни на есть… Скажем, это повергнет всю нашу страну в хаос и смятение. Дабы не вынуждать вас поступиться чувством долга перед общепринятыми условностями, налагаемыми законом, Бэзил, я захватил все необходимое…

Произнеся эту тираду, он извлекает из кармана длинный, сложенный вдвое листок бледной бумаги и передает его Патчкайнду. Патчкайнд разворачивает его, пробегает глазами по тексту, фыркает и пробегает по тексту еще раз.

– Здесь нет подписи, – наконец замечает он.

– В самом деле, – роняет мистер Титвистл, – такие документы редко подписывают.

Патчкайнд вздыхает.

– Полагаю, вы не захотите признаться, мистер Спорк? В убийстве, я имею в виду? – произносит он таким тоном, будто это – единственный шанс Джо на спасение.

– Нет. Боюсь, не захочу.

– Что ж, вам виднее. – Патчкайнд вздыхает и вновь складывает бумагу пополам. – Он целиком в вашем распоряжении.

– Я бы рад сказать, что нас тут не было, – отзывается мистер Титвистл, – но, боюсь, доказать это в суде будет непросто. Поэтому мы с вами просто прощаемся, сержант Патчкайнд. До скорых встреч.

И тут, к вящему недоумению и гневу Джо, Эрвин Каммербанд непринужденно заходит ему за спину и светлым нейлоновым шнуром связывает ему руки на пояснице. Джо в ужасе вскрикивает: «Эй!» и смотрит на Патчкайнда, вскинув брови в немой мольбе: Да помогите же!

Патчкайнд сереет лицом и невнятно, словно рот у него набит пылью, произносит:

– Сержант Топпер, расскажите, что нам известно об убитом.

– Вы не арестованы, – бормочет Эрвин Каммербанд в ухо Джо Спорку. – Мы не уполномочены арестовывать людей.

Толстый садится за руль, а Родни Титвистл – на заднее сиденье рядом с Джо. От его болтливости не осталось и следа, а оскорбленное возмущение Джо несколько сгладилось, поэтому в салоне машины царит печальная ностальгическая тишина. Каммербанд ведет машину по запутанному лабиринту лондонских улиц, и каждый думает о своем, испытывая при этом удивительное чувство духовного родства с присутствующими.

Впереди опять загорается красный, и мистер Каммербанд цокает. Родни Титвистл вздыхает.

– Эрвин, прошу прощения, я вынужден начать беседу. Тебе придется иногда к ней подключаться. Ты ведь можешь делать два дела одновременно?

– Конечно, Родни.

– Спасибо, Эрвин.

– Тебе спасибо, Родни.

– В таком случае, начнем. Будьте так любезны, мистер Спорк, ответьте мне на один вопрос.

– Сперва скажите, кто вы такие, черт побери! Явно не сотрудники Логанфилдовского музея.

– Боже правый, конечно, нет! Скажем, ввиду прискорбной необходимости, обусловленной положением дел в мире, мы – те, кто призван блюсти интересы Объединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Теперь позвольте, согласно заведенному порядку, пояснить, что вопросы здесь буду задавать я.

– Также позвольте напомнить вам, что вы не заключены под стражу. Обычные правила, на которые порой ссылаются популярные телевизионные программы, здесь не действуют. Мы существуем не для того, чтобы вершить правосудие. Наша цель – выживание нации. В связи с этим настоятельно не рекомендую вам ссылаться на «пятую поправку». И примите к сведению, что в нашей стране больше нельзя отказаться от дачи показаний. Мы заботимся о будущем нации, а не о ее совести. На мой взгляд, это благородно.

Мистер Титвистл виновато улыбается. Когда машина останавливается на очередном светофоре, он равнодушно косится в окно на небольшую ораву девочек-подростков в сетчатых чулках, которые вопят и скачут вверх-вниз.

– Если бы я спросил вас, что такое Постигатель, каков был бы ваш ответ?

– «Не знаю».

– А если я попрошу вас порассуждать?

– Это устройство, которое вселяет в людей ужас.

Родни Титвистл тихо откашливается.

– Ясно. Вы имеете в виду выражения «постиг злой рок», «постигла печальная участь». В каком-то смысле вы правы, мистер Спорк. Это действительно устройство, и оно действительно не сулит нам ничего хорошего. В таком случае расскажите мне, пожалуйста, о Волшебном Улье Уиститиэля.

– Откуда вы о нем знаете?

Родни Титвистл вздыхает.

– Очень скоро, мистер Спорк, о нем узнают все.

– С какой стати? Подумаешь, затейливый автоматон! И причем тут Билли? – Джо представляет накрытый простыней труп Билли, улавливает запах и сглатывает желчь.

– Узнают все, потому что все прозреют. Сначала пчелы полетят по миру и разбудят остальные ульи – они есть по всему земному шару. Тем временем машина будет функционировать почти незаметно, точечно, лишь в тех местах, где стоят ульи. Начнут происходить первые «вспышки», назовем их так. Затем, когда все ульи проснутся, машина перейдет в активный режим. По моим консервативным оценкам, тогда погибнет три-четыре миллиона человек – причем исключительно от рук других людей. Убийства и так далее. Если машина перейдет ко второй и третьей стадии – имейте в виду, что мои предположения носят отнюдь не умозрительный характер, – уровень смертности резко подскочит. При самом неблагоприятном развитии событий погибнет до ста процентов мирового населения. Теперь понимаете, почему я не готов спустить это дело на тормозах?

Я сказал бы, что машину следовало разобрать давным-давно, однако власти ужасно не любят разбрасываться вещами, особенно опасными… Кстати, вы знали, что у поговорки «задним умом крепок» есть вариант «умен, да задом»? Например, «Джо Спорк умен, да задом: он учится на своих ошибках». Другими словами, мистер Спорк, улей – не просто заводная игрушка, а подлинное научное достижение, неправдоподобно сложное и настолько секретное, что никто из знавших о нем людей не должен был понимать, как оно устроено, а те, кто мог понять, не должны были о нем знать. Эта вещь способна в корне изменить ход игры. Как следствие, мы вправе в каком-то смысле назвать его бомбой замедленного действия. Это и есть тот самый Постигатель, который я упомянул ранее. Как вы понимаете, он теперь активен, и мы несколько обеспокоены судьбой человечества. Поэтому я не могу не спросить вас: как нам его отключить?

Какая соблазнительная возможность очистить совесть – и притом без ущерба собственным интересам! Вот только история знает немало случаев, когда непорядочные люди прибегали к подобной аргументации, чтобы вызвать подозреваемого на неосмотрительную откровенность.

Отрицай. Увиливай. Темни. Включай дурачка. Впрочем, можешь не включать: ты и есть дурак.

– О. Простите. Я… я ничего про это не знаю.

– Верю! – Мистер Титвистл вздыхает. – Наверное, мне следует обратиться к Теду Шольту?

– Возможно. Не могу знать.

Приятная картинка: воспитанный и утонченный Родни Титвистл сидит в своей чистой машинке, пытаясь справиться с Тедом – в сандалиях на пахучих ножищах, в мешковатой робе и зюйдвестке, прижатой к лобовому стеклу; и над всем этим разносится странный боевой клич: «Ангелотворец!» Впрочем… нет. В подобном поединке у Теда Шольта не очень много шансов на победу.

Слово-то какое: ангелотворец. Совсем не смешное, если уж на то пошло. Что нужно сделать, чтобы сотворить ангела – в мультиках и так далее? Убить человека. Хорошо бы это упомянуть. В таком случае не похитят ли они его навсегда? И другой вопрос: в глазах Родни Титвистла «упомянуть» означает то же, что и «сознаться»?

Момент упущен. Родни Титвистл легонько хлопает в ладоши, как бы ставя точку.

– Если позволите привести в пример себя, мистер Спорк, проблема – весьма распространенная проблема в наши смутные времена… – едва заметный кивок в сторону визжащей оравы девиц, которых еще слышно за шуршанием шин, – …заключается в том, что, хоть я и слыву человеком, практически никогда не совершающим ошибок, увы, иногда все же случается, что я ошибаюсь. Понимаете?

– Мы все иногда ошибаемся, – с опаской отвечает Джо.

– Даже в совершенно очевидных вопросах.

– О да.

– Эта мысль лежит в основе знаменитой доктрины Рене Декарта, знаете ли.

– Нет, не знаю.

Родни Титвистл позволяет себе вежливый укоризненный вздох.

– Воистину, смутные времена настали!.. Итак, Декарт осознал, что в его жизни было немало случаев, когда он был абсолютно в чем-то уверен, но при этом глубоко заблуждался. Например, ему снилось, что его пригласили на ужин, и он сидит у камелька в кругу друзей, когда на самом деле он лежал в кровати у себя дома. Или как-то раз он заметил птицу, напоминающую орла, а позже обнаружил, что это канюк. Ну, что с него взять, математик все же, а не натуралист.

На лице мистера Титвистла отчасти отражается то, что он на самом деле думает по поводу этой досадной нехватки орнитологического nous [16].

И вот он спросил себя: «Если некий злой демон держит меня в своей власти и дурачит меня, в чем я вообще могу быть уверен?» Тогда он придумал, что нужно все подвергать сомнению, и путем долгих измышлений пришел к простому выводу, что, раз он мыслит и осознает свои мысли, то сомневаться в собственном существовании ему уже не приходится. Так родилось знаменитое утверждение «Я мыслю, следовательно, я существую». Понимаете? Фраза кажется банальной, пока не рассмотришь ее в контексте. Представьте себе Рене, который почти уверился, что его душа стала игрушкой злых демонов. Его психическое здоровье висит на волоске, но вот он находит эту единственную крупицу истины, и, сжав ее в кулаке, восклицает: «Я настоящий! Я существую! На сем камне я построю храм разума!». Потрясающе.

– И он его построил?

– Что? О, нет. Нет, он побоялся, что Католическая церковь сожжет его живьем на костре. Сказал, что вообще-то Господь никогда не допустил бы, чтобы человеческую душу подвергли такому ужасному обману. Не знаю, где он нашел убедительные доказательства. По мне… Ладно. Суть в том, что если мы вообще что-то из себя представляем, то в первую очередь мы – думающие создания. Не homo sapiens, но res cogitans.

Это утверждение, пожалуй, требует проверки, поэтому Джо выдавливает ни к чему не обязывающее: «Ясно».

– В данном случае я клоню к тому, что истина – весьма скользкая и неуловимая штука. Хм-м?

– Действительно. – Потому что больше сказать Джо попросту нечего; в голове вовсю бьют тревогу колокола.

– И хотя ее неуловимость в некоторых ситуациях кажется недостатком, она лежит в основе нашего миропорядка. Неправильная истина в неподходящий момент может обвалить рынок недвижимости и разжечь межнациональную вражду. Нельзя, чтобы на свободе разгуливало слишком много истин. Мы погрязнем в войнах. И экономических кризисах – как показало прошлое, верно?

Оба закатывают глаза. Ох уж эти безумные банкиры!

– А потом, словно этого мало, и вовсе возникла концепция, будто мы, люди, вообще не способны знать что-либо наверняка. Мир непознаваем. Можно верить. Строить догадки. Однако доподлинно узнать, отражают ли наши догадки объективную действительность, мы не в состоянии.

Мистер Титвистл глубоко вздыхает. Эпистемология жестока.

– Теперь положим, нам удастся создать устройство, которое сыграет роль своеобразного протеза. Расширит и углубит наши чувства, так что объективная реальность все же станет нам доступна. Такое устройство наконец-то позволит нам прозреть. Постичь истину.

Он кивает, увидев, как вспыхнули глаза Джо.

– Начнут происходить чудеса. А потом… Непременно всплывут чудовищные преступления прошлого, невыполненные обещания… У человека с научным складом ума могут возникнуть опасения, что подобная проницательность в конце концов приведет к полному и необратимому уничтожению жизни на Земле или навечно сделает нашу Вселенную непригодной для существ, наделенных сознанием. Ученые носятся с принципом предосторожности, как с писаной торбой, не правда ли? – Он снисходительно улыбается: интеллектуалы, что с них возьмешь.

– Простите, – говорит Джо Спорк, до которого не сразу доходит смысл последнего дополнения. – Как вы сказали?

Мистер Титвистл пожимает плечами.

– Эрвин, ты ведь выручишь меня, если я начну заговариваться?

– Конечно.

– Я порой путаюсь в цифрах.

– Обойдемся без них.

– А разве это не отразится на научной достоверности нашего рассказа?

– Что поделать, Родни!.. – говорит Эрвин Каммербанд, затем продолжительно давит толстой ладонью на клаксон; припозднившийся гуляка бьет кулаками по капоту, показывает ему непристойный жест и, пошатываясь, уходит.

– Видите ли, – продолжает Родни Титвистл, – если вся эта гейзенберговская муть – правда, то мы, сознательные существа, играем определенную роль в непрекращающемся процессе сотворения Вселенной. Наблюдение крошечного неопределенного события изменяет само событие. У человека ответственного напрашивается вопрос: если мы научимся непосредственно и безошибочно наблюдать Вселенную, не запустит ли это своего рода каскад необратимых процессов? Что если само наше существование зависит от этих крошечных неопределенностей, из которых соткано полотно нашего мира? И что если одно знание повлечет за собой другое – и третье, и пятое, и так до тех пор, пока открытых вопросов не останется, и каждый выбор, который человеку предстоит сделать, будет определен другим выбором, пока все мы не станем – если позволите прибегнуть к метафоре – маленькими заводными человечками. Пианолами, мистер Спорк, а не пианистами. Не приведет ли это к полному исчезновению разума? Как вы считаете?

– Признаться, я потерял нить.

– Вопрос действительно непростой. Эрвин?

Эрвин Каммербанд бросает взгляд в зеркало заднего вида.

– Давайте предположим, что сейчас мы – наши разумы – подобны воде, Джо, – мягко произносит он. – Так вот эта машина предположительно – чисто гипотетически, – может оказаться своеобразным морозильником. Вероятно, она заморозит все – вообще все, везде, навсегда. И тогда мы перестанем быть жидкими. Сами того не заметив, мы станем твердыми и будем действовать согласно заранее определенному сценарию, думая при этом, что решения принимаем мы сами. Видите ли, Джо, сейчас у нас есть выбор. В трудную минуту, под влиянием стресса человек может поступить так или эдак. Его решение не предопределено, но и не случайно. Оно – сознательно. А после заморозки… Мы никогда, ни на шаг не сможем отклониться от пути, проторенном для нас еще до нашего рождения. Поэтому неважно, что мы будем делать – все мы часть механизма, торящего все новые неотвратимые пути. Мы превратимся в химическую реакцию. Соль ведь не решает, растворяться ей в воде или нет. Мы перестанем быть особенными, сознательными и превратимся в прах, ржавчину… В заводных людей. Понимаете?

– О!.. – отвечает Джо.

– В самом деле, «о!», – мягко произносит Родни Титвистл. – Полностью с вами солидарен. Теперь вы спросите, как такое устройство вообще могло быть создано, и я отвечу вам: от отчаяния. И по недомыслию, без которого, боюсь, редко обходится создание оружия массового поражения. Достаточно будет сказать, что это старый проект. Сейчас важно другое.

Постигатель – устройство, позволяющее человеку видеть, как все обстоит на самом деле. В любой ситуации. Вы ведь понимаете, как это заманчиво: обмануть врага и сразу понять, поверил он вам или нет; при этом ему вас не обмануть. Колоссальное стратегическое преимущество.

Разумеется, создательница Постигателя преследовала другие интересы. Она была идеалисткой. Этим словом стали называть людей недалеких и наивных, но в те времена великие идеи еще были в почете. Наука сделает мир лучше, знание превратит нас в богов… А тут она со своей машиной правды. Ложь и обман навсегда останутся в прошлом. С появлением Постигателя настанет новый век процветания, экономической стабильности, научного прогресса, социального равенства… Это потом уже выяснилось, что плохие люди могут использовать его в куда менее благовидных целях. И, как я уже говорил, неужели нам так уж хочется знать всю правду? Обо всем? Чтобы все наши любови, мечты, страхи, желания оказались на виду? Наши слабости и мелочные обиды? Наши грехи?

История – это колодец, мистер Спорк, уходящий вглубь прошлого сквозь напластования безумия, насилия и убийств. Когда уровень воды в нем поднимается, мы спешим укрыться на возвышенности – и правильно делаем. А эта машина, этот Постигатель, который вы, не подумавши, активировали… он подобен стодневному дождю. Тысячедневному. Это потоп, а я не Ной. Я – Кнуд.

Родни Титвистл поворачивается к Джо. Лицо у него встревоженное, умоляющее. Кажется, он вот-вот ткнет в него пальцем, как правитель с плаката о призыве добровольцев в армию: «Стране нужен ты! Запишись добровольцем, чтобы спасти мир».

Джо Спорк в самом деле тронут. Разумеется. Но ответов у него нет, и он сознает, что очутился если не в брюхе зверя, то уж точно в его пасти, и теперь уверенно катится к глотке. Совершенно незачем помогать зверю себя проглотить.

Для пущей важности мистер Титвистл опускает голос и проникновенно вопрошает:

– Так позвольте я спрошу вас снова, от всего сердца: как мне его отключить? Как им управлять? Как вы его включили? И чего вы надеялись этим добиться?

Глядя ему в глаза, Джо понимает, что мистер Титвистл искренне верит во все, что сейчас наговорил. И в то же время внутренний голос Ночного Рынка холодно нашептывает ему на ушко, что из любой правды можно при желании сваять элегантнейшую, коварнейшую ложь.

– Быть может, – отвечает Джо под воображаемые возмущенные крики Мерсера, – чисто гипотетически, как вы говорите: нельзя ли просто выдернуть его из розетки?

Родни Титвистл кивает.

– Можно попробовать. Но как нам отозвать пчел? И как мы узнаем о своей полной победе? Не получится ли так, что я, наоборот, ненароком увеличу производительность машины, посею хаос и погублю свою страну и самого себя? Или активирую аварийную кнопку и вызову Армагеддон? Нет уж. Лучше мы воспользуемся вашей помощью. Здесь нужен знающий человек.

– Простите, – говорит Джо. – Я ничего не знаю.

– Нет, мистер Спорк, – говорит Родни Титвистл, – вам не за что извиняться. Поверьте, это я должен просить прощения. И я прошу, покорнейше.

Всю оставшуюся часть пути они молчат, пока Эрвин Каммербанд не сворачивает в узкий переулок и, въехав в современные стальные ворота, не оказывается во дворе неизвестной и ничем не примечательной коробки из песчаника с широкими вращающимися дверями.

– Вот мы и на месте! – возвещает Родни Титвистл тем же голосом, каким говорил о «прискорбной необходимости». – Уверен, у нас все получится.

Фраза вроде бы знакомая и дежурная, однако, слетая с его губ, она превращается в траурную речь. Молитву об усопшем. Когда они приближаются к невзрачной серой дверце и попадают в устеленные линолеумом кабинеты за ней, Джо не может избавиться от чувства, что в его жизни наступил поворотный момент. Он морально готовит себя к испытанию, какому его может подвергнуть Родни Титвистл, и гадает, что ему говорить и делать, и выйдет ли он отсюда целым и невредимым или все же лишится парочки пальцев и зубов. Из недр его груди рвется негромкий всхлип. Джо хочет взмолиться: «Пожалуйста, не надо!», но стесняется. Да и ясно же, что при всем нежелании мистера Титвистла причинять ему боль, он совершенно точно не смилостивится, а если и смилостивится, расторопный Эрвин Каммербанд мигом все уладит. Эрвин Каммербанд, бюрократ, знающий цену всему и вся – и все ценное прибирающий к рукам.

Джо косится влево и видит длинный серо-черный автобус «мерседес». Окна затонированы, рядом стоят три фигуры в черных покрывалах. Стоят и молча ждут. Опять вампиры? На сей раз от этой мысли не так легко избавиться, как утром. Три безликие головы синхронно поворачиваются, провожая Джо взглядом. Родни Титвистл на них даже не смотрит, из чего Джо делает тошнотворный вывод: именно этим людям его и отдадут.

– Кто это? – тихо спрашивает он.

– Призраки, быть может, – отвечает Родни Титвистл в нехарактерной для него чудаковатой манере (или он просто не на шутку взвинчен?); Джо вопросительно смотрит на него, и тот отмахивается. – Формально они – подрядчики. Применяемые ими техники ведения допроса – коммерческая тайна. Они нас заверяют, что все, чему вас подвергнут в комнате для допросов, полностью отвечает требованиям закона. Мы в их дела не вмешиваемся, это не в нашей компетенции. Мало того, это нарушало бы права, гарантированные вам Законом о защите данных. Понимаете? Никто не спросит. А если и спросят, ответа не получат. Я имею право отдать вас им на растерзание в полном соответствии с недавно принятым законодательным актом. Желаете знать его название? У меня где-то написано. Увы, многие подробности вымараны…

Джо вновь косится на призраков и тут замечает, что они не одни. За автобусом стоит странный бронированный Папамобиль, а в нем сидит очередной знакомец. В согбенном силуэте угадывается тот самый рескианец, что наведывался в лавку.

Лицо его прячется в тени, однако покрывало он откинул на плечи, чтобы лучше видеть в темноте; он источает суровое, несокрушимое зло и кошмарное предвкушение.

– Они зовут себя рескианцами, – добавляет Родни Титвистл. – Такой благотворящий монашеский орден. Живут, по счастливой случайности, неподалеку, в красивой старинной усадьбе. У них к Постигателю свой интерес. Когда мы его отключим, они станут его изучать. Они во всем ищут божественные проявления. Их искренность давно вышла из моды, зато опыт и профессионализм заслуживают уважения. Вдохновляются они трудами Джона Рескина. Впрочем, как я понял, в последние годы они очень изменились, и теперь творят не только благо. Однако они по-прежнему заботятся о тех, кто потерял родителей в результате несчастного случая… Это достойно уважения.

Глядя на инопланетное черное трио, которое скоро утащит его во тьму, Джо Спорк верит каждому слову. Он вспоминает странную, шаткую, как у цапли, поступь рескианца, его плоское, лишенное черт лицо, и чувствует себя маленьким мальчиком на ступенях очень страшной школы. Он расскажет им все – то немногое, что ему известно. Осушив его до донышка, они не успокоятся. Они изувечат его своим милосердием.

Джо набирает полные легкие влажного ночного воздуха и решает, что отныне будет ценить каждую секунду своей жизни. Он обещает себе не плакать.

А потом, когда он поднимается по замшелым бетонным ступеням, дверь открывается, и тьму прорезает желтый луч света из прихожей. На границе света и тьмы, словно в противовес поднимающейся по ступеням троице, возникают трое. Справа – суровый жилистый юнец в спортивных штанах, посередине франт в дорогом, пошитом на заказ деловом костюме, а слева – охранник или солдат в штатском, сердитый и обеспокоенный. Не успевают с его губ сорваться извинения или оправдания, как двор оглашает радостный йодль, и мистер Титвистл съеживается, словно его огрели доской по голове.

– Джошуа Джозеф Спорк, боже ты мой! Святители вы наши, да вам связали руки – какая возмутительная бесцеремонность! Чтобы моему клиенту… Я в шоке. Несмотря на столь преступное попрание ваших прав, вы по-прежнему демонстрируете готовность к сотрудничеству, Джозеф. Полагаю, в наш век несдержанности и безумных ток-шоу, вы – просто воплощение добродетели. Он воплощение добродетели, не находите, мистер Титвистл? Кстати, можете продиктовать по буквам – для составления иска? «Титвистл», не «воплощение», конечно. Джо, поздравляю, вы скоро озолотитесь. Родни отдаст вам все свои денежки – ну, или денежки своей конторы. А какая, простите, это контора? Государственное казначейство, насколько я понимаю? Что ж, у них-то денег куры не клюют. Какое счастливое стечение обстоятельств, только прошу вас, мистер Титвистл, поговорите с канцлером Казначейства и предупредите его, чтобы не покупал ядерное оружие и банки, пока мы с вами все не уладим, я вам буду весьма признателен, а то как бы в стране не случился дефицит бюджета. Да, мистер Титвистл, я в курсе, что вы считаете себя выше наших земных юридических дрязг, но позвольте заверить вас: будь адвокаты военными самолетами, на моем фюзеляже красовались бы названия множества неприкосновенных государственных учреждений, которые прекратили свое существование с моей легкой руки. Я – Мерсер Крейдл из старинной и уважаемой адвокатской конторы «Ноблуайт и Крейдл», и я способен засудить кого угодно. А этот господин – ваш шестерка, верно? Знаете, мне всегда было любопытно, что это значит. Что вообще такое «шестерить»? Можно ли получить диплом шестерки, или шестерка – это своего рода оруженосец? Подмастерье? Добрый вечер, мистер Каммербанд, ответственно заявляю, что впервые вижу исполнителя столь внушительных размеров. Мистер Спорк – мой клиент и весьма благонадежный человек, поэтому прошу вас воздержаться от того, что наши предки называли «досужими домыслами». Кто из вас станет счастливым получателем этой бумаги, согласно которой вы обязаны немедленно передать господина Спорка в мои заботливые руки? Ах, простите, где мои манеры! Не подумайте обо мне дурного, но скажите, пожалуйста, вы считаете господина Спорка подозреваемым? И как же вышло, что вы допрашиваете его без меня, хотя он открыто настаивал на моем присутствии? Вдобавок вы не зачитали моему клиенту права и не сообщили, какой у него статус в данном расследовании!

Родни Титвистл с упреком глядит на Джо, как бы говоря: «Этот человек – ваш друг?» и: «Зачем вы так со мной, я всего лишь хотел спросить».

– Силы небесные, – с растущим злорадством восклицает Мерсер, – я же привез моему клиенту ботинки! Джо, пустая твоя голова, немедленно обувайся, не хватало, чтобы тебе ноги свело – это ж какая тогда получится компенсация? Джозеф! За мной, пожалуйста… От волнения он бывает рассеян, – поясняет Мерсер Крейдл, помогая Джо обуваться. – Не удивлюсь, если он до сих пор испытывает чувство вины за гнусные преступления отца. Представляете, однажды он пошел на свидание с женщиной-полицейским и за десертом – подумать только! – сделал ей предложение. Конечно, она отказалась, да и кто бы на ее месте не отказался, если впереди еще кофе с птифурами? Скажите, мистер Каммербанд, когда вы в последний раз видели свои лодыжки?.. – Мерсер продолжает балаболить в таком духе, покуда они не выходят за пределы слышимости на улицу; там Мерсер и его бессловесный спутник запихивают Джо в машину.

Из-под черных покрывал за происходящим наблюдают рескианцы, безмолвные и неподвижные, как ящерицы на стене. Один из них делает два неверных птичьих шага вперед, затем пятится. Они не издают ни звука.

– Джо, ты молодец, – говорит Мерсер, – ты все сделал правильно. И все же это не значит, что мы с тобой по уши в дерьме. В диких джунглях. По причине, которая еще не вполне мне ясна, на дне этой бездны шевелятся титаны, и зловещие тени мелькают на лестнице. Как сказал бы мой младший двоюродный брат Лоуренс, мы по шею увязли в podu. Это, кстати, Реджи, один из моих молодчиков. – Он показывает на злобного юнца слева. – Ты не поверишь, он уже отходит от дел, хочет стать ветеринаром, но на следующие десять минут можешь доверить ему свою жизнь. Нет, не надо, лучше доверь ее мне. В общем… Добрый вечер, и будь любезен, объясни, что за хрень тут творится. Кстати, попробуй ягнятину, она превосходная.

Мерсер, верный своему слову, захватил с собой корзину для пикника.

Под толщей кровли, в глубинах потаенных мезонина,[17] за огромными защитными дверями из вольфрамового сплава находятся жилые апартаменты бюро «Ноблуайт и Крейдл», которые язык не поворачивается назвать бункером – столь изысканно их убранство и так много коммуникаций к ним подведено. Однако ничем иным они быть не могут, ибо слишком хорошо укреплены и надежно защищены от любых посягательств. Джо испытывает легкое разочарование – и громадное облегчение, – когда его приводят не в святая святых адвокатской конторы «Ноблуайт и Крейдл», а в Малиновую гостиную, своего рода барбакан, где среди розовых подушек и парчовых покрывал он засыпает на целый час. Потом его будит Мерсер: сует ему под нос чашку густого кофе, сваренного по фирменному ноблуайтскому рецепту, сохраняющему подлинный аромат кофейных зерен. В старые, золотые времена Мэтью Спорк любил говаривать, что единственный раз его поймали с поличным в тот день, когда он не сумел с утра выпить кофе по рецепту Ионы Ноблуайта. Nach dem Grossmütterart,[18] Мэтью, всякий раз ласково поправлял его Иона, рецепт не мой, и тогда отец Джо отвечал: Да, Иона, мы знаем. Как бы мы, простые смертные, ни стремились к совершенству, наши мирские потуги обречены на провал: никогда нам не обрести того величия, какого достигли наши праматери. И где бы ни происходил этот разговор – в этом бункере или в просторной горчичной гостиной имения Спорков, расположенном в умеренно старомодных окрестностях Примроуз-хилла, – рядом всегда сидел и внимал Джо, все сильнее убеждаясь, что его отец – великий предводитель и вождь тысяч.

«Слава герою-победителю! Слава!» – вопит Мэтью Спорк, пяти футов ростом и изящный, как речная форель, победно вскидывая в воздух кулаки, а потом резко нагибаясь – не за серебряным кубком, нет, а за сконфуженной Гарриет Спорк.

Мэтью обвивает ее всем телом, подхватывает на руки, хрипло шепчет ей на ухо слова любви и крепко целует в губы, пока она не перестает тараторить (на что уходит изрядно времени), и гладит ее, как взбесившуюся кошку. Она успокаивается, унимает поток вопросов и упреков и, спохватившись, заключает в объятья мальчика, которого они произвели на свет.

Джошуа Джозеф карабкается по отцовскому костюму и устраивается между родителями, невероятно довольный собой и своим местом, а потом сильными детскими ручками сталкивает родительские головы, сплющивая им носы, отчего все трое взрываются дружным громким смехом.

Причину своей тревоги Гарриет так и не объявляет, но утром некий предприимчивый проходимец тайком проник в кузов бронированного грузовика и таким образом попал на территорию Бридлингтонского общества взаимного кредита фермерских и рыбных хозяйств, откуда – с помощью трех других гангстеров, чьи личности не установлены – похитил два миллиона двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов и различные предметы на даже большую сумму.

Когда тем же утром Джошуа Джозеф тайком проник в кабинет отца, его пулемета не оказалось в футляре, а от верстака пахло машинным маслом. Представляя, какие великие дела, должно быть, сейчас готовятся, Джошуа Джозеф гладил бархатные выемки футляра, воображал вес и прохладу пулемета, покуда мать не выгнала его взашей из отцовского кабинета. Впрочем, он успел понять, что могущественный Дом Спорка нанес очередной сокрушительный удар по преступному финансовому сообществу.

По этому случаю сегодня пирушка – прямо в просторной гостиной имения Спорков в Примроуз-Хилле на углу Чалкот-сквер, среди лохматых ковров, медвежьих шкур и хрома. Собрались все, кто хоть что-то из себя представлял. За барной стойкой, сжимая в каждой руке по устрице, стоит Умберто Андреотти, тенор. Он обсуждает собачьи бега с Большим Дугги, недавно освободившимся под залог и готовящимся провести какое-то время за рубежом. За ними задумчиво наблюдает Алиса Ребекк, которая до недавних пор была гейшей и до сих пор одета соответственно. Однако ее взгляд сразу дает понять: древнейшая профессия в прошлом. Теперь у нее собственный бизнес и клиенты по всему миру. «Помогаю возвращать. Людей, а не вещи», – вежливо поясняет она Мэтью, когда тот предлагает похлопотать о каком-нибудь интересующем ее предмете. (Хо-хо, джентльмен-вор любезно предлагает леди вернуть украденное). Тут вниманием Алисы завладевает Рольф Маккейн из глазговских Маккейнов – семьи лучших взломщиков на рынке, самых аккуратных, быстрых и надежных. Рольф принимал участие в одном из громких проектов Мэтью – краже скелета бронтозавра – и чуть не сел в тюрьму, но ни одного из подельников не заложил. Маккейны своих не сдают, такого не случалось ни разу за двести лет честного грабежа, тем не менее Рольф не позволит Мэтью монополизировать Алису. Такого благородный шотландец не потерпит.

На отдельном диване сидит Достопочтимый Дональд (по прозвищу До-Дон), неугодный младший сын основателя большого банковского дома «Лайон и Куинток», ведающий финансами Гражданской службы и твердо вознамерившийся поиметь все, что движется, пока его не соединят обязательными узами брака с какой-нибудь аристократкой. Одетый с иголочки в лучших ателье Сэвиль-Роу, завсегдатай борделей от Бангора до Бангалора, До-Дон – рыжеволосый, чем-то похожий на Петра Великого секс-маньяк с влажными глазами, тонкими руками и громадными кистями, каждая из которых в данный момент исследует прелести сидящих по обе стороны от него кокоток, пышнотелой Анны и сметливой – и развратной – Диззи.

– Салют, До-Дон! – ревет Мэтью. – Салют, Диззи! Салют, Анна!

– Здравствуй, Мэтью, здравствуй, – напевно отзывается любвеобильный осьминог и возмущенно вскрикивает, потому что Анна ущипнула его за мягкое место.

Они переваливаются en groupe через спинку дивана и падают в ворох подушек, после чего выясняется, что все трое сегодня надели подтяжки, хотя подтяжки До-Дона (слава тебе господи) вполне целомудренной разновидности – для носков. Мэтью, вздумав поозорничать, наводит на них фотокамеру. Дональд опять вскрикивает: «Спорк, мерзавец, ты меня погубишь! Погоди! Стой, стой, стой. Икры Анны попали в кадр? А Диззины? Ого-го! Мне нужна эта карточка! Напечатаешь? Э-гей, наш Спорк – славный малый, черт подери! Хо-хо, красотули мои, теперь вы всегда будете со мной!» На этом его тирада не заканчивается, но тонет в кружевах и смехе.

Куда ни глянь, всюду вальяжные аристократы и сухопарые спортсмены, певицы и артисты варьете всех мастей, включая – к величайшему стыду Джо, который он испытывает уже постфактум, – небезызвестного белолицего артиста из Торки, который, намазав лицо гуталином, горланит песни Луи Армстронга. Но это же 70-е, поймите, тогда никто не обращал внимания на подобные вещи, и уж совсем глубоко плевать на это трем крикетистам из Вест-Индии и суданскому принцу, который является в полночь и приглашает на танец великолепную Гарриет, только что исполнившую несколько песен. Если у Мэтью была одна положительная черта, хоть немного искупающая его грехи, то это – полное отсутствие предубеждений.

Джошуа Джозеф обожает всех и каждого. Одетый в миниатюрные брюки-клеш и двубортную куртку из воловьей кожи из «Тиктонс», он увязывается за отцом, который подходит поздравить нового члена Парламента с победой на выборах, срывает поцелуй с губ его чересчур восторженной супруги и шмыгает за барную стойку по приглашению Дейва Тригейла – владельца казино, добившегося больших успехов в игорном бизнесе благодаря услугам Дома Спорка. К восторгу всех присутствующих Дейв наливает в стопку абсент, поджигает его, а Мэтью Спорк опрокидывает в рот пылающее содержимое. Вот-вот из ушей отца повалит дым – кажется, этого ждут все, не только Джо. Мэтью эффектно подбрасывает стопку в воздух, скатывает ее по руке на стойку и расплывается в улыбке. «Да уж, мужской напиток, Дейв, говорю без прикрас!»

Затем Дейв повторяет трюк для атташе по культурным связям из СССР, которая недавно приехала из оперы и отчаянно мечтает о рюмочке. Вскоре эта русская женщина в очках уже вовсю поет и пляшет, а толпа разухабисто притоптывает, все быстрей и быстрей, а рядом с товарищем Борисом (который на самом деле не Борис) отплясывает Мэтью Спорк, повторяя каждое коленце, вращение и прихлоп. Хэй-хэй-ХЭЙ!

Но все это – только закуска для юного Джо. Его любимая часть начнется позже, когда почти все гости разойдутся, и он будет допущен в еще более узкий круг. Когда все наплясались, навертелись, находились паровозиком; когда Веселый Морж и леди Гудвайб ушли домой, и почтенные, раскрасневшиеся гости покинули имение, Мэтью остается со своими приближенными, – и начинается настоящий праздник.

Гвоздь программы – ограбление банка. Настоящее, а не просто забежать, трусливо забрать деньги из кассы и смыться, чтобы на пороге дома встретить десяток копов. Самая интересная часть такого ограбления – прошерстить банковские ячейки и узнать, кто что припрятал на черный день, а потом долго спорить, оставить это или продать. Иногда – очень редко – можно найти что-то действительно особенное или странное. Например, в одном банке на побережье Эссекса Мэтью попалась человеческая челюсть, завернутая в истлевшую ткань, а рядом лежала карточка с подписью, что это фрагмент мощей святого Иеронима. В той же самой ячейке хранились эротические иконы с весьма нетрадиционным взглядом на то, как именно Мария зачала от Святого Духа. На второй карточке значилось, что это иконы кисти Микеланджело. Уникальная штучка – даже если подделка, – а уж если подлинник…

Мэтью анонимно принес их в дар Британскому музею, после чего по приглашению директоров посетил несколько торжественных приемов подряд. Иконы решили не выставлять на всеобщее обозрение; музей хранит их в запасниках и демонстрирует только очень особенным гостям.

Вместо абсента подают скотч и горячий кофе. Сигарета Гарриет дымится на конце очень длинного мундштука, остальные достали сигары и трубки. Наличность пересчитывают где-то в другом месте: нет более унылого зрелища, чем два счетовода, которые шуршат купюрами и перепроверяют друг дружку, слюнявя пальцы, время от времени обрезаясь острыми бумажными краями, жалуясь и пытаясь незаметно увеличить свою долю (их стопочка растет на дальнем конце стола пропорционально основной). У ног Мэтью лежит его сумка. В ней что-то позвякивает, когда он ставит на нее ногу, и Джо догадывается, что там пулемет. У отца есть железное правило: не убирать пулемет обратно в футляр, пока все не посчитано и не поделено.

Итак, перед ними аккуратные ряды банковских ячеек. Над каждой корпят самые лучшие, самые непорядочные замочные мастера страны: тетушка Каро с трубкой в желтых зубах и в платье с глубоким декольте, при каждом наклоне обнажающим удивительно конические белые груди; дядюшка Беллами в дубленке, которую он не снимает даже здесь, в душном, как парник, хранилище, и пот струится по красному лицу с его переплюйчика; наконец, дядя Фримонт, родом с Бермудских островов, обладатель длинных паучьих рук, очков-полумесяцев на кончике длинного носа и шапки в цветах Хайле Селассие [19] – чтобы окружающие сразу понимали, с кем имеют дело, и проявляли уважение.

– Готовы? – вопрошает Мэтью с дивана, на котором сидит вместе с Гарриет: та крепко прижалась к мужу и закинула ноги в чулках ему на колени.

Все кивают. Конечно, они готовы. Сверкающими рядами лежат на столах отмычки, натяжные планки и фомки всех калибров и размеров. В сумке у каждого мастера хранится еще несколько бамп-ключей – не для состязания, а для того, что бывает после налета, когда нужно быстро уносить ноги.

– Три, два, один… Вскрывайте!

Да, это гонка, причем серьезная и напряженная. Сколько ячеек каждый из медвежатников сможет вскрыть за десять минут? Внешние замки все одинаковые, разумеется, однако внутри ячеек есть второй, внутренний слой, для которого каждый клиент приобретает свой замок. Пока мастера потеют над внутренними замками, неофиты и новички наблюдают, мотают на ус и обсуждают, что происходит. Юный Джо постигает премудрость отмычек, свертышей и бамп-ключей, натяжных планок и проворотов, и все это под радостный смех и восторженные вздохи, ведь теперь его арсенал (и внутренний список задач, выполнение которых приносит восторг и радость) пополнился еще одним любопытным навыком.

Тетя Каро тогда победила, вспоминает Джо, задремывая на диванчике в Малиновой гостиной. Сжульничала она или нет – вопрос спорный. В третьем раунде тетушка пожаловалась на духоту, скинула топ и, голая по пояс, взялась за дело вновь: широкие мускулистые плечи оплывали потом, сильные руки тянули, выжимали, крутили… Мужчины не могли оторвать глаз. А потом дядя Фримонт сделал тете Каро предложение, на что та ответила: никогда, мол, не выйду за мужчину без должной квалификации. Последнее слово прозвучало на редкость непристойно; даже юный Джо смутно догадался, что речь о сексе. Тетя Каро, дама с плохими зубами и немалых размеров в области груди и живота, знала подход к мужскому либидо. Они с дядей Фримонтом ушли вместе, дабы уладить все формальности наедине.

Тот веселый вечер стал для Мэтью Спорка началом конца. Мэтью вознамерился сменить тактику: заручиться политической поддержкой и – хотя бы частично – узаконить свою деятельность. Есть же у мафии Фрэнк Синатра, говорил Мэтью, свои прикормленные кинозвезды, свои казино. А Мэтью Спорк чем хуже?

Он начал скупать газетные и почтовые киоски, автосалоны, приобрел дебаркадер на побережье, стал членом клуба под названием «Хоклис» и пытался (без особого, впрочем, энтузиазма) браться только за неопасные преступления и показные кражи. Он стащил нижнее белье из номеров гастролирующих старлеток и приложил все силы, чтобы на выходе из гостиницы его увидели в черной маске; он заменил бутафорские бриллианты в детективном спектакле на настоящие, украденные у жены хозяина театра. Он бездельничал, маялся дурью и встречался с американскими коммерсантами, желавшими познакомиться с настоящим английским гангстером.

А потом нагрянули 80-е; времена увеселительных налетов и салочек с фараонами остались в прошлом, в моду вошли пиджаки с подплечниками и кокаин. Лили Ло взяла Мэтью Спорка на карандаш и решила непременно с ним разделаться, ни мытьем, так катаньем.

– Прости, приятель, – говорит Мерсер, – ничего не поделаешь. Подъем.

– Сколько времени?

– Пять, Джо.

– Я проспал весь день? Ни хера себе. Что стряслось?

– Нет. Сейчас пять утра. Ты спал один час. Нам надо немедленно все обсудить. Прости, дальше тянуть нельзя.

– Ни хера себе, – повторяет Джошуа Джозеф Спорк сквозь сонную мглу.

И пьет кофе. Слово на букву «х» давно утратило свою хлесткость. Оно даже близко не отражает всей гаммы его чувств. Джо вспоминает, как расстроилась мать, когда он впервые ввернул это ругательство в разговор, хотя сама она нередко употребляла его в беседах с Мэтью. Теперь он может сквернословить сколько душе угодно, главное – не богохульствовать. Если он поминает всуе Иисуса, она сначала молится, а потом плачет. И что же (Иисусе!) я ей скажу?

Мерсер кладет на стол маленький цифровой диктофон.

– Давай с самого начала, Джозеф, будь так добр.

– Мерсер, я устал…

– Отоспишься позже. Прости, Джо. Умойся, освежись. Кофе и прочими стимулирующими мы тебя обеспечим, но времени на сон нет. Сейчас не время спать. Время поговорить со своим адвокатом, потому что на данный момент я не знаю, как выручить тебя из беды.

Джо хмурит лоб.

– Не вникай, просто уладь вопрос, как ты умеешь. Я – пустое место. Ничего плохого никогда не делал и не делаю. Все дурная слава виновата…

– Джозеф, пока ты спал, я уже много чего сделал. Подал жалобу на незаконное задержание и ходатайство о предоставлении относящихся к делу документов – чтобы создать бумажный след и навести шороху в Доме Титвистла. Распорядился изучить дела Билли Френда и всех его знакомых вдоль и поперек, поэтому в скором времени, чувствую, мои познания о мертвых старушках и краденом антиквариате станут полнее и глубже, чем я мог представить. Но это все отвлекающие маневры. Сильно подозреваю, что здесь замешана политика. И если я прав – если тебя впутали в дело государственной важности, – это серьезно ограничивает возможности «Крейдла» по защите твоих интересов от главных злодеев пьесы, ибо они в последнее время повадились пренебрегать законами. Поэтому умоляю, ради твоего блага и моего душевного спокойствия, расскажи подробно, что случилось и что происходит сейчас. Говорю не для бравады, – защищая твою шкуру, я только что преградил путь Бегемоту и должен знать все, дабы он не размазал нас по земле своими грубыми мозолистыми ножищами!

Джо Спорк разводит руками – ладно, мол, – и Мерсер цокает.

– Билли тебе позвонил. Вы встретились.

– Да.

– Продолжай.

– Он подкинул мне заказ. Почистить, починить и установить некое устройство, похожее на книгу. Я его почистил, осмотрел и понял, что оно… необычное.

– Поясни. Для тех, кто не присутствовал при тех событиях.

– Уникальное. Особенное. Сложное. Затейливое. Не поддающееся пониманию.

– Принято.

– Мы поехали в Корнуолл. Книга – Билли называл ее ерундовиной – оказалась частью большой механической скульптуры. За ней присматривал какой-то сумасшедший дед. Я установил книгу на место. Оттуда полезли пчелы.

– У сумасшедшего деда есть имя?

– Тед. Тед Шольт. Еще он называл себя Хранителем, это что-то вроде звания.

Мерсер кивает.

– Значит, из скульптуры вылезли пчелы?

– Механические копии, модели пчел. Хотя там были и живые. Тед держит ульи. Пчелы – его питомцы, как я понял.

– Они были какие-то особенные?

– Еще бы. Поражает сам факт их существования. Это недешевые изделия. Примерно как украшения «Картье», выполненные по индивидуальному заказу. Помнишь Тканое Золото?

– Мания твоего деда?

– Да. Вот они были именно такие. Невероятные. Они не говорили на иных языках, не превращали воду в вино и не улетали в закат. Они… – Джо умолкает.

– Что?

– Ничего, просто мне в какой-то момент действительно померещилось, что… Но не могли ведь они…

– Превратить воду в вино?

– Улететь. Они слишком тяжелые. Улетели настоящие пчелы.

– Точно?

– Да.

– Почему ты так уверен?

– Ну… они были механические. Из золота!

– То есть, это просто твое предположение.

– Мерсер…

– Джо, как бы мне ни хотелось подвергать сомнению все, что выходит из уст людей вроде Родни Титвистла, речь сейчас идет об очень серьезном ordure [20]. Если это действительно правительственный научный проект, мы вынуждены признать, что пчелы могут быть непростыми. Допустим, это пчелы радиоактивные, чумные или еще какие-нибудь. Магнитные, реактивные. Мы не знаем!

Джо содрогается. Теперь его будут мучить кошмары о французских философах и рескианцах (кем бы ни были эти демоны с поступью цапли), но в первую очередь – о незнании и невозможности узнать наверняка. Если уж совсем начистоту, тот улетевший рой вполне мог состоять из механических пчел. Просто ему очень хочется думать, что это не так.

Мерсер кивает.

– Да. Здесь будет уместна емкая народная мудрость о птице, которая тоже думала. Итак, что нам известно о машине?

– По словам Титвистла, это такой адский детектор лжи. – Джо пытается говорить насмешливо, однако Мерсеру не до смеха.

– Пожалуйста, не домысливай. Не пересказывай своими словами, вспомни, что говорил он.

– Он сказал, что устройство, вероятно, позволяет человеческому разуму мгновенно распознавать истину. Якобы кто-то создал такое устройство.

Мерсер делает нерешительный жест ладонью, покачивая ею туда-сюда.

– Хм.

– Что «хм»? Что означает твое «хм»?

– Я понимаю, почему они так встревожились. И крайне удивлен, что после такого они вообще тебя отпустили.

Джо Спорк ни с того ни с сего улыбается – даже не улыбается, а свирепо скалится. В этот миг Джо кажется очень опасным.

– Хочешь сказать, славный господин Титвистл мне солгал?

Мерсер изумленно смотрит на него.

– Может быть, – осторожно отвечает он. – А может быть, открыл тебе правду, потому что не ожидал, что ты когда-нибудь выйдешь на свободу. Мы подоспели в последний момент, знаешь ли.

Он изучает лицо друга в поисках… чего-то. Но пугающая улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Джо продолжает:

– Шольт говорил…

– Шольт? А, этот… «Хранитель».

– Эдакий отшельник. Мне он понравился.

– Еще бы.

– Он сказал, что теперь мир изменится к лучшему. Он назвал эту машину…

– Ну же, не томи! Как он ее назвал?

– Ангелотворец. Когда я понял, что это может означать, то с перепугу чуть все им не выложил.

Воззрившись на него, Мерсер Крейдл прикладывает к уху трубку и быстро чеканит:

– Бетани? Будь добра, наведи еще пару справок. Записывай. «Тед Шольт» – не знаю, Теодор он или Эдвард, пробей обоих, и заодно «Хранителя» посмотри, то ли титул, то ли звание. «Уиститиэль». Далее: слово «ангелотворец» и все, что с ним связано. Сопоставь с Дэниелом, Мэтью и Дж. Джозефом Спорком, а также с тем, что нам известно о занятиях Родни Титвистла в свободное от выведения гадюк и поедания младенцев время. Благодарю.

– Мерсер, дед был сумасшедший.

– Тем важнее сейчас вспомнить все его слова, из которых следовало, что ненароком воскрешенная тобой штуковина – очередное оружие массового поражения.

– Боже мой, да это просто заводная игрушка!

– Джо. Ты по шею увяз в отрицании, ясно? Рассказываю новости. Ты включил некую машину и понятия не имеешь, для чего она. За тобой гоняется исчадие ада, в мире смертных называющее себя Родни Титвистлом, и его гомункул Каммербанд, сотрудники – это следует хорошенько уяснить, ибо при всей своей потешной наружности они куда опасней Тифозной Мэри и куда серьезней, чем все работнички Налоговой службы и Таможенного управления Ее Величества вместе взятые, – самого мутного и скользкого ведомства Гражданской службы. Судя по всему, они обретаются где-то на стыке двух миров – того, который платит белые зарплаты, и того, у которого есть ключик от сарая в Суффолке, где прячут трупы людей, убитых членами королевской семьи. Это суровые деловые ребята, они не похищают людей потехи ради. У них вообще отсутствует чувство юмора. Поэтому, когда я узнаю, что они имеют отношение к делу, в которое тебя якобы втянули по ошибке, а ты не очень хорошо отдаешь себе отчет в происходящем, это наталкивает меня на мысль, что все еще хуже, чем казалось. Посему продолжай, пожалуйста.

– Сегодня утром они пришли ко мне в лавку. Представились музейными работниками. Предлагали скупить вообще все. А потом ко мне пожаловал один из монахов. Рескианец. Он хотел… Не знаю, чего-то хотел, в общем.

– Поподробнее?

– Сказал, ему нужна Книга Гакоте и все, что к ней относится.

– Вероятно, он имел в виду ту самую книгу, которую тебе подсунул Билли.

Джо кивает.

– И прилагавшиеся к ней инструменты.

Мерсер опять снимает трубку и добавляет к списку Бетани «рескианцев» и «Гакоте». Затем вновь поворачивается к Джо.

– Хоть тут повезло. Твоим неприятным визитерам нужна была Книга et alii [21], но у тебя ничего этого нет. Некоторое время назад в твои руки попала некая книга – обойдемся без заглавной буквы, не люблю их, ладно? Ну так вот. Вполне можно предположить, что она им понадобилась из-за того, что сейчас происходит в Корнуолле. В таком случае… – Резкий телефонный звонок. Мерсер со вздохом подхватывает трубку. – Спасибо. Боюсь, это было ожидаемо… да. Что ж, спасибо, Бетани. – Мерсер заканчивает вызов. – На юго-запад страны срочно стягивают полицейских. Думаю, когда дым рассеется, мы узнаем, что кто-то нанес визит твоему другу Теду. Они времени зря не теряют, Джо. В первую очередь их волнует машина, во вторую – ты. Я поменял приоритеты местами, поэтому ты здесь. Стоило мне на часок замешкаться, ты бы тут не сидел.

– Знаю.

– Впрочем, будь книга уже у них, твои инструменты им не понадобились бы.

– Они упростили бы дело.

– Но не более того.

– Не более.

– Может, к ней прилагается что-то еще? Руководство по эксплуатации, например?

– Нет. Не знаю. Не видел.

Мерсер принимается расхаживать по комнате.

– Ладно, продолжай.

– Я спросил Фишера про рескианцев.

– Фишера? Надеюсь, не того Фишера, который временами ошивается на Ночном Рынке?

– Его самого. Говорю же, я переволновался.

– Видно, действительно переволновался, раз пошел к такому утырку, как Фишер. И что он сказал?

– Что это страшные люди, и он до чертиков их боится. А, и еще. Будто один из них однажды задал ему странный вопрос про Наполеона. Вроде загадки.

– Если у меня воспоминания Наполеона, а тело Веллингтона, кто я?

– Да! Что это значит?

– Это философская головоломка. Неразгаданная. Вопрос в том, что составляет личность человека – разум, тело или в ней намешано всего понемногу? Высоколобо. Похоже, ты перешел дорогу весьма образованным головорезам.

– Это обнадеживает.

Мерсер скалится.

– Да уж. Итак, к финалу… Ты явился по вышеозначенному адресу и обнаружил там очень мертвое тело своего закадычного друга детства, наставника и блудодея Билли Френда. В данный момент ты затрудняешься сказать, сам ли вызвал блюстителей закона в лице подхалима Патчкайнда – между прочим, редкостного лгуна, у которого никаких племянниц нет и в помине. Однако ты сумел вовремя собраться с мыслями и все-таки призвал на помощь кладезь мудрости – бюро «Крейдл» – в надежде, что мы все уладим.

– Да.

– Если кладезь мудрости вообще можно призвать, что, по здравом размышлении, я нахожу крайне маловероятным.

После этой невинной попытки разрядить обстановку Джо Спорк понимает, что с него хватит. Мерсер ему все равно что брат, но как же тошно бывает от его непринужденного, игривого словоблудия! Оно скрывает истинные чувства. Вернее, оно их высмеивает и за счет этого самоутверждается. Джо Спорк вскакивает на ноги и хватает пальто. Он понятия не имеет, куда идет. Он сыт по горло этим цирком с конями и хочет вернуться к своему прежнему, тихому и уютному прозябанию. Может, он сядет на корабль до Индии и откроет лавочку в Мумбаи. Может, побреется налысо и будет мастерить часы в каком-нибудь монастыре или женится на мусульманке и переедет в Дубай, где еще знают толк в хороших часах и автоматонах и уважают тех, кто способен их изготавливать. А может, он будет просто бежать по равнодушным дождливым улицам Лондона, пока это яростное смятение внутри не уляжется. Он не знает, что делать, но сидеть дальше с Мерсером в бункере – не выход и не ответ на обуревающие его чувства. Он хочет выпросить у Ари кошачий яд. Хочет позвонить Джойс и сообщить ей, что Билли Френд умер. Хочет повидать мать. Хочет выспаться.

А еще было бы неплохо, если бы сейчас кто-нибудь хоть ненадолго его обнял.

Джо вываливается за дверь в приемную, твердо решив выйти на улицу и двигаться по более-менее прямой траектории до тех пор, пока не упрется в какое-нибудь решение. Однако путь ему преграждает палец.

Палец ноги впивается в верхнюю часть его бедра, причем с силой, вынуждая его резко остановиться. В иных обстоятельствах присутствие пальца в этой области показалось бы ему эротичным, даже сексуальным, – и действительно, это весьма сексуальный палец. Бледный, округлый, идеального размера, чтобы (буде вас посетит такое желание) взять его в рот и пососать. Гладенький, отшлифованный. Ноготь покрыт ярко-красным лаком и затянут черной сеткой. Это искушенный палец, повидавший в жизни много такого – постыдного и аморального, – о чем другим пальцам остается только фантазировать.

Рядом с этим пальцем имеется четыре других, закрытых черной лаковой кожей. Стопа же соединяется с мускулистой и весьма стройной голенью. На лодыжке мерцает предмет, на миг приковывающий взгляд Джо: стильные женские часики на тонкой золотой цепочке. Дорогие, но не баснословно, с единственным блестящим камешком наверху. Дизайнер часов едва ли догадывался, что их будут носить на ноге, однако он наверняка одобрил бы такое применение и эффект, производимый подобным аксессуаром. Еще Джо приходит в голову, что обладательнице часов или не нужно знать время, или она все же определяет его по часам, для чего особым – весьма откровенным – образом задирает ногу и изгибает свое гибкое тело.

Над голенью помещается крепкое колено, а бедро скрывает узкая серая юбка-карандаш. Джо полагает, что юбка имеет длину до колена, однако ее обладательница сидит, что сообщает данному предмету одежды более интригующий статус. Нога, как водится, не одна, рядом расположилась ее точная копия – итого две. Пара эта принадлежит женщине с дерзким взглядом, которая сидит на месте секретаря.

– Садитесь, пожалуйста, – говорит она.

И улыбается. Не дождавшись ответной улыбки, она хмурится и повторяет приказ. Джо, сам не зная почему, присаживается на краешек современного мягкого стула с красной обивкой, и ерзает. Женщина поощряет его улыбкой.

– Мерсер попросил меня задержаться – на случай, если я понадоблюсь. Вряд ли он имел в виду именно это, но так уж устроен Мерсер. Его гений неочевиден даже ему самому. Особенно ему самому.

– Бетани?..

Уголок ее губ едва заметно дергается – не то раздраженно, не то одобрительно.

– Нет. Бетани по-прежнему в диспетчерской – устраивает колоссальный тарарам в лондонском центре управления дорожным движением, дабы помешать душке Титвистлу определить ваше местонахождение по дорожным камерам. Завтра лондонских автомобилистов ждет трудный день. Нет, я провожу адвокатские расследования. Впрочем, на данный момент у меня другие, более приземленные обязанности. Например, я могу сварить вам еще кофе. Или предложить сэндвич. Не желаете сэндвич?

Вопрос совершенно невинный. Должно быть, это шелест ее чулок – в миг, когда она убирает палец от его бедра и аккуратно соединяет ноги, – сообщает слову «сэндвич» непристойный оттенок. Прежде за этим словом такого не водилось. Джо вертит его на языке.

– Сэндвич. – Нет. Все пристойно. Джо пробует еще раз: – Сэ-э-нд-вит-ч-ч-чэ. – Так уже ближе. Попробуем еще разок…

– Да, – прерывает его дерзкая секретарша. – Сэндвич. В данном случае это два ломтика хлеба с отрубями, а между ними – авокадо и бекон. Могу предложить и другие… – Она улыбается. – …сэндвичи.

– Сгодятся любые, – отвечает Джо и прямо видит, как его слова взвиваются в воздух и оседают на пол. Я кретин.

– Да, – жизнерадостно отзывается секретарша. – Так часто бывает с сэндвичами. Лично я придерживаюсь весьма твердых взглядов на этот счет. Например, я считаю недопустимым, чтобы томат пропитывал хлеб своим соком. Томат следует добавлять в сэндвич в последний момент, запечатывая его между листьями салата или ломтиками салями, чтобы он не дал – (тут она поджимает губы), – течь.

И опять. Самое обыкновенное слово, но что же она с ним сотворила… Джо пробирает озноб. Течь.

Если подумать, словцо даже неприятное. Однако, проходя сквозь ее передние зубы, которые на долю секунды показываются, когда она выделяет «ч», оно превращается в нечто блистательное и манящее. Нет, оно больше не про жижу, что сочится из прохудившейся трубы, оно – про капли меда, что поблескивают на срезе пахлавы. Джо на миг зажмуривается, чтобы не пялиться на ее губы. Алые губы. Белые острые зубы. Безупречная артикуляция. Кончик языка. Что за женщина! Мерсер спас его уже во второй раз за эту ночь.

– Смотрю, ты нашел Полли.

– О, э-э, да.

– Полли, ты все слышала?

Она кивает на стол, где лежит открытый блокнот. Страница сплошь исписана каракулями и вопросительными знаками.

– Конечно.

– Какие будут мысли?

– Что такое книга?

– Право, я надеялся на более…

– Мерсер. Я серьезно. Что такое книга? Множество переплетенных листов бумаги с текстом – как томик Диккенса? Или же это носитель информации, архив? В нашем контексте, полагаю, это второе. Книга Джо – не просто бумага, это своеобразный ключ зажигания. Она позволяет управлять машиной… к сожалению, не в полной мере. Не хватает какой-то части, страницы или шестеренки или, может, второго тома. Не знаю. Суть в том, что они рассчитывали к этому времени получить все фрагменты, но не получили. Им нужен Джо.

Джо сознает, что опять думает о Записанных Людях. Книга чьей-то жизни с описанием каждого испытанного чувства. Он вздрагивает.

Мерсер кивает, соглашаясь с доводами Полли.

– Что ж, для чего-то он им действительно нужен. Кстати, я не ослышался: ты предлагала сварить кофе?

– Предлагала.

– Какой-нибудь особо забористой, убойной разновидности?

– Надежды он определенно подает.

– Сможешь наколдовать?

– Постараюсь.

– Отлично, тогда мы сразу перейдем к серьезному изучению материалов дела, пока Джо еще подремлет.

– Идеально.

– Пожалуйста, Полли, приступай.

– Приступаю.

И она уходит, оставляя Джо гадать о характере их с Мерсером отношений, а так же о том, когда его язык наконец-то отлипнет от неба, и насколько всем окружающим очевидно, что он находит эту женщину дьявольски привлекательной, пусть это и обусловлено отчасти его взвинченным состоянием.

– Ты по-прежнему хочешь уйти? – вопрошает Мерсер.

– Нет.

– Хорошо. Тогда вернись, пожалуйста, и давай подробно все обсудим. – Он медлит. – Джо? Я почти наверняка смогу тебя выручить, хотя дальше будет сложнее, и ты должен делать все, что я говорю. Быть тише воды ниже травы, может, даже уехать в отпуск. Хорошо?

Отпуск. Джо представляет себе Полли в тени пляжного зонтика.

– Хорошо.

Все в порядке. Мерсер его спасет. Мерсер это умеет. Зная, что дерзкая секретарша колдует над кофе где-то рядом, Джо вдруг сознает, что ему очень хорошо в Малиновой гостиной бюро «Ноблуайт и Крейдл».

VII

«Купара»;

ужин с Опиумным Ханом;

тесные контакты с насекомыми и бананами.

В беспокойных снах Эди Банистер, безумной старушки-панкушки и беглянки с собакой в котомке, просторная черная палуба «Купары» залита морской водой; Эди пошатывается от очередного удара волны в корпус. Судно угрожающе кренится, взбираясь на гребень волны. Эди сглатывает желчь, но даже предчувствие неотвратимо подступающей рвоты не умаляет ее восторга.

«Купара» – это подводная лодка.

Больше того, это рескианская подводная лодка, переливчатый призрак пелагиали, который одну волну режет, а на другой качается. Обтекаемая форма и внешний вид субмарины служат практическим целям (эдакий тупоголовый кит, покрытый – в целях маскировки – странным водным узором, ассиметричным и сбивающим с толку), причем каждая деталь в отдельности вызывает восхищение. Чуть отклоненная назад рубка эффектно взмывает над корпусом, словно вырастая из него, а внутренняя лестница, ведущая от трюма к люку, делает рубку похожей на вход в бальный зал. Люк обит дубленой коричневой кожей, на которой оттиснуты имена создателей судна. Изнутри, несмотря на годы эксплуатации, поднимаются теплые и живые запахи кожи и олифы.

– Силы небесные, давайте скорей сюда! – восклицает Аманда Бейнс.

Полковник Альберт Притчард по прозвищу Соловей, которого последний раз видели на спарринге с госпожой Секуни, где он корчился от болевого захвата кисти № 4, расторопно подхватывает Эди под ягодицу и за плечо, помогая ей перемахнуть через ограждение к люку. Соловей – один из молодчиков Эди, верных мордоворотов, готовых по одному ее слову проламывать головы и взрывать все, что понадобится. Остальные уже на борту, наверняка успели перессориться из-за коек.

Эди заглядывает в недра «Купары». Там горят красные огни; из темноты поднимается прохладный запах немытых мужских тел. Как ни странно, тошнота отступает. Эди спускается в люк, Соловей за ней.

– Добро пожаловать на борт, – говорит Аманда Бейнс, передавая ей парусиновый саквояж с чем-то тяжелым и мягким внутри.

За спиной Аманды приветственно кивают и смущенно улыбаются остальные бойцы из отряда Соловья. Команда Эди. Ее мальчики. Смертоносные, свирепые и благородные.

Эди кивает, глядя на узкий трап, и делает глубокий вдох. Мимо спешит рескианец в черном облачении с сосредоточенным выражением лица и странным латунным инструментом в руке. Спустившись в люк, Эди видит в рубке знакомую батарею вакуумных трубок. Конечно. Что может быть сложнее найти и уничтожить, чем дешифровальную станцию на борту субмарины?

Люки между отсеками оснащены латунными запорами и отделаны резной сталью, украшенной изящными спиралями и завитками; в верхнем левом секторе штамп создателя: «Mockley fecit». «Меня сделал Мокли». Эди улыбается. Приятно знать, кто именно создал машину, от которой зависит твоя жизнь. Мокли она доверяет, а значит, доверяет и «Купаре». Подняв голову, она обнаруживает над собой дивную имитацию небесного свода: воздух и облака. «Купара» призвана поднимать дух даже здесь, в подводном мраке.

– Советую поскорее привыкнуть к форме, – говорит капитан Аманда Бейнс, указывая на саквояж. – Перед сном примерь, утром уже надевай.

– Хорошо, – отвечает Эди, – конечно.

В каюте («Купара», в силу необходимости, – большое судно, а для субмарины и вовсе огромное: снаружи эдакий готический эсминец, если его потопить и перевернуть вверх дном, а изнутри – круизный лайнер в стиле ар-деко, и каюты здесь напоминают номера дорогих бутик-отелей) внимание Эди Банистер привлекает фотография. Лицо с портрета неотрывно смотрит на нее в свете узорчатой настольной лампы. Вокруг стоит шепот воды и воздуха: у субмарины два корпуса, один внутри другого. Внутренние стенки представляют собой соты – это придает судну прочность, гибкость и легкость, как объяснили ей рескианцы, а также упрощает прокладку новых кабелей и труб. На ходу субмарина непрерывно охает и хихикает, отчего Эди кажется, что она находится в брюхе огромного доброго пса-астматика.

У белой форменной сорочки особые рукава и строгий крой, полностью скрывающий ее и без того плоскую грудь. Сверху надевается китель с широкими плечами, отчего силуэт становится очень треугольным и очень мужественным. Порывшись в сумках, Эди находит свои знаки различия и крепит их на толстый воротник. Еще у нее есть усики, почти как у Сим Сим Цяня, – аккуратные крылья ласточки. Она накрепко приклеивает их к верхней губе (не хватало еще, чтобы ее беседа с Опиумным Ханом началась с таких слов: «Командир Банистер, у вас в гаспачо усы») и изучает отражение в зеркале.

Получилось весьма недурно. Из зеркала на нее смотрит бледное суровое лицо молодого мужчины, только-только оставившего позади юность – и, быть может, слишком усердно пытающегося сойти за взрослого, – но определенно не женское. Как любопытно. Эди надевает фуражку и вновь глядится в зеркало. А ведь этот молодой человек в отражении по-своему хорош собой. В нем нет грубой мужской привлекательности, зато подкупают его утонченность и неопытность. Ему определенно нужен такой твердый, опытный и умелый наставник, как Эди. Ее фантазия уже вовсю рисует неожиданные картины. Ну надо же… Руки сами тянутся под китель. Хо-хо. Как жаль, что самого – саму – себя в койку не уложишь. Она поворачивается боком. Неотразим.

Сосредоточься! Эди ухмыляется собственному отражению, пытаясь напустить на себя грозный вид. Хм. Нет, таким выражением лица нападающего не остановишь. Она пробует вновь, решив на сей раз изобразить надменную решительность. Не получается. Вместо этого в ее взгляде теперь сквозит странная, шальная кровожадность.

«Купара» содрогается и издает отрывистый лающий звук, проходя так называемый «термоклин». Эди не знает, что это, но ощущение такое, будто судно подскакивает, как на речных порогах. Всякий раз она невольно вспоминает, что находится глубоко под водой и очень далеко от дома. Нестерпимо хочется согреть кости. Она сидит на глубине ста футов в железной сигаре, битком набитой работающими матросами, – так с какой стати здесь так холодно, черт побери? Хоть обогреватель у Аманды Бейнс проси…

Вообще-то она знает, почему тут холодно. Теплоотвод – серьезная проблема на подводных лодках, а на «Купаре» тем более: она огромная и нашпигована сложным оборудованием, включая шифровальную машину, которая разогревается так, что в Англии девушки-операторы вынуждены были работать на ней в одном (скромном) нижнем белье. Будучи рескианской субмариной, «Купара» оснащена хитрой системой охлаждения. Между внешним и внутренним слоем постоянно циркулирует вода, которая служит и иной, менее очевидной цели: помогает судну маневрировать. Поскольку вода не поддается сжатию, она еще и увеличивает прочность корпуса. Система охлаждения «Купары» – гордость Хранителя, его самое большое достижение. Аманда Бейнс называет ее Сетью Посейдона и едва заметно улыбается, потому что она – капитан единственной в мире подводной лодки с такой системой. Поистине гениальное изобретение.

Именно из-за него в каютах жилого отсека стоит такой холод.

Ни на миг не забывая, какая толща воды сейчас над ними, Эди скидывает с себя форму. Она ступает осторожно и отчего-то боится опираться на стены – не дай бог проткнет бронированную шкуру и потопит лодку. Бред. И все же она не в силах отделаться от этого болезненного страха, выбросить из головы образ трескающейся яичной скорлупы.

Эди закутывается в одеяло и засыпает, отчаянно мечтая о друге, что познается в беде, а вообще-то – о любовнике, что познается в постели.

* * *

Джеймс Эдвард (Эди) Банистер с мечом на бедре идет по трапу «Купары». У него на ногах очень черные и очень блестящие сапоги, они уверенно печатают шаг – именно такой должна быть поступь сына Империи, взращенного на спортивных площадках Итона [22]. Пусть школа не сумела ни обучить его древнегреческому с математикой, ни привить ему сострадание, все же она замечательно подготовила к предстоящей службе, наделив чудовищным высокомерием. Куда бы ни шел он, при дворе какой бы заморской страны ни появился, всюду его хранит теплая тень Генриха V и королевы Виктории, всюду ему покровительствует Шекспир – бойтесь, язычники!..

– Шлюпка готова, капитан Банистер, – без намека на юмор рапортует Аманда Бейнс. – Полагаю, вы уже знакомы с этими солдатами?

О да, еще бы. Четверо очень очень не очень хороших учеников госпожи Секуни, кое-как прошедших ее испытания, стоят перед Эди на вытяжку в полном обмундировании.

– Да, капитан, – тихо отвечает Эди.

– Тогда вперед, Джеймс. Удачи!

В длинном бордовом «роллс-ройсе» с серыми кожаными сиденьями ее ждет вежливый водитель по имени Та. Та заверяет пассажира, что поездка пройдет без происшествий. Прячущаяся за усами Джеймса Банистера Эди гадает, о каких происшествиях может идти речь. Она оглядывается на дорогу и успокаивается, заметив машину со своей свитой – небольшим отрядом головорезов из наиболее воинственных графств Англии.

По обеим сторонам очень прямой и очень ровной дороги тянутся вишневые деревья. Идеальная дорога посреди бесплодных песков. Раз капитан Банистер замечает на обочине старушку, которая подбирает с дороги камень. Оглянувшись, Эди успевает увидеть, как женщина нагибается снова, и снова… Похоже, это ее работа.

– Кайгул-хан – очень прогрессивный правитель, – гордо говорит Та. – Он убежден, что трудиться должны все.

– Понятно.

– Притом трудиться на благо общества. Эта авеню – часть работ Кайгул-хана по модернизации страны. Вишневые деревья завезли из Японии. Самые красивые вишневые деревья в мире! Высажены парами.

– Кайгул-хан убежден, что его страна достойна лучшего, – кивает Джеймс Банистер.

– Да, и что будущее – за инженерией. Без инфраструктуры наша страна не выживет в новом мире. Мы используем только современные строительные технологии. Никаких слонов.

– Ни одного?

– Ни единого.

– Как жаль.

– Кайгул-хан не питает восхищения к слонам. Он говорит, что они ленивы и не умеют обуздывать свой гнев. Он был вынужден посадить нескольких на кол за отказ служить в его армии мира. Слоны – пережиток. Скоро в Аддэ-Сиккиме не останется ни единого слона.

Джеймс Банистер замечает, что на последних словах водитель слегка поперхнулся, но не спешит развивать тему.

– Очень мудрое решение.

– И разумеется, все люди нашей страны стремятся внести посильный вклад в великий проект Кайгул-хана, – решительно заявляет Та.

– Разумеется.

– Одни лишь заграничные разбойники не желают, чтобы мы процветали. Они подстрекают народ к мятежу и беспорядкам. И пираты Аддэ тоже.

– Да, пираты – нехорошие люди.

– Вот именно. Нехорошие. – Та горячо кивает.

В промежутках между гордыми импортными деревьями виднеются убогие хижины и хмурые люди.

В голове Эди звучит голос Абеля Джасмина: «Не пытайся бороться с несправедливостью, Эди. Сейчас мы боремся за выживание. Творить добро будем позже. Главное – выжить».

Как ни прискорбно, Джасмин прав. Она берет себя в руки, подкручивает накладные усики и пытается мыслить так, как подобает бравому отпрыску Империи.

От Врат Смирения – через них просители входят в тронный зал Опиумного Хана – до возвышения, на котором восседает в окружении гурий и евнухов Сим Сим Цянь, ровно сорок шагов. Зал освещен рядами газовых ламп – крошечных, пышущих жаром шаров, – перемежающихся странными ультрамариновыми спиралями. Мотыльки и мухи, влетая в них, трещат и искрят. Ковровая дорожка из лавандового шелка упирается в усыпанный рубинами золотой брус, на котором гостю надлежит преклонить колени. Англичанин Банистер снимает фуражку и убирает ее подмышку. Он уже любезно отдал меч и пистолет прислужнику слева. Оставив личную охрану из четырех человек у входа в зал, он идет по ковровой дорожке – медленно, но не церемонясь. Опиумный Хан внимательно следит за его шествием мимо крепких колонн в мозаичных узорах, создающих иллюзию, что каждая выточена из цельного куска мрамора, мимо величественных золотых статуй, изображающих подвиги Хана (с необходимыми правками), мимо музыканта, играющего на органе личный гимн правителя, и, наконец (здесь просители бывают окончательно сражены увиденным), по мостику через расселину с неровными краями – дна ее не видно, так она глубока, но во мраке то и дело вспыхивают синие огни, и оттуда доносится тектонический шорох, будто вздыхает спящий дракон. По стене за спиной Опиумного Хана раскинулась паутина тех же синих спиралей. Они тянутся во все стороны подобно конечностям многорукого бога. Рядом с троном появляется ощущение, будто входишь в грозовое облако: волосы на теле встают дыбом.

Командир Банистер подходит к брусу и уважительно склоняет голову перед Ханом.

– Его Британское Величество приветствует вас, – коротко здоровается он легким, даже высоким голосом. Кайгул-хан знает, что за английскими аристократами водится некоторая женоподобность.

Прислужник кашляет.

– Обычно посетители преклоняют колена перед Кайгул-ханом, – говорит он.

– Я – не обычный посетитель, – изящно отвечает молодой человек, снисходительно улыбаясь. – Я – специальный представитель Британской короны и никогда, ни перед кем не встаю на колени. Не делал этого ни в Пекине, ни в Москве, и здесь не встану. Хотя, пожалуй, я мог бы встать на колени перед Доном Брэдменом. Превосходный бэтсмен. Согласны со мной, Хан? Брэдмен хорош?

– Брэдмен великолепен, капитан Банистер. Впрочем, мне всегда кажется, что добросердечие Ларвуда исключает возможность настоящих столкновений.

– Почему же?

– Ларвуд категорически не желает причинять ему вред, даже когда целится в него, а не в калитку. Он отказывается бить изо всех сил.

– Издержки крикета, Хан. Победа в этой игре – не главное.

– На мой вкус, игра чересчур английская, капитан. Поэтому я в нее и не играю.

– Как же так! Чем же изволит заниматься в летнюю пору такой атлет, как вы?

– Фехтованием, капитан Банистер. Охотой. Иногда – войной. И, конечно, много времени отнимает мое поголовье.

– Овец? Любопытные же у вас обычаи, однако. Овцы, подумать только! Не лучшее времяпрепровождение для аристократа, если спросите меня. Однако вам, конечно, виднее, Хан.

Хан устремляет на Банистера весьма пристальный взгляд.

– Я имею в виду народ, капитан.

– Ах да! Метафора. Что ж, каждому свое. За вашими людьми нужен глаз да глаз, не так ли?

– О да.

– Удивительное свойство стран с теплым климатом. Француз, к примеру, практически не нуждается в присмотре, а уж средний уэссексец и подавно. Шотландцы и голландцы решительно против вмешательства властей в их жизнь. А в жарких странах каждого гражданина приходится воспитывать и обуздывать. Крайне неудобно, я считаю.

– Этот священный долг дает мне возможность стать ближе к Богу. Как вам кажется, вы близки к Богу, капитан?

– Конечно. Dieu et mon droit,[23] если помните. Быть послом – все равно что быть епископом.

Сим Сим Цянь улыбается.

– Епископам запрещено заниматься любовью.

– Послам негоже развязывать войны, а монахиням полагается блюсти трезвость; рыбаки хранят молчание, министры ставят интересы страны превыше собственных, а судьи неподкупны. Но право, как же часто все мы оступаемся!

Лицо капитана Банистера расплывается в широкой идиотской улыбке, однако глаза на бледном женственном лице по-прежнему смотрят пронзительно и лукаво. Сим Сим Цянь уважительно кивает. Посланник в самом деле достоин его внимания. Он беззастенчиво носит маску шута и всем своим поведением бросает Сим Сим Цяню скрытый вызов: давай, рискни узнать правду о Джеймсе Банистере, а заодно, быть может, и его цену.

– Симпатичное оформление, – замечает Банистер, указывая на огромный диск за спиной Хана.

– Вам нравится? Эстетика здесь на втором месте, разумеется. Впрочем, трон, отделанный молниями, – это своего рода манифест.

– Эстетика на втором месте, говорите? Тогда что на первом?

Улыбка Опиумного Хана слегка меркнет.

– Я патологически боюсь насекомых, капитан Банистер.

– Насекомых? Такой атлет боится букашек?

– М-м. Однажды я поймал на своих землях японского купца, который торговал бокалами для вина. Среди превосходного английского хрусталя и изделий «Лалик», выполненных по выплавляемым восковым моделям, нашлась небольшая коллекция стеклянных цилиндров с комарами, которые пили кровь умирающих людей. Переносимые ими болезни были смертельно опасны. Насколько я понимаю, эта идея возникла у некоего американского автора – так уж вышло, что человек этот терпеть не мог Азию. Конечно, американцы – белокожие американцы, я имею в виду, – и раньше распространяли болезни среди тех, кто стоял у них на пути.

– Прелестно.

– О да. С военной точки зрения – весьма эффективный прием. Но какая чудовищная низость с точки зрения человеческой морали… – Полюбуйтесь, капитан Банистер. Я произнес слова, которые ровным счетом ничего для меня не значат. Поймите: я не остановлюсь ни перед чем.

Ни один мускул не дергается на бесстрастном лице Джеймса Банистера, и Опиумный Хан фыркает, резко выдыхая воздух через нос: этот человек – болван? Или смельчак?

– Как я понял, вы сейчас тоже слегка… воюете? – продолжает англичанин.

– Да, со всяким лесным отребьем – дровосеками да углежогами. Увы, к нашим границам уже подбирается другой, куда более серьезный международный конфликт. А то, о чем говорите вы, – пустяки, небольшое столкновение местечковых интересов, не более того.

– Строптивые крестьяне?

– Возглавляемые последними уцелевшими участниками давней стычки.

– О-хо-хо. Такие вещи лучше пресекать на корню.

– Вы правы. Нечасто мне приходится сожалеть о своем милосердии.

Капитан Банистер кивает. Да, он уловил намек.

– Верю, – холодно произносит он и щелкает каблуками, как бы ставя точку в разговоре. – С вашего позволения…

Сим Сим Цянь великодушно кивает.

– Ужин через час, капитан. Мой шеф готовит для вас традиционные яства нашей страны.

– Не козлятину, я надеюсь.

– Аддэхский лебедь под жемчужно-уксусным соусом, картофель, запеченный в золоте, и конфи из сиккимского красного тигра.

– Мне еще не доводилось пробовать тигрятину. На что она похожа?

– Смотря, чем питался зверь.

– И чем питался этот?

– Я кормил его лично. Уверяю, вкус и аромат вас всецело удовлетворят.

– У него будет аромат мяса, стало быть?

Опиумный Хан улыбается и приподнимает одну тонкую бровь.

– Мяса. Да. С легким лесным оттенком, капитан Банистер. Какой именно аромат выступит на передний план – всегда интрига.

– оттак гад, а! Ап-пасный! – говорит Флагшток в каюте Эди Банистер, получив добро от Соловья. – На фсю голову ат-ма-ро-жен-ный, ей богу. Как его только земля носит, не пойму. Низзя, графиня? Ващще без шансов?

– «Капитан», – с укоризной поправляет его Соловей, косясь на гудящую ультрамариновую спираль в углу комнаты.

Эди не знает, может ли такая штука служить одновременно прослушивающим устройством и мухобойкой, и проверять это на собственной шкуре как-то не хочется. Хану совсем необязательно знать, что она шпион. Ладно, шпионка, проникшая во дворец с вражеской миссией. Дураку ясно, что капитан Джеймс – сотрудник британских спецслужб, но в нашем мире никто подобным вещам давно не удивляется. И вооруженный до зубов собеседник тоже никого не смущает – лишь бы держал ствол дулом вниз.

– Виноват, капитан. Ващще никак, да?

Флагшток обращает на нее полное надежды, простодушное лицо деревенского парня – ни дать ни взять мальчишка, выпрашивающий у родителей велосипед.

Эди осматривает комнату; такой бордельный шик вполне можно встретить в соховских апартаментах какого-нибудь прожигателя жизни, которому взбрело в голову выстроить себе хоромы в стиле «восточный гарем». Тонкое оскорбление в адрес британского военного или намек на его невежество? Или… предупреждение, что она уже разоблачена: ненастоящая комната для ненастоящего капитана, такого же насквозь фальшивого, как накладные усы. Попробуй разберись. Она прикасается к отрезу оранжевой парчи, проводит тканью по лицу… Божественно. Сосредоточься.

– Только при условии, что все пойдет не по плану.

Флагшток оживляется.

– Дык оно пойдет, не?

– Не хотелось бы, – бормочет Соловей. – Лучше б его кто другой убрал. Он так на меня зыркнул в том зале, я чуть не обделался! Такого валить, да еще без приказа – нунахер!

Большинство речей Соловья заканчиваются этим мелодичным словом, за что он и получил свое прозвище – в первые же дни службы на «Купаре». Окрестил его так Шибздик (ростом под два метра и тощий, как жердь, разумеется): «Е-мае, этот тип так заливает, что даж у меня уши вянут, кэп! Чисто соловей!»

Тот же Шибздик первым назвал Эди Графиней – после того, как Флагшток еще в море попытался уложить ее к себе в койку. «Ну, лапуля, вижу я, как тебе на Флагшток вместо флага влезть охота, так не чинись, иди ко мне, я твое вужделение вмиг утолю…» С этими словами он запечатал ее уста смачным поцелуем. Эди припомнила Второй Прием Госпожи Секуни Для Отражения Непристойных Поползновений Буржуазных Интеллектуалов и Секс-маньяков (коих на свете великое множество, утверждала госпожа Секуни, и брезговать ими отнюдь не стоит, ибо многие из них действительно заслуживают того внимания, на какое претендуют). Эди не оборвала поцелуй, наоборот, покрепче вцепилась в его мясистый зад своими изящными ручками, прижалась к ошалевшему Флагштоку всем телом, сунула язык ему в рот и под восторженное улюлюканье свидетелей принялась самым непотребным образом тереться о него бедрами. Она водила руками по его телу – вверх, вниз, вверх и… вверх. Когда рев стих, она легонько надавила большими пальцами на его шею, медленно и незаметно пережимая сонные артерии. Раз, два, три… четыре.

Флагшток без чувств осел на пол, выскользнув из ее объятий. Все ошарашенно уставились на Эди.

Одарив их широкой сытой улыбкой, она вышла из кубрика.

– Елы-палы! – воскликнул Шибздик. – Она ж его вырубила! – И добавил, мгновенно приспосабливаясь к новым условиям, как и положено истинному британскому Томми [24]: – Ха! Слышь, Тодзе [25], берегись, мы везем тебе ведьму! Чертовка с островов наведет на тя порчу! Наша личная Кровавая Графиня!

Теперь, во дворце Опиумного Хана, Флагшток прикидывает, как именно их операция может пойти не по плану.

– Лан, – твердо произносит он. – Авось, обойдется.

Джеймс Банистер, капитан второго ранга Королевского военно-морского флота, в одной руке держа неизвестный заморский фрукт, а в другой – ложечку слоновой кости, вонзает последнюю в первый и размышляет, что настоящий секретный агент давно бы покончил с этой историей, воткнув оную ложечку в куполообразный лоб Сим Сим Цяня. Увы, устроить ложечное побоище куда труднее, чем это изображают в «Мальчуковых комиксах», а Опиумный Хан широко известен своим умением постоять за себя. Опять же, в зале наверняка присутствуют незримые хитро размещенные лучники, которые почти наверняка положат своевременный конец любой попытке причинить их хозяину мало-мальски серьезный вред.

Своей текстурой заморский фрукт напоминает вареную рыбу, а во вкусе присутствуют нотки манго, имбиря и соли. Опиумный Хан называет его огненной грушей. По всей видимости, произрастает она только на берегах великой реки Аддэ, несущей свои воды в дельту Дакки.

– В непросвещенные времена народ считал, что это – икринки гигантского сома, – рассказывает Сим Сим Цянь. – Согласно поверью в плодах, приготовленных особенным образом, содержится Эликсир Божественного Бессмертия. А сушеные цветы ценились как мощный… афродизиак.

При этом слове Джеймс Банистер моментально настораживается и бросает взгляд на Сим Сим Цяня. Смотрю, ты знаешь толк в театре, не так ли?

– Плоды совершенно безвредны, уверяю вас, капитан. На пути от реки до моего стола их пробует множество людей, каждому из которых даны строгие указания.

О да, мрачно думает Эди, скрываясь за усами Джеймса Банистера, уверена, так и есть. Внутри расплывается приятное зудящее тепло. Фрукт либо частично ферментирован, либо пропитан – в лучшем случае – самогоном. Одна короткая, но надолго запомнившаяся неделя обучения у Абеля Джасмина была посвящена изучению амфетаминов и малоизвестных ядов с обязательной проверкой их действия на себе. Эди помнит характерный гул в молярах и как нестерпимо хотелось орать на всю округу свое имя и быть объектом всеобщего поклонения. Что ж.

Джеймс Банистер демонстративно прожевывает и глотает последний кусочек огненной груши. На тарелке остается лишь пустая оболочка.

– Какой ядреный аромат, – без особого восторга бормочет он. – Здесь так жарко от газовых ламп?

Опиумный Хан делает жест рукой, и расторопные прислужники уносят со стола остатки фруктового пира.

– Боюсь, капитан, дело в климате. Газ у нас для освещения и, быть может, для экспорта в… дружественные страны. На данный момент мы не знаем, есть ли в недрах Аддэ-Сиккима большие залежи нефти, но это вполне вероятно. Само собой…

Закончить он не успевает: в дальнем конце зала раздается шум, на месте резчика появляется двойное кресло, похожее на трон или кушетку, и прислужники начинают спешно раскладывать приборы и подушки под многократно повторяющийся трубный рев. Где-то вдали гремит гонг.

– Вам выпала большая честь, – произносит Сим Сим Цянь слегка взволнованным голосом. – Великая красавица, всеобщая любимица и роза Аддэ-Сиккима, моя мать, решила почтить нас своим присутствием. Добрый вечер, матушка.

Он вскакивает и стремительно подходит к паланкину, который вносят в зал два широкоплечих мужа. Наклонившись, церемонно целует крошечный ворох пышных оборок, и тот раскрывается, являя взору мертвенно-бледную, словно заиндевевшую старушку – должно быть, автора того самого письма, вдову по прозвищу Шалая Кэтти. Она предостерегающе вскидывает руку и отворачивается.

– Мы в ссоре, – спокойно поясняет Опиумный Хан. – Не буду утомлять вас семейными дрязгами, они представляют интерес разве что для историков.

– Убийца, – безучастно отвечает старушка.

– Что за чепуха, мама, – равнодушно произносит Сим Сим Цянь. – Не будь так жестока.

Шалая Кэтти очень невелика, и кресло проглатывает ее целиком. Неграциозно плюхнувшись на подушки, она почти полностью в них исчезает.

– Враждебность матушки объясняется тем, что психиатры называют смещенной агрессией, – вещает Сим Сим Цянь, усаживаясь на место. – Она считает, что я не выполнил долга – не сумел произвести на свет наследника, – и приписывает свое недовольство ложному воспоминанию из далекого прошлого, где оно помогает ей смягчить вину выжившего. Человеческий ум так изворотлив!

– О, я тоже этого не одобряю, – отзывается Джеймс Банистер. – Все эти глупости Фрейда и прочей шушеры – не пользы ради, а забавы для.

Сим Сим Цянь фыркает.

– В самом деле!

Вдова немного успокаивается и подзывает одного из носильщиков. Тот по ее приказу расставляет мебель в столовой так, чтобы почти полностью скрыть ее от глаз сына.

Опиумный Хан продолжает:

– Наследники невольно заставляют задуматься о передаче власти. Они приходят на смену отцам, понимаете? В таких делах спешить нельзя.

– Хотите успеть состариться?

Опиумный Хан улыбается.

– Чтобы совершеннолетие отпрыска совпало с наступлением моей недееспособности?

– В некотором роде. Разве вы не это имели в виду?

– Буду с вами откровенен: я хотел сказать, что должно подрасти следующее поколение, на глазах которого я истреблю тьму людей и наглядно продемонстрирую, какая участь ждет всех желающих сменить меня на престоле, когда мысль о необходимости наследника прочно поселится в умах аддэ-сиккимцев.

Джеймс Банистер обращает на него недоуменный взгляд.

– Кажется, вас слегка заносит, старина, – после небольшой паузы бормочет он.

– Не соглашусь, – отзывается Сим Сим Цянь. – Да, мера суровая. Однако богоугодная и даже богоподобная, не находите?

– Только если вы о языческих богах, Хан.

– Поневоле задумаешься. И я часто думал об этом в детстве. В Библии сказано, мы – как боги, потому что знаем добро и зло. В этом отчасти состоит наш грех. Но я убежден, что наиболее ярко выраженная черта Бога, самое явное его проявление, с которым человек сталкивается чаще всего, – это Его молчание. Великое, божественное невмешательство в наши дела. Христиане вам скажут, что Господь наделил нас свободой воли, капитан Банистер, и не преминут тут же добавить, что убеждены в его существовании, ибо Он постоянно живет в их сердцах и говорит с ними посредством знаков. Что ж, я не верю в знаки, а мое сердце годится только для того, чтобы качать жидкость по венам. Если однажды в нем кто-то поселится, я умру от нехватки крови. Посему я придумал замечательный проект, капитан Банистер. Я решил узнать наверняка. Я стремлюсь стать ближе к Богу.

– Похвальное стремление.

– И уникальное. Я – единственный из смертных, кто хочет стать ближе к Богу, уподобившись ему. На свете есть тысяча священных книг, и на каждое из слов в этих книгах приходится по десять тысяч священнослужителей, пророков и толкователей. Они не открыли ничего, что можно утверждать наверняка. Софистика цветет пышным цветом, демагогия правит бал. Суесловие – общепринятая норма. Искажение истины в порядке вещей. Я… иссекал эту гниль из многих, кого встречал на своем пути. И в конце они становились честными людьми. Но за все это время я выяснил лишь то, что нам ничего не известно о Боге.

– Мы даже не можем знать, существует ли он!

– Именно. И все же я верю, что он есть. Мой единственный догмат. – Сим Сим Цянь иронично улыбается – скорее, кривит губы. – Мое внутреннее чувство Вселенной, то, как все в ней взаимодействует со всем, совпадения и случайности, закономерности эволюции убеждают меня в этом. Я вижу часы и, желая понять их устройство, беседую с их создателем. Для некоторых ученых, философов, теологов это убедительный довод. Для других – нет. Мне довольно собственной веры. Однако… природа Бога, капитан Банистер, остается для меня тайной. Господь непознаваем. Безмолвен. Недоступен.

– Монахиня с вами не согласилась бы.

Сим Сим Цянь хмурится и вновь хлопает в ладоши, затем указывает рукой на одну из стен. Свет меркнет, и занавес на стене отъезжает в сторону, обнаруживая за собой покои. Стены и пол в них покрыты белым кафелем, всюду медицинские приборы и приспособления. Посреди комнаты висит распятый человек.

Опиумный Хан встает, вынуждая подняться и Джеймса Банистера. Похоже, сейчас будет экскурсия.

– Тело закреплено на специальной раме, – непринужденно начинает Опиумный Хан, подводя гостя ближе. – Я не позволю ему задохнуться. И, как видите, мы его укутали, чтобы не мерз. – Он учтиво отводит в сторону шерстяное одеяло, показывая тело жертвы. – Все проколы выполнены под наркозом. Мною лично, капитан. Я не нуждаюсь в подручных. И ангелах.

Когда они подходят к распятому, тот издает тихий стон. Действительно, спицы, пронзающие его кисти и ступни, выглядят весьма аккуратно, и сделаны они, похоже, из латуни. Осознание заставляет Джеймса Банистера содрогнуться: вокруг отверстий видны подпалины.

Сим Сим Цянь обходит распятого сзади и эффектно, как фокусник, скидывает с рамы, на которой закреплено тело, последнее одеяло. За крестом расположена огромная ультрамариновая спираль, темная и мрачная.

– Господу, конечно, не следовало бы этого допускать. Стены моей цитадели должны были уже рухнуть от Его громового гласа. Этот человек когда-то был священнослужителем, епископом; церковь направила его сюда проповедовать христианские истины, и он предпочел встать на сторону болотной бедноты, выступившей против меня. Он привел сброд под стены моего замка. Воистину, капитан, то был исключительный день. И вот он здесь.

Одним тонким длинным пальцем Сим Сим Цянь нажимает на кнопку. Спираль загорается не сразу. Сперва раздается гудение, и за это время человек на кресте успевает вернуться в реальность из иного мира у себя в голове, где он обрел убежище, и осознать, что сейчас будет. Он обращает на Джеймса Банистера умоляющий взгляд и раскрывает рот, однако заговорить не успевает: спираль вспыхивает, и распятый, изогнувшись, кричит. От его рук и ног поднимается запах свиных шкварок. Джеймс Банистер, борясь с дурнотой, пытается сосредоточиться на других деталях. Пожалуй, если сейчас его вывернет – или он заметно позеленеет, – ему несдобровать.

Распятый человек немолод и когда-то был относительно толст. Теперь кожа свисает с его костей влажным серым тестом. Протяжный истошный крик вдруг сменяется ужасным монотонным лаем.

– Первый месяц он молился, – говорит Сим Сим Цянь. – Потом осыпал меня проклятиями. Теперь он лает. Я низвел его до уровня зверя. Сильно подозреваю, что он меня боготворит. Со временем я обращу его в глину. Буду выращивать в нем розы. Может, сперва подожду, пока он умрет. А может, и нет. Как видите, Бог по-прежнему хранит молчание – нескончаемое, утомительное молчание. Если честно, меня берет досада.

Сим Сим Цянь опять взмахивает рукой, и занавеси смыкаются, пряча епископа. Спираль продолжает шипеть и трещать, когда на нее падают капли пота с бьющегося в конвульсиях тела. Крики теперь звучат приглушенно, но не замолкают. Лицо Опиумного Хана на миг омрачается, будто он сознает, что позволил себе бестактность.

– Примите мои извинения, капитан. Досадная оплошность. Прошу вас, садитесь. Ешьте. Я лишь хотел донести до вас, что… у людей могут быть разные мнения. Однако истины не знает никто. Первое меня больше не интересует, я стремлюсь во всей полноте постичь последнее.

– Понял.

– Пока нет, но скоро поймете. Я хочу уподобиться Господу и таким образом познать Его. Поэтому я повторяю Его пути и деяния, описанные во множестве священных книг. Братоубийство? Пожалуйста. Братоубийство, отцеубийство… все это я совершал. Истреблял целые поколения. Милосердие? О да, я был милосерден – ужасно милосерден. Своим изощренным милосердием я доводил людей до безумия. Деяния мои и моих приспешников столь черны, что моя жестокость вселяет страх во властителей великих и могучих держав. В том числе и вашей.

– Я топил людей тысячами, – продолжает Опиумный Хан. – Я истреблял целые виды, губил, заражая опасными болезнями, популяции. На этой раме я остановил сердце Его преосвященства. Оно прекратило биться – с самого начала времен, капитан, это считалось верным признаком смерти. А потом я взял и вырвал у смерти его душу, вернул ее в тело. Потому что такова была моя воля. Потому что это – деяние Господа.

И никогда, капитан, никогда и никому я не объясняю своих поступков. Вы исключение. Я хочу, чтобы вы стали моим пророком при дворе английского короля. Понимаете? Господь равнодушен, Господь безмолвен, Господь превыше всего. И я тоже буду таким. Я вознесусь над ужасами и бедствиями и в этом уподоблюсь Ему. Стану Его зеркалом. Единственный из смертных, я познаю Господа как равного. А потом… потом посмотрим.

Лай епископа за занавесями становится громче. Сим Сим Цянь хмурится и щелкает ногтем по бокалу. Гул спирали моментально смолкает, лай сменяется быстро стихающими всхлипами.

Черт возьми.

Англичанин в знак одобрения подносит бокал к губам и гадает, что сказать дальше.

– Как вам Лондон, капитан Банистер?

Вопрос резкий и неожиданный. Он доносится с дальнего конца стола, где возлежащая на ворохе подушек Шалая Кэтти потягивает суп через золотую соломинку, и эхом летит над столом. Сим Сим Цянь на миг прикрывает веки. Дипломатическая болтовня с агентом иностранной державы – своего рода обольщение, особенно когда процессу не слишком живо мешает пожилая родственница, которой плевать на правила хорошего тона.

– Идет война, как вы знаете, – виновато отвечает Джеймс Банистер, – боюсь, город сейчас не тот, что прежде. Всюду разруха.

– Что? – Ворох тряпок подносит к уху ладонь. – Как вы сказали?

– Я говорю, идет война, мадам, в городе разруха.

– О, не сомневаюсь! В мое время там тоже были потаскухи. И юные жеребцы, что не стеснялись домогаться приличных девушек. Безобразие! – Она хихикает.

– Вдова Катун туговата на ухо, – бормочет Сим Сим Цянь, ошарашенный материнским вмешательством и несколько утративший киношный лоск.

– У нас, в Аддэ-Сиккиме, нет потаскух, зато есть слоны. Высоконравственные создания!

– Ничего об этом не слышал, – осторожно отзывается Джеймс Банистер.

– О да. В оке слона заключен великий нравственный урок. Вам, лондонцам, не мешало бы ими обзавестись. В учебных целях! – Она назидательно кивает. – Немцам они тоже не помешали бы, – добавляет Шалая Кэтти. – Будь у них слоны, Европа не угодила бы в такой переплет. Да. Надо написать об этом Джорджу. Или вы за этим и приехали? За слонами? Нет?

– Нет, мэм. Мой Король желает обсудить с вашим сыном государственные дела.

– Государственные дела, ха! Возмутительный вздор! Духовность и нравственность, я вам говорю! Впрочем, помню я одного юношу… – продолжает Шалая Кэтти. – Носил в волосах цветы. Представляете? Англичанин! Постойте, что это были за цветы… Лаванда? Герань? – Она хмурит брови. – Вы меня вообще слушаете, молодой человек? Я говорю: «герань»! Каково, а?

Джеймс Банистер плавно встает, косится на хозяина дворца и учтиво подходит к вдове с приветствиями.

– Его Британское Величество приветствует вас, – говорит он.

– Неужто мой милый Джорджи? Какая прелесть. Вот это был мужчина, не то что некоторые. – Она сердито машет рукой на сына.

– Простите, ваше высочество, позвольте поинтересоваться: быть может, тот юноша украшал волосы цветами жасмина?

Шалая Кэтти сверлит его подозрительным взглядом слезящихся глаз.

– Нет.

– Я спрашиваю: «То был Джасмин»?

– Не смейте повышать на меня голос, молодой человек!

Капитан Банистер молча смотрит на нее.

– Нет, – отмахивается Шалая Кэтти. – Не жасмин. Ромашки, кажется. Да. Совсем безыскусные цветы. Вы мне не нравитесь. Смазливый и совершенно не того склада. Передайте Джорджу, чтобы тщательней отбирал людей. Мой ему совет. – Она встает и шлепком отгоняет его прочь. – С дороги! Вон! Вон! Как вы смеете налетать на меня в моем собственном доме? Неужели мой сын ничего не предпримет? Убийца и слабак – кошмарное сочетание. Заточил меня на последнем этаже дворца, вдали от моих любимцев, всюду охрана, какие-то девки приходят мыть мне ноги, да вдобавок пригласил в гости безумную чужестранку-изобретательницу, и никак не увидеть мне моих драгоценных, моих ненаглядных! А теперь еще вы! Гнусный лондонец мне рассказывает, что все изменилось. Конечно, изменилось! Ничто не вечно! Там сделается красота землею, как и желанье, что владеет мною.[26] Понимаете? Пха! Прочь с дороги, юноша! Я была такой еще до того, как вы появились на свет!

Шалая Кэтти хочет вцепиться в пальто Джеймса Банистера, но промахивается и вместо этого хватает его за пах. И впервые за все это время широкая, коварная улыбка озаряет ее лицо. Она смотрит на человека в военной форме и многозначительно кивает.

– Святый боже! – отчетливо произносит она, косясь на Сим Сим Цяня безумными старушечьими глазами. – Природа вас обделила, однако!

Эди Банистер с любезной осторожностью убирает ее руку и едва заметно изменяет голос:

– Я всегда был убежден, что того, чем я обладаю, вполне достаточно для выполнения поставленных задач, ваше высочество.

Она опять улыбается, восторженно.

– Не сомневаюсь! Теперь он будет вас «развлекать» – чтобы вы почувствовали себя настоящим мужчиной. – Ага, это предупреждение. Что ж.

С напутственным «Удачи, юноша!» и шелестя бумагой – впрочем, шелеста этого никто не слышит, потому что другой рукой она демонстративно сшибает металлическую вазу с фруктами, и те рассыпаются по столу, – Шалая Кэтти тайком, как подобает всякому уважающему себя тайному агенту, сует записку во внутренний нагрудный карман британского посла и, хмыкнув, устремляется на выход.

– Не то, что некоторые, – бросает она напоследок, воззрившись на Опиумного Хана.

Наступает очень глубокая, гнетущая тишина.

– Бог ты мой, – доверительно бормочет Джеймс Банистер, – я уж испугался, что она совсем мне его оторвет. Еще чуть-чуть – и все, а?

Опиумный Хан растерянно таращится на него, затем чудом выдавливает из себя дипломатичный смешок и согласно кивает.

– Да уж, капитан Банистер. Да уж.

– Не могу не подметить, что в молодости ваша почтенная матушка была, наверное, ого-го?

Сим Сим Цянь хлопает в ладоши.

– Капитан Банистер, вы редкий человек. Так подняли мне настроение… Честь и хвала нашему гостю! Велите лебедушкам подать лебедя, – распоряжается он.

Секундой позже зал наполняется женщинами в весьма откровенных нарядах из белых перьев. Среди полуобнаженных тел то и дело мелькает золотой поднос с главным блюдом вечера.

Одной ногой Эди Банистер упирается в развилину на ветке высокого дерева, другая остается в петле, свисающей с подоконника спальни. На Эди по-прежнему усики Джеймса Банистера, а под кителем и рубашкой некий твердый жилет из неизвестного ей материала, способного в случае чего вполне сносно защитить обладателя жилета от удара холодным оружием. Абель Джасмин подчеркнул слова «сносно» и «холодным». Если ее попытаются полоснуть опасной бритвой, жилет спасет. Но он не убережет от стрелы или пули, пущенных снизу стражниками Опиумного Хана. Эди пытается сосредоточиться на текущей задаче: влезть по стене над головами стражников, патрулирующих территорию дворца, и незаметно проникнуть в покои Шалой Кэтти. Вот только стражники отчего-то не спешат покидать этот неприметный с виду уголок сада… О. Пахнет табаком.

Прекрасно. Они устроили перекур аккурат в тридцати футах под той веткой, на которой притаилась Эди.

Плакал ее замечательный план.

В довершение всего крупная, на редкость безобразная сколопендра вальяжно прогуливается по ветке в направлении ее ноги. Похоже, она охотится. У мерзкой твари начисто отсутствует понимание размеров и масштабов; очевидно, она задумала застигнуть ногу Эди врасплох, парализовать ее одним-единственным смертоносным укусом и потом всласть попировать. Обладая крошечным, недалеким и суетливым умишком, она убеждена, что нога Эди Банистер не догадывается о ее приближении.

Эди на секунду задается вопросом, что госпожа Секуни сказала бы об опрометчивом замысле сколопендры. Неясно, мог бы марксистский анализ экономического устройства общества губоногих выявить в нем признаки пре-пролетарского барышничества или зачатки протосоциализма, и правомерно ли экстраполировать полученные выводы на человеческое общество. Предположим на минуту, что сколопендре удалось убить ногу (она еще не осознала, что нога – часть более крупного животного, которое терпеливо дожидается ее броска, чтобы молча воткнуть в нее нож кукри и преспокойно лезть дальше); поделится ли она добычей с другими сколопендрами, предположительно состоящими с ней в родстве, которые одновременно позволяют ей выполнять первостепенные для живых организмов репродуктивные задачи и при этом непримиримо соперничают с ней за территорию, партнеров и пищу? Или же она попробует основать собственное временное мини-государство и начнет патрулировать границы ноги, одновременно поедая ее?

Сколопендра – Эди нарекла ее Ричардом, – добрых пятнадцати дюймов в длину и толстая, как кровяная колбаса. Расцветкой она тоже омерзительно напоминает кровяную колбасу (сырую). Буэ. В Аддэ-Сиккиме принято убивать этих тварей без раздумий, потому что они омерзительно кусаются. Эди могла бы просто раздавить Ричарда, но тогда труп шлепнется на стражу, те поднимут головы и начнется то, что Соловей называет «адской вздрючкой». Посему она глотает «буэ» и пепелит Ричарда взглядом. Шорх шорх шорх шорх ШОРХ…. ШОРХ ШОРХ ШОРХ мелкаятымразь!

Ричард – уже второе существо за этот вечер, имеющее виды на внутреннюю сторону ее бедра. Первым была полуголая официантка с тарелкой запеченной кошатины. Опиумный Хан предпочитает смешивать удовольствия; пернатые пташки из его персонального борделя забились в экстазе и принялись распевать дифирамбы, когда он снял кафтан и обнажил мускулистые загорелые руки. Эди и сама не осталась равнодушна к этому зрелищу: огненные груши пылали в ее желудке подобно эротическому двигателю внутреннего сгорания. Когда Хан завертел одну из девушек в танго – не танец, а томное и неспешное олицетворение абсолютной раскрепощенности, тра-та-ТА-ТА-ТА, тра та-та таааа ТА! – Эди прошиб пот. Впрочем, ее потливость отчасти была вызвана опасением, что ей тоже придется последовать примеру хозяина и разоблачиться; Сим Сим Цянь к тому моменту полностью обнажил торс (отсюда и опасения: ее собственный голый торс неизбежно вызовет ряд нетривиальных вопросов и комментариев) и стал источать запах лиса в брачный период. Вскоре дело приняло еще более опасный поворот: девица, которая на вопрос о своем имени ответила «К Вашим Услугам», уселась Эди на колени и начала скармливать Джеймсу Банистеру кусочки лебедятины и овощей, щедро политых драгоценными металлами.

Пока он жевал, К Вашим Услугам позволила рукам отправиться вниз (слава богам, что гурии Опиумного Хана обходятся без долгих прелюдий, подумала Эди) и принялась сквозь форменные брюки наглаживать то, что считала его героическим – под стать капитанскому званию – мужским органом. Обнаружив поразительные размеры предмета, попавшего ей в руки, она заметно приободрилась: начала исступленно ласкаться и льнуть к Банистеру, для пущей убедительности обнажая те части своего тела, какие обычно не демонстрируют гостям во время ужина.

К Вашим Услугам была бы неприятно уязвлена, если бы ей сообщили, что свое искусство обольщения она оттачивала на крупном зеленом банане, каковой Эди предусмотрительно засунула в соответствующую зону после своевременного предупреждения Шалой Кэтти. Однако Эди не могла холодно наблюдать за действиями гурии, ибо окаянный банан, повторяющий изгиб ее тела, непотребнейшим образом терся о ее самые чувствительные области. Пусть старания К Вашим Услугам не привели к желаемому результату, простая механика и относительная твердость банана (в сочетании с приятной упругостью) возымели на Эди весьма… иначе не скажешь… стимулирующее действие.

Когда К Вашим Услугам уселась на нее верхом и начала медленно выводить на ее промежности страстные восьмерки, Эди изо всех сил вгрызлась в кусок сиккимской тигрятины и попыталась сдержать стон женщины, которую довел до пика сексуального наслаждения спрятанный в нижнем белье зеленый азиатский плантан. Преуспела она в этом лишь отчасти, но Сим Сим Цянь, к счастью, ничего не заметил, поскольку тоже был занят делом.

Сейчас, в знойных потемках, она не сводит глаз со сколопендры по имени Ричард. Ротовым аппаратом тот удивительно напоминает юного офицера-гвардейца, с которым ей однажды довелось пообщаться в Пимлико. Давай, давай, козявка, ползли сюда. И, опять же, буэ… Тот, первый Ричард был гладко выбрит и гордо воздевал к небу свой монументальный подбородок. Ричардов сын! Эди слегка переносит вес тела вперед и достает из ножен кукри. Ричардов сын подбирается ближе, словно его что-то заинтересовало слева от ноги Эди. В этот момент как нельзя кстати начинают бить часы на башне. Эди резко опускает руку с кинжалом и с тихим хрясь пригвождает Ричардова сына к дереву.

Ха.

Мгновением позже стража уходит, и Эди продолжает подъем. Задирает одну ногу… ага, вот удобный выступ… Подтягивается выше. Спешу к ненаглядной своей, тру ля ля! Надо же, Шалая Кэтти не чокнутая старушка, а наоборот. Соображает только так. В кармане Эди лежит записка с указаниями, куда, как и когда нужно влезть. Она прислушивается: уж не карабин ли стучит по каменной стене, выдавая ее с головой? Нет. Все нормально. Просто на втором этаже кто-то звенит стеклянной посудой. Вперед, вперед.

Пот течет по спине, между лопатками, ноги дрожат. Высота здесь приличная. Эди улыбается и продолжает путь. Хотела послужить отечеству – служи.

Десять минут спустя она влезает в узкое окно. Прямо на нее смотрит самое грустное, самое прекрасное, самое древнее лицо, какое она когда-либо видела.

Шалая Кэтти ждет ее.

VIII

Не в розыске;

от таких у девушек одни неприятности;

на реке.

Мерсер кладет трубку и переглядывается с Полли, дерзкой секретаршей. Та пожимает плечами. Мерсер хмурится.

– В розыск тебя не объявляли, – мрачно произносит он.

Джо Спорк размышляет о том, как круто изменилась его жизнь за последние двадцать четыре часа, раз он радуется подобным новостям. И что же должно произойти дальше, чтобы эта новость показалась скорее плохой, чем хорошей?

– Значит, я могу вернуться домой?

– Нет. В небе над Парижем был замечен пчелиный рой. И над Берлином. Пасечники встревожены не на шутку: в это время года пчелы не роятся. По Флоренции ходят слухи о диковинном механическом улье. «Декоративная скульптура в Палаццо Лукреция под Фьезоле, которую считали хронометром, заработала спустя почти тридцать лет простоя…» Из Мумбаи доходят похожие сообщения. Дипломаты бьют тревогу. Якобы в Джамму замышляют провокацию в отношении Гилгит-Балтистана – обычное дело, в общем-то, но на сей раз все о ней знают. В Карачи этим очень недовольны. И тут нельзя забывать, Джо, что у всех этих государств есть ядерное оружие. Так что дела плохи. И с каждым днем становятся все хуже. – Мерсер сокрушенно качает головой. – Почему именно пчелы, ради всего святого?! Кто додумался создать настолько замысловатое супероружие?

Не дождавшись ответа от Джо, Мерсер берет в руки чашку и начинает расхаживать по гостиной. Такая у него привычка – усиленно обдумывая какой-то вопрос, он должен ходить туда-сюда, разглагольствовать и потягивать что-то – в идеале горячее – из любимой чашки. Увы, кофе быстро остывает, и время от времени он на это жалуется, намекая, что надо бы что-то предпринять, а потом яростно отражает любые попытки забрать у него чашку. Минимум две его ассистентки уволились после того, как Мерсер чуть не съел их живьем за кражу оной чашки, когда те пытались исполнить его просьбу о свежем кофе.

Джо ждет пояснений. Их нет. Мерсер просто ходит по комнате неровной походкой, устремляя взгляд то куда-то вдаль, то на поверхность своего студеного кофе.

– Мне надо к Джойс, – наконец говорит Джо. – Я должен сообщить о смерти Билли. Полиция не будет ей звонить, потому что она не супруга и не близкий родственник.

Мерсер вздыхает.

– Я сам с ней поговорю.

– Вы не знакомы.

– Пусть. Нет, Джо, – отрезает Мерсер. – Я сказал, что полиция не объявляла тебя в розыск, однако это вовсе не значит, что дельце не с душком. Просто душок еще забористее, чем мы думали.

– Да какой душок-то?

Мерсер вздыхает.

– Тесс исчезла.

Джо недоуменно воззрился на него.

– Что?

– Все просто. Барменша, которая – по твоему собственному утверждению, – пыталась тебя кадрить, исчезла с радаров. Я не могу ее найти.

– Не понимаю…

– Я отправил в Уиститиэль человека. Хотел, чтобы тот осмотрелся, прошелся по тем же местам. Ее не могут найти, Джо. Она пропала.

– Что значит «пропала»?! – вопрошает Джо, но Мерсер не удостаивает его нелепый вопрос ответом. Джо мотает головой. – Может, она в путешествие уехала! Бывшего навестить?..

– Почти наверняка. Ее кредиткой в последний раз пользовались на вокзале. Все очень правдоподобно. А с другой стороны, на Козьей Круче недавно произошел пожар. Это такой сельскохозяйственный объект военных времен, если ты не знал, на данный момент законсервированный. Похоже, он сгорел дотла. Брата Теодора Шольта, монаха-герметиста, удалось спасти. Он получил легкое отравление угарным газом и лежит в стационаре. Где именно – неясно. При оформлении бумаг была допущена ошибка. Ну что, почуял душок, Джо? По-моему, разит вовсю!

– Ладно, почуял.

Мерсер медлит.

– Джо, ты имеешь полное право выйти на связь со старыми знакомыми, которые в курсе иных, нелегальных аспектов этого дела. С людьми, которые держат руку на пульсе и имеют связи в околопреступных кругах.

– Нет.

– Я понимаю, что ты не в восторге от наследия Мэтью и что сношения подобного рода чреваты определенными последствиями, но…

– Нет. Я в это болото не полезу. Я – это я, я не он, не его тень, не его последователь. Не чертов наследный принц, который вернет стране былую славу. Это я!

Мерсер примирительно поднимает руки.

– Хорошо. Если ты не желаешь поступиться идеалами ради собственного блага, могу ли я хотя бы надеяться, что ты не причинишь себе вред?

Джо пожимает плечами. Мерсер принимает его жест за согласие.

– Итак, как я уже говорил, – прости, что повторяюсь, – я побеседую с Джойс.

– Я могу и сам, – упрямится Джо.

– Не сомневаюсь. Но меня по крайней мере никто не ищет с целью задержать и подвергнуть допросу.

– Да меня вроде тоже.

– Еще как ищут.

– Но…

– Это уловка. Хитрость.

– Но…

– Выслушай меня, Джо. Пожалуйста. Тот факт, что ты не в розыске, теоретически может означать, что ты свободен и легко отделался. Допустим, Родни Титвистл повнимательней изучил дело и сообразил, что ты – всего лишь винтик в чужой машине, ничем не примечательный и посему никому не нужный. Однако есть и другой вариант. Он убедился, что ему нужен именно ты и никто другой, поэтому убрал твою фамилию из всех официальных документов, дабы упростить себе следующий официально неофициальный, но неофициально официальный шаг.

– И ты думаешь, что верно второе.

– Скажи, он дал тебе хоть один повод думать иначе? Только честно, положа руку на сердце. Вспоминая события этой ночи, ты действительно полагаешь, что утром все еще может утрястись?

– …Нет, – наконец признает Джо Спорк.

– Тогда Джойс позвоню я. – Мерсер медлит, словно осмысляя услышанное. – Когда ты успел стать таким безбашенным?

– Я не безбашенный. Я хочу одного: чтобы меня оставили в покое.

– Тогда веди себя потише.

Джо упрямо хмурит лоб.

– А как же НДС?

Мерсер изумленно таращит глаза.

– Что?

– НДС. Если я хочу сохранить мастерскую, все документы должны быть в порядке. Иначе у меня заберут склад.

– Джо, умоляю…

Джо Спорк сжимается, занимая оборонительную позицию и превращаясь для окружающих в человека-черепаху, готовую еще лет пятьдесят не высовываться из панциря – а там, глядишь, доводы Мерсера иссякнут и отпадут сами собой.

– Это мой дом, Мерсер.

– Я кого-нибудь пошлю за бумагами. Мы все оформим в лучшем виде. Сейчас тебе не о налогах надо думать, понимаешь?

– У меня есть обязательства, Мерсер.

Тот долго смотрит на него очень странным взглядом.

– Обязательства.

– Да.

– Перед собой? Перед Джойс? Что за обязательства такие? Я должен знать.

– Зачем?

– Они могут иметь прямое отношение к делу. Мне надо их учитывать. Я думал, что просто защищаю тебя. Если все сложнее, я должен об этом знать.

– Он был моим другом! – взрывается Джо. – Все проще некуда! Только теперь это не имеет значения, верно? От него было много шума и неприятностей, он втянул меня в переплет. Но он всегда готов был составить мне компанию, когда я в этом нуждался. Билли был рядом, а теперь его нет. Ясно?!

Джо успел встать, расставить ноги, вскинуть руки и поджать пальцы: стойка борца, изготовившегося к бою. Потом он вдруг замирает, опускает взгляд на свои руки и тут же прячет их за спину.

– Прости.

– Не извиняйся. Мне он тоже нравился. Редкостный был говнюк. – Мерсер выдувает воздух через зубы. – Это точно все? Никаких подводных камней, тайных интересов?

– Это все.

Дерзкая Секретарша ерзает на стуле. Ее чулки или что-то, имеющее к ним отношение, издают привлекающий внимание звук.

– Будь на то ваша воля, как бы вы сейчас поступили, мистер Спорк?

– Я волен поступать, как захочу.

– Допустим. Если бы вам ничего не угрожало, чем вы занялись бы?

– Сперва выспался бы как следует. Принял бы душ. Наведался бы в «Гартикль» – навести справки о деде. Достал бы из гаража его джазовые пластинки и чертову золотую пчелу… Разобрался бы, что тут творится!

Ого.

– Хорошо, – кивает Мерсер. – Спасибо, Полли. Джо… для таких ситуаций существуют особые правила. Ясно? Вот они: не стремись к новым знакомствам. Будь параноиком. Тебе уже показали кнут. Скоро покажут пряник. Это обман – никаких пряников нет. Мы с Полли – твои единственные друзья. Ясно?

– Да.

– Возможно, сейчас часов на десять-двенадцать наступит затишье. Заваривается какая-то очень серьезная каша, и ты приложил к ней руку, но, если ты не предпринимаешь активных попыток меня надурить… – Джо энергично мотает головой. – …то у тебя есть шанс выбраться. После вчерашнего короткого знакомства с огромным и страшным миром власти попробуй стать демонстративно недогадливым и неинтересным, закопайся, как крот, в свою нору и не высовывайся оттуда. Тогда есть исчезающе малая вероятность, что тебя больше не побеспокоят. Вряд ли, конечно… Но, чтобы это случилось, ты должен стать очень маленьким человеком.

Джо обдумывает эти слова. И – с неохотой, которую сам находит весьма странной, – кивает. Он отлично понимает эту необходимость, понимает ее даже лучше, чем блистательный Мерсер, чья жизнь усыпана мгновениями славы, шоуменства и эпизодических катастроф. Сын Мэтью сам избрал для себя путь безвестности: быть тихим, покладистым и смирно наблюдать, как жизнь обходит его стороной. Быть гибким и гнуться на ветру. Потому что в высокие деревья бьет молния, а высокую кукурузу ломает ураганом. Еще в детстве он дал себе такой зарок: я буду человеком, а не легендой.

Так отчего сейчас это кажется трусостью, а не разумным выбором? Билли убит, самого Джо похитили стражи порядка странной теневой Британии, которым закон не писан. Какая-то непризнанная часть его души уже вовсю бунтует и рвется в бой, требуя ответов и конфронтации, хочет, чтобы его судили и признали правым, хочет обелить свое имя и не быть маленьким человеком в глазах Дерзкой Секретарши.

– Вам надо принять душ, – говорит Полли. – Мерсер, он только что потерял друга и хочет что-то предпринять. Ему надо помыться, выпить чаю, посидеть в тишине и все переварить.

– Вот именно, – соглашается Джо, потому что так сказала Полли. И тут же до него доходит, что это правда.

Кожа прямо зудит, так ей нужна горячая вода.

– А еще лучше ванну, – добавляет Полли. – С уточкой. И съесть горячий тост.

– Здесь есть ванна, – с некоторым сомнением в голосе произносит Мерсер.

– Какая?

– Устрашающая, если честно.

– Тогда я предпочту отель, – твердо произносит Джо; только устрашающей ванны ему сейчас не хватало.

Полли цокает.

– Он может поехать ко мне. – Она вежливо взглядывает на Джо. – Если хотите. Вам сейчас не стоит оставаться одному в отеле. Места у меня достаточно, и Мерсеру так будет спокойнее. Дом неприметный и на случай беды оснащен тревожными кнопками. Кровать очень удобная, горячей воды полно. Даже резиновую уточку могу одолжить.

Когда словосочетание «резиновая уточка» успело стать самым эротичным выражением английского языка? Джо Спорк таращится на Полли, не в силах оторвать взгляд от ее губ. Интересно, она произнесет его снова? Похоже, нет.

– У вас в самом деле есть резиновая уточка? – с надеждой спрашивает он.

– У меня есть даже две резиновых уточки, – отвечает Полли, – хотя одна из них больше не на плаву – выведена в запас, так сказать. Люблю уточек. – На последнем слоге между ее губ успевает мелькнуть кончик языка.

Люблю уточек. Нет, она решительно не могла сознательно придать своим словам такое звучание. Ему просто мерещится, да? Мерсеру вон хоть бы хны. Фантазии воспаленного разума. Надо взять себя в руки. Джо вдруг ловит себя на желании превратиться в резиновую уточку, видеть то же, что видит уточка в ее ванной… Но в таком случае, конечно, он не сможет ничего поделать с увиденным…

Полли ободряюще улыбается.

– Видите? – обращается она к Мерсеру. – От одной мысли о ванне он ожил и больше не похож на дохлую мышь.

Эта реплика могла бы несколько обескуражить Джо, но отчего-то не обескураживает. Даже наоборот. Быть дохлой мышью в глазах Полли гораздо лучше, чем быть красавцем в чьих-то других. По крайней мере, так ему кажется на данный момент. Душ или – что за потрясающая идея! – пенная ванна могут стать началом новой жизни. Интересно, он действительно так сильно хочет заняться сексом с этой женщиной, или ему просто плохо, грустно и страшно? И почему он вообще сомневается в своем желании заняться с кем-то сексом? Тут ведь либо хочешь, либо нет. Пожалуй, нельзя столько думать. Сколько раз за день ему приходит в голову эта мысль? Наконец он обрывает поток своих мыслей, потому что Дерзкая Секретарша смотрит на него так, будто слышит каждое слово.

– Моя машина внизу, – говорит она.

– Вот и славно. – Мерсер ставит чашку на стол. – Будем на связи.

У Полли – холеный и очень стильный старый «вольво», сошедший с конвейера в те времена, когда автомобили этой марки не пытались произвести впечатление солидных и надежных, когда у них был восхитительный континентальный облик, предполагающий аппетитные формы и превосходное качество. Машина серебристо-серая, с хромированными акцентами. Коричневые сидения невероятно мягкие и пахнут пчелиным воском. Полли поворачивает ключ в замке зажигания, и мотор с мягким тах-тах-тах оживает, потом едва слышно урчит, как спящий кот, почуявший тунца. Джо не без труда застегивает старомодные гоночные ремни безопасности (делу мешает острое желание увидеть, как соблазнительно Дерзкая Секретарша накидывает их на плечи, поднимает руки, ловя концы, и защелкивает их на груди). Крепкие мышцы ходят под ее кожей; он ошарашенно моргает, на секунду ощутив во рту запах ее тела.

Полли улыбается.

– Эта машина, – с гордостью произносит она, – победила в гонках тысяча девятьсот семьдесят восьмого года в Монако. Разумеется, за рулем была не я. Но я уже родилась. Только-только.

Теперь он знает ее возраст: она немного старше, чем выглядит, и немного младше его. Интересно, она нарочно предоставила ему эти сведения? Дает понять, что они сопоставимого возраста?

– Чувствуете, как пахнет кожа? – спрашивает Полли.

Джо кивает. В салоне стоит насыщенный аромат старой кожи, потрескавшейся, лощеной, местами залатанной. Примерно так пахло в джентльменском клубе Сент-Джеймса или где там его отец играл в карты с другими «старичками».

– Иногда я зарываюсь носом в сиденье и наслаждаюсь этим благоуханием. М-м-м, чудесно!

Глаза у нее так и горят. Она тонко чувствует мир и любит его. Это вызывает восхищение и несколько… обескураживает. Я – крот. Я сижу в норе и случайно оказался в обществе женщины, которая любит дождь и солнце.

Убедившись, что он пристегнут, Полли опускает ногу на педаль газа.

Машина срывается с места, будто ее шлепнули по заду, и Джо слегка ударяется головой о сиденье. Оно даже оборудовано подголовником, который, должно быть, прикрутили позднее – хотя ненамного позднее, потому что он твердый, как засохшая глина. Полли тихонько фыркает, виновато косится на Джо и переключает передачу, заставляя его вновь вжаться в сиденье. Для столь почтенного возраста машина Полли удивительно приемиста.

И дом у нее такой же. Элегантный, слегка потрепанный и на удивление большой, он стоит в конце тупика. Позади виднеется склон железнодорожной насыпи.

– Шумновато здесь, – тихо говорит Полли, – зато недорого. К поездам я привыкла.

– Крепко спите?

На сей раз ее улыбка начинается посреди губ и расходится, как круги на воде, по всему лицу, так что на щеках появляются ямочки, а в глазах – откровенно шкодливый огонек.

– Да, вроде того. Если захотите, я вам потом расскажу.

Потом. То есть, когда будет темно, тихо, и мы узнаем друг друга поближе.

Она открывает дверь и жестом приглашает его в дом.

В ванной стоит пробирающий до костей холод, и все голубое: на стенах светло-голубой кафель, оконная рама линяет хлопьями голубой краски. На полу серебристые доски, которые повело от времени и влаги. Когда-то на них лежал ковролин, сейчас они голые. Джошуа Джозеф лежит в ванне с отбитой голубой эмалью; гудение единственной лампочки под потолком и завитки пара, поднимающиеся от любой поднятой из воды конечности, понемногу вводят его в транс.

Он клюет носом, и в кои-то веки ни призраки, ни имеющие прямое отношение к делу картины из прошлого не требуют внимания. Обжигающая капля очень горячей воды падает ему на ступню, но он даже не морщится. Пена медленно тает, расписывая поверхность воды мраморными узорами, и Джо наблюдает за тектоническими процессами, происходящими на его мениске. Он проводит рукой под водой и представляет, как крошечный островок с сумчатыми вдруг отделяется от остальных, и они эволюционируют в разумных кенгуру, затем – когда их бешено вращающийся остров вновь присоединяется к миру, – идут войной на воинственных ящеров, поселившихся под великой горой Колено.

Джо вздыхает. Почему сразу войной? Почему не отпраздновать воссоединение с дальними родственниками, не обняться на радостях, почему двум разумным видам не жить мирно и счастливо в Мыльном мире?

– В этом я виню исключительно тебя, – заявляет он Мэтью Спорку, чье лицо на миг вырисовывается в клубах пара.

– Мудро, – отвечает с порога Полли.

Джо слегка подскакивает на месте, чудом не расплескав воду. Она ободряюще улыбается и спрашивает:

– Как самочувствие?

– Хорошо. Даже отлично. Я тут… с отцом беседовал. За мной такое водится. Люблю поболтать с покойниками.

О, какая прелесть. Еще у меня есть коллекция человеческих ушей, и я ем щенят. Кстати, может, как-нибудь поужинаем вместе?

Однако Полли кивает.

– Я тоже этим грешу. Помогает?

– Иногда.

– А иногда они просто ужасно бесят – совсем как при жизни.

– О да.

Он широко улыбается. Его не тревожит даже тот факт, что он совершенно наг. Островки пены служат фиговым листком, а в остальном стыдиться ему нечего. Его тело все еще в приемлемой форме. Она взрослый человек. Раз ее все устраивает, то его и подавно.

– Как ванна?

– Замечательно!

Он вновь взбаламучивает воду. Организация Мыльных Наций, образуя пенную гору, собирается на срочное заседание, дабы обсудить новые меры по улучшению уровня жизни всех обитателей мира. Очень хорошо.

Дерзкая Секретарша впархивает в комнату. Он наблюдает, как ее чудесные искушенные пальчики ступают по дощатому полу, и незаметно выписывает на дне ванны имя «Полли». Полли полли полли. Поллианна. Полин. Поликваптива. Аполлония. Полли.

– Я принесла полотенце на случай, если у вас уже пальцы сморщились.

Действительно, у нее в руках – огромное банное полотенце благородного коричневого цвета.

– Теплое.

Джо ждет, что сейчас Полли его положит и уйдет, но не тут-то было. Она просто отворачивается и раскрывает полотенце за спиной, как супергеройский плащ. Наверняка подобный номер проворачивал для кого-нибудь Джон Уэйн – и Кэтрин Хепберн, дабы не вгонять гостя в краску. Джо встает, с удовольствием подмечая в зеркале глубокий вырез ее халата и, опять-таки – как в случае с застегиванием ремней безопасности в машине, – красоту ее рук и плеч, а заодно намек на красоту груди. Он наклоняется за полотенцем, гадая, что видит в зеркале она.

Полли поворачивается: глаза у нее крепко зажмурены. Он мог бы ее поцеловать, так близко она стоит.

Но не целует. Она открывает глаза и секунду-другую молча смотрит на него.

– Идем.

Полли берет его за руку и ведет не в гостевую комнату с раскладным диваном, где он успел аккуратно разложить одежду, а вглубь дома – в свою собственную спальню.

Спальня Дерзкой Секретарши напоминает пещеру. Дом уходит дальним торцом в насыпь, и его задняя стена сложена из камней. Это не кирпич, а какая-то более грубая и прочная порода, добытая в каменоломне и привезенная сюда. Ковер мягкий и глубокий, винного цвета. Есть маленький телевизор, заваленная книгами тумбочка и маленькие викторианские железнодорожные часы, а у дальней стены стоит самая удивительная двуспальная кровать из всех, что Джо доводилось видеть.

У нее чугунный каркас и массивное чугунное изголовье, причем все это держится не на ножках, а на двух металлических штырях или кронштейнах, выходящих из каменной стены. Консольная кровать – тяжелая инженерия в обычной спальне. В глубине души он упивается этим зрелищем, не может оторвать от него глаз. Чудеса!

Полли упирается пальцами ему в бок.

– Сядь, – говорит она. – Хочу поговорить с глазу на глаз, но вставать на стул для этого не хочу.

Он садится на консольную кровать – весьма высокую. Полли вклинивается между его колен и – да – их глаза оказываются на одном уровне. Это радует.

– От тебя, Джо Спорк, у девушек одни неприятности. По глазам вижу. А какие неприятности – догадываешься?

– Я не…

– Вот именно такие, да. Ты своевольный. Без конца перечишь. – Она кладет палец ему на нос. – Тихо. Слушай внимательно.

Он кивает: есть, мэм.

– Теперь я расскажу про свой план. Потом можешь высказаться – только с целью уточнить детали, основа плана не обсуждается. Готов? Хорошо… Я предлагаю нам с тобой заняться сексом. Рискну предположить, что секс выйдет отменным. От твоей готовности правильно рассчитать время зависит, получится ли он незабываемым. Все тонкости объясню по ходу дела. В данный момент я готова выслушать твои неизбежные возражения касательно основной части моего плана – той, что про секс.

– Я… Так… Тебе не кажется, что сначала надо поближе познакомиться?

– Ах да, этот вопрос мне хорошо знаком и понятен. Скажи, ты хочешь познакомиться поближе, чтобы мы оба смогли убедиться, хотим ли вообще заниматься сексом друг с другом?

– Э-э… да, в том числе.

– И если мы не хотим, то не будем?

– Верно.

– А если хотим, то будем?

– Да.

– Нахожу твою логику более чем странной. Сейчас я тебя хочу. Ты – практически не сомневаюсь, ведь на то имеются… – Она ведет пальцем вниз по полотенцу. – Да, теперь я могу смело утверждать, что на то имеются весьма убедительные доказательства, ты хочешь меня. Так?

С этим не поспоришь.

– Так.

– Поэтому, если мы решим действовать согласно моему плану и назавтра обнаружим, что не нравимся друг другу, то наш отменный секс уже состоялся. Если же мы прислушаемся к твоим доводам, то мы попросту лишим себя секса сейчас, когда нам обоим его хочется. Секса не будет ни теперь, ни потом. Вдобавок, даже если завтра мы решим, что оба хотим секса, то сегодняшний шанс будет уже упущен.

– Однако…

– Твой план никуда не годится. Больше того, ты сам это отлично понимаешь – во-первых, потому что очень сильно меня хочешь и знаешь, что я это знаю, во-вторых, потому что я тоже хочу тебя очень сильно и ты тоже теперь это знаешь, а в-третьих, потому что в глубине души ты не видишь причин не заняться со мной сексом, ты просто разделяешь общепринятые взгляды на этот счет, то есть веришь в то, во что обязан верить по мнению других людей, и боишься оскорбить их чувства. «Да плевать на них!» – говорю я. Пусть развлекаются, как им угодно.

Она страстно целует его в губы. Он не сопротивляется, и она целует его вновь, а потом радостно взвизгивает, когда он хватает ее за затылок и отвечает не менее страстным поцелуем, после чего усаживает ее на себя.

– Назад! – восклицает она, наконец высвобождаясь из его хватки. – Назад! Мы подошли… м-м-хм-м… хватит! Мы подходим к вышеупомянутому вопросу о необходимости угадать время. О! М-м. Что ты за человек такой, что за неуемные руки. Мм-ммм-мммх. – Она непристойно, хрипло смеется. – Хватит! Прекрати. Сейчас же. Угадывать время буду я. Итак. Быстро на кровать.

Халат Полли к этому времени принимает весьма неприбранный вид, а большая часть полотенца Джо перемещается в область левого бедра. Он влезает на кровать, занимая указанное место, и крепко прижимает Полли к себе. Ее халат остается лежать на месте, так что теперь он может прочувствовать ее тело целиком.

Восхитительно поерзав на Джо, она ненадолго отстраняется.

– Но-но-но! Делай, что велено! (Ох уж эти мужчины). Вот. Теперь… Ах ты так, да? Хорошо же, мистер Спорк, я тоже владею запрещенными приемами.

Он не успевает поймать Полли или как-то ей помешать. Она ныряет под полотенце. Он тянется следом и тут же получает шлепок по рукам. Хватит! Я тут делом занята.

Лучше ее не отвлекать.

Тридцать минут спустя мимо дома Полли на скорости девяносто миль в час проносится поезд с химическими отходами Чичестерского завода лакокрасочных материалов. Железнодорожная насыпь дрожит, передавая вибрации на консоль, удерживающую Поллину кровать. Сама Полли, которая в этот момент лежит на спине, отчаянно вцепляется в Джо и командует: «Давай!» Это лишнее; у любовников, сотрясаемых и вжимаемых друг в друга вибрациями несущегося над ними состава с сотнями тонн опасного жидкого груза на борту, происходит действительно незабываемый секс.

Поначалу, объясняет Полли несколькими минутами позже, когда к ней возвращается дар речи, все происходило случайно. Ее чугунная кровать покоилась тогда прямо на дощатом полу, а не на кронштейнах, и весь дом дрожал от могучих вибраций поезда, проходившего мимо в пять часов пятьдесят одну минуту утра (и отправлявшегося в 3:11 из Клист-Мартингтона, где находится завод химических и органических удобрений Фицгиббона). Ее внутренний эротический будильник стал срабатывать в 5:51, и ровно в 5:53 она, сонная и разомлевшая от удовольствия, открывала глаза. (Поезда с химическими отходами, в отличие от обычных электричек, всегда идут строго по расписанию. Если в какой-то день пара человек опоздает на работу, никто не расстроится, но стоит поезду со смертоносной бурдой в цистернах пропасть с радаров хотя бы на двадцать минут, у властей и сотрудников служб безопасности начинает дергаться глаз).

К концу первого года она устроила свою жизнь так, чтобы по выходным встречать дома все четыре проходившие мимо поезда. Она даже сумела раздобыть расписание на целый год, чтобы случайно не пропустить те редкие счастливые дни, когда по ее ветке пускали аж восемь поездов. Тогда она весь день лежала без сил в своей постели и в промежутках между мощнейшими оргазмами ела пиццу. Периодически у нее появлялись парни, с которыми она занималась химически-отходным сексом, что было еще волшебнее. Однако со временем ощущения притуплялись, и ей стало хотеться большего. Она с завистью поглядывала на тарелки, что звенели и дрожали в фарфоровом блаженстве на полках буфета. Итак.

Полли перенесла кровать в подвал. Земля куда лучше передавала вибрации. Она убрала ковролин. Купила матрас пожестче. И в конце концов вогнала крепкие железные брусья в землистую насыпь за домом, а каркас кровати приварила прямо к этой конструкции, дабы устранить промежуточное звено. Наконец, она усилила брусья, подвесила кровать над полом и оказалась прямо в объятьях содрогающихся рельсов. Конечно, Полли, не будь дурой, понимала, что это не вполне нормальное поведение для молодой женщины, но ей было плевать. Со временем она стала узнавать все больше о путях, поездах, локомотивах и машинистах. Постепенно Дерзкая Секретарша стала – по крайней мере, в своем воображении – невестой железной дороги.

– Еще! – объявляет она, и в самом деле, двадцать пять минут спустя мимо с грохотом пролетает очередной поезд; из груди Джо впервые в жизни вырывается настоящий звериный рык.

– М-м-м-м… – урчит Дерзкая Секретарша ему в плечо.

Потянувшись, она встряхивает головой и смотрит на него сквозь взъерошенные волосы. Это меняет ее лицо – или просто обрамляет его правильным образом, – потому что Джо вдруг посещает острейшее чувство дежавю. Я тебя знаю. Но откуда? Полли не враг, не торговец антиквариатом и не сотрудник полиции – в этом он совершенно уверен. Воспоминание куда более спокойное, уютное и старое… Хм.

– Черт, – произносит он. – Ты не Поллианна. Полли – как Молли. Молли как Мэри. Мэри как Мария Ангелика…

– Вот видишь? – радостно шепчет Полли Крейдл. – Мой план был гораздо лучше твоего. Представь, на какие ухищрения мне пришлось бы идти, узнай ты это еще на берегу.

– Твой брат меня убьет.

– А вот и нет.

– А если…

– Не убьет. Он будет очень доволен. Или ему придется иметь дело со мной.

Она дежурно целует Джо в щеку и моментально засыпает у него на плече.

Мерсер Крейдл – не столько сирота, сколько отверженный ребенок. В том смысле, что родители передоверили его воспитание и образование лондонской конторе «Ноблуайт», той самой, что ведала наиболее чудовищными делами Мэтью Спорка и прилагала все силы, чтобы тот не сел за решетку (в чем, увы, не преуспела).

Столь неординарный подход к воспитанию сына родители Мерсера избрали для того, чтобы их личное участие в появлении его на свет не стало достоянием общественности: по целому ряду причин их связь была бы сочтена вопиющим непотребством и держалась в тайне. Посему Мерсер был полностью обеспечен финансово и окружен заботой, но ничего не знал о своих биологических предках. В день его совершеннолетия мистер Ноблуайт – с превеликой осторожностью и не без сожаления – повел своего подопечного ужинать в «Кларидж». После отменного пирога с дичью, пока официант фламбировал блинчики Сюзетт, Иона Ноблуайт положил на стол тонкий белый конверт, в котором, по его словам, лежал чек на весьма внушительную сумму и подлинная, исчерпывающая и точная история происхождения Мерсера, а также список веских причин, по которым отец с матерью не желали его признавать.

Мистер Ноблуайт отличался застенчивостью. У него было одутловатое лицо и выдающийся нос, и он втайне полагал, что секретарши считают его занудой. Превыше всего он ставил свое достоинство, очень щепетильно относился к одежде и по каждому вопросу тщательно наводил справки, чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не быть уличенным в бестактности или неправоте. При этом он неоднократно, когда Мерсер Крейдл был еще юн, соглашался таскать его на закорках по архивным залам. Позднее он нарушил данный себе зарок и сходил с Мерсером на футбол, где некая дама из Тиссайда залила ему кетчупом брюки и обозвала его мерзким старым фертом. Иона Ноблуайт действительно был некрасив и немолод, но ни в коем случае не был фертом. Ферты знают друг дружку. В их клуб так просто не попадешь. Фамилия «Ноблуайт», как сказал бы ей любой настоящий ферт, – прямая калька с немецкого Edelweiss. Такой фамилии не существует, Ионе пришлось спешно выдумывать ее по пути в Довер, а человека, который вынужден в дороге выдумывать себе новую фамилию, никак нельзя назвать фертом. Однако ничего этого он не сказал и даже не удосужился объяснить той леди из Тиссайда, что не сделал ей ничего дурного, а на матч пришел с единственной целью – хоть немного скрасить день рождения несчастному пареньку, от которого отказались родители. Вместо этого он спрятал от Мерсера следы кетчупа и принялся с таким воодушевлением и точностью имитировать крики окружающих мужчин (и рассказывать юнцу все, что предусмотрительно узнал о существующих футбольных тактиках), что Мерсеру Крейдлу стало казаться, будто рядом – самый ярый футбольный фанат Лондона, и он купался в лучах его славы.

Мерсер взглянул на Иону Ноблуайта и от всего сердца его поблагодарил. Затем взял в руки конверт и, стараясь не глядеть на текст послания, достал из него чек. Обдумал указанную там – феноменальную – сумму, вспомнил холодные пустые страницы школьной тетради, в которой учитель требовал нарисовать генеалогическое древо, – и принял решение. Дождавшись, когда официант начнет фламбировать блинчики, он уверенно сунул конверт в огонь. Когда тот вспыхнул, он достал его и спокойно держал над медной сковородой, пока тарелка наполнялась горячими блинчиками, а нос – пьянящим ароматом бренди и апельсина. Затем он бросил письмо вместе со всеми страшными тайнами в сковороду и попросил официанта ее унести.

Отчасти его froideur [27] объяснялась тем, что Мерсер Крейдл был не единственным брошенным ребенком в семье. Во всех подвигах и бесчинствах юных Джо Спорка и Мерсера на Ночном Рынке (в сражениях с гигантскими сторожевыми псами, в состязаниях по швырянию «блинчиков» в Темзу) их неизменно сопровождала тощая девчонка с волосами мышиного цвета. Девочку звали Мария Ангелика, и в ее свидетельстве о рождении родителями значились те же подставные лица, что и в документах ее брата.

Дерзкая Секретарша оказалась возлюбленной сестрой Мерсера. Выглядит она теперь несколько иначе, чем раньше (судя по всему, последний раз они виделись, когда ей было одиннадцать), но Джо Спорк не сомневается, что Мерсер по-прежнему бережет ее, как зеницу ока. И око это скоро с желчным негодованием воззрится на виновника последних событий. Джо лишь надеется, что его возмутительное посягательство на честь семьи Крейдлов не приведет к расторжению Договора – древнего обета верности, некогда связавшего контору Ионы Ноблуайта – и его приемного сына, – с Домом Спорка до n-ного колена и вовеки веков, аминь.

Мэтью Спорк ухаживал за возлюбленной, и жизнь была прекрасна. Все хорошее только начиналось; Мэтью при всем своем задоре еще не слишком борзел в отношениях с законом и по-прежнему думал, что девушек следует охмурять, а не просто подчинять своей воле. Он только что встретил Гарриет Гэй, самую талантливую певицу Лондона с глубокими карими глазами и крепкими предплечьями, созданными для того, чтобы без труда схватить мужчину за шею и притянуть к своим губам.

Мэтью забронировал столик в «Леонардо», потому что это дорогой ресторан и там его знали. Официанты и повара непременно окружили бы их с Гарриет заботой, лебезили бы и заверяли, что такая красивая пара достойна лучшего столика – и действительно посадили бы их за лучший столик. К тому же «Леонардо» общепризнанно считался «правильным» заведением. Тем, кто знаком с никудышными лондонскими ресторанами и паршивыми винными погребами, хорошо известно, что если где и умеют готовить палтуса и трюфели, а баранину не мурыжат до полного уничтожения, так это в «Леонардо». Престижный, изысканный и европейский, он навевал видения о Монте Карло и Риме, о шампанском, казино и смокингах. На кухне «у Лео» (не было никакого Лео, то был опиумный сон о лучших поварах мира, тучная галлюцинация в белом колпаке, который с 62-го по 79-й год носили, сменяя друг друга, семь безработных актеров шекспировских театров) не жалели чеснока и использовали пряности, о которых в остальных английских ресторанах либо не слышали, либо не мечтали приправлять ими еду добропорядочных христиан.

В пяти минутах от «Леонардо» Мэтью резко остановил машину, развернулся, чтобы лучше видеть происходящее в переулке, затем выругался так грязно, что удивилась даже Гарриет, общавшаяся с музыкантами из самых дальних уголков света.

– Посиди-ка тут, – сказал Мэтью своей будущей жене. – Пойду поправлю галстук.

С этими словами он выбрался из машины и исчез в ночи.

Иона Ноблуайт – Мэтью пока мысленно прозвал его «толстопузым» – стоял, прижавшись спиной к стене, стискивал в руках короткую деревяшку и напоминал при этом загнанную в угол морскую свинку. Загнали его туда три бритых наголо отморозка. У одного на затылке красовалась наколка в виде свастики (Мэтью подумал, что это весьма удобно – сразу видно, куда целиться дубинкой). Бритоголовый опустился на одно колено, чем произвел на Мэтью большое впечатление, ведь обычно после такого удара люди теряли сознание и падали ничком. Решив, что тот способен оказывать сопротивление, Мэтью ударил его – с большим любопытством – еще разок. Оставшиеся изумленно вытаращили глаза, и Иона Ноблуайт не упустил случая шарахнуть близстоящего громилу своей деревяшкой.

Третий оказался быстрее. Он подлетел к Ионе и дважды ударил его локтем по голове – в ее верхнюю и нижнюю части. Иона рухнул.

Мэтью осмотрел третьего. Подметил безобразные тяжелые сапоги и джинсовую куртку с клепками. Изучил узкое лицо и почти невидимые брови.

Увиденное явно не произвело на него впечатления.

Громила сунул руку в карман и достал оттуда финку. Мэтью опустил на нее глаза. Финка, по-видимому, тоже его не впечатлила. Громила слегка пригнулся, рука с ножом замельтешила в воздухе. Мэтью не двигался, стоял спокойно и уверенно, не сгибая ноги в коленях, не меся грязь переулка парадными туфлями. Наконец он заговорил.

– Дружище, – сказал он, – в данный момент между нами возникло маленькое недопонимание. Твои друзья скоро очнутся, и вы можете всей компашкой забуриться в паб – правда, советую найти тот, что не в моей округе. Но если ты сейчас попытаешься пырнуть меня этим жабоколом, я обижусь.

Мэтью не стал рассказывать, чем это чревато. Он просто стоял, подбоченившись, и в какой-то момент слегка повернулся боком, продемонстрировал противнику белую шелковую рубашку и торчащую из кобуры рукоять курносого револьвера.

Двадцать минут спустя Иона Ноблуайт уже сидел за одним столом с Мэтью и Гарриет. Выяснилось, что он коллекционирует американские бейсбольные карточки и обожает Джоан Гринвуд. Гарриет объявила его милейшим человеком на свете и крепко схватила Мэтью за руку, явно не намереваясь его отпускать. Он был ее герой, бравый воин, защищающий хороших от плохих. Неделю спустя Мэтью сделал ей предложение, и Иона был первым, кому они сообщили о свадьбе. Когда родился Джошуа Джозеф, Иона провозгласил его великим сыном британского народа, а вскоре после этого, став – совершенно случайно – опекуном новорожденных близнецов, спросил, не захочет ли наследник Дома Спорка насладиться компанией двух его отверженных родителями подопечных. Судьба распорядилась так, чтобы трое выросли вместе, хотя Мария Ангелика держалась на некотором расстоянии от мальчиков, а позднее – как раз в тот момент, когда она начала превращаться из гадкого утенка в лебедя, – ее отправили учиться за рубеж.

Джошуа Джозеф Спорк только что занимался горячим, разнузданным, железнодорожно-химически-отходным сексом с сестрой Мерсера.

Блаженный сон все не идет. Джо Спорк лежит, глядя в потолок, затем переводит взгляд на Полли Крейдл. Во сне ее лицо особенно красиво, лишь крошечный намек на озорство угадывается в уголке пухлых губ. Она посапывает, и Джо испытывает непреодолимое желание зарыться носом в ее шею, разбудить ее поцелуями. Он ограничивается тем, что дышит ее дыханием, и ненадолго прикрывает глаза.

Чуть позже он просыпается и замечает, что она откатилась подальше. Одеяло сползло, обнажив виолончельный изгиб спины. Джо укрывает ее одеялом, и она издает тихий радостный писк. Довольный, но окончательно потерявший сон, Джо выскальзывает из кровати и принимается бродить по дому. Изучает книжные полки: на них внушительная коллекция детективов, подборка произведений П. Г. Вудхауса и немного избранной эротики, которую ценят за смелое освещение широкого ряда тем.

Джо ставит чайник, намереваясь заварить для Полли чаю, и случайно бросает взгляд на свою «Нокию», которую ему приходится таскать с собой, потому что она нужна для работы. В сером уголке дисплея мигает конвертик: пришло голосовое сообщение. Он пытается нажать ногтем большого пальца нужную кнопку и морщится: та не поддается. Похоже, этот телефон – да и все мобильники, если уж на то пошло, – рассчитан на то, что пользоваться им будут феи и эльфы. И Полли Крейдл, может быть. Джо чувствует себя троллем. Большим злым троллем, засевшим в пещере. Он похитил прекрасную деву и подчинил ее своей жестокой воле. Гр-р. Аргх! Скоро сюда явятся с дрекольем жители местной деревни, и все опять станет хорошо.

Джо вспоминает людей, что приходили к нему в последние дни, и тех, что его поджидают. Тени. Инквизиторы.

Рескианцы.

Он включает голосовое сообщение.

– Джозеф? Джозеф, это Ари из магазинчика за углом. Тебя ограбили! Ну, или выселили за неуплату аренды, не знаю. Приехали какие-то люди на грузовике, выносят все вещи. Или ты переехать надумал? Предупреждать же надо! Я сижу и гадаю, стоит ли вызывать полицию. Что мне делать? Дочка напугана. Говорит, видела в кузове ведьму, ведьму-паучиху в черном. Словом, тут творится что-то неприятное, возвращайся скорей. Или хотя бы позвони мне, пожалуйста.

– Боже, – произносит Полли Крейдл несколько минут спустя. – А я-то надеялась обойтись без этого.

Джошуа Джозеф Спорк, застигнутый на месте преступления – или, точнее, в попытке скрыться с оного места, – полностью одетый и уже шагнувший за порог ее дома, краснеет с головы до пят.

– Вся суть нашего разговора заключалась в том, чтобы ты уяснил…

Она умолкает; волосы упали ей на лицо, но все же в тех чертах, что остались видны, угадывается неподдельная тревога. Если, застав его c поличным, она и досадует, то досада эта в любом случае не злая, она не находит прибежища в ее сердце, ибо в нем уже не осталось места. Оно полнится чем-то еще более нехорошим – неким смятением, какое обычно находит на человека после встречи с чем-то очень странным, очень новым и непостижимым. Полли Крейдл в данный момент силится понять мир, который раньше был ей понятен. Джо Спорк в сравнении с ней – открытая книга. Мгновением позже она щелкает пальцами и буравит его злобным взглядом.

– Ах ты черт! Какая я идиотка! Ты не от меня сбегаешь, а от Мерсера. Задумал провернуть все то, чего тебе делать не велено. – Тут на ее лице, как ни странно, отражается облегчение, после чего она вновь хмурит брови.

Джо Спорку и в голову не пришло, что его бегство может быть принято за моральную трусость, попытку сбежать от обязательств после секса. Лишь пять ударов сердца назад, увидев, как (восхитительные) зубки Полли Крейдл закусывают нижнюю губу, он вдруг осознал, какую боль могло причинить ей его незаметное исчезновение, и вслед за этим осознанием его сразу охватила потребность оправдаться и объясниться, однако данную часть спора (а между ними явно назревал спор) она пресекла, моментально разгадав его истинные намерения.

– Болван, – говорит Полли. – Тупица, дубина, идиот, олух, простофиля, голова садовая и обалдуй. – Она медлит. – О-бал-дуй! Один из лучших адвокатов Лондона взял тебя под свое крыло, а ты задумал его ослушаться. Ты по собственной воле лезешь на рожон. Причем в одиночку, бросив меня одну! – Она бьет его, сильно, кулаком в плечо. – Ты… – Она не в силах подобрать слово. – Дурак! – Хотя в наше время это не бог весть какое оскорбление, в ее исполнении оно звучит так весомо и обидно, что Джо роняет голову. – Ладно, поехали.

– Что?

– Раз ты решил туда наведаться, поехали вместе. Только сделаем все правильно, как полагается, – то есть, как я скажу.

– Что?

– Пожалуйста, хватит чтокать! А то я начинаю сомневаться в твоих умственных способностях. Отвезу тебя, куда скажешь, раз это так важно. По дороге все объяснишь. А когда дойдет до дела, мы будем придерживаться правил Полли, а не правил Джо, потому что мои правила продуманные и практичные, а твои – очень странные и путанные. Словом, я готова помочь, но не ценой своей или твоей свободы. Ясно?

– Да.

– Сейчас ты сядешь на заднее сиденье моей машины, наденешь огромную, отвратительную шляпу в виде корзины с фруктами, купленную мною для свадьбы, закутаешься в ажурную шаль и согнешься в три погибели – то есть, прикинешься толстой старой каргой, которую возит по городу привлекательная невестка.

– Ага. Понял.

– Тут тебе полагается спросить, исключительно для очистки совести: «Почему ты мне помогаешь?»

– И почему же?

– Потому что намереваюсь по-крупному вложиться в акции Дж. Джозефа Спорка и не обрадуюсь, если у меня отнимут данную возможность. Твоя верность принципам и стремление поступать правильно характеризует тебя как достойного претендента на мое сердце. Очень похоже, что за все время нашего совместного пути – буде таковой случится, – мне ни разу не понадобится отлеплять тебя от студентки-эстонки или иной гарпии подобного рода. Это мужское качество девушке следует ценить больше, чем здравый смысл, пусть ей и придется взвалить на себя бремя по вызволению такого мужчины из передряг, в которые он будет ввязываться по причине собственного недюжинного обалдуйства. Итак. Или делаем по-моему, или скатертью дорожка.

– О… О! Делаем по-твоему, разумеется.

– Отлично. Теперь жди. Клянусь, если ты от меня сбежишь, я тебя догоню и подвергну немыслимому.

– Угу.

– А позже, Джо, советую тебе незамедлительно подвергнуть немыслимому меня – в рамках компенсации за пропущенный поезд, отбывающий с химзавода Финча в четыре часа пятьдесят одну минуту.

– Принято. Конечно. Я готов.

Полли Крейдл одаривает его обворожительной улыбкой, от которой плавится мозг.

– Тогда едем.

Сидя на заднем сиденье Поллиного автомобиля в наряде мистера Жабба, сбегающего из тюрьмы [28], Джо смотрит в окно на свой дом.

Койль-стрит неузнаваема: ее заполонили голубые огни, фургоны судебных приставов и вневедомственной охраны. Следить за порядком поставили одинокого полицейского в штатском – на случай, если хозяин здания (лицо, замеченное в связях с криминальными элементами и потенциальный подозреваемый в нераскрытом пока убийстве) вернется и поднимет шум. Три здоровяка выносят из дома напольные часы Александра Эдинбургского, изготовленные в 1810 году, причем они не потрудились закрепить внутренний механизм, и прямо на глазах Джо гири вышибают стеклянную дверцу. Интересно, грузчикам было приказано как можно грубее обращаться с собственностью хозяина? В ярком свете прекрасно видно маятник и осколки изумительного, расписанного вручную стекла. Вот часы окончательно превращаются в дрова, а маятник, пожалуй, сгодится в качестве волшебной лозы для поиска воды. Джо наблюдает, как еще один грузчик – куда бережнее – выносит в медвежьих объятьях Часы Смерти. Вот так всегда: уцелеет наименее ценное.

– Тебя пытаются подставить, – замечает Полли Крейдл.

– Что?

– Весь этот хаос и неразбериха – для отвода глаз. Они подготавливают почву, чтобы позднее подбросить в дом нужные улики. Когда им нужна правда, они работают аккуратно. – Она косится на него. – Чему ты удивляешься? Я ведь тоже Крейдл, как-никак.

– Тем часам, – бормочет он, – было двести пятьдесят девять лет. Они не сделали никому ничего плохого.

– Ужас, – произносит Полли.

Внимательный полицейский уже заметил и вовсю разглядывает их машину. Полли Крейдл не обращает на него внимания.

– Вообще-то они не мои. То есть, владелец пока я, но я не собирался оставлять их себе. – Он пожимает плечами. – Хотел продать. Тем не менее это… это настоящая вещь, с историей, понимаешь? Можно посвятить всю жизнь попыткам разгадать, что они видели, откуда на них все эти отметины. Думаю, они побывали в Америке и Индии, на что указывает ряд признаков. Они видели рассвет и закат Империи. Пережили королеву Викторию. Мой дед сказал бы, что их характерное свойство – долговечность. Или высокое мастерство исполнения, быть может.

– Думаю, самим часам все равно.

– Да. Пожалуй.

Джо сквозь окно машины заглядывает в разбитую дверь своего дома. Он видит разбросанные по полу вещи – его вещи. Из груди вырывается нечленораздельный звук – он надеется, что его можно принять за старушечий вздох. Желательно, не предсмертный, чтобы услышавшим не пришло в голову прийти бедняжке на помощь. Один из приставов оборачивается и фыркает. Старуха расчувствовалась. Небось, папенькины часы приехала выкупать.

Они едут дальше. Магазинчик Ари – сразу за углом.

– Остановись здесь, пожалуйста, – говорит Джо.

– Не лучшая идея.

Полли бросает взгляд через плечо. Полицейский к тому времени уже отвернулся. Может, с кем-то разговаривает? Вид у него вполне непринужденный.

– Пожалуйста, Полли.

Ари стоит в дверях магазина, сцепив руки за головой. Джо опускает стекло и скрипучим голосом обращается к нему:

– Молодой человек?

Ари бочком, полушагом приближается к машине, затем хмурится.

– Вы кто?

– Ари, это я. Джо.

– Джозеф? Напрасно ты приехал.

– Да. Уже понял.

– Что происходит?

– Все подстроено, Ари. Меня хотят подставить. Интересующимся можешь смело говорить, что ничего обо мне не знаешь. Трижды, если понадобится.

Ари вздыхает; в протяжном вздохе читаются самоукоризна и сочувствие чужому горю.

– Ох. Следовало ожидать. Сперва я принял их за воров и позвонил тебе. Потом другие пожаловали, потом полиция – кого тут только не было!.. Ты террорист, Джозеф?

– Нет. Имей в виду, во всем виновата кошка. Если бы я убил ее, когда хотел…

– То совершил бы грех против Высшего Разума, Джозеф, и я никогда бы этого себе не простил.

– Высший разум любит котов-убийц и ненавидит торговцев антиквариатом?

– Кто знает? Вселенная непознаваема. Неотвратима. И порой – невыносима.

Ари улыбается – мягко, сочувственно.

– Мне очень жаль, Джозеф. Искренне… Кстати, я тут кое-что припас для тебя. Среди обломков валялся пакет, дочка взяла и принесла сюда. Я пытался ее остановить, потому что очень испугался. А теперь рад… – Он заходит в магазин и выносит оттуда полиэтиленовый пакет с какими-то щепками, шестеренками и осколками двух голубых керамических мисок. – Не бог весть что, и я даже не знаю, что это… какие-то пружины и механизмы…

– Спасибо, Ари.

Ари кивает вновь и уже собирается уйти, но вдруг, замешкавшись, опять поворачивается к Джо. В его взгляде – раскаяние и стыд.

– Джозеф, будь так добр, пожалуйста, никому ничего обо мне не говори. Пока все не утрясется. Я не хочу, чтобы мой магазин спалили. Своей просьбой я не горжусь, ты ведь сам предложил.

Джо кивает, взмахивая полами нелепой шляпы.

– Конечно, Ари. Я понимаю.

– Это не значит, что мы не друзья.

– Ари. На твоем месте я поступил бы так же.

– Ну вот, а я хотела посмотреть, где ты живешь, – сердито произносит Полли.

– Извини.

– Господи, можно подумать, это твоя вина!

Ее наблюдение кажется ему настолько ошеломительно метким и важным, что он едва не заливается слезами. Вместо этого он проглатывает желчь. Внутри – там, где должно было возникнуть чувство обреченности – рождается странная решимость. Полли будто вывернула его наизнанку, и все, что могло бы его разрушить, теперь делает его сильнее.

Полицейский опять смотрит на них. Полли Крейдл отъезжает за угол.

– Куда теперь?

Отправиться на берег реки обычным маршрутом нельзя. Вид престарелой дамы шести футов ростом в аляповатой шляпе с фруктами, как у Кармен Миранды, ковыляющей по темному переулку в обществе темноволосой секс-бомбы с эротичными пальцами ног, непременно привлечет удивленные взгляды.

– Вот сюда, потом направо, – велит Джо.

И показывает Полли путь по лабиринту почти-тупиков и ветхих складов; один раз они проезжают прямо через заброшенное здание. Зал, напоминающий пещеру, насквозь продувается ветром с реки, разбитые окна завешаны тряпьем. Только бы не проткнуть шины!..

Несколько минут спустя они уже стоят на длинном деревянном пирсе. Вдоль края над самой водой тянется толстая змея электрического кабеля, которая ближе к концу пирса уходит в люк приземистого речного трамвайчика. На палубе трамвая, ближе к носовой его части, стоит мужчина с соломенными волосами и татуировкой пони на одной руке. Он держит в поводу чумазого малыша в спасательном жилете и, перекрикивая недовольные детские крики, пытается читать вслух «Винни-Пуха». Грифф Уотсон – анархист и муж анархистки, по совместительству номинальный хозяин злобного кота по кличке Паразит, внешне похож на человека, который мог бы написать книгу о ловле форели нахлыстом.

– Здорово, Джо! – кричит Грифф. – Каким ветром?

В его фантазиях этот плавучий дом идет по морю на всех парусах, а вовсе не пришвартован навеки к грязному берегу Темзы.

– Здорово, Грифф! Это Полли. Полли, это Грифф.

– Здорово, Полли! Добро пожаловать на борт. Нынче не шибко штормит.

Полли Крейдл смотрит на Джо, и тот кивает.

– Хорошо, капитан! – бодро отзывается она, однако Грифф Уотсон мягко ее поправляет: мол, отвечать следует «Есть!» и никак иначе.

Джо Спорк к этому моменту уже избавился от шляпы, хотя по-прежнему закутан в цветочную шаль. Если его наряд и показался Гриффу Уотсону странным, виду он не подает. Пока он не успел удобно устроиться и завести беседу о погодных условиях в Немецкой бухте, Джо поднимает руку.

– Грифф, я прошу тебя об услуге. Только сперва хорошенько обдумай мою просьбу – нельзя просто взять и сказать «да».

– Да.

– Все не так просто.

– Для меня – проще не придумаешь. Ты славный малый.

– Я хочу взять у тебя лодку и подняться вдоль берега реки в то место. Помнишь?

Грифф однажды прятал в гараже Мэтью старинный клавесин, который он нашел разобранным на части и собрал заново в мастерской Джо, чтобы подарить жене. Клавесин и сейчас стоит в верхней каюте. Летними ночами бывает слышно, как она подбирает мелодии; над водой летят робкие нестройные звуки. Клавесин нуждается в настройке, но Эбби Уотсон все равно: в детстве ей на ухо наступил медведь.

– Конечно, помню. Выходим прямо сейчас?

– Это простая часть моей просьбы. Сложная заключается в том, что у меня неприятности. Я не делал ничего плохого, однако попал в беду, и ты тоже рискуешь не остаться в стороне.

– Если я помогу, то вызволю тебя из беды?

– Возможно.

– Тогда выходим немедленно.

– Не хочешь сперва поговорить с Эбби?

– Она меня выругает, что я зря теряю время. Ты хороший сосед, Джо. Порядочный человек. Однажды пелена спадет с твоих глаз, и ты поймешь, что таких, как ты, в наших краях осталось немного. Да и во всем мире, если уж на то пошло. – Грифф косится на Полли. – Он совсем не умеет принимать помощь, да?

– Ага. Думает, если где-то на Земле происходит что-то плохое, – это так или иначе его вина, – отзывается Полли. – Мой брат говорит, это такой извращенный эготизм.

– А что за беда хоть?

– Сам толком не знаю.

– Перешел дорогу властям?

– Да. Вроде бы.

Грифф сплевывает в реку. Жест совершенно для него нехарактерный, отчего производит еще более сильное впечатление. Грифф Уотсон не привык плеваться, это спокойный и воспитанный человек, но его переполняют чувства.

– Имя есть?

Грифф обладает энциклопедическими познаниями в области теорий заговора. Он знает все о черных вертолетах, торговле оружием, наркокартелях, «Великолепной дюжине», масонах и неких Мореходах Царственного Ковчега.

Джо переглядывается с Полли Крейдл.

– Титвистл, – отвечает та.

Грифф рычит.

– Мразь!

– Ты о нем слышал?

– А то! Он из Совета наследия. Или, скорее, он и есть – Совет наследия.

– Что за зверь такой?

– Они подчищают за правительством, когда те наломают дров, ясно? Устраняют последствия. Берегут тайны – настолько древние, что никто о них уже не помнит. Когда одна рука не ведает, что делает другая, эта другая рука – и есть Совет наследия. Основан еще во времена Генриха восьмого. Убийцы-рецидивисты. Тюрьма по ним плачет. Будь осторожен, Джо.

– Если ты не готов…

– Брось. Ты вышел на тропу войны, дружище. Теперь мы с тобой братья по оружию. Просто ты пока об этом не знаешь. – Сделав это пугающее заявление, Грифф наклоняется и кричит куда-то в недра речного трамвая: – Джен! Поднимайся и забери у меня своего брата. Пойду подготовлю вельбот [29].

Полли косится на Джо.

– Так правильно называется их лодка, – поясняет Джо, потому что не готов сейчас рассуждать, представляет ли вышеозначенный Совет наследия реальную угрозу или является плодом воображения конспирологов с сомнительных сайтов. – Надо говорить «вельбот». Это очень важно.

– Неужели?

– Для Гриффа – да.

Грифф вручает малыша на привязи бледной девице в грязном фиолетовом комбинезоне и с пестрой косынкой на голове. В одной руке она держит потрескавшуюся фарфоровую куклу на деревянном основании.

– Как поживает Ровена? – спрашивает Джо, указывая на куклу.

Джен улыбается и дотрагивается до основания. Раздается приятный мелодичный звон, и основание приходит в движение. Если сейчас поставить игрушку на ровную поверхность, кукла начнет медленно вращаться под музыку. Очередная безделушка, которую Джо Спорк подарил Уотсонам давным-давно, когда жизнь была спокойней.

– Здорово, – говорит Джо; Джен кивает.

Со стороны дальнего, обращенного к реке борта доносится глухое бульканье, возвещающее о том, что вельбот пробудился от сна. Трамвай окутывает облако вони: это дешевое топливо сгорает в работающем с перебоями двигателе. Малыш морщится.

– Все на борт! – зовет Грифф. – Пора! – Он медлит. – Может, составить вам компанию?

– Нет, Грифф, – твердо отвечает Джо; доверие доверием, а честь все же надо знать. – С моторкой я управлюсь. Ты ведь брал меня на рыбалку, помнишь? Мы мигом, через десять минут будем тут.

Да, и тогда же он едва не врезался в катер береговой охраны, настаивая, что те обязаны их пропустить. Может, так оно и было, но вельбот совсем крошечный – и без тормозов.

– Тогда в путь! Счастливо! – Грифф отдает швартовы.

Вельбот со свистом несется по маслянистой глади Темзы вдоль укрепленных деревянными столбами берегов. До его дома отсюда около мили, до гаража – чуть меньше. Интересно, за ними следят? В окнах при желании можно сейчас разглядеть лица следящих? Толстого и тонкого, быть может? Однако спуска к воде там нет, если не считать ливневого стока викторианских времен под цоколем, откуда вода сбрасывается прямо в реку. Но вряд ли дело настолько не терпит отлагательств, что они захотят поплавать. Кроме того, они, по идее, должны думать, что Джо, как разумный и послушный мальчик, прячется сейчас в Малиновой гостиной «Ноблуайта и Крейдла». Так почему же он не прячется?

Джо вырубает мотор, и вельбот подносит к берегу. Джо передает румпель Полли.

– Справишься?

– Да.

– Пусть лодку немного отнесет волной от берега. Дай мне пару минут, потом заводи мотор – вот этой красной кнопкой, знаю, ты в курсе, – и забирай меня. Если мотор не заглушить, нас могут услышать.

Надо же, он говорит со своей подругой. Соратницей. Сообщницей. Иисусе. Я в бегах. Я скрываюсь от Закона.

Мгновением позже Джо выбирается на склизкую нижнюю ступеньку гаража и открывает дверь. Находит сумку с пластинками, золотую пчелу и загадочные инструменты, жалея, что нельзя захватить портативный граммофон, и собирается уходить. Тут он замечает, как сверху что-то падает на ступени. Сперва он принимает это за мертвую ворону или мешок с мусором, скинутый кем-то сверху. Потом оно вдруг раздается в ширину, увеличивается в размерах и выпрямляется.

В дверном проеме возникает безликая фигура, с ног до головы закутанная в черный лен.

Ведьма. Вампир. Прокаженный.

Джо открывает рот, чтобы заговорить. Безликий перешагивает порог, пристально глядя на него. По крайней мере, так кажется: оно медленно склоняет голову на один бок, потом на другой. А потом, словно не заметив его, направляется к полкам.

Господи. Оно слепое.

Нет, конечно, это не так. Плавно, шатко оно обходит Джо и кучу барахла на полу.

Рескианцу просто нет до него никакого дела.

Джо стоит неподвижно посреди крошечного гаража, раздумывая, что делать дальше. Затем очень осторожно начинает продвигаться к выходу.

Рескианец тут же бросается в атаку, выпростав из-под мантии прямые руки. Черная материя при этом громко щелкает. Джо отшатывается в сторону, но руки – костлявые, лишенные плоти руки в длинных черных перчатках – тянутся к его рукам, норовя пригвоздить его к стене, и они на удивление сильные. Тонкие пальцы стискивают его запястья подобно кандалам, не давая сдвинуться с места. Лицо рескианца полностью лишено черт – наверное, под вуалью на нем еще и маска. Он прижимается твердым лбом к его лбу. Джо пытается замахнуться: бесполезно. Пытается развести руки в стороны. Затянутое материей лицо вновь стремительно несется к его лицу. Джо увертывается от удара и слышит, как рот противника захлопывается, точно клюв, норовя укусить. Лязг – будто хлопнула дверца солидного авто. Зубы острые. Господи. Джо надеется, что сиплый свист, доносящийся из-под черных покровов, – дыхание. Глубоко внутри возникает и быстро растет могучий страх, что это не человек.

Бей. Беги. Выживай.

Вся его жизнь столь давно сводится к последнему – бегству, – что инстинкты, позволяющие бить, практически атрофировались. Однако здесь, в тесном пространстве, между рекой с одной стороны и темными подворотнями лондонского прошлого с другой, бежать некуда. Чудище близко, путь к отступлению отрезан. Джо кое-как, неуклюже собирается с силами и бросается на врага. Это… на удивление легко. Он силен. Сильнее, чем привык думать. В то же время его не покидает ощущение, что рескианец скорее пытался его удержать, чем убить. Возможно, у них особый приказ насчет Джо Спорка.

Впрочем, разницы никакой.

Он поднимает рескианца в воздух и вместе с ним со всего духу врезается в стену: тело врага служит ему подушкой, смягчая удар. Рескианец не издает ни звука. Даже не охает. Джо повторяет прием и чувствует, как давление железных пальцев на правую руку слегка ослабевает. Он вновь поднимает рескианца и впечатывает его в стену. Еще. И еще. Они схватываются, кружа на месте. Джо встает вплотную к противнику, локтем упирается ему в подбородок, чтобы не кусался, а плечом с силой въезжает подмышку, отключая одну руку. Все это время черная голова норовит добраться до него, совершая стремительные, змеиные рывки вперед – отнюдь не человеческие и очень жуткие. Джо орет что-то нечленораздельное, означающее «Отстань!», и со всего маху отталкивает врага. Кажется, все тело пробивает взрывная волна: начинаясь от пяток, она поднимается сквозь бедра и выходит через руки. Всю силу мышц, весь свой вес он переносит на грудь противника.

Рескианец отлетает на старые железные полки и зависает в воздухе, суча конечностями и свистя. Джо обходит противника сбоку и заглядывает ему за спину.

Один из раскосов отошел от стены и от полки. Острая железяка вонзилась ему в плечо, и теперь он висит на ней, как пригвожденная булавкой бабочка. Изо рта исходит глухое свистящее шипение. Мгновением позже он начинает потихоньку сползать с кола.

Джо Спорк разворачивается, выбегает за дверь и захлопывает ее за собой. Полли Крейдл как раз подводит вельбот к ступеням.

– Валим на хер! – орет ей Джо, а потом, смутившись, добавляет вежливое «пожалуйста». Полли, которая к тому моменту уже развернула вельбот, врубает полный газ, и лодка едва не встает на попа.

– Ты как?! – кричит она сквозь рев мотора.

– Нормально, – отзывается Джо, но потом вспоминает, что насадил рескианца на металлический кол, и добавляет: – Нет. Я причинил вред живому человеку. Не знаю, что об этом думать.

– Что он не причинил вреда тебе, – решительно отвечает Полли и тянется к нему: хочет убедиться, что он цел.

Они возвращают вельбот Гриффу Уотсону и просят свозить семью на долгие каникулы во Францию. Грифф пытается объяснить, что у них нет такой возможности, но Полли Крейдл заверяет его, что сегодня же на его счету появится сумма, которая с лихвой покроет все расходы. Это просто перестраховка, поясняет она, к тому же она знает чудесный отельчик, где их забалуют до неприличия. По возвращении и ему, и Эбби готовы предоставить работу – если они захотят, и такую, какую они захотят. Расходы на образование детей будут полностью компенсированы, и нет, Уотсоны ни при каких условиях не окажутся в плену системы. Отныне над ними всегда будет раскрыт надежный зонт «Крейдла».

Джо Спорк с восторгом наблюдает, как она ловко идет по лезвию между благотворительностью и откровенным подкупом, умудряясь не гладить Гриффа против шерсти. Джо молча восхищается ее мастерством и боится влезать своими грубыми грязными сапожищами в их разговор. Затем они прыгают в машину и уносятся прочь от дебаркадера на просторы Хакни, где дорога вьется вдоль противоестественно идиллической сельской местности с коровами и сиреневым закатом.

– Я так не смог бы, – сообщает он ей, любуясь в окно на коровок. – Не нашел бы нужных слов.

Однако, когда Полли осторожно высказывает предположение, что безрассудных выходок на один вечер достаточно, Джо начинает упрямиться и уговаривает ее (видимо, чудом, иначе она не может себе этого объяснить) посетить по дороге домой еще одно место.

IX

Женщины, наделенные Силой;

сокровище Мансуры;

Аввакум.

Сидя на шестом этаже в окне опочивальни престарелой матери кровожадного принца, Эди Банистер в накладных усах, пахнущих тигрятиной и телом полуобнаженной танцовщицы, дает себе несколько секунд на размышления о том, сколь необычный курс приняла ее жизнь. Она сознает, что понятия не имела, чего ожидать, но если и готовилась к чему-либо, то совершенно точно не к этому. Спальня Шалой Кэтти оклеена обоями в тонкую розово-зеленую полоску. На стенах картины, закрепленные на специальных рейках, тут и там стоят накрытые салфетками столики. На каминной полке красуется фарфоровая корова (надпись на подставке гласит, что это подарок из Солсбери), а обшитый красным сукном ломберный стол завален бумагами. Вместо пресс-папье – металлическая модель часовой башни Вестминстерского дворца.

Однако встречает гостью вовсе не та Шалая Кэтти, что беседовала с ней за ужином, и даже не автор письма, которое привело сюда Эди; оскорбленная мать исчезла, от чудаковатой старой кошелки и бывшей светской дивы не осталось и следа. Перед Эди – высокородная вдова Катун-Далан в простом белом платье и халате поверх; ее иссохшие руки, сложенные на коленях, едва заметно дрожат. На большом пальце левой руки черное пятнышко (сама зажигает лампы?), и выглядит она так, словно только что пробежала марафон. Что в данной ситуации неудивительно. От того, как пройдет этот разговор, зависит очень многое. Мягче, мягче, не то старушка испугается – и плакала их операция.

– Мой сын убил моего мужа и своего родного брата, капитан Банистер.

– Да, – кивает Эди. – Знаю.

А как еще, черт побери, прикажете отвечать на подобное заявление? Эди по-прежнему сидит в окне, положив ладони на каменный подоконник и свесив ножки вниз, как дитя.

– Моего внука он сжег в железном ящике.

– Да.

– Он по-прежнему мой сын, – продолжает вдова Катун. – Что я могу поделать? Он по-прежнему мой сын. Я не должна больше его любить, я его ненавижу. Но он по-прежнему мой сын. Поэтому я ненавижу его, а в минуты самой острой ненависти вспоминаю, каким он был в детстве, как смотрел на меня, и гадаю: что я сделала не так, где допустила страшную ошибку, раз он стал таким человеком? Абсолютным чудовищем, Опиумным Ханом Аддэ-Сиккима, которого весь мир считает исчадием ада. А я, выходит, мать чудища. Grendels modor.[30] Старая ведьма… Но могу ли я при этом быть aglæc-wif [31]? Вот в чем вопрос… – Заметив недоумение Эди, она добавляет: – Вы не читали «Беовульф»?

– Директор моей школы называла его порождением языческой тьмы, в которой лишь брезжит свет Христа.

– В таком случае, подозреваю, вы знакомы с ней весьма поверхностно. Быть aglæc значит обладать величием, как во благо, так и во зло. Мой сын таков. Он убил свою семью. Я чуть не утонула в его величии, но предпочла всплыть и отдаться воле его волн. Я не знала, что еще делать. Все-таки я мать чудища. А потом у него возник новый замысел, новый план: создать то, что положит конец всем войнам. Француженка, несомненно, тоже наделена aglæca. Богиня-кузнец. Прометей в юбке, похитительница огня. Она понятия не имеет, что мой сын сотворит с ее детищем. А может, имеет. Может, она тоже что-то замышляет. Дары богов всегда опасны. Герой может принять смерть от собственного клинка. Хотя я не уверена. По-моему, она видит мир иначе. Она не настолько… низка. И все же что-то во мне воспротивилось. Я сказала: нет. Хватит. Дальше тянуть нельзя. Я не позволю сыну пересоздать мир по собственному подобию. Не дам миру погрязнуть в войнах, ужасах и себялюбии. Нет.

Шалая Кэтти оседает. Раз или два всплескивает руками перед лицом, отгоняя мух и воспоминания. Эди Банистер догадывается, что перед глазами старухи возник образ юного Сим Сим Цяня, у которого потерялся мячик или любимый питомец: Мама, ты поможешь его найти? Нет, дитя. Больше я не стану тебе помогать.

– И вот я предала его. Выдала вашему Королю. Но поставила условие, что готова встретиться только с женщиной. Они решили, что того требуют обычаи нашей страны. Ха! Да какое мне дело до обычаев, здесь, сейчас? Как вам кажется, капитан Банистер, меня заботят обычаи? Я замышляю недоброе против родного сына. Плевать я хотела, кто входит в мои покои. Да хоть пять полков британской армии из Индии присылайте! Можно голышом! Поверьте, они меня не смутят и не вгонят в краску. Я знала, что если мне пришлют женщину, то она будет особенная. Абы кому такое важное дело не доверят. Им придется тщательно все взвесить. И прислать лучшую из лучших.

Вдова Катун качает головой, и Эди улавливает аромат розового масла. Черные глазки на исчерченном морщинами, пустом лице смотрят пристально, зорко, оценивающе. Ей что-то нужно.

– У меня есть выбор. До конца дней скитаться по волнам чужой судьбы или вершить свою. Я тоже могу быть великой – по-своему. Это мне по зубам, ведь и во мне есть немного aglæca. Вот почему я попросила прислать вас.

Эди понимает, что ей предоставили слово.

– Для чего?

– Те солдаты внизу – они исполняют ваши приказы?

– Да.

– Аglæc-wif. Женщина, наделенная силой. Ведьма или богиня. Понимаете?

– Нет. Ничуть.

– Если уж я вынуждена пойти на этот шаг – предать единственного из оставшихся в живых сына-убийцу, – то совершаю тем самым великое дело. Это не значит, что я – великая. Велик выбор, который мне предстоит сделать. Это должно быть деяние женщин, наделенных силой. Королевский подвиг.

– О… Простите, тогда они напрасно прислали меня. Я никакой силой не наделена.

– Пф-ф. У вас нет титула, вы хотите сказать. Вы не леди Эди и не герцогиня Эди.

– Да. Я – просто Эди.

– Однако вы явились сюда, на край света, по велению своего Короля и в окружении подчиненных солдат. Вы кое-чего добились в жизни.

– Очень малого.

– Тем не менее, вы чего-то стоите. Играете на большой сцене.

– Пожалуй.

– И вы доведете дело до конца. Вы все сделаете правильно, чего бы это ни стоило?

– Да.

– Значит, вы наделены силой, капитан Банистер. Вы отлично справитесь. Раскроете тайны, раздобудете сокровище и оружие. Переходим сразу ко второму пункту: сокровище у меня есть. Как у любой ведьмы, верно? Великое сокровище, которое ни в коем случае не должно попасть в лапы Сим Сим Цяня. Итак, вы должны взять мое сокровище, умницу-француженку, и доставить их туда, где они будут в безопасности.

– Постойте, мне было велено позаботиться об ученой…

– Если вы хотите позаботиться об ученой, придется делать то, что велю я. Иначе не видать вам моей помощи.

Старая сумасбродка, не без восхищения думает Эди Банистер и протягивает руку Шалой Кэтти. Та улыбается – жуткое зрелище, – и энергично пожимает ей руку. Consumatum est.

– Мы готовы, – доносится от входа мелкий дрожащий голос.

На пороге стоит бледный юноша в утепленном рескианском облачении, очень несчастный и робкий, храбрящийся изо всех сил.

Шалая Кэтти уводит их за собой.

Сим Сим Цянь – из тех мужчин, что любят после любовных подвигов предаться сну в объятьях покоренных дев. Среди лебединых костей, множества кувшинов из-под вина и спящих друг на друге потаскух (на вершине этой горы Эди замечает К Вашим Услугам) храпит и видит сны о войнах и грабеже Опиумный Хан. Эди тошнит при мысли, что он наверняка заставил распятого епископа наблюдать за оргией.

Спасательный отряд во главе с Шалой Кэтти бесшумно пробирается мимо спящего хана к дверям пиршественного зала, затем идет по коридорам из тесаного камня, многочисленным лестницам, туннелям и лабиринтам проходов, пока в нос не ударяет странный едкий запах, а в уши – грохот воды, падающей на медный барабан размером с Кентиш-таун. Шалая Кэтти вскидывает руку. Два ее прислужника отходят в стороны и замирают в ожидании у стен коридора.

Перед ними массивная деревянная дверь. Шалая Кэтти окидывает ее взглядом, в котором предвкушение мешается с нерешительностью. Эди косится на нее.

– Поспешим на выручку? – произносит она.

Шалая Кэтти кивает, делает шаг вперед и открывает дверь.

Глаза Эди еще не успели привыкнуть к темноте, а она уже чувствует, что вокруг – просторный зал, и в этом зале таится нечто огромное. Она словно вошла в конуру исполинского пса и слышит его дыхание. Тут в мозг начинает разом поступать информация от остальных органов чувств.

Зал – просто колоссальных размеров.

Он настолько огромен, что и залом-то не назовешь. Скорее, это собор или пещера. Причем она кажется до странности знакомой, почти родной… О! Ну, конечно. Абель Джасмин выстроил нечто подобное в Корнуолле – специально для гениальной ученой, которую необходимо теперь туда доставить.

Наверху и чуть в стороне Эди различает часть бездонной шахты, которая начинается от тронного зала Опиумного Хана, пробивает дно пещеры и выходит к подземной реке. А еще всюду, куда ни кинь взгляд, громоздятся скульптуры – в человеческий рост и выше, – людей, словно окаменевших в ходе жестокой бойни. Пол усыпан обломками их конечностей, словно здесь когда-то ожили и схватились в смертном бою шахматные фигуры, но в самый разгар битвы игра была остановлена.

Первым делом Эди приходит в голову, что это логово Горгоны Медузы, населенное окаменелыми останками поверженных врагов. Затем появляется предположение, что сквозь пещеру некогда прокатился древний ледник, оставив здесь своих вмерзших в лед пассажиров, и, наконец, что Опиумный Хан приказал устроить под троном огромное кладбище убитых им недругов. Потом до нее доходит, что все воины – сваленные в кучи, пригвожденные мечами к земле, висящие на копьях или рухнувшие на колени, – отлиты из металла. Земля усыпана шестеренками и пружинами, проводами и ремнями, а в воздухе стоит запах раскаленного металла и стройки. Шагая за Шалой Кэтти меж диковинных скульптур, Эди различает на красивых сломанных руках и затейливых масках печати мастеров-рескианцев. Из прорех в медной коже торчат зубчатые колеса, и черные потеки из ран – машинное масло, не кровь. Легион гомункулов.

Эди подходит ближе к одному из них и едва не остается без головы, когда тот резко взмахивает мечом. Она успевает отскочить, и клинок со свистом проносится мимо. Она потрясенно присматривается: гомункул не может сдвинуться с места, поскольку пригвожден к земле копьем противника, однако безглазое лицо внимательно следит за ней. В следующий миг и его противник поворачивает голову в ее сторону. Когда она замирает, они вновь начинают смотреть друг на друга. За спиной Эди непрерывно сквернословит Соловей.

– Одни реагируют на свет, – тихо поясняет Шалая Кэтти, – другие – на звук. Хотя они неуклюжи и незамысловаты, не стоит думать, что они безобидны. Они учатся. Фрэнки говорит, сразу делать их умными слишком хлопотно, поэтому сперва они глупые, но постепенно умнеют, сами пишут для себя перфокарты. То есть, конечно, не перфокарты, все очень современно. Их пониманию есть пределы, зато Фрэнки сумела их объединить. С виду это отдельные устройства, а вместе они как… пчелиный рой. Только каждый член этой семьи ненавидит остальных. Фрэнки говорит, они бесполезны: слишком ограничены их возможности. Память заполняется очень быстро. И все же… они умеют удивлять.

Не в бровь, а в глаз.

Эди осторожно пробирается между игрушечными солдатиками, стараясь не попадаться им под руку, и, миновав очередное скопление, обнаруживает, что это лишь начало: пещера представляет собой поле великой брани, на котором полегли целые механические армии, поколения солдат – от самых сложных моделей, почти не отличимых от людей, до совсем топорных, беспомощных ящиков с хрупкими ручками-манипуляторами. Все они, частично или полностью разломанные, соединены друг с другом, земля усыпана катушками бумажной ленты, перфокартами и пружинами, висящими из рваных ран. Было какое-то словцо… Да. Роботы. Металлические рабы, неразумные механизмы, ведущие друг с другом вечную войну.

Эди наблюдает, как ее бойцы разглядывают механических солдат, и всей душой надеется, что они не видят в них отражение себя. Один из ящиков с ручками вцепляется в ногу Флагштока. Он пинком отшвыривает его в сторону, потом встает на ящик обеими ногами и прыгает, покуда металл не складывается, а механическая рука не повисает.

– Малец-то боевой! – не без восхищения восклицает Флагшток и тут же, заметив на себе недоуменные взгляды остальных, спрашивает: – Чего? Мебель не портим, да?

Эди ведет их за собой вглубь пещеры.

Вероятно, река когда-то бежала здесь свободно, то и дело подмывая землю и выходя на поверхность; теперь ее воды обузданы колесами и турбинами: огромные винты вращаются в клетях и баках; валы гудят смазанными подшипниками; катушки меди в несметных количествах гудят и искрят за влагозащищенными стеклянными экранами; всюду змеятся кабели и провода, соединяющие этот бесконечный град удельной емкости с шипящими шарами, котлами и иными, еще более диковинными предметами – пластинами из серебристого металла, самородками, вращающимися в воздухе шариками и взмывающими под потолок черными стержнями, между которыми горят дуговые разряды.

Толстый кабель тянется от одного верстака к небольшой расселине в стене футов пяти шириной. Оттуда временами вырывается странный мерцающий свет – не ультрамариновый, как у зловещих спиралей в тронном зале, а светло-голубой. Мгновением позже раздаются выстрелы. Что еще хуже, доносится свирепый крик: «Американцы!»

Эди машинально делает шаг к стене и осторожно входит в расселину. Проход резко расширяется, в нос ударяет запах джунглей и… крепкая, едкая вонь навоза, раскаленного металла и соломы.

Эди сворачивает за угол и выходит из пещеры. За спиной на фоне ночного неба высится поросшая сочной зеленью гора, а вдаль уходят рядами, мерцая в голубом свете киноэкрана, серые ноги-столбы, тучные бока, морщинистые морды, с внимательным безмолвием следящие за человеком на экране, который беспорядочно палит из револьвера в темноту подворотни.

– Съели?! – кричит беглец. – Живым вам не дамся, легавые!

Эди уже хочет охнуть от удивления, но Шалая Кэтти увлекает ее обратно в пещеру.

– Они не любят, когда им мешают смотреть фильм, – очень тихо произносит она.

– Это ведь слоны! – возражает Эди.

– Да. Во времена моего отца для них ставили спектакли, им играли музыку. Теперь они смотрят кино. – Поскольку Шалой Кэтти это явно представляется чем-то само собой разумеющимся, Эди не спорит; старуха вздыхает. – Кроме них у меня никого не осталось, – произносит она так тихо, что ее почти не слышно за выстрелами с киноэкрана. – Верные друзья отца моего отца. Они как дети. Доверяют мне. Не ему. Только мне. Поэтому он решил стереть их с лица земли. Закованные в броню, они непобедимы и не знают преград. Дар слонов заключается в том, что их нельзя использовать с дурной целью. Они – воины сердца, а не машины. Вот почему ему нужен Постигатель. Потому что мои слоны ему неподвластны. Потому что он – зло.

Шалая Кэтти говорит спокойно и ровно, но на ее щеках блестят слезы. Эди не обнимает ее: не хочет, чтобы женщина, наделенная силой, рыдала на ее груди.

– Фрэнки там, – минуту спустя произносит Шалая Кэтти.

Эди проходит за ней в другой зал, где кое-кто ведет себя очень по-французски.

Множество рескианцев трудятся над неким подобием латунного аквариума. Он висит в воздухе на лебедке или кране, и широкоплечий монах с двумя помощниками, пыхтя, вытягивают его из воды, а остальные придерживают и следят, чтобы он не перевернулся. Одна только жидкость весит добрую тонну, думает Эди. Подъемные блоки, должно быть, очень хорошо откалиброваны.

Посреди всего этого стоит маленькая женщина с копной взъерошенных темных волос и в простой, видавшей виды блузке. На ней кожаный фартук и брюки, пошитые не то из плотной шторы, не то из покрывала. Даже издалека слышно, что она очень недовольна: до Эди доносится резкая, ритмичная, бурливая речь, которая может сойти за «обсуждение» только с большой натяжкой. Объект ее гнева – рескианец с изнуренным лицом и в кузнечных крагах.

– Да что же… Ох, ну и болван! Да, Деннис, ты болван. Только посмотри! Ты нарушил волну, теперь придется начинать все заново… Non! Non, машина безупречна. Оно позволит сохранить… Да, позволит! Позволит, потому что я так сказала! Конструктивная и деструктивная интерференции гасятся… О, nom de Dieu! Оно не включено! Почему… Смотри! Ты хотя бы вторичную обмотку подключил? Mais non, не подключил…

– Вот незадача, – бормочет Шалая Кэтти. – Кажется, мы не вовремя.

Темноволосая женщина – судя по неровной челке и странной проплешине с одного бока, она стрижет себя сама, – всплескивает руками.

– Придется все делать заново! Полностью! С самого начала. Немедленно! Где компрессор? – Она оборачивается, и в тот же миг раздается протяжный низкий звон, после чего что-то с тихим бульком падает в реку. – Connerie de chien de merde! Это был он?! Молитесь небесам, что это не мой компрессор!

– Все хорошо, – спокойно отвечает один из монахов. – Упал чайник.

Похоже, женщине от этого не легче. Она достает из-за уха мелок и принимается быстро писать что-то на земле. Затем достает из кармана второй мелок и, чтобы сэкономить время, пишет обеими руками сразу.

– Она амбидекстр, – шепотом поясняет Шалая Кэтти. – И в свободное от напряженных размышлений время может одновременно делать несколько дел. Говорит, это полезно для мозга. Я ей советую есть побольше рыбы, но, видимо, этого недостаточно.

– Я вас слышу, – не оглядываясь, говорит женщина. – Пожалуйста, не тешьте себя мыслью, будто вы меньше отвлекаете человека от работы, если тихонько подкрались сзади и перешептываетесь, чем если бы вы вломились сюда с духовым оркестром, трубящим «Надежду и славу» [32], и военно-морским флотом, палящим из всех орудий по коллекции фарфора и стекла музея Гуггенхайма!

Деннис – так, судя по всему, зовут крупного монаха – коротко вздыхает, пряча лицо в ладонях, затем поднимает голову.

– К тебе гости, Фрэнки, – твердо произносит он.

– Ко мне не приходят гости. Никто не знает, что я здесь, а если бы и знали, никому нет до меня дела, – не менее твердо отвечает Фрэнки, продолжая строчить на земле мелом.

Два монаха тем временем берут удочку и вытаскивают из воды чайник. Он выглядит… старым.

– Это точно чайник? – спрашивает Эди.

– Я немного его доработала, – заявляет Фрэнки.

– Обычное дело, – безучастно добавляет Деннис.

– Прежний был неработоспособен, – продолжает Фрэнки. – Видимо, его создатели руководствовались соображением, что он всегда будет наполовину полон. Хотя… хм… может ли конвекция газов непосредственно над водно-чайной смесью благоприятно влиять на процесс заваривания? Впрочем, даже будь это так, вопрос удобства наливания чая первостепенен. Я ошпарилась. Да и качество напитка было непредсказуемо. Готового продукта, понимаете? Хотя я очень внимательно подошла к вопросу отбора листьев.

У Эди складывается впечатление, что в последнем Фрэнки видит некий злой умысел старого чайника, который в данный момент становится частью загадочного аппарата у дальней стены.

– Меня зовут Банистер, – начинает Эди.

– А я – Эстер Франсуаза Фоссойер. Можно просто Фрэнки. Здравствуйте, Банистер.

– Здравствуйте, Фрэнки.

– Приятно было познакомиться и рада была поболтать! Полагаю, вы знаете, где выход?

Она отворачивается. Эди недоуменно смотрит на Шалую Кэтти, и та жестом велит ей продолжать, причем поживее. Вид у вдовы Катун слегка нервный – куда более нервный, чем следовало бы ожидать от женщины, решившей предать своего кровожадного сына-убийцу.

– Что же до Постигателя, – резко бросает Фрэнки через плечо, – можете передать Хану, что он еще не готов. Я столкнулась с рядом непредвиденных трудностей. Наблюдение за некоторыми характеристиками материи приводит к накладкам, которые… eh, bien [33]. Зато мне удалось значительно усовершенствовать источник питания. Возможно даже… хм. – Она отстраненно смотрит перед собой, и Эди буквально слышит, как раскрывается Вселенная под ее всепроникающим, всепрозревающим взглядом. – Да. Любопытно. Эксперименты с чаем могут помочь найти ключ. Я… хм…

– Фрэнки, капитан Банистер приехал по поручению британского правительства. Я попросила о помощи самого короля…

Эди Банистер кивает.

– Я вызволю вас отсюда.

– Вызволите?

– Да, – отвечает Шалая Кэтти. – Мы об этом говорили.

Фрэнки обращает на нее долгий взгляд. Черный локон щекочет ей щеку, и она смахивает его с лица, оставляя на коже меловой след. Лицо у Фрэнки бледное, веснушчатое, с мелкими острыми чертами. Ростом она от силы пять футов два дюйма, и все у нее миниатюрное. Рукава блузки покрыты чернильными математическими записями. Она хмурится.

– О. Разве? Да, пожалуй… Потому что Сим хочет, чтобы я сделала ему оружие. Вы ведь знаете, как он обаятелен. Я и не думала, что у него такие планы. Он показался мне… филантропом. «Положить конец войнам». Я идиотка. Почему сразу не догадалась? Разумеется, я не стану ему потакать. Но сейчас уезжать нельзя. Работа в самом разгаре! – Она смотрит на Эди, вскидывает руку. – Сможете вернуться за мной через несколько недель, Банистер?

Эди изумленно глядит на нее.

– Вы про чайник?

– Нет, нет. На него уйдет от силы день. Нет, мне необходимо испытать компрессор и… eh, bien, у вас сразу глаза остекленели. В общем, мы испытываем оборудование. Уже начали. Я изолирую стоячую волну. Эта волна, понятное дело, из воды, однако математические расчеты те же. – Она указывает на подвешенный аквариум.

– Что-что?

– Волна. Из реки. Я беру волну из реки и помещаю в бак, пытаясь сохранить все ее свойства. Вы, разумеется, понимаете, что это значит?

– Нет.

– В старости, пожалуй, открою школу для умных молодых людей и буду преподавать им основы наук.

– Фрэнки, – твердо произносит Шалая Кэтти, – повежливей, пожалуйста.

Та издает утробный рык.

– Ладно! Хорошо, Банистер, слушайте меня внимательно и приберегите свои потрясенные «что?» на потом, иначе я закричу… Итак. Под истиной можно понимать совпадение нашей картины мира с объективной реальностью. Когда то, во что мы верим, совпадает с тем, как все обстоит на самом деле… Вы разглядываете мои брюки. С ними что-то не так?

Эди, в этот момент раздумывающая, не закинуть ли эту говорливую сумасбродку на плечо и не унести ли отсюда прямо сейчас, отвечает, что с брюками все в порядке. Причем она не кривит душой. Брюки скроены хорошо: сразу видно, что под ними весьма приличные ноги.

– Boff! [34] Итак: истина – это когда разум правильно воспринимает мир. Человеческий разум подобен волне, волне в баке. Он формируется в мозгу. Очень сложные процессы генерируются сравнительно сложной штукой по более-менее простым законам. Наш мозг – это особый вид камня. Когда вода проходит над камнем, ее поверхность возмущается, верно? Образуется то, что мы называем стоячей волной. Так вот, разум и есть эта волна. Жизнь есть движение воды согласно определенным закономерностям. Смерть – это исчезновение закономерностей вследствие того, что камень сточен или убран. Понимаете? Чтобы разум мог постичь истину – действительно познать ее, а не просто в нее поверить, нужно изменить природу волны. Усилить или углубить волну, чтобы она дошла до самого дна реки, соприкоснулась с реальностью напрямую, а не посредством глаз и ушей. Машина, которую я создаю, призвана это сделать – усилить волну. Получается своего рода новый эхолокатор, новое чувство. Чувство постижения истины. Которое естественным образом позволит изменить мир в лучшую сторону. Voilà. C’est simple [35].

– Что такое вода?

Фрэнки Фоссойер умолкает и очень пристально смотрит на Эди.

– Прошу прощения?

– В вашем примере. Если волна – это наш разум, то что такое вода?

– Впервые за последний год кто-то задал мне действительно умный вопрос. Понимаете, в этом вся суть. Вода есть содержимое Вселенной. То, из чего сделана материя и энергия. Ха! Скажите маленькому швейцарцу, что я его переплюнула!

– Мисс Фоссойер…

– Доктор.

– Доктор Фоссойер, что нам это даст?

– Пока ничего. Я занимаюсь наукой, а не технологиями.

– Хотя бы в теории.

– В теории нам откроется вся правда. Абсолютная истина. А потом, быть может… Нет. Для начала довольно и абсолютной истины, верно?

Она вопросительно смотрит на Эди. Та в ответ смотрит на нее.

– Не понимаю.

– Скольких войн можно избежать, сколько жизней спасти, если правда у всех на виду? Если любое утверждение можно проверить на истинность? Только представьте, к каким прорывам это приведет. В общении. В науке. Подлинное знание… Представьте, мисс Банистер, что вы способны с ходу разоблачать ложь и обман. Разве это не облегчит участь человечества? Конец неправде. Впереди новый век, который мы воздвигнем на фундаменте истины, Банистер.

– Капитан Банистер.

Фрэнки Фоссойер вдруг расплывается в улыбке. Ее улыбка подобна английскому лету: редкий, щедрый дар, ласковое тепло на коже.

– Ах да, конечно, капитан, – лукаво поправляется она, а затем окидывает тело Эди долгим взглядом и весьма коварно ухмыляется.

Эди Банистер краснеет. Львы и тигры, и медведи! Боже! [36]

– Доктор Фоссойер, нам пора.

– Non. Я не могу бежать. Я должна закончить работу. Вернитесь, пожалуйста, позднее. Если необходимость еще не отпадет. Hein? [37]

Шалая Кэтти фыркает.

– Нет, Фрэнки, нет и нет! Она не может вернуться, не может подождать, твой побег нужно устроить этой же ночью. Каждый шаг тщательно просчитан.

Фрэнки Фоссойер только отмахивается.

– Подумайте… насколько лучше будет жить в мире, где истина общедоступна? На один процент? На пять? Какая критическая масса положительных перемен приведет к спонтанному зарождению утопии? – Лицо Фрэнки озаряется улыбкой, затем тут же мрачнеет. – О… с другой стороны, если правды будет слишком много, могут возникнуть проблемы на физическом уровне. И уж совсем нежелательно запустить каскад предопределяющих событий… – Она принимается лихорадочно строчить что-то на полу.

Шалая Кэтти всплескивает костлявыми руками.

– Фрэнки! Капитан Банистер! Нам нужно уходить, сейчас же!

– Я не могу, я работаю…

– Возможно, у нас есть несколько часов, – осторожно предполагает Эди, не в силах оторвать взгляд от запачканной мелом щеки Фрэнки Фоссойер.

– Нет! Медлить нельзя! Все уже началось!

Эди улавливает в ее голосе некий намек, с трудом отрывается от погруженной в размышления Фрэнки и смотрит на Шалую Кэтти.

– Что… началось?

Шалая Кэтти пожимает плечами – по-стариковски, даже не думая извиняться, – и встает к Эди вполоборота.

– Мой план.

– Ваш план.

– Мой отвлекающий маневр.

– Какой именно?

– В лучших военных традициях. Чтобы помочь вам исполнить задуманное.

– Какой отвлекающий маневр?!

– Газовые краны на кухнях, – отвечает Шалая Кэтти. – Я устроила все так, чтобы они загорелись.

Она широко улыбается. Где-то сбоку потрясенно давится один из рескианцев.

Брат Деннис обращает на нее полный ужаса взгляд.

– Этот дворец построен на природном резервуаре газа! – восклицает он. – Вся цитадель скоро… взлетит на воздух!

– Да, – кивает Шалая Кэтти. – Это надолго всех отвлечет.

Вот так запросто планы Эди Банистер летят ко всем чертям.

Изрыгая непрерывный поток брани, от которой скисло бы не то что молоко, но и виски, она бежит по коридорам пылающего дворца, катя за собой деревянный ящик на колесиках.

– Мое сокровище! – прокричала старая ведьма после того, как Эди наорала на нее и закинула на плечо Фрэнки, дабы положить конец любым дальнейшим препирательствам. – Все, что осталось от навеки усопшей Мансуры! Во всем мире нет ничего ценнее, ничего прекраснее! Ящик находится в западной комнате моих покоев – заклинаю, отвези его Джорджу! Другие старые и не переживут поездки. Им конец, так или иначе. Но его… его ты обязана спасти, обещай!

Эди не привыкла отказывать друзьям – пусть эта старая перечница и запорола ее операцию самым безумным, самым возмутительным образом («Устроить взрыв газа, старая кочерыжка?! Совсем из ума выжила, черт подери!»), и пусть от этого славному королю Георгу все же будет какая-никакая польза. Это уже вопрос чести, и она за какие коврижки не допустит, чтобы с содержимым ящика что-то случилось. Ни пылинки, ни единой крошки пепла на него не упадет.

Впрочем, она успела высказать Шалой Кэтти все, что о ней думает, пока тащила на спине визжащую бесовку-ученую, искренне сочувствуя похитителям из сераля [38]. И почему, скажите на милость, она спасает эту гениальную дуру, которую Господь не наделил даже малой толикой ума – еж и тот умнее! – когда она могла бы удирать отсюда в компании К Вашим Услугам и верных друзей, чтобы затем предаться куда более приятным занятиям?

Послужу отечеству, н-да… Ай-ай, ну что за цирк! Впрочем, увидеть, как десяток монахов, задрав рясы, бегут в горы, прихватив с собой только то, что можно унести в руках, и тележку с бесценным компрессором Фрэнки – что бы это ни было, – дорогого стоило.

У себя в комнате Эди перевесила разъяренную Фрэнки на Соловья, велев ему нести ее к реке, звать на помощь, дать сигнал на «Купару», чтобы забирали нас отсюда на хер! Подключайте морпехов и плевать, кто об этом узнает!

Затем она выбежала в коридор, требуя как можно скорее показать ей путь, чуя дым и мысленно прикидывая силу взрыва при таком-то давлении стольки-то килограммов газа на столько-то квадратных дюймов. Примерно в это время грянул первый взрыв, дворец дрогнул и дал крен, как корабль, взбирающийся на волну. Когда Эди удалось подняться на ноги, вокруг уже вовсю полыхало, и многие конструктивные элементы дворца – те, что прежде располагались перпендикулярно друг другу – выглядели пугающе диагональными.

Шалая Кэтти обняла Эди, с важным видом повязала ей на плечо фиолетовый пояс от своего платья, потом вновь обняла и воскликнула: «Женщины, наделенные Силой!», что было бы очень мило, если бы Эди не испытывала такого сильного желания выпороть ее ремнем.

Теперь она спасается бегством, волоча за собой чертов сундук, – тяжеленный, мать его за ногу! Внутри гремит что-то увесистое, так что штуковина запросто может опрокинуться на крутом повороте. Впрочем, ныть некогда: сейчас бы добраться до лодки, а поволноваться еще успеем. Неясно только, как предстать перед капитаном и командой в таком – предельно не замаскированном – виде и что сказать в свое оправдание.

К дьяволу!

Со стены на нее валится пылающий ковер. Ха! Мимо… А вот хрупкому ящику чуть не досталось, о да, и парящий в воздухе пепел уже тянет к нему свои призрачные пальцы. Эди изо всех сил дергает ящик за ремень, и на сей раз увесистое содержимое, отскочив от внутренней стенки, ей помогает. Ящик скрипит, будь он неладен, кряхтит и громыхает. Еще одна забота: толкнешь его слишком сильно, он, чего доброго, развалится на части и рассыплет все сокровища по раскаленному полу, и что тогда? Полный едрись-оно-все-конем, ответил бы Соловей. Эди опять дергает ремень, посылая ящик вперед, и успевает восхититься собственным предплечьем в багряных отсветах пламени.

Сосредоточься.

Второй грандиозный ба-бах сотрясает стены дворца. Впереди рушится арка, обломки камней с грохотом осыпаются, лопаясь и треща: от жара камень разрывает изнутри. Эди исторгает дьявольский рев – искра ожгла ей плечо через рукав кителя, – и собирается с мыслями. Это лишь начало, основной пласт пока не взорвался, и кто знает, что за адская машина прячется в пещере Фоссойер, – и как она себя поведет, если ее поджечь или потревожить иным способом? Фрэнки, кажется, говорила (пока Эди тащила ее на закорках), что за этим зрелищем лучше наблюдать с очень большого расстояния – или не наблюдать вовсе… Такими темпами дворец взлетит на воздух куда раньше, чем Эди успеет выбраться, а это не входит в ее планы. Никакого аутодафе, срочно ищем вдохнове… О, нет! Впуск, сжатие, рабочий ход, выпуск. Четыре такта работы двигателя внутреннего сгорания (которые Эди вообще-то изучала для подрывных целей), но вот он, ключ к решению: самоходный экипаж. У нее ведь есть ящик – да, без двигателя, зато разгон приличный, и разве в ее детстве подобной штуки не было у каждого уважающего себя мальчишки? Тележка, какое-нибудь корыто на колесиках. Причем девчонкам кататься никогда не давали. Ха!

Эди покрепче ухватывается за ремень, вскакивает на ящик и, время от времени отталкиваясь ногой от пола на поворотах и для разгона, мчит вперед. Побег на тележке, неплохо! Она принюхивается. Из ящика доносится странный запах, пряный, сельскохозяйственный. Будто содержимое проложили сушеным илом со дна реки.

Сосредоточься.

И правда, худшее еще впереди. А вот и оно: горящие трупы, много. Никак, морпехи с «Купары» тут поработали? Или ребятки Соловья? Желудок урчит от приятного аппетитного запаха, затем возмущается, когда до мозга доходит, чем пахнет, и Эди едва не прощается с ужином. Пахнет жареным мясом. Это люди – и свои (пусть не ближайшие друзья, хвала богам), и враги (впрочем, теперь уже не особо), но все-таки люди, а не кебабы, даже если ее нос считает иначе. Она с силой отталкивается от пола, чтобы побыстрей миновать место резни – вперед, вперед, быстрее!

Правильное решение: как раз один живой подвернулся, вооруженный, машет тесаком и скрежещет зубами от злости. Едрись-оно-все-конем!.. Эди несется к нему, на ходу соображая, что делать. Скорость и немалый вес ящика должны сыграть Эди на руку, да и оригинальность ее транспортного средства несколько обескураживает головореза, состоящего на службе у Опиумного Хана: не каждый день дерешься с хрупкими белолицыми девами в военной форме, несущимися по огненным волнам на деревянном ящике на колесиках. Пожалуй, на свете очень мало людей, которые не растерялись бы в подобной ситуации.

Наконец головорез приходит в себя и бросается в атаку. Эди резко упирается ногой в пол, отчего тяжелый ящик начинает вращаться на месте, увлекая ее за собой. Завертевшись, как в хороводе вокруг майского дерева на сельском празднике, Эди с размаху бьет его правой ногой в голову. Хороводное будо! Головорез падает на пол, как куль с картошкой. Черт, ему на помощь спешит из коридора дружок с очень неприятным ножом – скорее, мечом, – наперевес. Госпожа Секуни научила ее разбираться в холодном оружии. Это, конечно, не настоящий боевой нож – не вакидзаси, не сабля и даже не финка, – а какая-то помесь мачете и тесака. Зато какой же большой. Гиперсомнически огромный.

Верзила замахивается ножом и ревет.

Вот дрянь.

Эди отпрыгивает в сторону, бросая драгоценный ящик на произвол судьбы, и очень быстро пригибается, потому что Гиперсомнический Верзила несется на нее куда быстрее, чем ожидалось. Свезло так свезло: у парня, помимо мышц, есть мозги. И дерется неплохо. Разве это разрешено?

Сейчас главное – не умереть. Эди отскакивает влево, а он бьет вправо и промахивается.

Ка-дзын-н-н-нь! Меч-то на славу сработан, ничего не скажешь: когда он со звоном вонзается в мозаичный пол, выбивая из него искры и вибрируя, на клинке не остается ни единой отметины. Верзила резко вытаскивает меч из пола, тот пролетает в дюйме от бедер Эди и едва не рассекает ее пополам… кувырок, и вот она опять на ногах. Яма араси… Женщине, решившей чего-то добиться в жизни, приходится быть либо очень умелой, либо очень отчаянной, и в любом случае – очень смелой. Эди успевает задаться вопросом, стал бы этот хмырь слушать их с госпожой Секуни беседу о преимуществах азиатского деспотизма в сравнении с плановой экономикой и диктатурой пролетариата, в финале которой ему предложили бы изменить точку зрения, – и приходит к выводу, что Яма араси, пожалуй, имеет свои преимущества.

Он нападает вновь. Вместо того, чтобы попятиться, она бросается на него и совершает непростительный грех: предвосхищает атаку, начинает выполнять прием еще до того, как ей представляется такой шанс. К счастью, ошибка остается незамеченной (или противник просто не знает, что сулят ее движения). Руки Эди проскальзывают меж его рук, бедро она заводит между ним и его мечом… Сконцентрируй ци. Или, как, несомненно, сказала бы Фрэнки Фоссойер: пусть твой центр тяжести сместит центр тяжести противника… Нагибаясь, она ощущает спиной легкое касание – будто по ней провели перышком, – слышит, как враг приземляется, и завершает прием. На тренировках от них требовалось приставить меч к шее партнера, но в жизни меч куда тяжелее, и прием Яма араси в смертном бою используют неспроста… хрясь.

Минус один верзила.

Не присматривайся. Не думай. Забирай ящик и уноси ноги. Ищи своих.

Эди мчит на ящике по коридору, громыхая колесами, до безумия напуганная, потрясенная своим поступком и отчаянно, изо всех сил цепляющаяся за каждую секунду жизни.

В тронном зале все летит к чертям.

– Послушайте, капитан Банистер, вышло досадное недоразумение. Ваши люди, судя по всему, пытались вызволить вас из заточения, и я так и не смог им объяснить, что вы у меня в гостях. При этом мои люди пытаются защищать меня, вдобавок какая-то несчастная душа подожгла мой прекрасный дворец. Ой, капитан, а что у вас за диковинный ящик?

– Подарок от вашей матери, Хан, – отвечает Эди голосом капитана Банистера и оглаживает усы, проверяя, на месте ли они; теперь это не имеет значения, но да, она по-прежнему мужчина. – Просит передать его королю, судя по всему. Скажите, дворец кишит бандитами, или мне чуть не отрезал голову кто-то из ваших людей? – произносит она ядовито, подчеркивая «р» в последнем слове. – Какая незадача, Хан! Я ведь все-таки посол.

Дворцовая стража Сим Сим Цяня вооружена не на современный лад – то ли Опиумному Хану нравится средневековый флер, то ли он просто не доверяет своим молодчикам серьезное огнестрельное оружие, – и все-таки несколько мушкетов у них есть, а стрела, выпущенная из лука, не менее смертоносна, чем пуля, а то и более, особенно если ты выбрал не самое надежное укрытие. На тренировках Эди однажды видела, как стрела проткнула насквозь металлический лист. В тронном зале находится около двухсот воинов Хана. Они окружили хозяина плотным кольцом, а напротив стоят тридцать с гаком морпехов с «Купары» под предводительством Соловья и Флагштока (лица у них очень решительные и очень обреченные). Ни Фрэнки, ни Шалой Кэтти нигде не видно. Господи, только бы это значило, что они обе уже на борту подлодки – и, стало быть, операция благополучно завершена. Так… теперь надо постараться, чтобы их тут не прикончили. Явно назревает конфликт, притом самого скверного рода.

Опиумный Хан обдумывает положение и намеревается что-то сказать. А потом смотрит на Эди – и она впервые видит его истинное лицо. Словоохотливый киношный злодей исчезает, от веселенькой лукавой улыбки не остается и следа. Перед ними – тварь, которая заперла своих родных в камере и сожгла их живьем. Все равно что смотреть на змею, выползающую из волчьей шкуры.

Очередной взрыв сотрясает стены, на сей раз где-то рядом.

– Я потерял интерес, – равнодушным тоном произносит Сим Сим Цянь. – Убить всех. Пожар потушить. Головы оставить мне, разумеется.

Солдаты Сим Сим Цяня волной устремляются вперед, и ребята Эди дают им отпор. Таков освященный веками обычай сынов английского Севера: когда все пропало, сражайся и оставь врагу на память несколько шрамов. Невозможно поверить: они умудряются задать людям Хана недурную трепку. Тогда Сим Сим Цянь достает из ножен меч и сам вступает в бой. Эди узнает, как на самом деле выглядит кровавая расправа.

Сим Сим Цянь безупречен. Дело, безусловно, в его ногах. Они несут его ровно туда, куда ему надо, и где ты меньше всего его ждешь. Он всегда настигает с нежелательной стороны, метит в раненую ногу, в подбитый глаз. Он проворен и силен, однако не руки и плечи сообщают силу ударам его узкого мяча, а пятки и бедра. Он движется сквозь битву, как ткацкий челнок, протягивая за собой нить смерти. Эди не знает, смогли бы Секуни – даже в их лучшие годы – потягаться с ним в бою.

Наблюдая за Сим Сим Цянем, Эди понимает, что не сможет ни одолеть его, ни выжить в схватке – надежда только на чудо. Она все равно идет в атаку. Ее глаза видят Сим Сим Цяня и только его, а он видит Эди и – вот мерзавец! – даже не обращает на нее внимания. Выхватывает пистолет и походя, словно отмахиваясь от надоедливой мухи, стреляет в нее с левой руки. От верной смерти ее спасает широкая спина Флагштока.

Флагшток смотрит на Эди с прежней добродушной похотью во взгляде.

– Эх, графиня, – тихо произносит он, – досадно-то как!

И падает в ее объятия. В его позвоночнике зияет черная дырка.

Сим Сим Цянь улыбается, и Эди чувствует его удовлетворение. У нее в голове звучит голос: Возможности будо прискорбно ограничены, капитан Банистер. Мой изощренный разум испытывает особое удовольствие, когда я заставляю вражеского офицера смотреть, как умирают вверенные ему солдаты. Весьма пикантное зрелище, не находите?

Эди понимает, что потерпела поражение. Фрэнки спасется, да. Цель операции достигнута. Но она, Эди, умрет на чужбине смертью тайного агента, и никто об этом не узнает. Оплачут ли ее смерть Абель Джасмин и Кларисса Фоксглоув? Много ли английских девушек будут рыдать по погибшим солдатам в мокрые подушки? Будут они винить капитана Банистера лично или клясть превратности войны? Эди выставляет перед собой руки, занимая самую надежную из оборонительных стоек, и готовится к смерти.

К ее удивлению, Сим Сим Цянь вскидывает руку в воинском приветствии. Он почти похож на человека. Мгновением позже она различает удовольствие в его взгляде. Он наслаждается ее поражением. Это не сочувствие. Это – сытость.

Сим Сим Цянь приближается, почти не касаясь сапогами пола. Она чувствует себя неуклюжей и ничтожной. Он улыбается вновь. Я буду убивать вас по частям, капитан.

Спасение приходит неожиданно. Раздается громкий треск, затем высокий трубный рев. Тяжелый ящик на колесиках разлетается, и оттуда выскакивает маленькое свирепое серое существо в узорчатой металлической броне. Найдя взглядом фиолетовую повязку на предплечье Эди, оно решительно загораживает ее от врагов. Затем вскидывает голову и трубит вновь: звучит высокая нота, удивительно громкая, пронзающая стены. И тут же ей в ответ из-под стен дворца раздается другой звук: низкий, трубный гул охотничьего рога или, скорее, нестройный рев тубы размером с дом.

Эди опознает серое существо лишь тогда, когда Врата Смирения разлетаются в щепки, и в брешь стремительно вламываются огромные мускулистые звери, пахнущие потом, навозом и специями. Сим Сим Цянь мгновенно отскакивает от Эди, и его клинок позорно летит прочь, кувыркаясь в воздухе. Секунду она смотрит на эту картину, затем исторгает победный клич.

Самое могучее кавалерийское войско из всех, что когда-либо видели земли от устья до истока реки Аддэ, от бесконечных Катирских гор до обширных синих вод Индийского океана, врывается, снося преграды, в тронный зал. В авангарде уже вздымается стена: это разгневанная мать сметает одних солдат Сим Сим Цяня, обращая в бегство других. За спиной исполина возникают другие, еще крупнее; очертя голову и свирепо трубя, они бросаются в бой. Все они явились сюда на зов нового, закованного в броню, маленького – от силы ей по плечо, – но преисполненного злости и решимости стража Эди.

Дар Шалой Кэтти: боевой слоненок.

Ситуация на поле боя кардинально меняется.

Относительно тихо; значит, никто не стреляет. При этом Аманда Бейнс весьма громко кричит. Причиной ее гнева стало появление отверстий в кормовой башне (любые отверстия на подлодке считаются Плохим Знаком), а еще тот факт, что Эди должна была проникнуть на территорию врага тайно, а вместо этого, похоже, объявила войну небольшому княжеству и не оставила от него камня на камне. Хуже того, ей не удалось ни убить, ни задержать оскорбленного правителя, что, судя по всему, крайне важно сделать, когда ты совершаешь де-факто неожиданное нападение на другое государство. «Купара» на тихом ходу движется в сторону открытого моря, и никто всерьез не ждет, что ее выходу в этот океан может кто-то воспрепятствовать, ибо последняя попытка преградить ей путь до сих пор горит. Даже не просто горит, а весьма выразительно полыхает, – следствие того, что Аманда Бейнс окончательно вышла из себя. Оно горит так, что любому ясно: остальные суда, построенные примерно в тех же окрестностях и в то же время, наверняка сейчас горят просто из солидарности. Аманда Бейнс выполнила морской аналог следующего приема: крепко двинула врагу в пах, а потом долго, упоенно пинала его, беспомощно корчащегося на полу, на глазах у всех моряков и пиратов Аддэ. Моряки и пираты Аддэ ответили на это согласно многовековому морскому обычаю: нашли себе неотложные дела на суше. Ни за какие сокровища Опиумного Хана они не станут мешать «Купаре». Однако даже их предусмотрительного безучастия недостаточно, чтобы унять ярость Аманды Бейнс, которая до сих пор тяжело отдувается, давая окружающим понять, насколько она не рада такому исходу.

– Вдобавок, – кричит Аманда Бейнс, словно убеждая саму себя, что это даже хуже, чем внезапное объявление войны, – у меня в каюте слоненок!

– Совершенно верно, – кивает Эди.

– И чем же, – продолжает Аманда Бейнс, стараясь не вспоминать ясноглазого зверя и свой восторг, когда тот подал ей шапку с верхней полки, – чем прикажешь его кормить? А?!

Именно в этот миг до Эди вдруг доходит, что она не умерла, чудом выжила и в целом неплохо справилась с задачей. Она ударяется в слезы. Аманда Бейнс, суровая морячка, бормочет что-то про излишне впечатлительных девиц, которым следует ограничиться малеванием пейзажей, и уходит осматривать обломки своего перископа.

– Потрясающе, – произносит новый голос прямо Эди в ухо. – Впрочем, с конструктивной точки зрения оставляет желать лучшего.

Аманда Бейнс изумленно смотрит на Фрэнки Фоссойер. Та разглядывает циферблаты совершенно секретного капитанского мостика «Купары». Рескианец Мокли, изготовивший немалую часть корпуса и оборудования этой подлодки своими руками, едва заметно приподнимает бровь.

– Что именно вас не устроило?

– Следует эффективней использовать имеющиеся ресурсы. Это судно может показать себя гораздо лучше.

– Вот как? – спокойно осведомляется Аманда Бейнс.

– О да! – отвечает Фрэнки Фоссойер.

– Спасибо, что заметили. Очень любезно с вашей стороны.

– Инженеру моего уровня не составит никакого труда внести необходимые коррективы, – непринужденно продолжает Фрэнки.

– Неужели?

– Да. Конструкция судна не слишком сложна, хотя и впечатляет новаторскими технологиями.

– Вот как.

– Я могу набросать план.

Аманда Бейнс невольно оживляется, затем виновато косится на Мокли.

– План?

– Ну да. Бумага у вас есть?

– Я был бы вам признателен, – вмешивается Мокли. – Вы знакомы с такого рода системами?

– Нет. Ваша лодка уникальна, не так ли? Прекрасная разработка. У ее создателя, несомненно, врожденный инженерный дар. Мне доставит большое удовольствие усовершенствовать его работу.

Мокли слегка ссутуливается, затем вновь напускает на себя монашескую безмятежность. Аманда Бейнс, напротив, делает постную мину.

– Может, вы заодно нам скажете, чем кормят слонов?

– Hein! Конечно. Им показана растительная диета. Коренья и листья, кора… О. Я поняла, в чем сложность. Ничего, будем импровизировать. Сгодятся бурые и иные водоросли. Я подготовлю список. Желательно не отпускать его плавать.

– Они плавают?

– И очень хорошо! Хобот, понятное дело, выполняет роль дыхательной трубки. Однако загнать слона обратно на борт будет чрезвычайно непросто.

– Учтем.

Из капитанской каюты доносится звук, будто аккордеон шлепнулся в рисовый пудинг. Фрэнки Фоссойер пожимает плечами, поднимая их почти до ушей.

– Слоны – как люди, – без особого сочувствия произносит она. – Не все они – прирожденные мореходы.

Шесть дней спустя «Купара» идет на глубине пятисот футов, и Эди вновь слышит, как рычат и лают клепки обшивки. Верная псина оказалась в непростом положении. Родные воды слишком далеко, суда Кригсмарине и Императорского флота Японии слишком многочисленны, а холод и давление – беспощадны. Вражеские корабли заметили «Купару» (то ли их навел злопамятный Хан, то ли от англичан просто отвернулась удача) и теперь рыщут по морю, прислушиваясь к тихой работе ее двигателя и сбрасывая взрывчатку в водные толщи. Раз в несколько секунд вся каюта содрогается, и листы обшивки визжат и воют: взрывная волна пинком отшвыривает «Купару» в сторону. Ни одна собака не заслуживает такого обращения. И ни одна не смогла бы так долго его выдерживать. Здесь, на глубине, «Купаре» грозит смертельная опасность.

В довершение всего Эди, похоже, сходит с ума: ей чудится, что где-то рядом поет хор. Но вот дверь открывается, и она понимает, что нет, это не галлюцинация, в недрах подлодки действительно поют. Странный, низкий, нестройный хор.

– Капитан Банистер?

Эди еще не сняла форму и накладные усы – на случай, если им придется всплыть и сдаться врагу (а затем провернуть что-нибудь эдакое). Фрэнки Фоссойер с тем же приятно-рассеянным выражением на лице объясняет ей, что «Купара» скоро не выдержит нагрузок и, вероятно, произойдет имплозия.

Имплозия. Очень, очень скверное слово. До сих пор Эди искренне считала, что самые скверные слова – сплошь англо-саксонского происхождения и относятся к определенным частям человеческого тела. Она ошибалась. Ни одно из знакомых ей срамных словечек в подметки не годится этому холодному, безукоризненно точному латинизму: «имплозия».

– Думаете, мы продолжим это… – Фрэнки всплескивает руками. – …погружение?

Подлодка заваливается набок от очередного подводного пинка, и Эди подбрасывает вверх. Фрэнки успевает схватиться за дверную раму; они вдруг оказываются почти вплотную друг к дружке. Эди кивает.

– Не сомневаюсь. Если у врага не кончатся снаряды.

– Лодка весьма прочна. Даже поразительно прочна. Но не до такой степени. Она не выдержит многократных сотрясений, корпус просто треснет.

Фрэнки вглядывается в пустоту, будто воочию видит, как ширятся многочисленные трещины.

Эди, хоть и не имеет математического дара, склонна с ней согласиться. В стонах «Купары» появился характерный надрыв: отчаянные, резкие звуки кажутся куда более зловещими, чем колокольный гул, который она издавала несколько минут назад, когда разорвался первый снаряд.

– Что ж. Стало быть, мы умрем.

Фрэнки Фоссойер недоуменно смотрит на нее.

– Это совершенно ни к чему, – наконец произносит она. – Преступное расточительство! Нам еще многое предстоит сделать. Boff! – Она всплескивает руками, как бы возмущаясь, что ей приходится иметь дело с неразумными людьми. – Я этого не допущу. Будьте добры, идемте за мной, Банистер.

Поскольку ничего другого ей не остается (кроме как в одиночестве ждать, когда ее поглотит ледяная пучина), Эди послушно идет следом.

Фрэнки невелика и проворна, а Эди – в форме, которая на судне Аманды Бейнс что-то да значит, поэтому они без труда продвигаются сквозь мешанину перепуганных орущих мужчин, пытающихся совладать со страхом. Кроме того, ни одному из матросов не придет в голову спускаться туда, куда они держат путь. Именно оттуда доносится странное зловещее пение – из шифровальной «Купары». Фрэнки открывает дверь и входит.

Рескианцы молятся. Шифровальная машина отключена – очевидно, сейчас в ней нет необходимости, – поэтому они стоят на коленях перед ней, лицом друг к другу, чтобы не сложилось впечатление, будто они поклоняются машине (поскольку это совершенно не так), и поют. Их молитва похожа на григорианские распевы, монотонные и печальные. Здесь, в одном помещении с поющими, Эди разбирает слова и понимает, что это молитва об умирающих.

Услышь нас, Господи, избави нас от кончины постыдной, скоропостижной, без покаяния, ибо нет покаяния после смерти. Помилуй нас, Господи.

Она содрогается. Ничто так не наводит на мысли о неотвратимости смерти, как религиозные тексты.

– Eh, bien, – хлопает в ладоши Фрэнки Фоссойер. – Ça suffit. Довольно. Есть работа.

Рескианцы умолкают и не без досады поднимают взгляды. Фрэнки, в свою очередь, раздражает их нерасторопность. Она хватает ближайшего монаха за щеки и орет ему в лицо:

– Подъем! У нас. Есть. Работа. За дело!

То ли они приняли ее внезапное появление за ответ на свои мрачные молитвы, то ли, при всей их честности, рескианцы – просто люди, которым тоже хочется отвлечься от мыслей о смертоносной пучине и бесконечного буханья вражеских бомб над головой… Все они моментально встают, и Мокли спрашивает, что нужно делать.

– Эта ваша штука… – Фрэнки указывает на шифровальную машину. – Она нагревается?

– Да, – отвечает Мокли.

– Как вы ее остужаете?

– У нас есть ледогенераторы. Сеть Посейдона.

– Превосходно. Мой компрессор поможет еще сильнее понизить температуру. Хорошо. А древесина у вас есть? Нет, стойте. Водоросли. Морская капуста – для слона!

Рескианцы заметно тушуются. Слон на борту судна не доставляет им большой радости. Пришлось освободить для слона исследовательский отсек в переднем трюме, после чего один очень несдержанный человек sotto voce предположил, что стейк из слонятины приятно разнообразил бы их скудный рыбный рацион. Соловей случайно это услышал и едва не придушил наглеца. Команда Эди прониклась к слону иррациональными чувствами – вероятно, потому что немало его сородичей полегло в бою, спасая их от Сим Сим Цяня. Если бы не этот отважный зверь, все они висели бы сейчас на крюках во дворце Опиумного Хана.

– Да, – кивает Мокли. – Морская капуста у нас есть.

– Bon. Значит, надо… hacher… измельчить капусту на мелкие кусочки. Сделать слизь. Ясно? И добавить воды, очень холодной. Суперхолодной. Затем пустить эту субстанцию по трубам. Тут везде трубы, верно? Нужно забить их под завязку. Они взорвутся наружу? Хорошо. Насосы у вас мощные? Ладно, неважно, все равно их мощности недостаточно, я их усовершенствую. Займитесь капустой, сделайте… как бишь ее?.. шотландское слово, но не хаггис, а из овсянки… Да! Поридж! Готовьте поридж, живо! А ты, – добавляет она, злобно воззрившись на горе-пожирателя слонов, – собирай шланги. Неси все шланги, какие найдешь.

– Что мы делаем? – спрашивает Эди, бросая на пол китель и садясь на него; Фрэнки тем временем сдирает кожух с первой из холодильных установок Мокли.

– Создаем новую подводную лодку, – отвечает Фрэнки Фоссойер, – пока не сломалась старая. – Особенно оглушительный рев оглашает субмарину. – Произойдет это очень скоро. Поэтому… – Она указывает на стоящую перед ней машину. – За работу!

И они принимаются за работу. Пальцы у Эди краснеют, ногти обламываются, пока она вручную нанизывает гайки и шайбы на болты, затем докручивает щипцами и ключами, передает инструменты дальше и начинает заново. Cрастить концы, зафиксировать, затянуть – и так без конца, под вопли и хрипы гибнущей субмарины, содрогающейся в предсмертных муках.

«Купара» заваливается на бок. Эди вцепляется в компрессор, Фрэнки – в Эди, и так, сцепившись, они летят к потолку. Потом лодка возвращается в исходное положение, и они падают на пол. В неразберихе один рескианец почти полностью оттяпал себе палец и теперь подносит его к глазам, чтобы осмотреть. Фрэнки велит ему оторвать его к черту и возвращаться к работе, потому что с девятью пальцами можно жить, а когда черт знает сколько атмосфер воды раздавит твое тело, как пустую яичную скорлупку, – нет. Он пожимает плечами и делает, как велено. Шок. Или отвага? Эди не уверена, что есть разница. Да уж, смерть – верное средство от боли… Она вдруг вспоминает, как в детстве услышала наставление одной старухи:

«О да, эдо нудно деладь, мадам, вы уш поверьде! Не до чердовы бедьмы смаздеряд зе лодэки из зкорлубы и выдуд нах в боре!»

Ей потребовалось много лет, чтобы разгадать смысл этих слов, и теперь она повторяет их изумленной Фрэнки:

– Это нужно делать, мадам, вы уж мне поверьте! Не то чертовы ведьмы смастерят себе лодки из скорлупы и выйдут на них в море! [39]

«Купара» – лодка из яичной скорлупы. Она давно преодолела допустимую глубину погружения, и металлическая скорлупа вот-вот треснет.

Один из рескианцев смеется и повторяет слова Эди. У него корнуолльский акцент – та старуха, должно быть, была из Дорсета, – и Мокли повторяет за ним, изображая яйца всмятку и хлебные палочки из тостов; безумная фраза служит им аккомпанементом, перекрывая царящий вокруг грохот. Фрэнки бранится по-французски и заявляет, что они ненормальные, однако в конце концов им удается сделать то, что она задумала: подключить компрессор и насосы к трубам. Глядя на кнопку включения, она начинает строчить что-то мелом на переборке.

– Да, да, морская вода, хорошо, пока все хорошо, да… холодная, конечно, это еще лучше! Итак. Надо учитывать давление. И соль… Установкам поначалу придется непросто. Холод внутри судна будет… в общем, будет очень холодно, велите всем одеваться теплее. Впрочем, некогда. Потом можно будет обогреть помещения, да. Кроме того, будет… bon. А еще… – Она умолкает, а секунды все идут, бомбы все рвутся; тут до Эди доходит, что Фрэнки ушла в себя, и она с силой пихает ее локтем в бок. – Ах, mordieux! Черт возьми! Я идиотка. Про воздушные карманы забыла, – бормочет Фрэнки и принимается сверлить дырку в стене переборки. В этот миг один из матросов Аманды Бейнс врывается в комнату и начинает орать, чтобы она немедленно прекратила.

Его голос полон такого животного ужаса, что он перекрывает все остальные крики страха и ужаса на борту «Купары», и из-за двери выглядывает еще один матрос. Он тоже начинает орать.

– Идиот! – кричит Фрэнки Фоссойер. – Я знаю, что делаю! Не мешай работать профессионалам!

Проходит двадцать секунд, на борту царит полный тарарам – как будто глубинных бомб, растущего давления, разваливающегося корпуса и неминуемой гибели судна вместе со всем экипажем было недостаточно. Боцман целится во Фрэнки из пистолета, та упорно продолжает сверлить переборку, а матросы орут шефу, чтобы он ее пристрелил. В любую секунду все накроется медным тазом, потому что орущие матросы не выполняют свои прямые обязанности, а «Купара» отзывается на все их усилия неохотно: у одного двигателя вышли из строя подшипники, и лодку то и дело оглашает визг умирающего металла. Враг наверху знает, что жертва на последнем издыхании. Один из рескианцев начинает бормотать: В Твои руки, Господи, предаю душу мою, каковую Ты создал и питал. Смилуйся надо мной, ибо я грешен, и Эди наступает ему на ногу.

А потом наступает мгновение абсолютной тишины. Эди не сразу соображает, в чем дело, наконец до нее доходит, что бомба разорвалась прямо над «Купарой»: от давления у нее лопнула левая барабанная перепонка, и правая тоже вот-вот порвется. Боль такая, что мозг воспринимает ее лишь частично – маленькими, то и дело все озаряющими вспышками. В остальное время мир затянут сплошным серо-багровым маревом. Калейдоскоп картинок.

Вода поднимается – выше, выше, очень быстро.

Боцман машет руками, приказывая всем покинуть отсек.

Фрэнки Фоссойер не обращает на него внимания.

Переборочный люк захлопывается, замуровывая их внутри.

Вода стремительно прибывает – настолько холодная, что Эди ощущает холод даже сквозь боль. Но пошевелиться она не может. Сил нет.

Вокруг происходит страшное. Взрывы швыряют «Купару» туда-сюда, лодка шатается, как пьянчуга, затеявший драку в баре. Очередной взрыв опрокидывает ее на бок, и больше она не выпрямляется. Она начинает падать. Эди чувствует это загривком. Подлодка идет на дно, стремительно вращаясь по спирали против часовой стрелки. Не тонет, а уходит в пике.

Скоро вода зальет генераторы, и игра будет кончена.

Фрэнки Фоссойер нажимает кнопку, затем хватает Эди за руку и рывком втаскивает ее на скамью.

– В воде оставаться нельзя, – говорит она.

Нашла о чем волноваться!

Расчетная глубина погружения «Купары» составляет порядка девяноста футов. Точной цифры не знает никто. Они быстро летят вниз и скоро достигнут этого предела, если уже не достигли.

Целым ухом Эди различает скрип.

А потом что-то меняется. Происходит что-то странное, но – Эди понимает это по довольному лицу француженки, – что-то ожидаемое. И хорошее. Вода перестает прибывать. Затем белеет. Замерзает.

«Купара» вздрагивает, будто сбрасывая огромный груз, и, покачиваясь, собирается с силами.

Имплозии не происходит. «Купара» зависает в темной толще вод. А через несколько мгновений снаряды перестают падать. Эди изумленно разглядывает ледяной блок у себя под ногами.

– Они думают, мы умерли.

– Почему?

– Потому что мы потеряли значительную часть корпуса, конечно.

– Тогда почему мы не умерли?

– У нас появился новый.

– Новый корпус?

– Да.

– Как? Откуда? Из чего?

Фрэнки радостно улыбается.

– Изо льда, – отвечает она как ни в чем ни бывало. – И морской капусты – ее процентов четырнадцать, для податливости. В форме неровной жемчужины. Толщиной около десяти футов, полагаю… да, приблизительно. Сталь лишь немногим прочнее. – Опять улыбка. – Конечно, льда здесь немало. Отличное судно. Мне бы и голову такое не пришло; вместо того, чтобы тщетно избегать любых погрешностей и отклонений от идеала, создатели смирились с несовершенной реальностью и адаптировали ее под свои нужды. Впечатляет!

«Купара», идущая сквозь непроглядный водный мрак на глубине тысячи футов, – призрак мухи, застывшей не в янтаре, но во льду.

X

Прах их забери;

брат Шеймус;

Ах-хну-хаха.

– Я спятила, не иначе, – бормочет Полли Крейдл, поворачивая на Гилдхольт-стрит.

Она так точно повторила тон своего брата, что Джо невольно смеется. И, немедленно спохватившись, осторожно косится на нее: не обиделась?

– Да смейся на здоровье, – с улыбкой произносит Полли. – У тебя приятный смех. Хотя ты явно подзабыл, как это делается.

– Пожалуй.

Он пробует снова, хихикает и хохочет на разные лады. Со стороны, наверное, звучит диковато, но Полли по-прежнему улыбается.

Он показывает пальцем вперед.

– Нам туда. Дальше пойдем пешком.

– Есть, сэр!

Она по-герлскаутски отдает честь и этим тоже почему-то его смешит.

Место их назначения высится в дальнем конце улочки: причудливая, расхлябанная каменная громадина с жуткими пристройками в духе викторианской готики. Двери огромные: черный дуб, обшарпанный, с подпалинами (когда-то здесь жгли уголь, а позже – нефтепродукты). Единственная яркая деталь – огромный бронзовый дверной молоток и натертая до блеска ручка.

Джо Спорк не бывал здесь уже несколько месяцев. Порой ему снятся кошмары о том, как он поворачивает за очередной книжный шкаф и обнаруживает пустой ящик с чистой белой карточкой спереди, куда он должен поместить свой мозг.

– Фамилия? – спрашивает сквозь толстую древесину Боб Фолбери, мастер на все руки в «Гартикле» и по совместительству супруг архивистки Сесилии.

– Спорк, – отвечает Джо, хотя они с Фолбери знакомы больше двадцати лет.

– Входите и добро пожаловать в дом искусств! Помните о правилах «Гартикля» для посетителей. Перед тем, как покинуть здание, посетителю надлежит погасить все задолженности. В этих стенах, – сурово продолжает Фолбери, открывая дверь, – категорически запрещено торговать вразнос, плеваться, распространять слухи, ссуживать деньги, устраивать дуэли и играть в азартные игры. С добрым утречком, Джо!

– Мне нужна помощь, – с порога говорит Джо, и его напряженный тон заставляет Боба Фолбери мгновенно помрачнеть.

– Надеюсь, ты не нарушал закон?

– Ко мне приехали приставы, Боб, и иные представители власти.

– Продажные чиновники?

– Целое стадо.

– Прах их забери! Моль поест их, как одежду, и черви пожрут их, как шерсть, а правда твоя пребудет вовек. Это из Библии, Джо. Знаешь, я всегда считал, что здесь Господь имел в виду сборщиков податей и таможенников.

– Спасибо, Боб. Это Полли, – неловко представляет свою спутницу Джо; мистер Фолбери тут же выпячивает грудь на офицерский манер и протягивает ей руку.

– И мне очень приятно с вами познакомиться, мисс Полли. Боб Фолбери, привратник дома искусств. А вы кто будете – мастерица, мучительница или муза?

– Всего понемногу.

Мистер Фолбери улыбается.

– Значит, муза. Муз я люблю больше всего.

Он ведет их за собой по коридору, гордо демонстрируя гостям владения: обшитые деревянными панелями стены, картины кисти Брюнеля и Бэббиджа по соседству с работами менее именитых (но не менее талантливых) акварелистов, старинные чертежи и страницы древних математических книг. Экспонаты в «Гартикле» необычные, вещает он, многие изготовлены вручную или потеряли хозяев, а некоторые – все сразу. Да и само здание особенное, каких только нововведений здесь нет! И пневмопочта викторианских времен, и канализация Томаса Твайфорда, и раздвижная крыша на третьем этаже флигеля, чтобы наблюдать за Луной. Имеется тут и старинная охранная система с тревожными кнопками в основных залах, хотя даже Боб Фолбери опасается ею пользоваться.

– Вы, должно быть, пришли к старой Людоедке? – осведомляется Боб. – Она сейчас пишет монографию о своих зубах.

Сесилия Фолбери – гордая обладательница обширной коллекции вставных зубов, в том числе старинных. Жемчужина коллекции – заводная челюсть, изготовленная по заказу моряка, которому пушечное ядро оторвало часть плечевого нервного сплетения, из-за чего он утратил способность жевать. Сие наводящее ужас стоматологическое собрание занимает в «Гартикле» отдельную комнату, и именно ему Сесилия обязана своим жутким прозвищем, которое она любит оправдывать, украшая себя по настроению теми или иными экспонатами коллекции.

Боб Фолбери, судя по всему, находит эту причуду жены самобытной и очаровательной.

– Мне нужны вы оба. И еще проигрыватель грампластинок.

– Что ж, мы к твоим услугам! Пойду раздобуду патефон?.. Чертовы сборщики податей! Прах их забери! – Затем он бросает взгляд через плечо в обшитый деревом коридор и кричит в темные, обшитые деревом недра фонда: – Дорогая! Споркыш пожаловал!

Раздается вопль, будто тромбонистку ущипнули за мягкое место во время увертюры, а затем – зычный рев, исторгаемый парой пожилых женских легких.

– Так-так, да не стой ты в дверях, заходи! Все тепло выпустишь, а это – вопиющее нарушение нашей экологической политики, не говоря уже о том, что я умираю от холода!

Сесилии – могучей, как гора, и в серебряном шлеме седых волос – по-прежнему не видно за полуприкрытой дверью, однако глас ее разносится по всему дому искусств.

Когда они входят в комнату, стул на колесиках отъезжает от овального бюро, и удобные тапки шлепают по натертым до блеска полам. Невысокая мускулистая женщина с короткими волосами, напоминающими стальную шапочку для душа, выскакивает на них из сумрака. Глаза за стеклами огромных очков в винтажной прозрачной оправе кажутся поистине огромными.

– Споркыш? Джо Спорк? Что ж ты сразу не сказал, дубина стоеросовая?! Джо? Джо! Джозеф! А ну иди сюда и расцелуй меня!

Людоедка простирает руки в стороны и прижимает Джо к груди. Мистер Фолбери вздыхает.

– Если заметишь, что у нее голодный вид, сразу кричи. Даже если она просто странно на тебя посмотрит. Я на такой случай храню для нее сырое мясо в жестянке из-под печенья.

– Поклеп! – кричит Людоедка. – Наглая ложь, оговор, вранье! Кто это? Что? Что? Как девушку могут звать Уолли? А, Полли! Да-да, конечно. Замечательно. Смотрю, даже мясцо на костях есть, слава богу, а то на нынешних жердей без слез не взглянешь… Фолбери, умолкни! Я вовсе не на суп ее присмотрела. Нет и нет! Эта чушь про антропофагию уже в печенках у меня сидит! Завязывай. Лучше пойди завари чаю. Чтоб был крепкий и оранжевый. Я уже чую, что наш Споркыш вляпался в историю и неспроста пожаловал. Как я поняла? Очень просто! Иначе бы этот тип неблагодарный вообще сюда не явился!

Глаза золотой рыбки, брови Мона Лизы – ох, ну и взгляд… Боб Фолбери с улыбкой удаляется.

Теперь, в тишине, Сесилия вновь осматривает Джо Спорка, на сей раз внимательнее. Она обращает внимание на его осунувшиеся, заросшие щетиной щеки, на впалые глаза. Затем косится на Полли Крейдл и подмечает между ними нечто, что приходится ей по душе. Рентгеновское зрение с субтитрами. Старушачье кунг-фу. Наконец она заключает Джо в нежные объятья.

– Ах, мой дорогой, – бормочет она. – Мой дорогой, дорогой мальчик. Когда выдастся минутка, непременно сходи и обними Фолбери, и сообщи ему, что я заставила тебя в ближайшее время прийти к нам на ужин. Ему так тебя не хватает!

– Обязательно обниму, – говорит Джо.

– На днях напугал меня, – продолжает она. – По-настоящему. Проснулся среди ночи и давай задыхаться. Ну все, думаю, сердце отказало! Ан нет: аллергия на новые подушки. И все же ты приходи, Джо. Пожалуйста.

– Приду.

– Потому что рано или поздно сердце ему действительно откажет.

– Я приду, – заверяет ее Джо.

Она долго и внимательно смотрит на него, гадая, стоит ли верить обещанию.

– Вот и славно. Тогда к делу. Чем я могу тебе помочь?

– Тед Шольт. Рескианцы. Брат Шеймус.

– Ах, Джо, это такая нехорошая история. И очень давняя. Половина – ложь, не сомневаюсь. Ты меня не послушался, да? Все-таки полез к этим чертовым Гакоте?

– Да. – Врать ей он не способен.

– А я предупреждала, предупреждала!

– Тогда было уже поздно.

– Понимаю. В таком случае рассказывай все, как на духу, и начнем плясать оттуда. Перебивать не стану.

Она никогда не перебивает. Эйдетическая память Сесилии Фолбери отличается взбалмошностью, своенравием и непредсказуемостью: она проводит странные параллели и обнаруживает неочевидные связи между явлениями, фиксируя факты с первого упоминания. Сесилия молча слушает историю Джо о поездке в Уиститиэль и загадочном улье, о Теде Шольте, о тонком и толстом, о черных незнакомцах с поступью цапли, наконец, о Билли Френде и о том, как его спас Мерсер. За это время Сесилия не раз и не два щурит глаза; Джо знает, что в эти мгновения она проводит те самые связи: блуждает по длинным переулкам лабиринта памяти, извлекает на свет давние события и заново их изучает.

Вот рассказ окончен, и Сесилия Фолбери несколько минут сидит молча, уставившись на стол, подергивая губами и непрерывно оглаживая со всех сторон висящую на груди вставную челюсть. При этом она едва слышно посасывает язык, и это – единственный звук, нарушающий тишину, и единственный признак того, что она не уснула. Наконец Сесилия открывает глаза.

– Пчелы, – произносит она. – Золотой рой.

– Вроде того.

– Говорят, их становится больше. По всему миру находят новые ульи. Видимо, они валялись без дела в чуланах и кладовках, дожидаясь… чего-то. Люди испугаются. Лично мне страшно. Вчера были беспорядки в Москве и Нанкине. И в Каракасе. Ульи везде, Джо. Их расставили по миру – и, возможно, спрятали, – с неким умыслом.

– Знаю. Прости.

– Не глупи! – рявкает она. – Тебя подставили. – Она обращает на него сердитый взгляд, затем прищуривается. – Ты ведь понимаешь, да? Господи, мальчик мой, конечно, тебя подставили! Только не говори мне, – обращается она к Полли, – что все это время он убивался и винил себя в случившемся?

Полли кивает.

– Ха! Уж ты-то должен понимать. Если ты случайно шарахнешь по пальцу стамеской, разве в этом виновата стамеска? Нет. Инструмент тут ни при чем.

Что ж, если так посмотреть… Джо благодарно улыбается Сесилии. Та грозно сводит брови и продолжает:

– Итак, рескианцы… Это долгая история, много важных сведений. Я попрошу Фолбери все напечатать. Но сейчас, как я понимаю, тебе нужна сокращенная версия.

– С примечаниями, при необходимости, – вставляет Полли Крейдл, и Сесилия, бросив на нее одобрительный взгляд, отвечает, что постарается все ужать, однако некое подобие контекста непременно предоставит.

«Гартикль», на всякий случай предостерегает их Сесилия Фолбери, подобен викторианскому газовому фонарю на темной улице: это кованый столб с дрожащим огоньком на вершине, окруженным зеленоватым туманом. Ближе к центру все видно отчетливо. Изобретение наручных часов, рассвет и закат заводной игрушки, непреходящее очарование граммофона – все эти истории просты и понятны. Чем дальше от огня, тем больше вокруг диковинного: вспомним, к примеру, заводную карету Людвига II, запряженную железными лошадьми и приводимую в движение с помощью маховика; она, вероятно, существовала лишь в воображении одного австрийского мошенника.

И, наконец, есть совсем уж невообразимые истории, в которых много непонятного, неверно понятых кривотолков и слухов о полуправдах. И одна из них – история о падении ордена Джона-Творца.

Рескианцы были ремесленниками, уверовавшими в силу искусства. По их убеждению, оно способно возвышать, очищать и облагораживать людские души. Их изделия были так хороши, что британское правительство, столкнувшись во время войны с острой нехваткой ресурсов, собрало почти всех рескианцев Англии и привлекло их – во главе с неким гением – к созданию боевых машин.

Гением оказалась женщина, приехавшая в Англию в поисках убежища. Как часто бывает с такими людьми, она отличалась темпераментностью и скверным нравом.

Творческий союз вышел неординарным, и плоды их совместного труда тоже получились необычными, если не сказать эксцентричными, – что, впрочем, не отменяло их эффективности. Рескианцы создавали машины и транспортные средства, попутно совершая полезные научные открытия, а в области решения неразрешимых задач и умения водить врага за нос могли бы потягаться с Блетчли-парком [40]. Они работали столь эффективно, что правительство продолжило с ними сотрудничать и после войны. Они укрепляли защиту Британии от Советского Союза и никогда не обсуждали своих дел даже с американцами, которые к тому времени не выполнили обязательств (Сесилия Фолбери фыркает) по договору о взаимной обороне, предусматривавшему совместные работы в ядерной области и передачу ракетных технологий.

А потом – где-то в конце 60-х или начале 70-х, – случилась трагедия. Что-то пошло не так с величайшим рескианским проектом, произошла катастрофа, в результате которой погибли почти все жители прибрежной деревушки. Ходили слухи, что вовсе не научные эксперименты привели к физическим разрушениям: скалу сбросили в море позднее, дабы замести следы. Гениальная ученая или бежала, или погибла, как знать? На этом все закончилось; спустя тридцать лет, проведенных рескианцами у правительственной кормушки, их бросили на произвол судьбы. И они сгинули.

– Шиш да зарез, – бормочет Джошуа Джозеф Спорк.

– Точно, дорогой, – отзывается Сесилия Фолбери. – Точно. – Она громко хлюпает носом – не то простуженно, не то слезливо, – и поднимает на него полный страдания взгляд. – Тебе нужно это знать, понятно? И никто не расскажет эту историю лучше меня, потому что я там была. В ту ночь, когда избрали брата Шеймуса.

И она начинает рассказ: уголки губ опущены, влажный взгляд устремлен в прошлое.

К чему всегда стремились рескианцы, так это принимать участие в любых проектах светского мира, способных, будучи претворенными в жизнь, открыть в человеке Божественное. В самом деле, шептали самые храбрые из них, разве не могут ярчайшие, безупречнейшие плоды человеческого труда привлечь взгляд Господень? И разве они не были созданы в результате тесного контакта с Божественным внутри?

Сесилия вздыхает.

– Исход этой битвы был предрешен заранее, верно, Джо?

– Пожалуй.

– Разумеется. После войны в мире не осталось места ремеслам. Вещь, которая не произведена машинами, не поставлена на поток, мало кому по карману. Возникла новая доктрина: уникальность – элитарна, масскультура – это хорошо. Совершенство должно быть доступно всем и быть компактных размеров, чтобы сунуть его в пакет и унести домой.

Какое-то время рескианцы отважно продолжали свое дело, но к восьмидесятым сдались. Все эти пиджаки с подплечниками, появление товаров широкого потребления и консьюмеризма. Плееры вместо граммофонов. Видеомагнитофоны вместо шарад. Народ подключили к индустриальной машине. Все должно было быть «мега». Мегабаксы. Мегазвезды. Мегасмерть. «Мега» означает «миллион», как вы знаете. Что ж, для рескианца миллион – это чересчур много. Миллион дней – это больше тридцати человеческих жизней. Миллион миль – четыре расстояния до Луны. В восьмидесятых все мыслили миллионами.

Это их уничтожило. Если Бог – в деталях, значит, Бог умер.

Орден Джона-Творца начал чахнуть, что было печально и закономерно. Ремесленным движениям это свойственно: пройдя сколько-то миль пути, они загибаются. В тот момент, когда новый, еще неопытный Хранитель по имени Тед Шольт начал разыскивать средство для спасения светского мира, у него появился соперник. Лжепророк.

– Это произошло на моих глазах, – угрюмо произносит Сесилия, словно рассказывает о публичной смертной казни. – Нам позвонил один друг Фолбери и заявил, что нашел замечательного человека. Странного, удивительного человека, который спасет рескианцев. Ну, мы к нему поехали, конечно. А кто бы не поехал? Когда мы прибыли на место, началось ужасное. Он не собирался ничего спасать. Он хотел все присвоить, только никто этого не понимал.

Боб Фолбери обнимает жену за плечо. Увидев, что ей трудно говорить, он продолжает рассказ за нее:

– Он называл себя братом Шеймусом и был… самим совершенством. Профессор Мориарти, черт подери! Ирландской крови в нем было не больше, чем в яйце по-шотландски.

Шеймус брал людей за живое. Он явился, как блудный сын, как птица, что на закате возвращается в гнездо. Пришел в Шэрроу-хаус пешком, открыл кованую калитку, миновал заброшенную железнодорожную ветку военных времен, тисовую аллею и подъемный мостик через ров, вырытый с неизвестной целью бывшим владельцем еще в викторианскую эпоху, затем услышал автомобили и бой часов на башне и посетовал, что многоэтажки загораживают вид на реку. Шеймус убедил людей, что всей душой любит и сад, и вид, и дом, ставший прибежищем ордена Джона-Творца. Он разделяет их боль и понимает их страх. Он – Божий избранник.

По-английски брат Шеймус говорил с роскошным иностранным акцентом. Ходили слухи, что он учился в Иерусалиме, в семинарии при армянской Апостольской церкви. А до того – в Итоне, служил в Специальной авиационной службе и работал с Вильгельмом Райхом. Якобы он принял постриг в Бирме вместе с другим монахом, который умер от малярии, а в шестидесятых отправился в Рим – учиться у иезуитов. Словом, он стал легендой еще до своего появления в Шэрроу-хаусе.

Мир меняется слишком быстро, сказал нам Шеймус, и к худшему, поэтому он здесь – чтобы дать бой. В главном зале Шэрроу-хауса, в самом его сердце, под каменными сводами, сложенными из тесанных вручную камней, среди потолочных фресок и расписных колонн, воспевавших уникальность и самобытность, брат Шеймус плел паутину из слов.

Он был их кумиром, Джо. Он признавался им в любви, когда остальные считали их бесполезным пережитком. Он вскружил им головы. И заметь, его всегда сопровождали люди, непрерывно записывающие каждое его слово. Даже на телекамеру его снимали! Ты, наверное, помнишь, какой это было тогда редкостью, Джо. До восемьдесят второго года в нашей стране было всего три телеканала. Но эти люди внимательно следили за всем, что он делал, – значит, он делал что-то важное. Когда человек, постоянно находящийся в центре внимания, говорит, что хочет быть только с тобой, – это, знаешь ли, производит неизгладимое впечатление.

– Я сидела на галерке, – рычит Сесилия Фолбери, – и молча его ненавидела. Ненавидела всей душой, потому что сразу поняла: он лжец и однажды оставит их ни с чем. Он стоял за кафедрой и ломал их, а они думали, что все наконец налаживается.

«Ремесленничество, – говорил им он, – лишь способ достижения высшей цели. Не так ли? Мы стали художниками, потому что любим ремесла и искусства – или потому что любим Бога?» Тут надо понимать, Джо, что прежде с ними никто так не разговаривал. Рескианцы не были харизматами, не чувствовали, что на них сошел Святой Дух, и не просили друг друга свидетельствовать. Они были мастерами, и притом очень благоразумными. Очень спокойными.

Это и сделало их легкой добычей. Я увидел, как у одного из братьев, давнего члена ордена, перехватило дыхание – словно ему нанесли неслыханное оскорбление, а потом на его губах заиграла странная улыбка. Будто он всегда втайне мечтал что-то сделать, и наконец это было ему позволено.

– «Мы любим Бога», – сказал кто-то, и все закивали. «Мы хотим, чтобы нас посетило откровение, – продолжал брат Шеймус, – не так ли?» «Да», – отвечали они. «Однако Господь нас покинул. То ли Он испытывает нас, то ли Ему просто плевать. Неизвестно. Он – Господь. Пути Его неисповедимы. Мы с вами помним многие Его деяния, но Он ни разу не пытался объясниться. В нашем мире есть то, что дарует нам более точное, исчерпывающее откровение, чем искусства и ремесла. Машина, которая позволит открыть Бога. Механическая молитвенная мельница, которая явит нам истину. Но эта машина способна на гораздо большее». «А именно?» – спросили они. «Если Господь покинул нас – если Создатель предоставил нас самим себе, – то мы найдем способ привлечь его внимание». «Привлечь?» «Машина весьма притягательна. Она озадачит Господа, затянет, как водоворот. С ее помощью мы положим конец Его молчанию. Мы узрим Его. А Он узрит нас. Мы наконец пройдем испытание, достигнем зрелости. И потребуем – да, потребуем, как это сделал Моисей, – потребуем, чтобы Он говорил с нами».

Конечно, это было богохульство чистой воды, но тогда, из его уст, все звучало очень разумно. Несколько минут все ошарашенно молчали, будто получили рыбиной по голове, а потом кто-то закричал: «Шеймус!» и тут же все повскакивали и стащили бедного Шольта, тогдашнего Хранителя, с помоста, и водрузили туда Шеймуса.

Времени он зря не терял. Живо приступил к делу. В тот же вечер велел им покрыть лица – в знак безразличия Господа к человеку, – и они покрыли. Тут же чудесным образом нашлась жуткая черная марля, и всех, кто отказался носить покрывала, выгнали взашей. Они попытались завладеть остальными зданиями, но кто-то им помешал – подозреваю, что правительство.

Очень скоро рескианцы изменились. Ремесленники пропали; наших давних друзей сослали или разогнали, а вместо них Шеймус привел своих людей, бандитов и головорезов, в качестве мирян, а монахами назначил каких-то немых. Он называл их Корнуолльскими Сиротами.

Джо так и подскакивает на месте.

– Это был рейдерский захват, – вставляет Сесиля Фолбери дрожащим голосом. – Конечно, восьмидесятые же на дворе!

В повисшей скорбной тишине Джо осмеливается задать вопрос:

– Сесилия… Тот друг, который тебя приютил…

– Да, – кивает она. – Это был твой дед, Дэниел.

Минуту-другую все молчат.

– Джо, – наконец произносит Полли Крейдл. – Нам пора. Мерсер, наверное, нас потерял.

– Одну минуту, мне нужно кое-кому позвонить.

– Джо.

– Это важно, Полли. Честное слово.

Она со вздохом кивает, и Сесилия Фолбери разрешает Джо воспользоваться их телефоном. Тем временем она окидывает внимательным взглядом Полли – и останавливается на сумке с пластинками у нее на плече. Вопросительно приподнимает брови. Полли кивает. Людоедка расплывается в улыбке и тихонько гладит Полли по руке.

– Сообщница, – радостно говорит Сесилия. – Ну, наконец-то!

Телефон стоит в деревянной кабинке, изящные резные стены которой обеспечивают звукоизоляцию. Если верить сделанной от руки подписи, она была изготовлена в конце XIX века для одного эстонского аристократа. Номер Джо подзабыл, зато помнит, как набирал его на сером аппарате отца, стоявшем на письменном столе, помнит мягкие, мурлычущие гудки в трубке и бесконечное тарахтение заводного диска. В те времена номер начинался с 01. Теперь – с 027. Джо надеется, что остальные цифры не изменились.

Трубку снимают после первого гудка.

– Мегера сраная! – орет мужской голос.

– Дон?

– Ой, простите. Я думал, это Эрика. Моя любовница, – поясняет голос на случай, если звонящий знает еще какую-нибудь мегеру по имени Эрика. – Кто это?

– Дон, это Джо Спорк.

– Джо? Джо Спорк… Матерь божья, малыш Джо?

– Да.

– Маленький Джош, которому теперь почти столько же лет, сколько мне… Ты имеешь честь беседовать с Достопочтимым Дональдом Босабрером Лионом, начальником тысячи бюрократов и принцем всех Куанго! Куанго – это Квазиавтономная неправительственная организация, если кто не знает – в частности, этого явно не знает мегера, которая вздумала помыкать мной, как щенком, и заставляет меня ехать в сраный Шеффилд, когда я не хочу! Честное слово, это же сраный Шеффилд, а не Сан-Тропе!.. Чем могу служить?

– У меня неприятности, Дон, и я подумал, что ты мог бы мне помочь. По старой дружбе, так сказать.

– Даже не знаю. Допустим. А что за неприятности?

– Я угодил в переплет с пчелами. Случайно.

– С пчелами?

– Ну, спятившие корнуолльские пчелы… Туда еще недавно полицию вызывали.

– А, черт… Вон ты про что. Ну, это не по моей части, старик. Ступай в полицию и во всем сознайся, мой тебе совет. Если, конечно…

– Если что?

– Если, конечно, ты не предпочел бы этого не делать. – Последняя реплика произнесена странным подобострастным тоном.

– Я действительно предпочел бы этого не делать.

До-Дон молчит. Джо догадывается, что он чего-то ждет. Нужен пароль, но я его не знаю.

Наконец:

– Что ж, я посмотрю, что можно сделать, Джош – Джо, верно? – но обещать ничего не могу. Где ты?

– Я сам тебе позвоню, Дон. Так будет лучше.

– Что? А, ну да, да, конечно. Принято. Но мне можно доверять. Мамой клянусь.

– О… Ах да! Слушай, Дон, Мэтью тебе никогда ничего не рассказывал про свою мать?

– Боже, нет. Такие вещи он только с Гарриет обсуждал. Навести ее. Скажи, я просил ее еще разок спеть «Джорджию Браун» – для До-Дона! Ладно? А потом звони, договорились? Превосходно. Превосходно…

И с этими словами Дональд Бесабрер Лион исчезает в вихре притворного добродушия.

Джо оборачивается и видит, что с порога за ним наблюдает Сесилия Фолбери. В подвальных закромах фонда ее супруг откопал старенький переносной граммофон по прозвищу «Поросенок» (производитель – «Братья Якобс из Страуда», 1940 год), которое устройство получило за характерное хрюканье при заводке.

– Мы всегда рядом, Джо, – серьезно произносит она. – И ради тебя готовы хоть в огонь, хоть в воду. Никогда об этом не забывай. Для того и создавался «Гартикль», таков наш долг: «В беде умельцев не бросать: свечою мрак кромешный разгонять и от господской блажи защищать». Отвратительные вирши, знаю, но суть ты уловил. Я люблю тебя как родного сына, понятно? – Она заключает его в могучие объятья, затем поспешно отворачивается.

Присмиревший Джо разрешает Полли отвезти себя обратно, к ней домой. Мерсер звонит узнать, по-прежнему ли они на месте, в нескольких улицах от конторы, и прилежно ли исполняют его строгий наказ не высовываться из дома.

– Я еду к вам, – сообщает он. – Тут кое-что творится.

– А поподробней?

– Включите телевизор, когда будете дома. А потом оставайтесь на месте, как вам и было велено. Куда вы ездили?

Полли рассказывает.

– Что ж, – произносит Мерсер, переварив услышанное. – Безумная – и в то же время неплохая идея. Пугающее сочетание. Умоляю, больше никаких идей, пока я не приеду и не проверю их на предмет вашего полного умопомешательства.

Полли Крейдл сидит у старенького телевизора, скрестив ноги почти как йог, и ждет. В руке у нее шариковая ручка, справа на полу лежит желтый блокнот юриста. Включен один из двух современных приборов, имеющихся в ее доме: цифровое устройство для записи телепередач (чтобы потом пересмотреть новости). Второй прибор – массивный ноутбук, от которого к стене тянется толстый кабель – она водрузила рядом на стопку толстых иностранных словарей, чтобы попутно следить за уведомлениями из интернета.

– Неужели ты знаешь столько языков? – вслух дивится Джо.

– Нет, – отвечает Полли Крейдл. – Поэтому мне и нужны словари. Смотрим! – рявкает она и включает звук.

На экране – вид на рыболовецкую флотилию с высоты птичьего полета. Ведущий теленовостей усиленно нагнетает обстановку. В его голосе слышится призыв сохранять спокойствие: стало быть, дела плохи.

Вместо кадров с вертолета появляется видео с палубы одного из баркасов.

Палуба полностью покрыта великолепными золотыми пчелами.

На борту – ни души.

Камера плавно поворачивается, и мы видим одну и ту же картину на всех судах флотилии.

Далее начинается интервью с рыбаками в спасательных жилетах и пледах. Все они сидят на катере береговой охраны в нескольких милях от своих баркасов.

– Нам пришлось покинуть борт, – говорит один из них.

– Почему? Почему вы его покинули? – вопрошает репортер.

– Это было… слишком.

– Слишком что?

Человек отвечает не сразу. Он поднимает взгляд к небу, затем отводит в сторону, пытаясь что-то вспомнить.

– Я… все понял.

– Что именно?

– Просто – все.

– Ясно.

– А вот и нет, – перебивает его рыбак. – Вы только думаете, что вам все ясно, но вы ошибаетесь.

– Боюсь, зрители вас не поймут.

– Не поймут. Пока с ними не случится то же самое.

– А оно, по-вашему, случится?

– Обязательно. И тогда все узнают то же, что знаю я.

– То есть?

– Многое, слишком многое! – повторяет он. – Ответы на разные вопросы… Они мне не нужны, просто сами собой появляются в голове. Дома я должен буду извиниться перед женой. Утром я зря на нее накричал. И дети… Я был неправ, надо исправляться. Питаюсь я тоже неправильно. А еще мой дядя, он просто чудовище. Я сказал полиции: он избивает тетю. Не знаю, почему раньше молчал. Это, наверное, хорошо, но столько всего навалилось сразу. Постоянно появляются новые вопросы и новые ответы. Вокруг столько неправильного, столько нужно исправить… – Он содрогается всем телом и начинает плакать.

Тем временем в студии идет обсуждение: сбитые с толку люди пытаются осмыслить происходящее. В их голосах слышится паника и страх.

Десять секунд спустя приходит Мерсер.

Он смотрит сперва на сестру, затем на Джо. Широко распахивает глаза.

– Господи… – бормочет он. – В мире и так творится черт-те что, а вы не нашли ничего лучше, чем переспать?

– Мы превентивно занялись любовью, – непринужденно отвечает Полли.

– Что?!

– Ох, ты прямо как он. Хотя… нет, как-то нехорошо звучит. Просто он тоже задает миллион вопросов о самых, казалось бы, очевидных вещах. Мы занялись любовью превентивно, Мерсер, на случай, если позже друг в друга влюбимся. Я рассматриваю это как вклад в нашу копилку обоюдного наслаждения.

– А если не влюбитесь?

– Тогда ты прав. Мы просто переспали. Секс был отменный, надо сказать.

Мерсер обдумывает услышанное.

– Знаете, похоже, я утратил интерес к этой теме и прекращаю допрос. – Он косится на Джо. – Только на время!.. Слишком уж мрачны остальные части этой картины. Пристегните ремни, ребятки. Трясти будет – ух!

В следующий миг раздается звонок в дверь. На пороге стоит одна из Бетани в компании обеспокоенного мужчины лет сорока.

– Мистер Крейдл? К вам мистер Лонг.

– Да как он вообще… – Мерсер умолкает; Полли барабанит пальцами по столу. – Ладно. Кто такой мистер Лонг?

– Куратор.

– Он имеет отношение к делу?

– Нет. Просто у него доброе лицо, он любит кошек и вообще душка… Да, Мерсер, конечно, он имеет отношение к делу! Иначе зачем, по-твоему, я здесь?!

Мерсер рассеянно поводит рукой, словно ищет свою любимую чашку.

– Извини.

Бетани – Джо Спорк почти уверен, что это Бетани № 2,– наблюдает за разговором с выражением скрываемого, но неподдельного восторга на лице.

Мистер Лонг – унылого вида господин с обвислой шеей и большой квадратной головой. Джо почему-то сразу записывает его в чемпионы местного паба по дартсу.

– Мистер Лонг, – бормочет Полли, заводя его в дом, – не хотите ли кофе?

– О! – восклицает мистер Лонг, вскидывая голову в знак заинтересованности и на секунду обращая к потолку кончик носа, немного похожего на воздушный шарик. – О да, с удовольствием! Только не очень много. – Из пазух его носа вырывается апнотический всхрюк, который, по-видимому, возвещает о попытке проявить чувство юмора. – Ахаха-хну-у-хаха, а то я становлюсь таким нервным! Аха ха хнн.

Полли одаряет его умопомрачительной улыбкой.

– Мистер Лонг, – поясняет она, покидая гостиную, – директор брэй-хэмптонского Института альтернативных парадигм. И, как я понимаю, – жертва преступной махинации.

– О да! – кивает мистер Лонг. – Да-да. С нами сыграли очень злую шутку. По крайней мере, я надеюсь, что это шутка, а не что-то серьезное.

Мерсер смотрит на Джо. Этого бери на себя. По моей части копы, шпионы и логова страшных чудищ. С кураторами я обращаться не умею.

– Боюсь, я ничего не знаю о вашей организации, – призывно бормочет Джо.

– О, вы не первый. Мы очень незаметны. Впрочем, с недавних пор наше хранилище привлекает немало туристов.

– Хранилище? Как… – Джо изображает тяжелую бронированную банковскую дверь.

– О, нет, нет, не сокровищница! Хну-хну хаха! В нашем городке находится крупнейший в мире резервуар пресной воды закрытого типа – мы там организуем соревнования судомоделистов, знаете ли. Но это, конечно, побочная деятельность.

– Побочная?

– О да. Цель нашего Института – не дать зачахнуть утратившим популярность веткам научно-исследовательских и научно-технических дисциплин. Например, у нас есть переведенные на английский заметки Акунина, русского специалиста по бактериофагам, который жил и работал в восемнадцатом столетии. – Мистер Лонг многозначительно улыбается – широкой улыбкой спятившего милленариста. – Сокровища, которые в один прекрасный день, будучи извлеченными из тьмы забвения, принесут огромную пользу человечеству… Хотя, между нами, некоторым из них лучше бы остаться забытыми, настолько они безумны… Ахха хнуу! хаха.

– И среди них есть…

– Ах да, вы про коллекцию… Хм. Хотя я говорю «коллекция», на самом деле это несколько отдельных коллекций. Мы, работники Института, их объединили, потому что все они относятся ко Второй мировой, понимаете? Заметки Пайка, небольшое собрание трудов по экспериментам Теслы, великодушно пожертвованное одним американским господином, и некие русские документы о прикладных исследованиях в области физики, которые лично я склонен считать дезинформацией из разряда Стратегической оборонной инициативы…

– Не хотите ли вы спросить у мистера Лонга, в чем состоит его нынешнее затруднение? – предлагает Полли Крейдл, внося в гостиную поднос.

– И в самом деле! – вскрикивает мистер Лонг. – В самом деле! Предмет, о котором пойдет речь, имел прямое отношение к одной женщине, ученой… Она и Пайка заткнула бы за пояс, хотя, признаться, он был скорее новатором и инженером, нежели ученым как таковым… – Тут он делает такое лицо, будто рассказал неприличную шутку: Несовершеннолетних здесь нет, верно? Против капельки инженерии ничего не имеете? Хм-м-м?..

Джо вдруг охватывает острая тоска по Билли Френду.

– Насколько я понимаю, американцы работали над ее ранними исследованиями, когда случился тот инцидент с эсминцем «Элдридж»… Да, большинство людей считают его мистификацией, но мы-то с вами все понимаем, верно? Ахнууу-хнуу! – Мистер Лонг так рьяно кивает, что, кажется, вот-вот удавится; Мерсер не сводит глаз с потолка.

Полли Крейдл вновь одаривает мистера Лонга обворожительной улыбкой, ласково возвращая его к теме.

– Кроме того, в нашем распоряжении есть коллекция Абеля Джасмина. В ней вся загвоздка, я думаю. Мы позволили одному из первоначальных дарителей забрать один экспонат на чистку и ремонт… Однако мы изучили этот вопрос подробнее и выяснили, что именно этот экспонат передавала в дар вовсе не она, и теперь я опасаюсь, что больше его не увижу. Ее должны были вернуть много дней назад. Прелестная вещица, уникальная, насколько я знаю.

Джо взглядывает на Полли, и та кивает.

– Механическая книга, – поясняет он.

– Да! Впрочем, вы и сами знаете, иначе как бы я тут оказался? Мы разместили объявление в газете с просьбой вернуть книгу – за вознаграждение. У вас, случаем, ее нет?

– Не исключено, что мы догадываемся, где она, – осторожно отвечает Мерсер и тут же вскидывает руку, поскольку мистер Лонг начинает отчаянно хрипеть заложенным носом. – Сперва я должен навести дополнительные справки. Но, простите мое любопытство, что это за книга? Откуда она взялась?

– Мы и сами толком не знаем. Вся информация о ней была засекречена. Мистер Джасмин, как вам известно, был большой шишкой. В курсе всех дел. Встречался с Маунтбаттеном и даже с самим Черчиллем. В ванной. Вы в курсе …

– …что Черчиль проводил встречи, сидя в ванне? Да.

– Так вот, для встреч с Джасмином воду приходилось набирать дважды, а то и трижды!

– Удивительно.

– О да, весьма.

– Но для чего нужна книга?

– Что ж… не хотелось бы строить домыслы…

На самом деле, именно этого мистеру Лонгу и хочется, он прямо-таки заигрывает с ними, бросает им вызов. Мерсер делает заинтересованное лицо.

– Ходят слухи, – говорит Лонг, – ничем не подкрепленные и потому не претендующие на звание серьезного исследования… в общем, мы думаем, что книга эта… непростая. Особенная. Код на полях… – Он с надеждой взглядывает на них: Вы ведь его видели, да? Джо с трудом сдерживается, чтобы не кивнуть. – Для некоторых из нас она представляет не меньшую ценность, чем королевские регалии, ибо возвращает нас к тем временам, когда британская наука находилась в авангарде мирового прогресса, а остальные просто… Да вы и сами понимаете.

Мистер Лонг подается ближе к Джо, словно вот-вот откроет ему государственную тайну.

– Мы полагаем… это – командная станция… для британских космических кораблей! – Он победно улыбается.

Повисает неловкая тишина.

– Для британских?.. – роняет Мерсер.

– …космических кораблей! – повторно восклицает мистер Лонг. – Фон Браун поставил себе целью обеспечить господство Германии в космосе, и наши просто не могли этого допустить, верно? Потом, конечно, все было засекречено. – Он подносит палец к носу, многократно демонстрируя присутствующим носовую перегородку.

Все обмениваются возмущенными взглядами; ни о чем не подозревающий мистер Лонг потягивает кофе и опять издает странные звуки.

Полли, закатив глаза, присаживается на подлокотник кресла, в котором сидит Джо. Он не обращает никакого внимания на то, что ее зад оказывается крепко прижат к его руке, – слушает мистера Лонга.

По большей части.

Кражу провернули мастерски. Скорее всего, по заказу. Это очень досадно, поскольку совсем недавно некий джентльмен – представитель крупной компании, – хотел взять книгу во временное пользование и сулил за нее большие деньги. Джо описывает Родни Титвистла, затем Арвина Каммербанда и даже рескианца, который наведывался к нему в лавку, однако мистер Лонг их не узнает. О Постигателе он тоже ничего не слышал, равно как и об Ангелотворце. Наконец Мерсер показывает ему фотографию Билли Френда.

– О, вот его я и видел, определенно! Боже мой, неужели он преступник?

Мерсер и Джо отвечают одновременно: первый говорит «Да», второй – «Нет».

– Он мертв, – осторожно вставляет Полли.

– Боже мой! Бедная его матушка!

– Матушка? – переспрашивает Мерсер.

– Такая благообразная старушка! Едва ли она в этом замешана. Старовата уже, чтобы прыгать по карнизам, ахха ахнууу хаха. Да и на кого она оставит свою кошмарную псину?

Джо вдруг настораживается.

– Какую псину?

– Форменное чудовище! С глазками из розового стекла, представляете?

– Мопс, – догадывается Джо. – С единственным зубом.

– Жуткая тварь! Но поразительно живучая, не находите?

– Пожалуй.

Мерсер задает Лонгу еще несколько вопросов, после чего ласково выпроваживает его за дверь – с расплывчатым обещанием сделать все, что в его силах. Когда Лонг уходит, – Мерсер мгновенно мрачнеет лицом, видя, что его открытие не произвело на друзей должного впечатления, – Джо Спорк рассказывает всем про Эди Банистер, и Бетани добавляет в список ее имя.

– Подытожим, – произносит Полли Крейдл учительским и вместе с тем чрезвычайно сексуальным тоном. – Где-то в промежутке между тысяча девятьсот сорок пятым и восьмидесятым годами дедушка и бабушка Джо создали пчелиную машину – не то космический корабль, не то мобильную скульптуру, не то детектор лжи, плавящий людям мозги. В этом сомнительном предприятии им содействовал орден Джона-Творца, в ту пору производивший предметы искусства философского и военного характера по заказу британского правительства. Увы, на этапе тестирования вышеупомянутая машина стерла с лица земли городок Уиститиэль, и проект закрыли. Впоследствии рескианцев возглавил некий зловещий персонаж, вознамерившийся привлечь внимание Господа, – брат Шеймус. Он сверг тогдашнего Хранителя Теодора Шольта, но прибрать к своим поганым лапам Постигатель не смог: ему помешали некие люди – гипотетически, означенные правительственные структуры под предводительством доброго Хранителя, который позднее поселился в уцелевшей теплице, дабы самолично охранять машину до тех пор, пока бабушка Джо не сочтет необходимым вновь ее активировать – чего, насколько нам известно, она так и не сделала.

– Недавно некой пожилой жительнице Хендона взбрело в голову запустить Постигатель и таким образом не то спасти, не то уничтожить мир. Техническую часть ее плана осуществил Джо, которого она заманила в свои сети с помощью ничего не подозревающего посредника – Билли Френда. Затем она хитростью завладела ценным экспонатом из коллекции мистера Лонга и подстроила все так, чтобы Джо активировал машину. Пчелы вылетели, после чего рескианцы и некое теневое подразделение Гражданской службы под предположительным названием «Совет наследия» сообразили, что случилось, и предприняли ряд коллективных мер – что, впрочем, далеко не означает, что цели у них общие. Инсценировав пожар в старом доме, они похитили Шольта и машину, свалили вину на Билли, и тот был убит – в результате допроса или просто потому, что кто-то очень хотел сохранить происходящее в тайне. Через Билли они вышли на Джо, и он тоже скоро исчез бы, если бы не вмешательство Мерсера Крейдла из всем известной старинной, уважаемой и так далее конторы. Уточнения будут?

– Да, – отзывается ее брат. – Обстановка накаляется очень, очень быстро.

Он включает телевизор без звука, и они наблюдают, как программу передач то и дело прерывают срочные выпуски новостей. Ожесточенные споры в парламентах, лидеры разных стран требуют друг у друга объяснений. Срочные заседания ООН и НАТО. Британия в состоянии повышенной боеготовности: всплыли на поверхность неблаговидные действия правительства в Конго. Вновь кипят страсти между некогда подружившимися Израилем и Египтом. А заодно между Германией, Францией, Италией и Испанией. Рой пчел в Сантьяго обнажил ряд государственных тайн: растраты, дебоши, предательства. Соединенные Штаты, Китай, Индия и Пакистан объявили о своем намерении уничтожить пчел, но как именно они собираются это сделать – отстрелять их по одной? ударить ядерной бомбой? – большой вопрос. Всем мировым правителям ясно, что пчелы очень плохие. Они приносят зло, а вовсе не мед и мир. Это злые пчелы, и от них нужно немедленно избавиться.

Такого количества правды наша планета не вынесет.

В Лондоне – власти которого, по-видимому, не на шутку уязвлены обидным предположением, что все началось именно здесь, – крепнут нехорошие радикальные настроения. Пчеловодам велено срочно зарегистрироваться и предоставить ульи для проверки. Лучше перестраховаться. И снять подозрение с некоторых людей. В конце концов, чем черт не шутит: любой пчеловод может оказаться подрывником, «пятой колонной». Тем временем народ рычит на Вестминстер: кто виноват? Кого призвать к ответу? Кто должен отказаться от жалованья? (Не то чтоб виновные когда-то находились и от чего-то отказывались).

Кто все это устроил?

Кого надо бросить на растерзание зверю?

– О да, обстановка накаляется, – повторяет Мерсер.

XI

Древняя история;

личное дело;

«Лавлейс».

Эди просыпается ни свет ни заря, еще дрожа от воспоминаний о ледяном избавлении «Купары», со времен которого минул не один десяток лет. Она не привыкла вставать так рано, и мысль о том, чтобы принять сейчас вертикальное положение, невыносима. Тело ее состарилось, кости завели привычку брюзжать по поводу и без. Порой Эди кажется, что Бастион и тот в лучшей форме, чем она.

Она ласково чешет пса за ушком, и тот, не просыпаясь, в ответ урчит газонокосилкой. Эди с трудом сдерживается, чтобы не прижать его к себе: псу тоже необходим здоровый сон. Она сворачивается клубком вокруг него, надеясь, что тепло сонного собачьего тельца усыпит и ее. Вместо этого перед глазами возникает странный калейдоскоп, в котором ее разум теперь все чаще находит утешение и прибежище: причудливая череда событий и образов.

Увы, без грязных подробностей.

Эди Банистер так и не смогла определиться, сном или кошмаром была эта длинная и странная фуга, что пронесла ее – а заодно и все Объединенное Королевство – от 1946 года до конца века. Половина столетия прошла под знаком Холодной войны (на востоке вырисовывался паровой каток Советского Союза, на западе – отважные янки), но Эди вела свою войну: долгую, изматывающую, против непобедимого врага. Неважно, сколько раз она одерживала верх на Сим Сим Цянем. Он неизменно возвращался и с каждым разом становился все беспощаднее.

Да уж, о сне явно можно не мечтать. Вцепившись в изголовье и стараясь не потревожить Бастиона, Эди встает, обнаженная, перед зеркалом на чердаке «Свиньи и поэта». Увы, ей давно не двадцать. И даже не тридцать, не сорок, не пятьдесят. Все эти приятные жизненные вехи – до наступления настоящей старости – давно в прошлом. Однако в мышцах тонких рук еще есть тонус, они еще готовы двигаться, готовы служить, готовы (в случае крайней необходимости и с пониманием, что завтра будет мучительно больно) исполнить все нужные движения легкого, как перышко Хидзи вадза, рекомендованного госпожой Секуни для пожилых борцов.

Она расчесывает волосы, подравнивает их и надевает новую личину: строгий серый костюм и туфли на плоском ходу – учительница воскресной школы с безразмерной сумкой на плече, в которой поместится и Бастион, и еще некоторые изготовленные ею предметы.

Появление мистера Биглендри в «Роллхерст-корте», несомненно, означает только одно: Билли Френда допросили и, возможно, выпытали у него имя Джошуа Джозефа Спорка. Однако подсылать к ней наемных убийц… Эди не ожидала, что до этого дойдет. Ордер на арест – безусловно, но киллеры?! Это уже перебор. Ладно бы Сим Сим Цянь был жив… Это исключено: возраст и травмы давно должны были взять свое. В этом году Сим Сим Цяню стукнуло бы сто двадцать пять лет. Нет. Сим мертв – и слава богу. Выходит, либо его место занял другой, либо ее попытались стереть с лица земли спецслужбы родной страны.

Разумеется, она видела новости и знает, что военные корабли, города, биржи и жилые дома по всему миру осаждают золотые пчелы, а правительства всех стран кричат «Караул!». Однако она не ожидала, что ее попытаются устранить так грубо. Может, она просто приукрашивает действительность и собственное прошлое. Может, Авель Джасмин в самом деле заказал отставную спецагентшу, в одиночку устроившую революцию и запустившую машину Судного дня.

Эди вглядывается в туннель прошедших лет и с трудом подавляет желание прокричать самой себе в молодости: действуй по велению сердца, создавай мир, в который веришь. Власти могут обещать что угодно, но ничего не изменят. И в первую очередь, верь Фрэнки.

Наконец, она будит и бережно укладывает в сумку пса, не обращая внимания на его возмущенное клокотание. Бастион ненавидит передвигаться по городу в сумке. Эди просовывает руку между кожаных лямок и гладит его. Если подумать, возможно, дело не в сумке как таковой, а в трех или четырех пластиковых контейнерах фирмы «Таппервер», на которые она его усадила и от которых несет странными химикатами и клейкой лентой. Контейнеры фирмы «Таппервер» Бастион ненавидит значительно сильнее, чем сумки. Из-за них он не может добраться до того, что принадлежит ему по праву, – например, до печенки. Бастионов список ненавистного длинен и затейлив. Помимо прочего, в него входят кошки, воры-домушники, резиновые сапоги, яркие зонтики, коровы и нелицензированные такси. Однако коварные контейнеры, мешающие ему добраться до печенки, занимают в этом списке верхние позиции.

Эди садится в автобус до Кэмден-тауна и едет далеко на запад, потом ждет, когда католическая школа на Голдмартин-стрит изрыгнет из себя учениц и учителей, одетых в такие же серые костюмы, как у нее, чтобы слиться с толпой суровых женщин, решительно шагающих по тротуару. Если за Эди следят, то она только что очень сильно усложнила кому-то задачу.

Спустившись в метро, она едет в обратном направлении – к монастырю Гарриет Спорк. Рано или поздно Джо вынужден будет отправиться туда, и к такому же выводу, несомненно, придут остальные.

Любовь заставляет людей идти на поистине безрассудные поступки.

Война подошла к концу и, как и в прошлый раз, все слишком устали, чтобы радоваться по-настоящему. Люди улыбались друг дружке не как герои-победители, а как одуревшие от травм боксеры с опухшими глазами и разбитыми в кровь губами, не понимающие, с какой стати все так хлопают и кричат. Тупое молчание охватило Европу от Сноудона до Арарата. Эди Банистер (опять в образе капитана Джеймса) отрядили сопровождать Фрэнки из Лондона в Кале, а оттуда – в деревню к родителям.

– Это вам мы обязаны победой? – спросила ее Эди в мрачном спальном вагоне поезда, везшего их на юг Франции.

– Нет, – серьезно ответила Фрэнки. – Я бы сказала, что мой вклад в исход войны составил не более чем несколько процентных пунктов. Вояки не способны четко формулировать вопросы. И если они видят только один способ решения проблемы, для них это означает, что других способов не существует. Я шесть недель кряду корпела над эхолокатором, чтобы доказать полную несостоятельность их взглядов на применение новой техно… – Она порывисто всплеснула руками и уставилась в окно, затем снова посмотрела на Эди и улыбнулась. – Простите. Я на взводе. И, честно говоря… эта поездка тоже не сулит мне ничего хорошего. Одни душевные муки. Но… я рада вас видеть, капитан Банистер. – Она схватила Эди за руку, обольстительно улыбнулась и подсела чуть ближе. – Очень-очень рада!

– Фрэнки, – после долгой паузы выдавила Эди. – Меня зовут Эдит, и я женского пола.

Фрэнки Фоссойер озадаченно кивнула.

– Да. Знаю. Поняла по соотношению ширины бедер и высоты головы. Кроме того, тембр голоса, несмотря на низкое звучание, указывает на отсутствие… – Она пошевелила пальцами в воздухе и, подавшись вперед, дотронулась кончиком пальца до шеи Эди.

– …адамова яблока, – закончила за нее та.

– Именно! И кожа, глаза, запах тела, руки… Заметьте, я оцениваю не количественные показатели, а качественные…

Остаток пути им ехалось легко, зато по прибытии на место Фрэнки ждал удар. Дом ее родителей сгорел дотла. На старом очаге валялись щипцы и медная кастрюлька, рядом на полу – единственный обугленный ботинок. Фрэнки хотела расспросить местных, что случилось с ее семьей, но, узнав, кто она такая, люди отказывались с ней говорить. Молодые стыдливо опускали глаза, пожилые отворачивались и что-то злобно бормотали. Один солдат предположил, что ее родственников записали в предателей Виши.

– Здесь такое бывало, – добавил он, окидывая взглядом деревню. – Доносили на всех, кто не нравился. На слишком богатых, слишком красивых. По всей оккупированной Европе такое случалось. А уж здесь и подавно. – Он швырнул камешек в человека, катившего по дороге тачку. – Весь мир охвачен войной, славные французские ребята бьются за свободу, французские солдаты в Англии готовятся дать отпор фашистам, а эти гады сводят личные счеты… Чтоб им пусто было! Хотя… людям, наверное, надо было как-то жить.

Солдат показал им ворох вещей с городской помойки, и Фрэнки со стоном вцепилась в безобразные бусы, принадлежавшие когда-то ее матери.

Эди пошла с ней прочь из города, по узкой тропе, упиравшейся в большой пень на берегу грязного озерца.

– Как же они нас ненавидят… – проронила Фрэнки, судорожно глотая воздух. – Наше племя. Потому что мы – ведьмы. Гакоте. Дети Моря. Перепончатые. Все потому, что мы видим, как устроен мир, говорила моя мама.

– Не понимаю, – прошептала Эди; к тому времени она уже поняла: когда Фрэнки нужно поговорить о превратностях жизни, следует задавать вопросы, иначе она решит, что ты ее не слушаешь.

Фрэнки проглотила ком в горле.

– Числа, – помолчав, произнесла она, – мы знали к ним подход. Мы рождались с этим даром, как люди рождаются зрячими. Понимаешь? Значит, мы ведьмы.

– Потому что умеете считать?

– Non, не совсем. Тут нечто большее, чем умение считать. И одновременно меньшее… Дело в… Alors [41]. Допустим, я необразованная крестьянка – собственно, я крестьянка и есть, но представим, что на дворе времена Людовика XIV. Я вижу мельничное колесо. Вижу, как оно вращается, под каким углом, и понимаю, что через тридцать-сорок оборотов оно износится и развалится на части. Откуда я это знаю – загадка. Как мне объяснить периодичность, если я даже писать не умею? Если даже не знаю слово «вращение»?.. Я все равно бегу к мельнику и пытаюсь его предупредить, прошу остановить колесо. Но мельник – человек зажиточный и состояние сколотил не на том, что слушал глупых девчонок. Он ничего не предпринимает. Колесо разваливается, гибнут люди. И вот я уже провидица! Ведьма! Я во всем виновата! Понимаешь?

– Гакоте.

– Колдунья. Да. И люди начинают выдумывать про меня истории. Приукрашивают, врут. А потом сжигают дом моей матери, и всех… всех, кого я любила, уже нет. Потому что людям не хватает ума принять простейшую истину, они предпочитают верить в самое возмутительное вранье.

Фрэнки пробормотала что-то себе под нос, Эди толком не разобрала… что-то вроде: «Только бы они спаслись». Значит, были и другие беззащитные ведьмы.

Фрэнки, всюду сопровождаемая Эди, продолжала опрашивать местных. От тех, кто все же согласился с ней поговорить, она узнала, что мать и дяди почти сразу загремели в трудовой лагерь Виши и там погибли. Две другие родственницы – Эди так и не поняла, кто именно, – вероятно, бежали через горы на побережье, но караван судов, на который они попали, был обстрелян немецкими подводными лодками и затонул.

На следующий день Фрэнки и Эди отправились в Германию. Страна не походила на поверженного рыцаря или на труп чудовищного волка, отнюдь. Эди представляла себе выжженые руины и угнетенный, благодарный народ, однако все оказалось не так.

Страна скорее напоминала жертву хирурга-мясника или калькуттских уличных боев без правил.

Леди Германия исполосовала себе лицо. В каком-то странном безумном угаре она отрезала свой гордый семитский нос и выковыряла карие цыганские глаза. А потом над ней потрудились жестокие, ничуть не более умелые спасители: они били ее, жгли, кромсали и в конце концов, не сумев поделить останки, разрубили тело на соломонов лад (в чем тоже была горькая ирония, на которую никто не обратил внимания), после чего каждая сторона надругалась над своей частью трупа, как хотела. Трагедия в подлинно европейском духе. Фоссойер в переводе с французского означает «могильщик».

Под дождем, среди грязи и покореженного металла, Фрэнки Фоссойер рыдала. Вода хлестала из ее глаз, как из разрушенных плотин Мене и Эдера. С мокрыми щеками и разинутым ртом она глядела вокруг себя так, будто сама Германия распласталась перед ней на операционном столе. Над страной поглумились враги, но она и сама поглумилась над собой.

– Новые жертвы лжи… Миллионы жертв.

Опершись на Эди Банистер, Фрэнки извергала из себя ужасы и глотала воздух пополам с грязью.

Дома, в марилебонской квартире Эди, Фрэнки орала и выла, глядя в пустоту. Германия была ее врагом, но и Франция предала ее. У нее нет родины. Она больше никогда не пойдет в Лувр. Никогда не покажет Эди кувшинки Моне в музее Оранжери. Моне был сволочью, его стиль – верное свидетельство не гениальности, а близорукости. Франция не породила ни одного гения. Ни единого. Фрэнки не в счет. Она не француженка. Она Гакоте, только и всего. Она должна работать.

И она будет работать. Постигатель, да. Люди должны прозреть. Увидеть истину. Мир станет лучше, честнее, человечество от этого только выиграет. Больше никакой лжи, никогда.

Эди уложила ее в постель и продержала там почти неделю, к концу которой слезы почти утихли. В магазине художественных принадлежностей купила пастель и бумагу, и Фрэнки стала рисовать незнакомые Эди лица – снова и снова. Иногда она переставала рисовать и писала на стенах числа и неизвестные символы – для понятий, обозначаемых этими символами, в устном языке не было слов. В тепле и тусклом свете трубки электрического обогревателя Фрэнки Фоссойер рисовала лица ушедших любимых и окружала их дикими, опасными, никому на Земле не понятными расчетами и математическими выкладками. Тогда она впервые заговорила о своей книге – в минуты кошмарной летаргии, одолевавшей ее между приступами одержимости.

Я все запишу, как Мария Кюри! Не просто числа. Я расскажу людям правду, Эди. Все может быть иначе. Может! Людям необязательно быть ничтожными, глупыми и слабыми. Я создам такую книгу, какой еще не видел свет. Книгу чудес… Книгу Гакоте. Ты прочтешь ее и все поймешь, все увидишь… и не поверишь, что я сумела совершить!

Почерк у Фрэнки был чудовищный: первую букву каждого слова еще можно было разобрать, а дальше просто тянулась извилистая линия. Эди приносила ей чай, обнимала ее – и Фрэнки не сопротивлялась. Месяц спустя они стали жить вместе, груды книг и устройств Фрэнки перекочевали в квартирку Эди, полностью поглотив ее немногочисленные вещи. Вечерами они грелись под одним одеялом: Эди решала кроссворды, а Фрэнки писала.

Так продолжалось, пока не наступил 1948 год.

Сим Сим Цянь не был убит в Аддэ-Сиккиме.

От Эди это не ускользнуло. Краем глаза она видела, как он бежал, бросив своих людей догорать на поле боя. Видела, что по пути он не преминул расправиться с епископом: вспорол ему живот, чтобы тот умирал долго и в муках. Знала она и то, что последовавший за пожаром взрыв не унес жизнь Хана: Абель Джасмин показал ей донесения, чтобы в случае новой встречи с ним она ненароком не выдала себя. Эди предположила, что теперь Сим Сим Цянь будет перестраивать цитадель, зализывать раны и искать нового гения.

Ничего подобного он делать не стал. До того, как стать правителем Аддэ-Сиккима, он много лет был Опиумным Ханом – одним из влиятельнейших наркобаронов Европы и Азии. Узурпированная им нация была для него не более чем парком развлечений, персональным «Брайтон-пирсом». Своих родных он убил отнюдь не потому, что те мешали ему претворять в жизнь смелые планы, а просто из прихоти. Необходимости править страной он не испытывал. Его власть была заключена в нем самом, в людях, которые ему служили, и, прежде всего, в крайности его взглядов. В конце концов, принц ужасов остается принцем, даже если его владения лежат в руинах.

При этом, судя по всему, его ненависть к Джеймсу Банистеру затмевала лишь обида на Шалую Кэтти. Чтобы причинить ей боль, говорилось в донесении, он разработал систему слоновьих пыток; рев и крики истязаемых зверей неслись над холмами, где стояли его крепости, а рынки Азии заполонила окровавленная слоновая кость и изувеченные головы его жертв. Кроме того, Сим Сим Цянь всем дал понять: Фрэнки Фоссойер – его собственность. Человек, который вернет ему гения, получит несметные богатства, наложниц и все, что душа пожелает (при условии, что Фрэнки будет compos mentis [42] и сохранит трудоспособность).

Абель Джасмин предоставил Фрэнки личную охрану, а Эди заставила ее отрабатывать приемы по избежанию захвата в плен и бегству из плена. Она научила ее премудростям немедленного побега: как бросить все и покинуть страну, не заходя в банк и не собирая сумку со сменной одеждой; как раздобыть подложные документы; как затеряться в городе и в сельской местности. Фрэнки считала, что это все чушь. Она почти не слушала Эди, но в конце концов начала вносить полезные уточнения и коррективы в ее план. Эди гадала, когда же Фрэнки окончательно превзойдет в искусстве исчезновения своего учителя.

Впрочем, если Фрэнки и постигала околошпионскую науку, то уделяла этому лишь необходимый минимум внимания. Казалось, она отправляла на уроки Фрэнки-стенографистку, пока настоящая Фрэнки занималась делом. Постигатель почти без остатка занял ее сердце и мысли, а грифельную доску в ее кабинете заняли связанные с ним расчеты и формулы. Ни на что другое она более не отвлекалась. Брата Денниса, однажды приехавшего навестить Фрэнки из рескианской обители, сразу насторожила ее увлеченность.

– Все хорошо, – попыталась осадить его Эди.

– Ну, мне-то можете не рассказывать, – заявил Деннис, – а вот себя тешить такими мыслями не советую. Она изменилась, черт побери! Этот… взгляд.

– Какой взгляд?

– Окрыленный, – ответил Деннис. – Одержимый. Не знаю. Это уже не она.

– Может, наоборот? Может, она такая, когда что-то волнует ее по-настоящему?

Деннису хватило человеческого – не монашеского – здравомыслия не упорствовать и оставить их в покое.

На следующий день Фрэнки вышла из дома, и возле лавки под названием «Кадваладр», торговавшей мылом, ее подстерегли три головореза на черном седане. К счастью, Соловью и еще парочке ребят, формально состоявших теперь на гражданской службе, удалось скрутить похитителей и отвезти в Паддингтон-Грин на очень суровый разговор о британских законах. Неделю спустя Сим Сим Цянь попытался развязать войну, потопив британский военный корабль в Северном море и еще один – русский – в порту Хельсинки. Пока все внимание Уайтхолла было приковано к этой маленькой катастрофе, еще двое громил попытались выкрасть Фрэнки с симпозиума в Кембридже, где та встречалась с Эрдешем и фон Нейманом.

Эди Банистер наклеила усы и вылетела в Таллин, где Сим Сим Цянь пытался выдать себя за русского принца. Он даже носил при себе кошель с золотыми монетами династии Романовых и сквернословил на царский манер – по-французски. Его окружала свита писцов и секретарей, без устали строчащих что-то в блокнотах. Фотограф постоянно делал снимки, оператор – снимал происходящее на кинокамеру «Болекс».

– Итак, капитан Банистер, вы отлично выглядите, – проворковал Сим Сим Цянь, когда они сели за карточный стол в казино «Колывань». – Чего не скажешь обо мне. О да, я отдаю себе в этом отчет.

В самом деле, лицо у Опиумного Хана было морщинистое и осунувшееся, на шее красовался свежий рубец, но холодные глаза – глаза кинозвезды – по-прежнему ярко сверкали. Он кивнул на многочисленных писарей.

– Простите мне эту маленькую слабость: я решил увековечить историю своей жизни для потомков. Мой путь к выходу за пределы человеческого познания весьма примечателен. Получается, что все эти добрые люди – мои апостолы. Благовестники. «Если у меня ум Наполеона…» – Он улыбнулся ближайшему писарю, затем подался ближе. – Вы украли мою ученую, капитан Банистер. Верните.

– Она вольна поступать, как сочтет нужным, старина.

– А вот и нет. Все сущее принадлежит мне по праву, данному Господом, и используется другими только с моего ведома и милостивого разрешения.

– Я – человек неверующий.

– В самом деле, – без намека на иронию процедил Сим Сим Цянь. – Впрочем, скоро вы уверуете. – Тут он резко сменил тему: – Как я понял, Фрэнки пишет книгу. Роман?

Эди пожала плечами, однако лицо Джеймса Банистера ее выдало. Сим Сим Цянь улыбнулся.

– Вот как. Не роман, значит. Позвольте, неужели математика? Уж не моя ли? – Он перегнулся через стол. – Я все у нее заберу, капитан. Сокровища ее мозга расхищать не вам. Ах да, я ведь приехал не с пустыми руками! – Он с улыбкой выложил на стол что-то маленькое и влажное. – Язык моей матери. Свежайший, уверяю вас. Я убил ее не сразу: хотел, чтобы она полюбовалась, как я пытаю ее слонов. Но в конце концов она мне осточертела. Голову я оставил себе – на память. Решил поделиться и с вами.

Капитан Банистер уставился на язык, гадая, что лучше: чтобы это действительно был язык Шалой Кэтти, или чтобы Сим Сим Цянь потехи ради вырвал его у другой старушки.

Эди не нашлась с ответом и потому просто улыбнулась Сим Сим Цяню самой царственной из своих улыбок. Тот весь побелел от ярости. Позже они попытались убить друг дружку на стылой верфи, среди огромных транспортировочных контейнеров. Благовестники не вмешивались. Они лишь молча наблюдали и все записывали.

Джеймс Банистер и Опиумный Хан очень быстро избавились от оружия – израсходовав патроны, они отшвырнули пистолеты прочь, как бесполезный мусор, – и тут же перешли к рукопашной. Сим Сим Цянь двигался как-то чудно, подобравшись, и до Эди дошло, что у него шрамы на спине, из-за которых он не может выпрямиться. От ожогов, подумала она, или от слонов. Впрочем, это никак не отразилось ни на его скорости, ни на поражающей способности. Вспомнив, как он сражался в Аддэ-Сиккиме, Эди рассудила, что вполне может проиграть – и, следовательно, умереть.

С другой стороны… Эди натянуто улыбнулась, припоминая наставления госпожи Секуни: Жульничай, Эди. Умение жульничать гораздо полезнее боевых навыков. Навыки рукопашного боя увеличивают твои шансы на победу. Ловкое жульничество победу гарантирует – на то оно и жульничество. А еще некоторые люди так его боятся, что это само по себе играет тебе на руку.

– У вас что-то с походкой, – приветливо произнес Джеймс Банистер, когда они стали сближаться. – Вас слегка скрючило. Не обижайтесь, вы стали похожи… глядя на вас, я невольно вспоминаю Виктора Гюго, если вы понимаете, о чем я. Не перенести ли нам встречу в какой-нибудь собор?

– Что вы, капитан, какие обиды! Прошу вас, развлекайтесь, пока можете. В конце концов, своими шрамами я обязан именно вам. Значит, вы тоже вправе получить от них какое-никакое удовольствие. Хотя мне больно видеть, что мой любезный враг хихикает, будто девчонка, над боевыми шрамами.

Попался, подумала Эди.

– Сим Сим Цянь, – сказала она Опиумному Хану собственным голосом. – Я смеюсь, потому что вы мне наскучили. Не понимаю, как вы до сих пор не наскучили сами себе. В том, что здесь творится, нет ничего остроумного или смешного. В мире происходит столько всего, столько чудесных возможностей открывается, а вы заняты такими глупостями. Вы – второстепенный персонаж. Побочная ветка. Сюжетный костыль. Одним словом – пустая трата времени.

Сим Сим Цянь выпучил глаза в чистой, неподдельной ярости. Эди расстегнула рубашку и оголила гордую – пусть небольшую и слегка помятую – грудь.

Сим Сим Цянь погрузился в молчание, которое Эди приняла за потрясенное. Когда же он заговорил, то в его голосе она различила подлинную, беспримесную честность. Впервые между нами нет никаких недомолвок, подумала она.

– О! – сказал Опиумный Хан. – Честное слово, я понятия не имел.

В следующий миг он бросился на нее – с намерением не убить, а стереть начисто, – и их взаимодействие вернулось в привычное русло.

Она выманила его на открытый пятачок, следя, чтобы ветер дул ей в спину. Он пронизывал ее насквозь и заставлял дрожать, зато Сим Сим Цяню он дул в глаза, а из-за тонкого слоя льда на земле исход поединка зависел не только от боевых навыков дерущихся, но и от их обуви. Эди была в сапогах с металлическим мыском и потайными шипами, которые подчеркивали ее мужественность и помогали скрыть небольшой размер ног (кроме того, она любила несправедливые преимущества). Опиумный Хан, только-только из-за игорного стола, был в классических туфлях. Она перешла в атаку, и он двинулся ей навстречу с хорошо знакомой устрашающей грацией, но поскользнулся: ноги заплясали по обледенелым булыжникам мостовой, а верхняя часть туловища извернулась, принимая оборонительную позу. Она кинула в него ржавую железную цепь, затем изо всех сил боднула лбом в лицо и начала осыпать его самыми свирепыми, самыми жестокими ударами из всех, что знала. Лицо Сим Сим Цяня со свернутым набок носом и окровавленными усами приняло весьма удивленное выражение. Эди воспользовалась замешательством врага и применила шестой захват госпожи Секуни – простецкий прием, лишенный элегантности, зато действенный, и его же ножом отсекла ему палец. Поединок он проиграл, но сумел сбежать. И все-таки Эди не покидало чувство, что Сим Сим Цянь просто с ней забавляется. Для нее это был труд, и тяжелый. А он играючи приближался к цели – стать богом, – и попутно глумился над смертными.

В апреле был подписан Северо-Атлантический договор; Москва метала громы и молнии. Абель Джасмин перенес лабораторию Фрэнки на «Лавлейс». Поезд шел без остановок, и найти Фрэнки было невозможно. Сим Сим Цянь растворился в европейских потемках – один полный ненависти змееныш из великого множества. Казалось, во тьме над ненастным морем так и звенел его голос: «Вы обо мне еще услышите!»

И в этом, по крайней мере, сомневаться не приходилось. Девять лет спустя Эди стояла на краю разверстой бездны и смотрела вниз. Она сражалась с Сим Сим Цянем по всему миру. Он творил что-то ужасное; она прилетала и наводила порядок. Рим, Киев, Гавана. Они сражались на палубах кораблей и в пещерах, на крышах домов и в темных переулках. Иногда с кем-то из них была целая армия, иногда они были одни. Так продолжалось очень долго. Сим Сим Цянь не менялся, ничему не учился, отказывался признавать, что в новом веке ему нет места. Тело Эди превратилось в словарь ран – с легкой руки молниеносного Сим Сим Цяня, – зато она научилась отвлекать его, изводить, хитростью вырывать из его лап победу и собственную жизнь. Пару раз она даже выжила в поединке благодаря боевым навыкам. Она старалась не думать о том, что их обоюдная зависимость от этого личного, заурядного и предсказуемого конфликта стала зеркальным отражением нелепых прокси-войн Востока и Запада.

В нос ударил запах серы и разложения, и ее чуть не вырвало.

Она прибыла в Аддэ-Сикким, на место бывшего дворца Опиумного Хана, от которого остался огромный котлован, огороженный черными железными стенами. Вода, раньше приводившая в движение машины Фрэнки, теперь бурлила на дне, подогреваемая жаром Земли. Индустриальная геенна. Колыбель монстров. Эди закуталась в традиционную аддэ-сиккимскую шаль, запахнула куртку и поплелась вниз вместе с остальными женщинами, работавшими в котловане. Вдоль всего винтового спуска тут и там стояли шесты с черепами. Одни были человеческие, другие – слоновьи; плоть на них давно истлела, а шесты прогнулись под тяжестью костей.

На дне Сим-Сим Цянь устроил нечто среднее между фабрикой и рудником. Из-под огромных прессов выходили листы металла. Рабы мастерили из них детали для механических солдат – таких же, как у Фрэнки. В центре, под личным шатром Сим Сим Цяня, на самом глубоком уровне эти солдаты хранились. Они были неповоротливы и бесполезны – все те же неловкие големы, которых Эди когда-то видела в подземелье дворца. Если Опиумному Хану хотелось крови, он калечил или ослеплял одного из узников, чтобы машины могли к нему подобраться и нанести удар.

И все-таки они развивались. Мучительно, медленно, мало-помалу созданный Фрэнки алгоритм самосовершенствовался; когда автоматон падал замертво, рабы чинили механизмы, чтобы солдат мог извлечь урок из своего поражения. Эти солдаты уже ходили за приближенными Хана, как верные псы, и разили всех, на кого им указывали. Однажды они заработают по-настоящему, думала Эди. Только бы ей не пришлось это увидеть!

Она все сфотографировала и съездила в посольство Британии в Дакке, чтобы отправить донесение. Когда она возвращалась в гостиницу, рядом остановилась машина Сим Сим Цяня. Стекло опустилось, и Опиумный Хан дважды выстрелил ей в живот.

– Как я рад вас видеть, капитан Банистер, – томно проговорил он, пока она истекала кровью в канаве. – Надеюсь, визит прошел удовлетворительно? Как по-вашему, вы умираете, или мы еще встретимся? Мне будет не хватать наших милых бесед.

Эди не знала; когда перед глазами потемнело и тело сковал холод, ей стало ужасно, ужасно страшно и одиноко. Сим Сим Цянь сел в машину и уехал, с радостью оставляя решение за Эди. Позже она ничего не помнила о том, как долго ползла до резиденции посла, стирая в кровь ладони и колени.

Очнулась она на больничной койке и первым делом увидела Фрэнки. Фрэнки была так красива, так безупречна, что Эди не смогла сдержать слез. Та гладила ее по лицу, приговаривая, что все будет хорошо.

– Пожалуйста, никогда так не делай, – строго произнесла Фрэнки, когда Эди очнулась вновь. – Больше никаких смертельных ранений. Мне это совсем не по душе. Не хочу потерять тебя навсегда.

Эди горячо заверила ее, что постарается не попадать в беду. Фрэнки прорычала, что «постараться» – синоним «потерпеть неудачу», затем (увидев, что Эди приуныла) моментально извинилась и очень, очень бережно ее обняла. Позже пришла медсестра с выражением крайнего неодобрения на лице – делать Эди перевязку.

– Завести детей будет непросто, – предостерегла их сестра, – если вы вообще об этом задумывались. Впрочем, нет ничего невозможного.

Выше бедра у Эди появилось два круглых красных отверстия.

– Теперь у нас обеих есть шрамы, – пробормотала Фрэнки Фоссойер.

Да. У Фрэнки были старые шрамы, они появились задолго до их с Эди знакомства, и та никогда не спрашивала, откуда они, а потом и вовсе перестала их замечать. Вот только… теперь, увидев их свежим взглядом, Эди поняла, что это за шрамы. И вытаращила глаза. Фрэнки глубоко вздохнула.

– О, боже.

– Фрэнки…

– Я была совсем молода, Эди. И влюблена. Мы были глупы и неосторожны. И да, я родила сына. Мэтью. А потом… оккупация, война. Они попали на корабль. Помнишь, нам об этом рассказывали перед отъездом из Франции? Затонувший корабль с беженцами?

– Фрэнки, прости, я должна была спросить…

– И ты прости, я должна была сама все тебе рассказать. – Она явно что-то недоговаривала, но Эди не стала упорствовать.

Больше Фрэнки в больницу не приходила. Эди не понимала почему и очень хотела снова подержать ее за руку. Возможно, Фрэнки боялась, что Эди умрет, и ей было невыносимо видеть ее в таком состоянии, такой слабой. Эди волновалась, что действительно может умереть, и тогда Фрэнки будет чувствовать себя виноватой, а еще – что отсутствие Фрэнки может плохо отразиться на ее выздоровлении. Но нет, оно просто заставляло ее плакать и страдать. Вдобавок в голове теперь засела другая – неприятная, недостойная и неотступная – мысль: у Фрэнки кто-то появился.

Эди было плевать, с кем Фрэнки спит, пусть хоть со всей Колдстримской гвардией. Главное, чтобы она была на свете, чтобы и дальше усовершенствовала чайники, носила штаны из обивочной ткани и доставала из чая свои волосы.

Эди вернулась домой и обнаружила, что квартира пуста. Фрэнки не было. Математических формул и портретов на стенах тоже. Она отправилась на «Лавлейс» и вошла в странный вагон, полный реакторов, спиралей и булькающих колб. Там тоже оказалось пусто. Она позвонила Аманде Бейнс и выяснила, что та сейчас на суше, «Купара» на ремонте, а Фрэнки никто не видел. Наконец Эди пришла к слоновьему вольеру в Лондонском зоопарке, где для толстокожего слуги Британского правительства оборудовали спальное место и личную ванну. Она скармливала ему кусочки фруктов, листья и даже водоросли – в память о старых добрых временах, – и гадала, все ли он понимает и умеют ли слоны сплетничать.

Фрэнки вернулась перед самым отъездом Эди на очередное задание, молчаливая и замкнутая. Она разрыдалась у нее на груди, а потом Фрэнки долго просила у нее прощения за то, что не приходила в больницу. Она так и не объяснила, почему не приходила и где была.

Среди ночи Эди проснулась и увидела, что Фрэнки стоит у окна, глядя на юг.

– Где ты пропадала? – наконец спросила Эди в ужасной тишине.

– В другом месте я была нужна еще больше, – ответила Фрэнки. – Обещаю, Эди, это не повторится.

Конечно, все повторилось.

Эди сообщила Абелю Джасмину, что больше не может работать, что ей надо побыть дома. Абель Джасмин ответил, что понимает. Так или иначе, мир меняется, и, быть может, пора сменить караул.

Новый караул работал на удивление эффективно.

Фрэнки приезжала и уезжала, и Эди не знала куда. В конце концов она пошла на то, чего клялась никогда не делать: начала за ней шпионить. Она проследила, как Фрэнки села в такси и поехала в лавку часовщика на Койль-стрит. Там ее целомудренно приветствовал невысокий мастер с лицом грустной птицы и неприкрытым обожанием во взгляде. Эди сидела на скамейке в своем дурацком, бросающемся в глаза камуфляже и негодовала. Во-первых, Фрэнки ее не разоблачила. Во-вторых, она оказалась любящей, верной, честной.

Минуту спустя к лавке подошел мальчик, нет, юноша, хорошо одетый, пышущий исступленной энергией. Когда он постучал в дверь и слегка повернул голову в ее сторону, Эди едва не вскрикнула от неожиданности – так ее поразило сходство.

То был сын Фрэнки.

Эди крепко выругала себя за вмешательство и пришла в ярость. Она злилась на Фрэнки за все. Примчавшись домой, она взбеленилась пуще прежнего, когда ее попытка скрыть ярость увенчалась успехом. В конце концов она собрала всю жизнь в два маленьких саквояжа и вышла за дверь. Фрэнки кричала. Они наговорили друг другу ужасных гадостей, и чем правдивее они были, тем ужаснее.

* * *

Утешение Эди находила в работе, потому что на работе можно было лгать, хитрить, расквашивать людям носы, и все это считалось похвальным. Она потребовала восстановить ее в должности, и ее восстановили. Видя, что Эди не в духе, Абель Джасмин отправил ее шпионить за иранцами. Тегеран оказался рассадником интриг; каждый второй там был шпионом. Однажды она посетила некое тайное мероприятие, на котором все гости были не теми, за кого себя выдавали, причем все без исключения выдавали себя за представителей вражеских лагерей. Эди взбрело в голову прилюдно разоблачить каждого, что она и сделала, – получилось очень грубо и очень смешно. В зале ненадолго воцарилась гнетущая тишина: леди и джентльмены из секретных организаций разных стран многозначительно ухмылялись друг другу. А потом все напились и закатили пирушку. Наутро Эди проснулась между агентом «Моссада» и обворожительной девицей из Советского Союза, ругавшейся, как сапожник.

За завтраком – молодой моссадовец еще принимал душ, – русская сообщила Эди, что сотрудники КГБ уничтожили чету Секуни на Кубе. Как и почему, она не знала.

Эди всей душой надеялась, что ее дезинформировали, но отдавала себе отчет, что это не так. Мир старел и становился все беспощаднее. Большая игра, в которую она некогда играла, – громадные американские горки, выкрашенные в базовые цвета, – стала гораздо мрачнее и суровее. Монаршие распри и сведение личных счетов, все эти «Похвально, капитан, но мы с вами еще свидимся, не сомневайтесь», канули в прошлое. Да и какая, в сущности, разница, кто именно сидит на троне? Кому какое дело, что Королеву сверг с престола родной племянник?.. Однако теперь все изменилось. Теперь балом правили идеи, и на службе у этих идей была наука. Идеи бессмертны, чего не скажешь о городах и их жителях.

Абель Джасмин попросил Эди вернуться в Европу. Судя по тому, как мало он предоставил подробностей, случилось что-то неладное. Очень плохое.

– Это он, да? Опять Сим Сим Цянь? – спросила она. – На сей раз я его убью, Абель. Чего бы мне это ни стоило.

Абель Джасмин вздохнул.

– Возвращайся домой, Эди. Ты нужна мне здесь.

Она села на самолет до Стамбула, оттуда вылетела в Лондон, а потом обнаружила, что едет в Корнуолл, и поняла, что дело обстоит еще хуже, чем она думала, потому что никто ее не предупредил – не по недосмотру, не из соображений секретности, но из страха. Они не понимали, что происходит, и оттого боялись. Тогда-то она сообразила, что в этом, разумеется, замешана Фрэнки.

– Постигатель, – сказал Абель Джасмин, и до Эди моментально дошло: Фрэнки испытала его, и что-то пошло неправильно. Или, вероятно, слишком правильно.

– Вези меня на «Лавлейс», – велела она Рэн, сидевшей за рулем ее служебного автомобиля. – Ты ведь знаешь, что это?

– Да, – ответила девица, и Эди поняла, что стара: Рэн показалась ей слишком юной, чтобы водить машину.

Эди сидела на переднем пассажирском сиденье и прислушивалась к тому, как под колесами менялось дорожное покрытие. Она заставила свой разум не спекулировать о том, что ждет ее на месте. Когда они пересекли реку Тамар и съехали с шоссе, уже смеркалось, однако ночь еще не наступила. Нервная болтовня Рэн начала утихать, когда та сосредоточилась на бесконечных поворотах, спусках и подъемах проселочной дороги, а потом смолкла окончательно: они подъехали к оцеплению и получили «добро» на въезд. Мимо проносились в обратном направлении бесчисленные молчаливые скорые. Эди где-то слышала: если сирену не включают, значит, пациент уже мертв.

Вдоль дороги стояли солдаты; солдаты сидели в фургонах и охраняли фермерские дома и коттеджи: обычные рядовые, бывалые вояки. У них были мрачные усталые лица. Когда машина, петляя, проехала сквозь небольшое скопление домов на вершине холма – для фермы слишком крупного, для деревни слишком маленького, – Эди заметила, как одного из солдат рвет в канаву, а сослуживцы его держат. Она своими глазами видела, как британские пехотинцы подтрунивают друг над дружкой во время ампутаций. А тут никто не улыбался.

Машина сбавила скорость, и Эди на миг подумала, что они приближаются к месту назначения, но тут дорогу им перегородил здоровенный грузовик с зеленым брезентовым кузовом. Он не вписался в поворот и задел каменную изгородь, обрушив большой гранитный блок. Три солдата оттаскивали его с пути.

Эди наблюдала. Звуки с улицы были почти не слышны в салоне, зато она слышала дыхание Рэн.

В следующий миг что-то влажно шлепнулось на лобовое стекло. Эди инстинктивно отшатнулась: по стеклу проехал раззявленный рот. Она увидела кружок красных губ, от которого тянулся след слюны, и машинально направила дуло пистолета прямо в него, а потом сообразила, что это не сбежавший из зоопарка лев и не гигантская пиявка, а бородатый мужчина в парадно-выходном синем пиджаке. Рэн развернулась на сиденье, готовясь дать задний ход, мельком покосилась на Эди – можно? – но та показала ей открытую ладонь: жди.

Бородач принялся лизать и нюхать стекло, попробовал его укусить и беспомощно соскользнул на землю. Со стороны грузовика к их машине со стонами плелись еще двое. У обоих были разинуты рты, один мужчина сжимал в руках вилку и столовый нож. Гости с праздничного ужина, сообразила Эди. Поэтому такие нарядные. Тот, что с приборами, бесцельно пилил ножом воздух. Второй переваливался с ноги на ногу. У него была странная походка, как у цапли: два быстрых шага, один медленный.

Подбежал сержант. Ловко развернув бородача, он соединил ему руки на груди, заключил его в медвежьи объятья и повел обратно в кузов. Двое дюжих рядовых таким же образом увели остальных.

Эди окликнула сержанта.

– Много тут таких? – спросила она.

– Около тысячи, всех спасти не удастся. – Для пущей доходчивости он посмотрел ей прямо в глаза. – Половина – уже покойники. Остальные… Насколько мы понимаем, все они продолжают заниматься тем же, чем занимались до момента, когда все случилось. Как заведенные. В целом, это нестрашно. То есть страшно, но хотя бы неопасно. Однако бывают исключения… За Трегерноу была скотоводческая ферма. Так вот фермер в тот момент забивал бычка. Когда мы подоспели, он уже всех забил, а затем вернулся в дом и… ну, продолжил в том же духе. – Сержант умолк и вопросительно поглядел на Эди: мол, пояснить? Пояснения были излишни. – Как думаете, это русские устроили? Грядет война?

– Нет, – твердо ответила Эди. – Нет, это несчастный случай. Утечка химикатов с контейнеровоза.

Сержант нахмурился.

– Тогда я так скажу: петля по ним плачет.

Фрэнки. Что ты наделала?!

«Лавлейс» со скрипом покачивалась из стороны в сторону во тьме пещеры: легкое, постепенно нарастающее покачивание, похожее на озноб. Время от времени Эди слышала звуки, напоминающие шаги, а за ними – и за нервными переговорами солдат, оцепившими поезд, – раздавалось неведомое тараканье шебуршание. В конце пассажирского отсека мерцал, то включаясь, то выключаясь, единственный огонек.

Соловей тихо выругался и перекрестился. Эди никогда не видела, чтобы он так делал. В отсеке Н2:А молились несколько человек; на беду или на счастье, они повидали на своем веку слишком много и понимали, что дела плохи. Эди ощущала в кончиках пальцев тот же незнакомый зуд: происходящее ей не по зубам, все слишком странно, слишком скверно. С этим должен разбираться кто-то вышестоящий. Увы, таковы издержки службы в Н2:А человек, который придет и все исправит – всегда ты.

– Радио? – спросила она.

Радист Соловья – Джеспер – помотал головой.

– Трещит, что твои шкварки на сковородке.

Абель Джасмин предупредил Эди, когда они встречались в Лондоне, что Фрэнки может до сих пор быть в поезде. Значит, она мертва? Или сидит за столом, выпучив глаза и раззявив рот, как те фермеры и рыбаки, которых она здесь видела?

Эди жестом велела Соловью и остальным ждать. Соловей нахмурил брови и покачал головой. Мы с вами, Графиня, читалоcь в его взгляде. Все за одного, не?

– Дайте мне пять минут, – сказала Эди. – Потом идите за мной, только тихо, ясно? Там ведь наши, что бы с ними не случилось.

Соловей уперся. Эди вздохнула.

– Пожалуйста, – сказала она. – Если Фрэнки умерла, найти ее должна я, – вырвалось у нее, хотя до сих пор она не позволяла этой мысли даже оформиться в голове.

Соловей опять нахмурился, но спорить не стал. Эди повернулась и зашагала к поезду.

Она поднялась в последний вагон. «Лавлейс» немного изменилась – появились одни вагоны, другие, наоборот, исчезли, – однако в общем и целом поезд остался прежним: нарочито нарядным, узорчатым, с печатями мастеров-рескианцев на металле. Войдя, Эди позволила пружинам прижать дверное полотно к ее спине и мягко втолкнуть ее внутрь, чтобы, закрываясь, дверь не издала ни звука. Знакомое прикосновение придало ей сил, но в следующий миг она ощутила приступ дичайшей клаустрофобии, глубинное нежелание двигаться с места.

Сейчас не время.

Изнутри вагон был освещен лишь частично; занавески на окнах были задернуты и не впускали внутрь свет больших аварийных фонарей. Тигриные полосы лежали на полу и стенах одной из комнат общего пользования на борту «Лавлейс» – курилки. Эди собралась было пойти дальше, как вдруг легкое дуновение, едва различимое движение воздуха остановило ее. Запахло прачечной. Она нагнулась, припала к полу и плавно скользнула в ближайший темный угол. Осмотрелась. Глаза еще не привыкли к темноте. По спине пополз холодок. Где-то рядом бродит живой мертвец.

Нехорошая мысль. Иррациональная. Даже если в вагоне кто-то есть, это не чудовище, а жертва. Если, конечно, в тот самый миг он не ел. Тогда он может быть и тем, и другим. Почему-то она не сомневалась, что это мужчина, хотя объяснить свою уверенность не могла. Может, дело в запахе? В длине невидимого шага, в весе незримого человека?

В такую игру Эди раньше играла с господином и госпожой Секуни – тренировка в полной темноте. Двигайся наощупь. Чувствуй свое тело и пространство вокруг. В темноте она занимала оборонительную стойку, и в темноте же они на нее нападали. Ключ к победе – ни к чему не готовиться. Просто двигаться, ждать и действовать наверняка.

Она присела, расслабила все мышцы и затаилась.

Он возник прямо перед ней, словно выступил из-за занавеса: видимо, прятался на одном из сидений. Одной рукой потянулся к ней – хотел не то обнять, не то цапнуть, не то выхватить пистолет из кобуры на ее бедре. Она не знала, что именно. Сделав выпад, Эди скользнула под эту руку и положила ладонь противнику на грудь, завела бедро за его корпус и выполнила подсечку сзади. Осотогари. А потом тут же нагнулась и прижала к полу руку противника, пресекая его попытку подняться.

Может, он хотел поздороваться? Или открыть дверь?

Внезапно он дернулся; она услышала, как хрустнул его плечевой сустав, и ощутила, как кость сместилась под кожей. Он выкрутил собственную руку еще сильнее, уничтожая сустав. В следующий миг Эди увидела его лицо и от потрясения едва не упустила противника. Нет, оно больше не было отрешенным: его исказила гримаса чудовищно прицельной ярости. Он резко дернул головой вперед, как цапля, приметившая лягушку, разевая рот и щелкая зубами. Затем стал выгибаться, ломая новые, критически важные кости руки, и Эди ослабила захват, сообразив, что любые приемы бесполезны в поединке с человеком, которому плевать на травмы и повреждения.

Стрелять не хотелось: неизвестно, как остальные – а они тут, несомненно, были, – отреагировали бы на внезапный грохот. Возможно, никак. А может, они просто столпятся и будут молча на нее глазеть. Или решат порвать ее на куски. Неизвестно. Нет никаких намеков, ничего, что указывало бы на тот или иной исход. Только Фрэнки внутри, в дальнем вагоне, в самом сердце «Лавлейс».

Противник рывком вскочил с пола и упал на нее. Она увернулась. Снова сделала выпад и на сей раз перебросила его через спину, а напоследок, перед самым его приземлением, вцепилась ему в ногу и изо всех сил выкрутила ее. Колено вывихнулось. После такой травмы сустав может и не восстановиться. Хромать ему до конца своих дней. Зато она его не пристрелила, это дорогого стоит… Впрочем, вряд ли он когда-нибудь заживет прежней жизнью, этот человек, низведенный до уровня акулы.

Она наблюдала, как он попытался встать и не смог, затем вовсе потерял интерес к Эди. Мгновением позже она услышала странный хруст, обернулась и увидела, как он заглатывает пальцы своей бесполезной руки.

К горлу подкатило; Эди сумела взять себя в руки, потом ее все же вырвало в мусорную корзину в углу. Она вытерла губы домотканой занавеской и двинулась дальше.

В тамбуре между двумя вагонами была ниша, в которой стоял заводной фонарь. Свет он, безусловно, даст, но и сделает ее легкой мишенью. Эди поразмыслила, затем все же взяла фонарь в руки и начала его заводить. Лучше уж видеть, что происходит, чем пропустить засаду.

Она открыла дверь и осветила… спальный отсек, причем койки располагались с разных сторон, что делало их более обособленными и исключало возможность продольного обстрела. Эди прислушалась и поняла, что вагон полон.

Обогнув первое купе, она обнаружила в нем монаха-рескианца и двух солдат. Они неподвижно стояли и смотрели перед собой пустыми глазами. Она направила свет фонаря прямо в глаза одному из них и увидела, как его зрачки сократились, однако сам он будто ничего не заметил и продолжал спокойно стоять на месте. Когда она проходила мимо и заглянула ему в лицо, солдат вдруг заговорил:

– Полагаю, вы сочтете…

Эди показалось, что он хотел сказать что-то еще, но не смог и замолчал.

– Полагаю, вы сочтете…

Она попятилась.

– Полагаю, вы сочтете…

Одно и то же, снова и снова. Заевшая пластинка. Или, скорее, остатки человеческого разума – все остальное было стерто и уничтожено.

Эди услышала вздох и резко повернулась на звук, целясь в следующего противника. Напрасно: вздох этот ничего не выражал, просто воздух при движении вышел из легких.

Эди осмотрела каждого, и каждый провожал ее взглядом. Незаинтересованным, пустым, и тем не менее они за ней наблюдали, неотрывно. Прибыв сюда, она услышала от Соловья незнакомое африканское словечко: замби. Труп, который не удосужился лечь в могилу. Которому нужно подвязывать подбородок, чтобы он не болтал почем зря. (В начале коридора солдат по-прежнему твердил: «Полагаю, вы сочтете…»)

– Простите?

Эди резко развернулась и подняла пистолет. Человек вздрогнул. Он был молод, лет тридцати, и коренаст. Эдакий хомяк в рясе. Рескианец. Эди была так рада увидеть живого человека, что едва не заключила его в объятья. Вместо этого она зарычала, продолжая целиться ему в голову:

– Ты кто?

– Шольт, – ответил рескианец. – Можете звать меня Тедом. Я прибыл сегодня утром.

Он держал в руке стакан. Спустя мгновение до Эди дошло, что в стакане – молоко, а на груди монаха белесые брызги молочной рвоты.

– Не загоняйте их в угол, – сказал Шольт. – И не мешайте им делать то, что они делали раньше, иначе они… – Он вопросительно взглянул на ее лицо. – О. Вы уже поняли.

– Да.

– Что… Стало быть, вы… – Он явно хотел спросить, не пришлось ли ей убить одного из монахов, его друзей.

– Нет, – ответила Эди, и они многозначительно переглянулись: вряд ли это сильно поможет делу.

Один из замби прошелестел мимо вплотную к ней, и она шарахнулась в сторону. Он задел ее, но не остановился. Она повернулась – он тоже повернулся. Лицо с отвисшим подбородком замерло прямо напротив ее лица, как зеркальное отражение. Она закивала. Он закивал. Она расправила плечи – он расправил плечи, а когда она замерла – замер и он. Она повернулась и зашагала вперед; он сделал то же самое, однако дорогу ему преградил стул, и он остановился, уперевшись бедрами в спинку и даже не пытаясь сделать шаг в сторону, как будто само понятие преодоления препятствий было ему недоступно.

– Я пытался их покормить, – сказал Шольт, проследив за ее взглядом. – Они не глотают. Можно их заставить, но потом все выходит обратно. Не понимаю, почему они до сих пор живы и способны дышать. Я подумал бы…

Он замешкался. Эди присмотрелась к нему и впервые увидела его по-настоящему. Похоже, он явился сюда вопреки случившемуся – нет, из-за этого. Без пистолета, без фонаря. Вооружившись одной лишь бутылкой молока и очень крепкой верой. Такое милосердие?

Отважный хомячок.

– Меня зовут Эди, – сказала она.

Он кивнул.

– Здравствуйте.

– Вы туда заходили? – Она указала вглубь поезда, где прятался кабинет Абеля Джасмина.

– Нет.

Тед Шольт поднял и снова опустил бутылку молока. Эди на миг представила, как он ходит от одного пострадавшего к другому и терпеливо вливает молоко в глотки людей, которых когда-то знал и даже любил. Они давятся, их рвет молоком ему на грудь, или оно течет тонкими струйками по их подбородкам.

Они двинулись дальше. Коридор. Гостиные. Кухня-столовая.

А вот и шифровальная, где Эди работала до той ночи с Клариссой Фоксглоув и великого ограбления поезда.

У Теда Шольта вырвался тихий скорбный всхлип.

В шифровальной тоже были рескианцы; вернее, мужчины и женщины, когда-то считавшие себя рескианцами. Эди узнала парня по имени Пол, стеклодува. В прошлом году он подарил им с Фрэнки удивительной красоты бокалы для вина. Теперь он лежал на полу, незряче уставившись в потолок.

Она помахала рукой у него перед носом.

– Стяк, – сказал он.

Она махнула еще раз, и он произнес то же самое слово, с той же самой интонацией, и на миг ей показалось, что он все еще здесь, все еще в сознании, все еще Пол… и все же других ответов она добиться от него не смогла. Стяк, стяк, стяк, стяк… Тогда она испугалась, что теперь он не умолкнет никогда, и маленькое печальное словцо будет преследовать ее по всему поезду, но нет: сколько раз она взмахивала рукой перед его глазами, столько раз он его произносил. Когда она перестала это делать, он умолк.

Эди пошла дальше. Фрэнки, умоляю, только не говори «стяк».

У двери в отсек, который раньше явно был лабораторией Фрэнки, она обнаружила двух рескианцев, толпу солдат и горничную. Они шли вперед, мягко врезались в стены, отскакивали и снова шли вперед, словно надеялись, что стены поезда, сама его архитектура не устоит перед их упорством. Все они слегка приподнимались и опускались на ходу, и до Эди дошло, что они наступают на другого человека – или его труп, – медленно давя его и сравнивая с землей. Подойдя ближе, она увидела, что бедняга еще жив, но даже не пытается кричать; видимо, случившееся полностью лишило его чувства самосохранения.

Загвоздка: другой двери в лабораторию не было.

Загвоздка № 2: толпа потерянных душ перегородила ей путь и стерла бы в порошок всякого, кто встал бы между ними и их воображаемой целью.

Загвоздка № 3: Эди должна была каким-то чудом проникнуть за дверь, не впустив туда толпу.

А потом кто-то схватил ее за шею и ударил чем-то тяжелым. Из глаз посыпались звезды, Тед Шольт отлетел к окну, а ее кто-то начал душить.

Нет времени. Ее сейчас убьют. Задушить человека можно быстро. Перед глазами начало стремительно темнеть.

Она пришла в движение.

Перемести вес тела вниз. Неважно, что это мешает дышать. Дышать ты и так не можешь. Найди точку опоры, заземлись. Да, вот так. Теперь подберись поближе к нападающему. Отключи его руку, затем схвати под бицепс и развернись к нему спиной. На девяноста градусов и больше, отталкивая от себя этот бицепс. Выбрось руки вперед, будто хочешь толкнуть огромный рояль основанием ладоней.

Тай отоси.

Почти что Яма араси, только для душителей.

Противник перелетел через ее ногу и рухнул на стол. Тут же вскочил; по его лицу текла кровь. В этом поединке компромиссов быть не может. Нет боли, нет пути назад. Эди увернулась от следующего удара, плавным круговым движением схватила противника за шею и швырнула его спиной на острый угол полированного красного дерева. Она надеялась, что это парализует его хотя бы на пару секунд, однако противник оказался тяжелее, чем ожидалось, и она услышала хруст ломающегося позвоночника. Ирими-наге, но убивать-то зачем? Посмотрев на дряблое лицо противника, она его узнала.

Брат Деннис. Помощник Фрэнки в Аддэ-Сиккиме. Большой, добродушный, терпеливый Деннис.

– Черт! – вырвалось у Эди единственное хриплое, осипшее слово.

А потом она возненавидела себя. И возненавидела себя пуще прежнего, когда начала говорить, что у нее не было выбора, потому что выбор, конечно, был. Выбор есть всегда.

Этот фокус я освоила еще неопытной девчонкой.

Она подскочила к Шольту и обнаружила, что тот в сознании, но у него сломана левая ключица. Осторожно сопроводив его в пустой вагон, Эди велела ему сидеть на месте, открыла потолочный люк, подтянулась и вылезла на крышу поезда.

Наверху было тепло, стояла благостная тишина. Внезапно ей расхотелось возвращаться внутрь. Отчаянно захотелось не возвращаться. А потом она обернулась и увидела в хвосте поезда своих солдат. Соловей с надеждой смотрел вверх. Эди вздохнула.

Конечно. Он – и остальные – ждут, что она все исправит. Что она не испугается, не запутается. Кровавая Графиня не знает страха и упрека.

Она двинулась вперед, открыла вентиляционный люк и, затаив дыхание и молясь, спустилась в лабораторию Фрэнки.

В лаборатории было пусто. Посреди комнаты находился постамент, а на нем – выпотрошенный корпус странного устройства Фрэнки, рескианский футляр для гакотова творения. Внутри ничего. От потолка к постаменту тянулись спутанные спирали проводов и кабелей, – очень похоже на Фрэнки. В комнате царили чистота и тишина.

Эди начала неспешные, методичные поиски. Она заглядывала под столы и в шкафы, каждую дверцу открывая с ужасом: вдруг там Фрэнки? Один раз на нее выпала упаковка карандашей; она вскрикнула и швырнула их через всю комнату. Теперь у ее страха было новое лицо: а что, если Фрэнки здесь нет? Если она не в лаборатории, то где? Скитается в ночи, ничего не видя, не слыша и не соображая? Пожирает где-то снаружи трупы? Или ее забрали? Похитили? И ради этого устроили катастрофу? Эди знала одного человека, которому убийство тысяч невинных людей могло показаться отличным отвлекающим маневром.

Она осмотрелась и нашла ответ. Мелом на доске было начертано одно-единственное слово: «Эди!» Под ним лежал аккуратно сложенный листок бумаги. Записка. От Фрэнки.

Эди схватила листок и порывисто развернула.

«Эди, я знаю, что пришлют тебя. Ты приедешь и увидишь, что тут творится, и клянусь, мне очень жаль. Такого не пожелаешь никому. Знай, пожалуйста, что все это устроила я. Это не розыгрыш и не западня. Не проделки Сим Сим Цяня, русских или кого бы то ни было. С гордостью сообщаю, что это я, и я – идиотка. Со мной все в порядке. В сердце бури нашлось место, где поле было не таким мощным. Я увидела, что происходит, и сразу все поняла, мои гакотовы глаза поняли, и я встала туда, чтобы спастись. Я пыталась удержать при себе Денниса, но его забрала полутень. Думаю, он был зол на меня. Началось все с правды, и это было прекрасно. Так трогательно. Мы задавали друг другу вопросы и поздравляли друг друга, получая правильные ответы. Мы баловались с ложью, врали напропалую или украдкой, исподволь, а потом радовались, когда видели – хотя это не совсем видение, больше похоже на осязание, – что эта ложь не имеет ничего общего с объективной действительностью. Иногда оказаться в чужой шкуре очень полезно. Это отрезвляет. Например, я осознала, что очень дурно с тобой обошлась, осознала во всей полноте. Мы сперва плакали, а потом начали признаваться друг другу в своих грехах. Их было не так уж много, и они были не очень страшны. Мы все простили – искренне, по-настоящему. Я решила, что наконец добилась задуманного. И в миг, когда меня посетила эта мысль, я осознала, что была неправа. Ужасно неправа. Машина оказалась слишком мощной. Мы смотрели друг на друга и видели не только правду, но и все исходы наших будущих взаимодействий. Стоило подумать о чем угодно, о любом явлении в мире, как нам открывалось все, что можно о нем узнать. Большинству присутствовавших не доставало опыта и образования, Эди, но мне математика происходящего открылась полностью, и я поняла, к чему все идет. Мои прежние знания и те, что даровала машина, соединились и побежали рядом, обгоняя друг друга. Я закричала, велела всем уходить, но Постигатель их зачаровал. Наступила вторая стадия, Эди. Познание. Я схватила Денниса и кинулась к машине – прямо перед ней поле было слабее, – однако он оттолкнул меня, закричал, что я дура, я всех погубила… И тут воцарилась ужасная тишина, потому что все поняли. В тот миг каждый из них познал неизбежность смерти. А самое ужасное, Эди, они увидели, какой будет их смерть. Никогда не слышала, чтобы люди так кричали. Я не видела свою смерть, Эди, потому что стояла в сердце бури. Я отключила машину, когда было уже поздно. Наступила третья стадия. Они начали прозревать. Воздух сгустился. Вокруг меня – за пределами моего маленького кокона жизни – все будто застыло. Я наблюдала, как мир становится стерильным. Безжизненным. Но люди не упали замертво. Их тела продолжали функционировать. Деннис был прав, Эди. Я ошиблась. Теперь нужно придумать, как распределить нагрузку… Нет, стоп, я не стану открывать тебе все тайны. Правительство захочет прибрать к рукам мое оружие, этого нельзя допустить. Оно гораздо, гораздо страшнее, чем кажется. Пожалуйста, позаботься о моих людях. Они заслужили хотя бы этой малости. Они отдали жизнь за свою страну и за своего Бога. Имей в виду: они никогда не оправятся. Я их погубила. Сердце Постигателя у меня, я забрала его. Так или иначе я должна продолжать работу. Сейчас, представляя, как ты, Эди, стоишь у доски и читаешь мое послание, ужасаясь моей глупости и в то же время радуясь, что я жива, хоть и совершила непоправимое, я осознаю еще кое-что. Я забрала сердце машины, а свое сердце оставила позади».

Десять минут Эди стояла в лаборатории Фрэнки, уставившись на пустой постамент. Наконец она подняла голову и сообразила, что Фрэнки сбежала тем же путем, каким она сюда проникла, – через вентиляционный люк. Сколько прошло часов? Десять? Двенадцать? Фрэнки решила осуществить немедленный побег, как ее учила Эди. Взяла то, что было под рукой, и скрылась. Быть может, где-то у нее припрятана сумка с вещами, а может, нет; так или иначе, сейчас она в бегах и сделает все, чтобы не попасться.

Эди собрала бумаги, жертв и все спрятала. Спрятала даже «Лавлейс». Законсервировала свой единственный настоящий дом. Потому что таков был ее долг. Потому что она окончательно убедилась, что миру не нужна ни машина Фрэнки, ни ее одержимость, миру вообще ничего от Фрэнки не нужно – лишь бы она помалкивала. Пусть создает свои идеальные мышеловки. Чинит мельничные колеса. Но от тайн мироздания пусть держится подальше.

– Верни ее домой, Эди, – сказал в Уайтхолле Абель Джасмин. – Не дай бог кто-то доберется до нее раньше и заставит ее… Ты понимаешь. Верни ее.

И Эди поехала.

Фрэнки побывала в Зальцбурге, затем в Будапеште, в Дели и Пекине, оттуда вернулась в Европу. Она была гением. Умела водить за нос. Люди видели необычные устройства и начинали волноваться. Они восхваляли великие математические открытия местных ученых-трудяг, совершенные после недолгого общения в кафе или баре с некоей миниатюрной женщиной ученого вида. Они скупали акции по секретной наводке эксперта, владеющего некой загадочной «формулой», сколачивали состояния и отправлялись путешествовать. Сама же Фрэнки, с сумкой школьной училки на плече и тайнами мироздания в голове, подобно комете оставляла за собой хвост из блестящих решений и открытий. Она была неуловима, и все же иногда ее удавалось найти – если знать как. Эди знала. Сим Сим Цянь тоже.

Так они играли в кошки-мышки – или, быть может, в кошки-мышки-собачки, – по всему миру. Их беготня успела набить оскомину спецслужбам тридцати стран. Стоило где-то появиться одному, как за ним немедленно появлялись еще двое, неизбежно неся с собой хаос и разрушения. Они неистовствовали, сражались, скрывались бегством – и так без конца. Ничего не менялось. Как будто мир был эластичен и всякий раз принимал прежнюю дурацкую, порочную форму.

По сей день Эди понятия не имела, где и когда умерла Фрэнки. Ясно было лишь то, что она умерла, потому что от нее уже очень давно не было ни слуху, ни духу.

В автобусе Эди плачет без слез и мысленно просит у Фрэнки прощения за то, что потратила столько времени, прежде чем раз и навсегда все изменить. Из безобразной сумки высовывается сочувственный нос. Эди смеется. Да. Уж кто-кто, а Бастион – навсегда!

Он был очень маленьким, очень израненным и очень несчастным, когда поздним сентябрьским вечером его доставили к ней домой. Вместо глаз у него были стеклянные шарики, а на морде застыло выражение смутного, растерянного недовольства. Бездомная псина, подумала Эди. Ну, разумеется. Фрэнки просто не могла перед таким устоять. С собакой она передала и последнее письмо.

Эди дала чаевые водителю такси и занесла коробку в дом. Она понимала, что должна позвонить Абелю Джасмину – или, вернее, его преемнику. Но к тому времени она уговорила себя, что ей давно плевать, и уж правительственным чиновникам она точно больше не доверяет.

«Дражайшая Эди, пожалуйста, позаботься об этом создании. У него героическое сердце, ибо он рос среди слонов Аддэ-Сиккима, а все его братья и сестры пали жертвами очередной кошмарной выходки Сим Сим Цяня. Я сделала для него все, что могла. Он немножко напоминает мне тебя. Тоже не умеет вовремя остановиться. Тоже любит опрометчиво, беззаветно, а его всепрощение, как и твое, неизменно меня восхищает. Когда я впервые встретила на улице Мэтью и Дэниела, я подумала, что спятила. Ведь я своими глазами видела их имена на городской доске объявлений, в списке погибших. Дэниел рассказал, что им чудом удалось спастись и приехать в Англию, но он думал, что я погибла. Я не люблю его. Не знаю родного сына. Однако их существование изменило все, и теперь я поняла, что должна делать. Помнишь Германию? Я должна была все понять еще тогда, но у меня была ты – и не было сына. Я должна была понять, когда Англия пренебрегла болью Венгрии в 1956 году и Праги – в 1968-м. Вьетнам и Хиросима должны были открыть мне глаза. Мы можем полететь на Луну, Эди. Но мы не можем быть хорошими. Мы злые. Наш мир жесток. В нем есть островки радости, но они малы, а вода прибывает очень быстро. И даже на островах есть те, кто рад воде. Так нельзя. Надо положить этому конец. Мир должен измениться. Мы должны измениться. Я запущу эти перемены. Моя книга будет написана словами, которые услышат все. Настоящую Книгу Гакоте, математический труд, бросающий вызов человеческой природе. Очень скоро я ее напечатаю. А если не смогу, то есть другой способ. Я сделала копию книги и калибровочного барабана, Эди. Только книга может запустить процесс. Я подарила ее тому странному музейчику – с просьбой никогда не списывать ее в утиль. Если моя копия пропадет, начни оттуда. Но вот что самое главное, Эди: если тебе по какой-то причине – не представляю, по какой, – захочется изменить настройки Постигателя, добудь калибровочный барабан. Я отдала его единственному человеку, которому доверяю. Он его сохранит, Эди, но ты всегда можешь его забрать, и он это знает. Если кто-то остановит меня на пути к цели, поезжай в Уиститиэль и активируй Постигатель. Измени для меня этот мир. Люблю тебя вечно. Фрэнки».

С тех пор, как Эди получила это письмо-признание, минули десятилетия. Она выходит из автобуса, вцепившись в сумку, как женщина, которую бренный мир пугает своей греховностью и беззаконием. Она бесцельно блуждает по улицам, растерянно озираясь по сторонам, и наконец – будто по счастливой случайности – подходит к монастырю на мрачной серой улице, где сестра Гарриет Спорк искупает монашеским подвигом жизнь, прожитую во грехе.

Эди садится на скамейку и кормит голубей. Так она сидит час, на всякий случай прислонив к бедру Библию, сидит, наблюдает и ждет. Наконец ее терпение вознаграждается. Нет, это не Джо Спорк (тот, пожалуй, не рискнул бы появиться здесь столь открыто), а длинный черный автомобиль с тонированными окнами. Эди близоруко щурится на чайку и встает, чтобы отогнать ее от хлебных крошек. Она машет руками, отгоняя птицу, и та бросает на нее свирепый взгляд, прежде чем улететь. На обратном пути к скамейке Эди оказывается рядом с черной машиной и, как бы ненароком заглянув в салон, различает за рулем закутанного в черное водителя и пассажира, чьи неверные, порывистые движения знакомы ей до тошноты: быстро-быстро, медленно. Затем она бросает взгляд на заднее сиденье и видит второго пассажира, причем фары встречной машины подсвечивают его покрытую голову сзади, на миг обрисовывая профиль.

Эди потрясенно таращит глаза. Потом запоздало отворачивается; в груди закипают ярость и паника.

Невозможно!

Вот только Эди больше не использует в речи это слово, давно усвоив, что цена ему – грош.

XII

Вззззииииуууууу;

не вполне монашка;

похищение.

Мерсер Крейдл стоит в гостиной сестры, держа в одной руке невероятно ценную и, возможно, невероятно опасную золотую пчелу, и жужжит. Это, понятное дело, та самая неисправная пчела, которую Джозефу дал Тед Шольт (остальные носятся по миру, сея ужас). Мерсер держит ее между большим и указательным пальцем, пытаясь с помощью характерных движений, звуков и ободряющих слов уговорить ее подняться в воздух.

Научный эксперимент Мерсер начал не сразу после изучения маленькой коллекции трофеев, принесенных его сестрой и Джо из гаража на берегу Темзы. Первым его предложением было взять пчелу под стражу, а затем засунуть под электронный микроскоп, где подвергать попеременно воздействию рентгеновского и электромагнитного излучения, покуда она не выдаст все сокрытые в ее механическом тельце кошмарные тайны. Джо Спорк заметил, что для этого потребуется специальное оборудование, которым они не располагают, а Полли Крейдл выразила опасение, что любые враждебные действия могут спровоцировать защитную реакцию со стороны пчелы. После этого Мерсер позволил Джо осмотреть пациента, а сам, вооружившись кувалдой, посредством которой Полли раньше вбивала в стены своего дома железные штыри, занял настороженно-выжидательную позицию.

Шли минуты; пчела пребывала в состоянии покоя и полнейшей бездеятельности. Мерсер осмелел. Для начала он ее потрогал: предельно осторожно, вытянув руку и кончиком карандаша. Когда данное действие не вызвало никакой реакции, он – уже решительнее – пихнул пчелу тупым концом, и та упала на бок. Он принялся на нее дуть. Он орал, лебезил, ворковал, журил. Наконец он потрогал ее кончиком указательного пальца и, не будучи взорванным или зомбированным, взял ее в руки и потряс. Столь неосторожное обращение возмутило Джо, и Мерсер согласился не топтать пчелу ногами и не швырять в стену, однако наотрез отказался передать ее Джо для более тщательного осмотра с помощью ювелирной лупы. Именно на этом этапе он предпринял первую попытку собственным примером научить пчелу двигаться. Полли Крейдл, испытывавшая непреодолимое желание сказать брату, что вообще-то эксперт по хитроумным автоматонам здесь Джо, ненадолго лишилась дара речи, увидев, как Мерсер кружится на месте с пчелой на открытой ладони и громко жужжит.

– Вззззззииииииууууу! – восторженно взывает Мерсер, глядя на пчелу полным надежды и отцовской гордости взглядом.

С улицы доносится чей-то едва слышный чих и легкий шелест листьев, носимых ветром по мощеному внутреннему дворику.

– Она сломана, – заключает Мерсер, обращая взгляд на Джо Спорка. – Ты ее сломал.

– Я ее сломал?

– Вероятно. Или она сама сломалась. От влажности. Или от попадания пуха в заводные части.

– Пуха…

– Да. Ворсинок. Всякой карманной дряни.

– Куда-куда?

– В заводные части. То есть в такие части, которые заводятся.

– Ах в эти!

– Да. Полагаю, они чувствительны к ворсу.

Джо уже хочет прочитать Мерсеру лекцию о том, что изделие, не сломавшееся за сорок лет пребывания у моря, вдобавок сделанное из золота и представляющее собой двигатель колоссальных перемен, созданный по мудреным математическим принципам, по определению должно быть нечувствительно к ворсу. Впрочем, если подумать, создатель мог выбрать в качестве основного материала золото именно из тех соображений, что оно не подвержено ржавчине и окислению, а забиться сором и грязью может любой механизм. Поэтому, вместо того чтобы обозвать Мерсера тупицей (а именно это недоброе оценочное суждение рвется с его губ), Джо говорит: «Дай сюда» и устраивается в самом светлом углу гостиной с лупой и сумочкой для инструментов. Минутой позже он открывает сумочку, извлекает из нее пинцет с мягким захватом – предназначенный для работы с внутренностями часов, стоящих дороже средней лондонской квартиры, – и аккуратно отодвигает инкрустированные самоцветами надкрылья.

Под надкрыльями обнаруживаются роскошные, тонкие, как паутинка крылышки. При всей своей невесомости – очень прочные. Когда рука Джо чуть вздрагивает, они оставляют на кончике пинцета крошечную царапину.

Заметка на будущее: Острые. Береги пальцы.

Впрочем, изготовлены крылья на совесть. Чтобы порезать пальцы, поднимая острый край, надо исхитриться. Образ пчел-убийц, на миг возникший было перед глазами, исчезает.

Джо снимает спинку с крыльями и всем прочим, открывая внутреннюю полость. Механизм едва-едва виден даже сквозь лупу. Зубчатые колеса, да. Пружины. Все по спирали уходит вглубь, становясь меньше, меньше и меньше, каждый следующий слой по принципу самоподобия повторяет предыдущий в уменьшенном размере. Микромеханика? Фрактальный механизм?

Одно ясно наверняка: починить пчелу он не в состоянии. Ему это абсолютно не по зубам, да и Дэниелу тоже. Хотя… Хм. Вот здесь – на стыке невозможного и восхитительно изящного – стиль меняется. Этот слой еще мог быть изготовлен человеком, и в расположении элементов действительно угадывается Дэниелова рука: его дотошность и щепетильность, упрямая верность рессорам и традиционным металлам его времени. А дальше… дальше совсем другое дело. Это уже физика. Математика во плоти. И между двумя этими слоями есть что-то… Центральная ось кажется толстоватой… О! А ведь Мерсер был прав. Инородное тело. Для ресницы слишком тонкое и мягкое… Шелковая нить. Или паутина, намотавшаяся на вал. Но как ее убрать?

Поразмыслив, он со смехом встает.

– В чем дело? – спрашивает Мерсер.

Джо принимается энергично тереть ступнями по ковру в Поллиной гостиной.

– Это механическая пчела, – поясняет он. – Не электрическая. По крайней мере, мне так кажется. – Он широко усмехается и, направив лупу на пчелу, подносит к ней палец. Сквозь лупу видно, как под воздействием статического электричества нить приподнимается. Для электрического устройства это было бы фатально. Механическому – хоть бы хны.

Джо двигает пальцем сначала в одну сторону, затем в другую. Нить слегка разматывается. Он пробует еще раз, и она, оторвавшись от оси, прилипает к его пальцу. Джо затаивает дыхание. Пчела не шевелится.

Он медленно возвращает все на место: слой за слоем, крылышки, надкрылья. Наконец кладет готовую пчелу на стол.

– Что ж, – произносит Мерсер, – по крайней мере, хуже не стало.

Спустя минуту они оставляют пчелу на столе и переключается на коллекцию пластинок и маленький портативный граммофон по прозвищу Поросенок.

Машинка принимается тихо посвистывать, когда Джо поворачивает ручку, а затем, когда пружина заведена до упора, издает характерный скрежещущий хрюк. Джо Спорк ставит первую пластинку, меняет иглу звукоснимателя и опускает ее на дорожку.

Вновь раздается тот призрачный женский голос, звучащий сквозь десятилетия раздумий и меланхолии. Его бабушка. Его кровь. На сей раз это даже не письмо. Джо Спорк гадает, было ли у бабушки собственное звукозаписывающее устройство. Может, Дэниел ей сделал? Он представляет, как бабушка сидит в одиночестве за столом, и его воображение дорисовывает перед ней не что иное, как чернильницу, а в руке – перо. Дело ведь было давно, верно? Фрэнки, откашлявшись, начинает:

«Ты однажды сказал, что я ничего не понимаю о том, как устроен реальный мир. Я тогда ответила, что все ровно наоборот: только математики видят мир таким, какой он есть. Представляю, как ты сейчас размахиваешь руками и трясешь головой, Дэниел, но это правда. Я могу доказать.

Возьмем двое часов. Одни ты поставишь у себя дома, а другие поместишь в ракету и запустишь ее вокруг Земли. Когда ракета приземлится, часы будут показывать разное время. Почему? Потому что часы в ракете двигались со скоростью, приближенной к скорости света, и на борту ракеты прошло меньше времени, чем у тебя дома. Это один из наименее странных фактов об устройстве Вселенной, Дэниел: время, которое нам, людям, представляется абсолютным, на самом деле относительно.

Ты по-прежнему не понимаешь, что я имею в виду? Представь себе кота в ящике с пузырьком яда. Пузырек может открыться в любой момент, а может не открыться вовсе. Следовательно, в любой момент времени кот может оказаться мертвым. А теперь сделаем две фотографии того, что находится в ящике, одну за другой. Сперва взглянем на второй снимок. В этот момент наблюдение определит, что было на первом снимке, и что случилось с котом. Для нас информация потечет вспять сквозь время. Это не шутка и не выдумка, Дэниел. Просто так устроен мир. Вселенная без нас не определена, а человеческий разум – часть сущего на таком уровне, который пока недоступен нашему пониманию.

Такова истинная природа нашего мира. А та, простая, с которой мы обычно имеем дело, не имеет отношения к истине. Любой, кто считает иначе, живет в мире грез.»

Запись заканчивается; звукосниматель нарезает неровные круги по внутреннему диаметру пластинки.

Джо откидывается на спинку стула и оглядывается по сторонам. Мерсер Крейдл, демонстрируя неожиданную гибкость, сидит на полу в позе Будды, напоминая высеченную из камня статую с закрытыми в задумчивости глазами. Две Бетани устроились по бокам от него на диване и слегка нервничают, потому что их попытки усадить босса на удобный стул не увенчались успехом, а сидеть выше него они не привыкли. Полли не отходит от Джо. У нее в руках мягкий карандаш и стеклянный планшет, на котором закреплен единственный листок бумаги.

– Дальше, – тихо произносит Мерсер, прежде чем Джо успевает спросить, удалось ли им извлечь из услышанного нечто ценное.

Следующую пластинку выбирает Полли. Теперь в голосе Фрэнки звучит не безучастная меланхолия, а боль и ужас.

Они все мертвы, и их убила я! Я – убийца! Да. И не надо говорить, что в случившемся нет моей вины. Я создала эту машину, пусть руководствуясь самыми благими намерениями. Я хотела всех нас спасти! Но я ошиблась, Дэниел, что-то упустила. Поезд остановился в Уиститиэле, и все умерли. Нет, их участь страшнее смерти. Понятия не имею, почему я до сих пор жива, но это так, и Эди уже приезжала, пыталась меня вызволить.

Хочется верить, что это его происки. Сим Сим Цянь, чудовище из моих давних кошмаров, явился сюда и принялся ломать мои машины, жать без разбора все кнопки подряд. Но его здесь не было, Дэниел. Это устроила я. Я убила множество людей, и теперь мой проект закроют, а Постигатель так и не будет завершен – если, конечно, я не найду способ сделать это в одиночку.

Я не хочу быть одна, Дэниел. Посылаю тебе некую вещицу. Ты должен хорошенько ее спрятать, ибо это – смерть. Смерть, от которой до моего появления никто на свете еще не умирал. Смерть от осознания предрешенности, от кристаллизации мысли, от неизбежности. Я погубила души этих людей, а тела оставила жить. За всю историю человечества никто и никогда не был мертвее, чем они.

Я – величайший злодей в истории мира.

Дальше – рыдания, до самого конца записи.

Мерсер с некоторой неохотой переворачивает пластинку. Трщ, щелк. Фззщ, брызг. Трщщ, щелк. После неистового ужаса только что прозвучавшего признания эти звуки даже успокаивают. Послушав еще немного треск пустой пластинки, Мерсер вытаскивает из конверта и ставит третью. Голос Фрэнки стал старше, и, к счастью, ужаса в нем больше нет, однако его сменило глубочайшее сожаление – горе, которое усохло и сморщилось, но будет живо всегда.

Сознаюсь, я считала тебя идиотом, Дэниел. Знаю, ты не давал мне для этого повода, просто я – нетерпеливая старая карга. Увы, от себя не убежишь, я такая, какая есть, – и какой меня сделала жизнь. Стараюсь быть лучше.

Ты был прав. Машина получилась слишком мощной – я создала ее такой, чтобы поле могло покрыть большое расстояние, однако мозг человека не в состоянии справиться с такой нагрузкой.

Пауза.

Теперь я знаю, как это исправить. Вернее, я это поняла сразу, как все началось, но было поздно. Ключ – в ретрансляции. Нужно создать огромную сеть передатчиков слабой мощности, чтобы сигнал получился мягкий и тем не менее покрыл весь мир.

Помнишь, как мы занимались любовью в поле за домом моей матери? Пчела ужалила тебя в зад, и ты оплакал ее гибель. Пчелы – тоже божьи твари, сказал ты, но защищаться почти не способны – одно жало не в счет, – и обижать их нехорошо. И потому почти все мировые культуры почитают пчелу, а осу презирают.

Создай для меня пчелу, Дэниел. Одну-единственную. Сделай для меня великолепную пчелу, которую люди полюбят, и я сотворю нечто чудесное. Пчелы понесут мою правду по всему миру и объединят человечество.

Пусть она будет восхитительна, Дэниел. Дика и прекрасна. И пусть то, что я делаю сейчас, окажется не просто машиной, но подлинным чудом.

Полли Крейдл расплывается в улыбке, Джо тоже. Мерсер угрюмо глядит на обоих.

– Что? – вопрошает он. – Только не говорите, что вас тронула их любовь, побеждающая время. Иначе меня стошнит.

– Нет, – отзывается Полли. – Я только подумала, что, может, все не так уж плохо. Пчелы. Постигатель. Может, на наших глазах происходит нечто прекрасное. Надо только подождать.

Джо кивает. Мерсер – нет. Он открывает рот, чтобы возразить, когда почти одновременно происходит три события, и он вынужден отложить на потом то, что собирался сказать.

Сперва приходит одна из Бетани, которая все это время отсутствовала, и протягивает Полли Крейдл тонкую папку. Та хмурится и в раскрытом виде кладет ее на стол.

Взору собравшихся предстают две свежие копии старых фотопортретов – скорее всего, взятых из газет или журналов: на одном восхитительный киношный красавец с высоким лбом непринужденно улыбается в камеру, а на другом его старший брат, мрачный, с посеребренными сединой волосами, хмуро сверлит фотографа взглядом из-под капюшона плаща.

– Сим Сим Цянь, – поясняет Полли Крейдл. – По прозвищу Опиумный Хан. Эдакий Иди Амин с налетом Лекса Лютора. На втором фото – брат Шеймус из ордена Джона-Творца. Снимок сделан до того, как рескианцы начали носить покрывала.

Да. Это один и тот же человек, сомнений нет. Но Шеймус не мог дожить до наших дней. Вероятно, это сын, решивший пойти по стопам отца.

Вот уж кому точно не повезло с папашей.

И тут же: значит ли это, что Опиумный Хан исправился? Или, наоборот, правительство Великобритании испортилось?

Впрочем, этот вопрос имело смысл задавать два-три года тому назад, никто в здравом уме больше не верит в добродетельность властей.

Ровно в тот миг, когда Джо собирается сказать это вслух, происходят второе и третье события, и мир меняется.

Первое событие беззвучно и невидимо; абсолютно незримый со стороны взрыв происходит исключительно в голове Джошуа Джозефа Спорка. Второе – у всех на виду и примерно в трех с половиной футах над землей. Причем происходят они почти одномоментно, из-за чего странный беззвучный взрыв в голове Джо ускользает от внимания Полли Крейдл, которая в противном случае сразу сообразила бы, что стряслось.

Между двумя пластинками (первая внаглую выдает себя за запись с выступления оркестра Дюка Эллингтона, вторая заделалась студийным альбомом квартета Эдди Локджоу Дэвиса) зажат тонкий лист блестящей конторской бумаги, разделенный пополам единственной красной чертой. На нем нет ни чеки, ни таймера, ни насечек, как у ананаса, благодаря которым оболочка после взрыва превращается в шрапнель. Она вообще не имеет никакого сходства с ручной гранатой – и в то же время фатально разрывается.

Новый Джо Спорк, возникший на месте старого, недоумевают, почему все так спокойны. А потом до него доходит. Просто никто из них не знал Мэтью и Дэниела лично, не видел их бесконечных перепалок и потому не догадывается, что означают эти столбики чисел.

Здесь, среди тайн Дэниеловой лже-коллекции, скрывается то, что дедушка решил утаить от мира. То, с чем он не смог смириться? Или то, что он понимал и берег, что приносило ему хотя бы слабое утешение?

Если Джо верно толкует числа, записанные небрежным почерком Мэтью (а он, конечно, толкует верно, не зря на протяжении десяти лет боролся с этим отбойным течением), то великолепная часовая лавка Дэниела Спорка, его уникальное ненаглядное детище, последний оплот ремесленничества в современном мире одноразовых вещей и повального консьюмеризма, всегда была убыточным бизнесом. Она не приносила никакого дохода. Лишь регулярные денежные вливания со стороны Мэтью, если верить этим поспешным каракулям, позволяли деду сводить концы с концами. Причем Мэтью изо всех сил старался хранить эти переводы в тайне, в первую очередь от родного отца, чтобы Дэниел мог и дальше со спокойной душой идти по прямой дорожке и высмеивать деяния сына.

Мэтью-гангстер, Мэтью-лжец, Мэтью-вор начал преступную карьеру с единственной целью: спасти Дэниела от разорения. И продержал его на плаву до самого конца.

Джо все еще смотрит на этот листок, сотрясший основы его мироздания, на это возмутительное вмешательство в его мир другой цивилизации, где все обстоит совершенно иначе, когда до его слуха смутно доносится зов Мерсера, и третье событие в очередной раз переворачивает с ног на голову его мир.

– Эй, соня!

Джо оборачивается. Мерсер швыряет ему пчелу.

– Она потеплела!

Джо тянет руку (ловец из него всегда был неважный, зато он отлично пинался) и промахивается. Машинально ныряет за пчелой, чтобы не дать ей удариться об пол, и промахивается снова.

Потому что пчела не падает.

В шести дюймах от его лица застыли фасеточные глазки из розового кварца; испещренные золотыми прожилками крылья гудят в воздухе. Пчела очень медленно подлетает к Джо и садится ему на нос. Чтобы получше ее рассмотреть, Джо сводит глаза на переносице и невольно морщится. Он готов поклясться, что слышит шорох ее золотых лапок по коже щеки. Я в опасности? Если да, то что делать?

Пчела вновь поднимается в воздух, садится обратно на стол и начинает деловито, по-пчелиному ползать туда-сюда.

Apis mechanica, собственной персоной. Джо наблюдает за ней бездумно: разум занят размышлениями о Мэтью и Дэниеле, а также осознанием, что он неверно истолковывал все, что когда-либо считал правдой.

Мгновением позже пчела вновь поднимается в воздух и принимается жужжать по комнате. Она весело врезается в голову Полли Крейдл, в абажур и, наконец, в окно.

Все начинают разговаривать одновременно, и в этой суете Джо незаметно выскальзывает из комнаты. Пора умыться и проветриться.

Когда Джошуа Джозеф Спорк выходит за дверь дома Полли Крейдл, его охватывает странное ощущение: смесь уверенности в том, что он наконец-то на верном пути, и в том, что он предает друзей. Шагая по улице в густеющих сумерках, сознавая, что он в какой-то степени беглец, он нащупывает сильнейшую духовную связь с отцом, и это чувство превосходит все, что он испытывал ранее. Щурясь, Джо вглядывается в тени, прячется от света фонарей, а когда ловит на себе случайные взгляды прохожих, то смотрит в ответ так злобно, так свирепо, что люди сразу отворачиваются и перестают его видеть. Вернее, усиленно пытаются его забыть. Он садится в автобус, из чистого своенравия сходит на следующей остановке и садится в другой, который доставит его к месту назначения, правда, даст при этом большой крюк. Нет, скорее, движет им не своенравие, а врожденное понимание, что он совершает безрассудный поступок. Значит, действовать надо либо правильно, либо никак. Правильно – то есть по всем канонам Ночного Рынка, тщательно хитря и запутывая следы.

Он чувствует себя живым.

А с другой стороны, он чувствует себя последней тварью. Мерсер-то ладно, переживет: обзовет Джо идиотом, чертыхнется и продолжит спасать мир. А вот насчет Полли Крейдл у него такой уверенности нет. Конечно, физически она не пострадает, но тот факт, что Джо улизнул – с успехом претворив в жизнь прежний план, о котором он подробно рассказал ей после первой неудачной попытки, – обидит ее, и он это понимает, и она поймет, что он понимал, но все равно сбежал, и это расстроит ее вдвойне. Джо не сожалеет о своем решении. Тут дело вовсе не в желании публично покаяться. Кровные узы не выбирают. С другой стороны, пренебрегать тем, что случилось между ним и Полли, тоже нельзя. Они совпали, как детали головоломки, и возникшее между ними чувство не ограничивается тем, что Джо по-прежнему ощущает ее запах на своей коже. И все-таки он отчаянно пытается не давать ему ни названия, не определения.

О том, что Полли может однажды стать его женой, что она – и он – смогут объединить два великих рода Крейдлов и Спорков в одну славную криминальную династию, его нынешний рациональный ум старается не думать. Прежде чем хотя бы вообразить такое будущее, надо влезть на руины прошлого и осмотреться. Увидеть, каков мир на самом деле. Руины прошлого Мэтью, в котором Джо теперь различает не столько криминальную драму, сколько тяжелую участь человека, взвалившего на свои плечи тяжелое бремя чужих историй.

Он делает еще одну пересадку и глядит в окно. Его глаза, отраженные в стекле, напоминают черные дыры, и он смотрит на улицу сквозь них. Нужное ему здание похоже на дыру в темноте: тень в тени. Место отнюдь не туристическое. Монахини не подсвечивают фасад своей обители прожекторами, какие в наши дни можно увидеть на некоторых церквях. Монастырю не больше ста лет, и он безобразен сверх меры. Это самая унылая религиозная постройка из всех, что ему доводилось видеть.

Калитка черна, как и ведущая к ней тропинка: черный гравий из битого мрамора и базальта. В 68-м году такое решение могло показаться кому-то правильным, а теперь уже ничего не поделаешь: внешний облик монастыря охраняется всевозможными указами и нормативными актами.

Стены из желтого песчаника носят следы времени и лондонского автомобильного движения. Когда Гарриет Спорк попала сюда впервые, у подножия фонаря лежала груда свежих цветов в память о велосипедистке, погибшей от столкновения с фургоном стекольщика: ей отрезало голову листом ударопрочного «безопасного» стекла, которое везли в местную школу.

Спустя несколько недель все букеты убрали, кроме одного: брат погибшей приклеил к фонарю узкую вазу, причем использовал для этого такой клей, что даже лондонские дворники оказались перед ним бессильны. В ту пору Джо навещал мать раз в месяц (пока та его не остановила), и за полгода он успел увидеть, как мрачные живые цветы в вазе умерли, засохли и в конце концов превратились в окаменелость.

Он проходит мимо монастыря, даже не глядя на него. Без всяких сомнений, здесь таится опасность. Враг – пока безымянный, ибо нельзя назвать то, о чем ты ничего не знаешь, а Джо до сих пор понятия не имеет, кто его враг, – просто не мог упустить такую возможность. Они ждут, что Джо сюда явится и попытается их обхитрить. Они следят.

В голове раздается голос Мэтью: Слежка – для дураков. Поджидая кого-то, ты думаешь, что знаешь, как он будет выглядеть. Если он выглядит иначе, он спокойненько пройдет мимо. Человеческий мозг, сынок, – редкое чудо, но он склонен фантазировать, домысливать и заблуждаться, а значит, его легко обмануть. Помнишь три карты монте? Здесь то же самое. Заострив внимание на чем-то одном, ты упускаешь из виду другое. Поэтому, стоя на шухере, Джо, не жди легавых. Просто следи за всеми, кто проходит мимо. Беду ты сразу узнаешь в лицо. Вот и вся наука.

Джо выпрыгивает из автобуса и сворачивает налево, в переулок, где толпятся подростки. Некоторое время он идет в их толпе, как старший брат, затем они сворачивают на стройку – курить и тискаться на холоде, – и дальше он идет один.

Старательно строя из себя любопытного туриста, а не грабителя, изучающего место будущего взлома с проникновением, Джо бросает взгляд наверх. В груди рождается приятное, давно подавляемое предвкушение.

Вперед, на дело!

В переулок выходит задняя стена современного жилого дома, построенного в ту пору, когда градостроителей не волновала эстетическая сторона дела: жилью надлежало быть аккуратным, прямоугольным и – прежде всего – дешевым. Видимо, они уделили чуть меньше внимания лондонской глинистой почве и глубине залегания грунтовых вод, чем следовало, и здание с годами начало крениться. В попытке спасти дом от обрушения каркас укрепили железными балками. Балки эти – лучшие друзья вора-домушника – торчат из стены подобно ступенькам лестницы. По ним можно взобраться на викторианскую пожарную лестницу соседнего, куда более элегантного здания, а оттуда – если у вас длинные руки, – вылезти на плоскую крышу.

Джо-часовщик так и не смог расстаться с привычкой подтягиваться на дверном косяке, отсюда у Джо-грабителя крепкие мышцы, которыми он сейчас поигрывает под пальто. Раз-два-три… Оп!

Вот бы Полли это видела. Или даже Мэтью. Неплохо у меня получается.

Джо поскальзывается; на битуме скопилась вода. Взмахнув руками, он издает почти радостный вопль и тут же осекается: вообще-то это секретная, смертельно опасная миссия. Если его поймают, с ним почти наверняка случится что-то ужасное. Он падает на колени и шепотом чертыхается, когда в кожу сквозь брюки вонзаются острые камешки.

Ни сирен. Ни клаксонов. Ни прожекторов. Джо пробегает по крыше на полусогнутых и взбирается по кровельной лестнице на крышу краснокирпичного здания школы, оттуда проходит вдоль края до дальнего конца и свешивается на руках вниз. Сильные руки, длинные толстые пальцы. Для гитариста никуда не годятся, а вот для грабителя – в самый раз… Ага, водосточная труба, как он и ожидал. Грабители превосходно разбираются в водостоках. Порой и водопроводчики, конечно, кое-что смыслят в грабеже… Металлическая труба. Почти новая, и трех лет нет. Болты крепкие. Отлично.

Он обхватывает трубу ногами. Та скрипит, но выдерживает его вес, и он спускается по трубе на внешний проходной балкон другого жилого дома. Жесткая посадка на бетонный пол. Слабый запашок того, к чему лучше не принюхиваться. Двери из ДСП и граффити на стенах. Из-за угла выходит женщина с сумками и подпрыгивает от испуга, завидев Джо. (А в самом деле: как он сюда попал? Вопрос напрашивается сам собой). Он вежливо козыряет, и женщина успокаивается. Поборов желание помочь ей с сумками, он ныряет в глубину грязного коридора и подходит к двери на пожарную лестницу. Ее даже не надо взламывать: вокруг замка полотно проржавело насквозь.

Внутри пахнет иначе: хлоркой, краской из баллончика, престарелыми домашними питомцами, марихуаной и ладаном. Кладовка дворника – замок выломан, внутри пусто, дверь прикрыта. Джо выглядывает в закопченное окошко и видит прямо под собой стеклянный крытый переход, ведущий от торгового центра к железнодорожной станции.

Откуда ему все это известно? Давным-давно он составил карту этих мест у себя в голове – на черный день, когда ему, неважно по какой причине, придется проделать этот путь, не потревожив наблюдателей. Его криминальное «я» – параноидальное, оплеванное, но так до конца и не забытое – помогло ему сюда пробраться. В свое время он, подрабатывая мальчиком на побегушках, обошел весь Лондон и, сам того не замечая, заносил в память все входы-выходы. Готовился. К этому дню.

Джо резко бьет локтем по оконному засову и вышибает его. Затем лезет в окно и спускается на крышу перехода.

Стекло прогибается под его ногами, вот-вот лопнет. Джо не смотрит ни налево, ни направо, и жалеет, что не надел обувь на резиновой подошве. Кожаные подошвы промокли насквозь и скользят по стеклянной поверхности, а до земли очень далеко… Не то чтобы он туда смотрит. Джо спокойно идет вперед, не бежит. Это было бы ошибкой. Но и мешкать сейчас нельзя.

Он ступает на крышу железнодорожной станции и медленно продвигается вдоль водосточного желоба. Здесь двести шагов, он сосчитал. И вот впереди внизу уже маячит парапет монастыря. До него футов десять, однако сверху кажется, что больше, а еще узкий проход между зданиями фута в четыре шириной. Поворачивать поздно, да и слишком велик риск свернуть шею. Прежде Джо ни разу не доводилось прыгать задом наперед. Он начинает гадать, как лучше это сделать: развернуться в прыжке или как можно сильнее оттолкнуться руками… В следующий миг он уже летит по воздуху. В голове проносится: «Вот черт!», и еще он успевает подумать, что выбрал очень странный способ навестить матушку. Затем он приземляется, падает на спину, вышибая из легких весь воздух, и лежит на крыше, гадая, почему просто ей не позвонил.

Вот еще! Перед вами знаменитый верхолаз и форточник, друзья. Король стеклянных переходов. О да.

Дверь на крышу заперта на замок. То ли сюда и впрямь частенько наведываются воры-кошатники, то ли монахини просто очень щепетильны. А может, запирает эту дверь по-прежнему сестра Амалия, добрая, поразительно древняя старушка, бывшая диск-жокейка, которая, если верить Гарриет, любит на сон грядущий пропустить рюмочку и курнуть – и потому исправно выполняет свою работу, дабы ее не поручили кому-нибудь другому.

Джо входит.

* * *

Джо никогда не бывал на верхнем этаже монастыря и не знает, чего ждать. На короткий миг ему приходит в голову, что здесь таится подпольный бордель для епископов, не сумевших усмирить свою плоть. Или казино, или самогонный цех для заскучавших англикан. Потом он бросает взгляд вглубь печального коридора с зелеными стенами и понимает, что никакими непотребствами здесь, увы, не пахнет; это просто очень тихое, очень одинокое место для людей, решивших до конца своих дней созерцать божественное именно таким образом. Интересно, все ли они верующие? Вера всегда казалась Джо либо великим даром, либо великим обманом, – в зависимости от того, существует Бог или нет. Дед в разговорах нередко разносил в пух и прах так называемую «спекулятивную веру» – это когда ты без конца боишься, что Бог есть и может на тебя разозлиться. Дэниел Спорк считал, что Бог – если он существует, – прекрасно слышит наши внутренние диалоги и наверняка от них не в восторге. Лучше уж жить, как живется, говорил дед, всеми печенками уповая, что Господь сочтет твои потуги удовлетворительными. Отсюда происходили все его рассуждения о характерных свойствах и уроках, сокрытых в предметах вокруг нас. Через познание формы мира познаешь и ум Господень.

Судя по форме коридора, Господь хочет, чтобы Джо сейчас спустился на предпоследний этаж, прошел через все здание и поймал мать на пути в келью после вечерних молитв. Если поспешить, он успеет это сделать до того, как коридоры заполнятся женщинами в черных покрывалах и его незамедлительно выставят на улицу – за наличие наружных половых органов и нечистой души.

На полпути Джо едва не спотыкается о монахиню-медсестру, задремавшую на стуле у входа в лазарет; он обходит ее, как в мультиках, на цыпочках и зачем-то поджав руки – ладонями наружу – к груди. В помятой латунной табличке, на которой перечислены все добродетели святого Эдгара, он успевает разглядеть себя в позе мультяшного грабителя (ну и бред!) и робко опускает руки.

Джо входит в келью матери и садится на кровать, стараясь не замечать, что фотография Мэтью стоит в рамочке на прикроватном столике, а фото Джо валяется на полу рядом с единственным стулом. Хочется верить, что мама просто часто сидит в обнимку с портретом любимого сына, но на таком стуле не отдыхают, скорее, раскаиваются в грехах. Значит, мама оплакивает его неудачи и бесхребетность и просит у Бога прощения за то, что была плохой матерью. Неправда, думает Джо, она была чудесной матерью: любила его, опекала и воспитывала, пела ему, помогала делать уроки и в спорных ситуациях всегда занимала его сторону. Лишь много позже, променяв гангстера на божество, она начала от него ускользать.

В детстве случались дни – возможно, таких дней бывало даже больше, чем иных, – когда общение с мамой помогало ему восстановить силы. Они гуляли вдвоем, его маленькая ладонь в ее большой ладони, холодный металлический ремешок ее часиков шуршал по его рукаву, и он чувствовал себя батарейкой, которую воткнули в гигантскую зарядную станцию: тепло и уверенность наполняли его до краев. Полчаса разглядывания воздушных змеев, собак и просто бесцельного шатания по городу в компании Гарриет позволяли ему пережить несколько дней будоражащего, наэлектризованного отцовского присутствия. Работало это и в обратную сторону: рядом с сыном Гарриет чувствовала себя уверенней. Мышцы ее лица расслаблялись; она сбрасывала маску роковой кокетки и разрешала себе побыть доброй, мягкой и счастливой.

Ее счастье угасало почти синхронно с изменениями в размерах их ладоней относительно друг друга. Когда ладонь Джо сперва сравнялась с маминой, а затем и превзошла ее, они стали все реже стремиться к этому инвертированному контакту, напоминавшему им обоим о стремительном беге времени. Юноша не хотел, чтобы его считали маменькиным сынком, а Гарриет сперва печалилась, что у нее такой взрослый сын, а потом пришло столько нежеланных воспоминаний, что прикосновения сильного молодого мужчины, так похожего на ее покойного супруга в расцвете лет, стали невыносимы. К тому времени, когда Гарриет случайно обнаружила Бога в замызганной часовенке аэропорта «Хитроу», общение стало тяготить и мать, и сына. Не потому, что было им неприятно, а потому, что оно истощало те силы, которые раньше умело восполнять. Они редко созванивались, встречались еще реже и при встречах старались не прикасаться друг к другу. Затем Гарриет стала сестрой Гарриет и заявила, что отказ от мирской жизни не позволяет ей видеться с Джо чаще, чем раз в полгода. Трудно было сказать, что именно подразумевало это заявление: увеличилось расстояние между ними или все же сократилось?

И вот мама снова рядом. Когда он был мальчиком, она возвышалась над ним, а его пижамные брюки были ей как шорты-бермуды. Теперь он смотрит на нее сверху вниз; она так худа, что поместилась бы целиком в одну его брючину, и ее голова с зачесанными назад волосами едва достает ему до груди.

Гарриет Спорк изумленно глядит на сына и явно подумывает кликнуть привратника. То есть, разумеется, она должна его кликнуть, ведь она монахиня, а появление Джо в этих стенах – против правил. Но сейчас она пытается понять, станет ли она это делать, потому что, в конце концов, – по здравом размышлении, – это ее сын. Джо почему-то не думал о том, как она поступит в таком случае. А вдруг матери взбредет в голову испытать его нерешительность?

Видимо, уже не взбредет.

– Джошуа, – произносит она.

– Здравствуй, мама.

– Ты в беде. – Это не вопрос: она или знает, или догадалась, а может, просто всегда этого ждала. – Я не могу тебя спрятать. Церковь больше не предоставляет убежище.

– Я пришел не за этим.

– О… ох, как же так!

Ведь если он пришел не прятаться, значит, ему нужна иная помощь. Джо подумывает, не сказать ли маме, что пришел ее повидать, – а потом уж во всем сознаться. Как она отнесется к этой лжи – расстроится или обрадуется? А с ним что будет? Он и рад бы перестать морочить ей голову, рад бы просто побыть ее сыном, но он давно не понимает, кто перед ним – невеста Христова или мама с пластырями и теплой шеей, которая придет и все исправит. На миг его берет иррациональная злоба: с какой стати Бог требует от нее бросить родного сына? Он почти задает этот вопрос вслух, но вовремя вспоминает, что в ответ мать неизбежно разразится лекцией об искушении Авраама.

Вместо этого он говорит: «Дай я тебя обниму» – и обнимает. На миг замерев от ужаса (потому что это совсем не то, что они привыкли делать), Гарриет обнимает его в ответ, крепко, обеими руками. Содрогаясь всем телом, она спрашивает его, что же это творится и все ли у него хорошо, а он отвечает, что не знает, не имеет понятия, но Билли убит, мир перевернулся вверх дном, и он не виноват, но пожалуйста, пожалуйста, она должна быть осторожна, просто обязана. От этих слов Гарриет окончательно расклеивается и молча рыдает на груди сына, и он делает то же самое, сокрушаясь, что напрасно все это на нее вывалил, что с ней так нельзя, ведь она такая маленькая.

Наконец ей удается отлепиться от Джо. Или просто они подошли к тому моменту, когда объятья закончены и утешение, которое они дарят, сменяется неловкостью. Мать и сын отстраняются друг от друга, и он заглядывает ей в глаза.

Гарриет Спорк – сестра Гарриет – по-прежнему хороша собой. Голос, которым она раньше пела «Ма, он строит мне глазки», используется теперь главным образом для молитв и церковных песнопений, а вместо макияжа на нем строгое выражение, в котором набожность мешается с состраданием и (в тех редких случаях, когда она застигнута врасплох, как сейчас) внимательным ожиданием пояснений. Теперь она мать для всех, и Джо – даже сейчас, когда они вдвоем – испытывает ужасающий голод и ревность. Это мое! – вопиет его сердце. Она моя мама, только моя! Ему до боли обидно, что она дарует свое тепло и сочувствие другим, а ему, законному сыну, не достается ничего.

Волосы Гарриет полностью поседели; черных полос больше нет. Быть может, то были последние остатки ее тщеславия, от которого она теперь окончательно избавилась. Ее ресницы все еще необычайно длинны, руки по-прежнему изящны.

– Я не прошу у тебя прощения, мама. Мне оно ни к чему. – Обычно он называет ее «Гарриет», потому что она просила так ее называть. Но сегодня – не обычный день.

– Прощение нужно всем.

Гарриет, похоже, оно необходимо больше, чем остальным, потому-то она так быстро нашлась с ответом; Джо отгоняет эту мысль.

– Сколько у нас есть времени?

– До чего?

– До следующей молитвы, трапезы или что там дальше по расписанию?

– Времени достаточно.

Читай: наша беседа в любом случае пройдет так, как задумал Господь. Этот фатализм ужасает и злит Джо в равной мере. Достаточно может быть и пяти минут, и недели.

Он достает из кармана сложенный вчетверо листок и кладет его на кровать с таким видом, будто это – последняя, решающая деталь головоломки в детективе Агаты Кристи, а он – сыщик, решивший поведать всем участникам расследования, как было дело. Правда, их только двое, и этот листок – отнюдь не последняя деталь, увы.

– Мэтью платил за Дэниела.

Гарриет смотрит на сына, затем на листок и кивает.

– Да.

– Он вел черную бухгалтерию.

– Да.

– А потом, когда Дэниел обратился к стороннему бухгалтеру…

– …Мэтью уговорил мистера Пресберна вести черную бухгалтерию за него.

Пресберн, кристально честный счетовод, бесплатно помогал ремесленникам и прочим добрым людям вести финансовую отчетность. Вот только Пресберн, судя по всему, был ставленником Мэтью, каналом, по которому тот продолжал щедро одаривать своего сурового отца. Стало быть, это правда. Но что это значит здесь и сейчас для Дж. Джошуа Спорка, который в детстве пытался быть Мэтью, в зрелости – Дэниелом, так и не отважившись стать собой? И которого теперь – во всех воплощениях – демоны гонят по этому грешному миру?

– Ты знала?

– Да.

– Однако Дэниел так и остался в неведении.

– Да. Я подумывала ему рассказать. – Ведь Господь любит честность. – Но это было бы слишком жестоко.

В самом деле. Зато ты могла бы рассказать мне. И этим здорово упростила бы мне жизнь. Знай я, что дело Дэниела – в том виде, в каком он всегда его вел, – не приносит дохода, я не потратил бы десять лет жизни на попытки его воскресить и не гадал бы, почему у меня ни черта не выходит.

Гарриет вздыхает и ненадолго сцепляет руки. Да подарит Господь покой их грешным душам.

Опять-таки, Джо считает, что обрести душевный покой было бы не в пример проще, если бы некоторые члены его семьи поменьше врали и не оставляли бы потомкам такое хитровыдуманное наследство.

Ладно. Спасибо хоть, что ничего не сказала о неисповедимости путей Господних. Когда Гарриет только поселилась здесь, Джо думал, это такой вежливый монашеский вариант выражения «Иди в жопу». Позже он пришел к выводу, что это символ веры.

– Дэниел что-то создавал вместе с Фрэнки, верно?

Выражение лица Гарриет стремительно меняется от благостного к яростному.

– О, ради нее он готов был сделать что угодно! И делал. Она о многом его просила, и он все выполнял как миленький. А о том, о чем не просила, догадывался сам… Она была злым человеком, Джошуа! Очень злым. Порочным, темным. Умники считали ее светилом, но внутри у нее была гниль, как у яблока, упавшего с ветки на землю. Гниль, черви и смерть. Она была ведьмой, ведьмовского племени. Да спасет Господь ее душу, ибо она наверняка сейчас горит в аду. Не хочу о ней говорить. Она была плохой.

– Я думал, мы все изначально плохие. Кроме тех, кто очень старается стать хорошим.

– Да, мы все грешны, Джошуа. Однако мы не злые – если не прикладываем усилий, чтобы таковыми стать. Она была по-настоящему злой. Ее глаза… они видели мир насквозь, до самых глубин, до дна. Говорят, так же видел Эйнштейн. И что нам дало его зрение? Сожженные города и обугленные тени на стене. Полвека страха и ненависти. А теперь мы все вот-вот увидим чемоданчик, способный превратить целый город в стекло. Но Эйнштейн был праведный человек, верно? А Фрэнки – близко нет. Нет и нет!

– Почему? Что она такого сделала?

– Ах, Джо, незачем вспоминать старые злодеяния. Тревожить призраков прошлого. Пусть спят спокойно.

– Они уже проснулись. Что она создала? С чем ей помогал Дэниел?

– Она его обманула. Сказала, это великий механизм, который исцелит весь мир. Она правда думала, что все исправит, что на Земле наконец воцарится утопия… Наука спасет мир, так все считали в ту пору. Однако истинное спасение идет от души, спасение – это дар Божий. А Дэниел… он, конечно, говорил: на Бога надейся, да сам не плошай. Мол, все сущее под небесами – возможность чему-то научиться, из всего можно почерпнуть какой-нибудь урок. Господь хотел, чтобы мы стремились к большему, и их совместное детище было результатом этого благородного стремления. Дьявол обратил их любовь во грех!

– Какой грех? Что там было такого ужасного?

Гарриет нащупывает на шее крестик, ее губы шепчут молитвы. Какая набожность. Какой страх перед ересью. Обсессивно-компульсивное расстройство на религиозной почве.

Она вдруг хватает ладонь Джо и резко стискивает.

– Они создали нечто вроде молитвенной мельницы, как в Тибете. Машину для поклонения, целиком из золота, как древние языческие храмы в Библии. Но молится она Дьяволу…

– Мам…

– Нет! Нет, Джо, ты спросил – я тебе отвечаю. Это зло. Оно вызывает древних чудищ, со времен первых дней творения. И она это знала! Знала! Один раз она уже открыла геенну, оттуда вышел Дьявол и унес с собой множество невинных душ! Фрэнки рассказала об этом Дэниелу, но он все равно, все равно ее любил! О, эти бесстыжие французские глаза, бесконечные кошки-мышки… То пропадет, то снова объявится: «Мне надо с ним поговорить». На Мэтью ей было плевать. Ни словечка ему не скажет, не приласкает. Она думала только о себе. Она. Была. Плохой! Но меня никто не слушал!

Гарриет вперяет в сына яростный взгляд. Хочет, чтобы он ей поверил, чтобы понял наконец. Ее мир теперь на четыре пятых сокрыт от него, а последняя, пятая часть кишит тенями. Как-то раз, еще до того, как Гарриет сделала последний шаг и приняла постриг, она вернулась домой пораньше. Его еще не было дома, а когда он пришел, она рыдала в углу, уверенная, что второе пришествие уже состоялось, и ее красавец-сын был взят, а ее оставили здесь за пыльные грехи прошлого и недостаточно искреннее раскаяние.

Джо Спорк сидит и ждет, когда она выговорится. Бессмысленно – и всегда было бессмысленно – говорить ей, что все это не очень похоже на деяния милостивого, любящего Господа; что Вселенная, в которую верит его мать, скорее вышла из ужастиков студии «Хаммер», где вампиры, как пауки, расползаются по водосточным трубам.

На миг перед глазами возникает жуткий образ: мятые матерчатые лица следят за ним из окон черного фургона. Джо бросает взгляд в окно, замечает собственное отражение, но присматриваться боится: вдруг сзади окажется высокий, согбенный, как цапля, силуэт в черном, тянущий к нему черные лапы… Джо напрягает слух: не слышно ли сзади странного свистящего дыхания? Он чувствует в комнате чье-то присутствие, кто-то стоит у него за спиной… Прядет нити паучьими пальцами.

Джо оборачивается.

И видит Гарриет. Та сидит на краешке кровати, смотрит на него и, кажется, впервые за много лет видит в нем Джошуа Джозефа, своего сына, наконец-то вспоминает всю их прожитую вместе жизнь. Здесь, сейчас, она – его мать, и больше никто.

– Ты звонил Крейдлу?

– Конечно.

Она кивает и проводит ладонью по губам. Задумчиво склоняет голову набок.

– И все же ты здесь. Пробрался тайком. Стало быть, ты не делаешь, что тебе велено.

– Сначала я все делал.

Джо раздумывает, рассказать ли ей, что он, возможно, влюбился в Марию Ангелику Крейдл; что Полли инвестировала в него, а он – в нее.

– Все из-за машины Фрэнки?

– Да.

– Ночной Рынок, Джо. Он всегда в твоем распоряжении.

– Нет. И никогда не был. Я – часовщик.

Она фыркает.

– Ты мой сын. Сын Мэтью. Рынок твой, если захочешь. Если решишь его принять.

Гарриет сползает на пол, помещая колени в блестящие углубления на полу – следы ее обязательных ежедневных молитв. Он изумленно наблюдает. Неужели она снова ушла, спряталась в свою веру? Если сейчас она начнет молиться, то будет делать это до его ухода. Их разговор будет окончен. Он уже сталкивался с таким ранее, когда они ссорились из-за ее решения уйти в монастырь, когда он просил ее вернуться и вновь стать его мамой.

Нет: она укладывается на пол и самым немонашеским образом тянется к щели между матрасом и каркасом кровати. Вытаскивает оттуда металлический ящичек и садится, очень довольная собой.

– Вот, – говорит она, протягивая Джо ящик. – Он принадлежал Мэтью. Возможно, он для тебя.

Это запертый на ключ зеленый кассовый ящик из тех, что в детстве Джо были в каждом магазине: дюймов семи в длину и пяти в ширину, с маленькой металлической ручкой сверху и отсеком для мелочи.

– Что внутри?

– Не знаю, Джошуа, – отвечает Гарриет Спорк. – Я никогда его не открывала. У меня и ключа-то нет. Впрочем, тебя это не остановит, верно? – Она мрачно улыбается.

Он трясет ящик. Внутри что-то гремит – металл по металлу, и что-то увесистое и твердое упирается во внутреннюю стенку. Коробка в коробке, быть может?

– Спасибо, – говорит Джо и собирается вновь ее обнять, когда с улицы доносится ужасный грохот, будто машина врезалась в стену или, скорее, много машин врезались друг в друга, – и начинают выть сигнализации.

Дверь без стука открывается, в комнату заглядывает ясноглазая старушка с покрытой головой и в строгом сером костюме.

– Простите, что беспокою, – говорит она. – Вам лучше пройти со мной.

– Почему? – спрашивает Джо.

– Потому что ваши враги только что вломились в монастырь и, подозреваю, хотят вас похитить.

Гарриет потрясенно смотрит на старушку. Та кривит губы.

– Поторопитесь!

Лишь когда она входит в келью, и Джо Спорк видит у нее подмышкой сумку с маленькой злобной псиной, до него доходит, что эта женщина – его заказчица. Еще через долю секунды он замечает в другой ее руке большой старомодный револьвер.

– Вы! – рычит Джо виновнице своих бед.

– Да, – отвечает Эди Банистер. – Полагаю, сейчас можно признаться, что я, строго говоря, не вполне монахиня.

Эди Банистер выводит их по коридору туда, откуда пришел Джо. Внизу творится что-то нехорошее, громкое и скверное. Монахини орут – не кричат и не визжат, а именно орут сердитыми, возмущенными и очень настойчивыми голосами, но потом эти звуки сменяются чем-то вроде дружного потрясенного вздоха. Вместо того, чтобы расти, возмущение стихает и превращается в растерянный испуганный ропот.

У подножия винтовой лестницы Джо, бросив взгляд вниз, различает стайку монахинь. Стоящая впереди сестра, гневно потрясавшая пальцем, теперь притихла, и ее яростный палец скорее предостерегает, нежели останавливает. Она явно напугана.

Мимо нее проносится фигура в черном: оборотень вышел на охоту. Широким плечом оттолкнув монахиню с дороги, он вращает звериной головой, высматривая добычу. Эди Банистер бесцеремонно хватает Джо за шкирку и оттаскивает прочь от лестницы.

– Тоже мне турист! – злобно шипит она. – Хватит осматривать достопримечательности! Надо сматываться, юнец. Тебя папа разве не научил: сперва делай ноги, глазеть по сторонам будешь потом?

– Он учил меня никогда не сдаваться, – обиженно отвечает Джо Спорк, спеша за ней по узкому служебному коридорчику.

– О, не сомневаюсь. Но давай читать между строк: разве он учил тебя не сдаваться в заведомо проигрышной битве? Или в таком случае следует сперва отступить, перегруппироваться, а потом уж дать бой?

Мы с Полли – твои единственные друзья. Вряд ли Мерсер, давая этот совет, мог представить такое развитие событий.

– Я вам не доверяю! – рычит Джо.

– Вот и отлично. С таким подходом у тебя есть шанс выжить. А пока заткнись и делай, что тебе говорит добрая старая леди, или пеняй на себя.

Он что-то бормочет под нос, выражая нечто среднее между недовольством и смирением; Эди на миг оборачивается к нему с ослепительной улыбкой, полной поддержки и сочувствия, затем взмахом руки кладет конец разговорам.

– Вниз, – приказывает она, и они ныряют в дверь, за которой скрывается еще более тесная, чем коридорчик, служебная лестница.

Джошуа Джозеф чувствует, что попал в страну чудес, созданную специально для тщедушных старушек, и надеется, что для выживания в этой стране ему не надо уменьшаться в размерах. Потом он улыбается, вспомнив, что раньше отлично это умел – съеживаться и выживать.

– Куда мы? – вопрошает Гарриет.

– Ваш монастырь, вы мне и скажите, – отзывается Эди.

– Эта лестница ведет… в сад.

– Так я и думала.

– Оттуда не выйти на улицу. Сад обнесен высокой стеной, а калитки нет.

– Это мы исправим.

– Что?!

Эди Банистер не отвечает, только вскидывает подбородок, весьма красноречиво давая понять: разговоры сейчас – непозволительная роскошь, время поджимает, да и вообще, монахиням положено вести себя чуть смирнее и трепать языком чуть поменьше.

Гарриет кивает. Джо еще никогда не видел, чтобы она так быстро сдавалась; похоже, Эди Банистер знает, что делает. Кроме того, слепая псина – собачий эквивалент атомной бомбы – дает ей несправедливое преимущество.

То, что уступчивость Гарриет может говорить лишь о серьезности его собственного положения, и что в побегах она знает толк, потому что в молодости не раз проворачивала этот номер вместе с отцом, приходит ему в голову только внизу.

Дверь в сад выглядит хлипкой и ветхой. Вдоль одной стены коридора выстроились резиновые сапоги всех цветов и размеров. Бастион с любопытством втягивает носом манящие ароматы. Сзади раздается такой звук, будто сработал гидравлический пресс: очень тихий, очень мощный выброс воздуха.

Этажом выше появляется рескианец: он то ли спрыгнул, то ли упал с четвертого этажа, однако приземлился на ноги. Раскинув руки в стороны, словно готовясь кого-то схватить, он поводит головой туда-сюда, будто принюхивается. В следующий миг Джо видит, как второй рескианец неуклюже валится сверху и приземляется рядом с первым. Он падает плашмя, как мешок с тряпьем и палками, но моментально вскакивает, разминает плечи и на секунду прикасается к первому, точно признавая в нем своего. Это не человеческий жест, скорее, паучий. Затем они оба раскидывают руки в стороны, как борцы на ринге, поворачивают головы к Джо и синхронно бросаются вниз по лестнице.

Эди Банистер хватает Джо за руку и выталкивает за дверь, в огород. Гарриет их немного опередила; впрочем, как ни старается, все равно ковыляет слишком медленно. Джо догоняет ее и подхватывает на руки, едва не схлопотав за это в глаз. Эди одобрительно кивает и бежит мимо, поджарая, как овчарка. Оглянувшись, Джо видит, что рескианцы выскакивают на улицу, один буквально оседлал второго. Они ненадолго замирают, и тут к ним присоединяется третий. Все опять трогают друг друга – то же паучье объятье, – едва заметно кивают и устремляются вперед, быстрые, сильные и пугающе безмолвные. Джо перехватывает Гарриет покрепче и кидается прочь.

Монастырский сад – это обитель в обители. Он похож на лабиринт со множеством укромных местечек, тупиков, альковов и розариев. В этом тихом месте дева может отдохнуть от криков дюжины трапписток, играющих в пинг-понг, и полюбоваться чудесными творениями Господа. Эди Банистер ныряет в сад, пробегает его насквозь, выскакивает в лавровую аллею и скрывается в узком проходе между теплицей и сараем для инструментов, уверенно прокладывая себе путь к внешней стене сада, неизменно оставляя между собой и преследователями развилки и повороты, заставляя тех гадать и медлить. Когда Джо ненадолго останавливается перевести дух, она снова хватает его, вытаскивает на очередную лавровую аллею – петляющую и заросшую, – и вот они уже у дальней стены сада: высокой, краснокирпичной и с нарочито нехристианскими навершиями в виде острых трехконечных пик, агрессивно предостерегающих прохожих от любых попыток нарушить границы этой частной собственности.

Эди вручает собаку Гарриет, сует руку в сумку и пришлепывает к стене небольшой пластиковый контейнер фирмы «Таппервер». Он не падает.

– В укрытие, – командует она, прячась за небольшой каменной часовенкой.

Джо медлит, и тогда она отвешивает ему крепкую затрещину, чтобы воспользоваться его замешательством и как можно быстрее переместить его в укрытие. Ныряя за часовенку, он с ужасом видит, как рескианские головорезы несутся сквозь лавровые заросли: огромные черные силуэты летят над землей плавно и стремительно, как будто в их телах вовсе нет костей. Огибая друг дружку, они синхронно поворачивают головы к часовне. Тот, что оказался ближе к цели, размашисто шагает вперед. Эди усаживает Джо на землю и зажимает уши.

Мир превращается в барабан, а дирижер только что отвесил перкуссионисту самый мощный кивок за всю его карьеру.

Небо белеет.

Из носа Джо хлещет кровь. В глаза набилась пыль.

Когда он выглядывает из-за угла, стены уже нет. Рескианцев тоже. На их месте разверзся черный обугленный кратер, пахнет фосфором и селитрой: ночь Гая Фокса в этом году наступила раньше обычного.

– Самопал, – радостно заявляет Эди Банистер, без пяти минут девяностолетняя старуха со скверным нравом и глубокими познаниями об экзотермических реакциях. – Кажется, я слегка переусердствовала с нитроглицерином, да и толуола многовато. Ладно, излишек ведет к успеху,[43] верно?

В стене монастырского сада пробита дыра.

Они успевают добежать до предусмотрительно угнанной Эди машины. Команда Спорков – Гарриет, Джо и их новая подруга, – совершают побег века, который мог бы войти в анналы авантюризма, получив дополнительные очки за преклонный возраст и немощность большинства беглецов, а также спонтанность затеи. Эди представляет, что преподает мастер-класс, и надеется, что кто-нибудь когда-нибудь возьмет их побег на заметку и будет рассказывать о нем молодым. Классика выживания, изворотливости, сопротивления и исчезновения: Эталон Банистер.

И вдруг, откуда ни возьмись, улицу наводняют стремительные расплывчатые силуэты в черном – паучье нашествие. Они высыпают из дверей домов, из припаркованных машин: пять, десять, двадцать, мириад дергающихся голов и цепких рук. Джо Спорк ошеломленно глядит по сторонам, потом встает перед Гарриет с Эди – и видит, как все они, все до единого, поворачиваются в его сторону. От их взгляда он цепенеет. Так и чувствует на себе лучи прожекторов, чувствует, как по нему выпускают залп пуль, слышит, как с ужасным плямс рвется сердце. Он пошатывается. Рескианцы бросаются в атаку.

Первая волна пытается схватить Гарриет, но Эди Банистер выхватывает свой верный револьвер, и они исчезают, расходясь, как море, вдоль линии огня. Вторая волна приближается с севера и хочет отрезать беглецов от автомобиля: призрачный заградотряд. Джо немного приходит в себя, вскидывает кулаки, принимая некое подобие боевой стойки, и вызывает их на бой. Они медлят, но приятно удивиться он не успевает, потому что волна номер три рассекает вторую, подхватывает его и уносит прочь. Пальцы в железных кольцах и тугие, жилистые мышцы сковывают его по рукам и ногам и заносят в фургон. Он успевает заметить, как бесстрастное лицо Гарриет вдруг превращается в морду чудища из ночных кошмаров: его искажает такая ярость, какой доселе он за матерью никогда не замечал, и она кидается на фургон, барабанит в двери, верещит, как баньши, и требует вернуть ей сына, верните немедленно, слышите, он не ваш, он мой, это мой сын!

Джо Спорк бьется на полу, как Гулливер, осажденный лилипутами. Его держат со всех сторон, не давая шевельнуться. Впрочем, если высвободить руку, можно и травмировать кого-нибудь… Он крутит рукой и чувствует, как давление на одно запястье начинает ослабевать. Невзирая на боль, он повторяет то же движение снова и снова, и вот тиски, обдирая кожу, разжимаются. Рука свободна!

Что в теле самое мягкое?

Глаза. Шеи. Носы и губы. Гениталии тоже, но попробуй продерись к гениталиям через такое количество слоев черного льна. Кроме того, и мужчины, и женщины довольно рано узнают, что эти части тела лучше прятать подальше.

Джо наугад впивается пальцами в чье-то лицо, нащупывает под покрывалом плоть и глаза, слышит крик, чувствует, как кто-то отшатывается в сторону… На его место выталкивают другого, широкоплечего и тяжелого. Слепой борец? Он снова метит в лицо, и рескианец отбивает его руку – с силой. Больно. Как врезаться локтем в стеклянный стол. Джо плевать, он опять тянется к противнику. Ну, давай! Иди сюда! Нападай, гнида! Вот он уже вцепился в здоровяка, ощупывает его громадные твердые мышцы, ищет уязвимые места. А потом сдирает черную матерчатую маску, но победный вопль застревает у него в горле…

Перед ним лицо, сделанное из золота.

Безглазое, с щелкающей черепашьей челюстью и легким намеком на черты на отшлифованном до блеска щитке.

Это не маска.

Это лицо.

Вернее, не-лицо. Не-человек.

Рескианцы обступают со всех сторон. Спасения нет.

Джо кричит.

А потом кто-то прижимает к его губам что-то холодное, и он делает вдох.

XIII

Паноптикум;

человек в гробу;

побег.

Камера очень тесная. В центре каждой стены, пола и потолка расположен кружок из какого-то прозрачного пластика, а за ним – лампочка. Лампочки горят постоянно. За стенами или прямо в них, Джо точно не знает, находятся динамики. Иногда из них летят распоряжения, иногда играет музыка, очень громкая. Иногда просто душераздирающий визг.

Теперь уже трудно сказать, когда он в последний раз пытался уснуть и давно ли его заставляют бодрствовать. Судя по обросшему подбородку, он пробыл здесь около суток. Но потом он все же уснул – и понял, что спал уже много раз, только неизвестно, долго ли, – а когда проснулся, прямо напротив было чье-то призрачное лицо, а щеку скребла бритва. Он отпрянул, вернее, попытался отпрянуть, но не смог, потому что был связан. Он продолжил биться, и тогда кто-то прижал холодное к его шее, мир вспыхнул и заискрил, а изо рта Джо вырвался вопль. Матерчатое лицо молча и недоуменно глазело на него: мол, а что случилось? Почему ты так расстроился? Джо стал гадать, что за этой маской – человеческий лик или золотой, как тот, что он видел ранее. Или это было во сне?

Придя в себя после удара шокером, он потрясенно осознал, что у него эрекция. Это было необъяснимо и чудовищно. Наверное, ему ввели какой-то препарат. Только зачем? Потом до него дошло: чтобы он задавался такими вопросами. Чтобы показать, кто здесь хозяин. Конечно, хозяева – они. Они могут управлять его ощущением времени, его свободой, его сном. Они целиком подчинили себе его тело; неважно, накачали его препаратами или нет, важно, что они способны это сделать. Единственное, что Джо пока удается скрывать от них – это свой разум, свои мысли. Они-то им и нужны. Прямого доступа к его разуму у них нет, поэтому они взяли в заложники тело.

Джо когда-то читал чьи-то воспоминания о пытках. Самое ужасное, писал автор, это когда постоянно крутят одну и ту же музыку. Снова и снова, пока ты не начинаешь сходить с ума. Даже когда автора полосовали бритвами, это было не так страшно, как чувство полной потери собственного «я». Джо не покидает мысль, что терять ему почти нечего, так что надолго процесс не затянется.

Он что-то выкрикивает и тут же осекается: не надо было привлекать их внимание. Но мистер Ничего Особенного все равно приходит.

У мистера Ничего Особенного лицо сельского ветеринара. Он не рескианец. Явно приглашенный специалист. Когда он заговаривает, выясняется, что у него мягкий баритон, каким впору сообщить хозяину, что у песика Ровера собачья оспа, а Тиддлзу необходим более разнообразный рацион.

Он задает вопросы. Похоже, ответы Джо его не интересуют, и тот начинает острить. По-видимому, мистер Ничего Особенного полагает, что смешная шутка может быть вознаграждена уменьшением дискомфорта. Молчание, напротив, жестоко карается. Мистер Ничего Особенного любезно разъясняет это Джо, когда тот впервые замолкает.

– Не стесняйтесь, врите сколько душе угодно. Вранье меня целиком устраивает. Если вы не поняли сути вопроса, можете нести чушь, сочинять, шутить, выдумывать… Ради бога. А вот упрямиться не нужно. Упрямство я считаю признаком неуважения.

Когда Джо в ответ упрямо стискивает зубы, мистер Ничего Особенного вздыхает и отдает несколько добродушных распоряжений. Джо ставят в различные вынужденные позы и не дают выпрямиться. Боль приходит быстро, и Джо относится к этому с пониманием. В конце концов, он этого ждал. Невыносимой, ослепляющей она становится намного позже, когда он уже привык к болям и даже решил, что неплохо держится. Мистер Ничего Особенного невозмутимо слушает его крики. Джо начинает говорить. Перечисляет прайс-лист на услуги по ремонту часов с автоподзаводом – в надежде, что его послушание, хоть и запоздалое, заставит мистера Ничего Особенного смилостивиться.

Напрасно.

Джо теряет счет вообще всему… а в какой-то момент напротив садится человек с полным ненависти взглядом и слушает, как он кричит.

Брат Шеймус двигается с той же пугающей плавностью, какую он демонстрировал в лавке Джо. Такое впечатление, что у него больше суставов, чем положено иметь человеку. Голова его плавно поворачивается – следит за каждым взглядом, за каждым движением Джо, заглядывает ему в лицо. Черно-матерчатый монстр. Лицо-яйцо. Маска. При этом нельзя сказать, что маска эта ничего не выражает. То ли его эмоции проявляются в жестах и позах, то ли они настолько сильны, что проступают сквозь матерчатый кокон – так или иначе, чувства брата Шеймуса лежат на поверхности.

Он ненавидит Джо Спорка. Ненавидит всем своим естеством, как человека, которого знал и презирал всю жизнь. Сам факт существования Джо – плевок ему в душу. Каждый плавный изгиб его текучего тела выражает ненависть.

Джо понятия не имеет, каким поступком навлек на себя такой гнев. Он не мог обидеть брата Шеймуса хотя бы в силу возраста. А если бы и обидел, то уж точно знал бы об этом. В конце концов, он посвятил всю жизнь стремлению к умеренности.

Джо пытается это сказать, но, увы, не может: стоит ему открыть рот, как зубы начинают стучать, и язык не слушается.

– У вас сложились обо мне неверные представления, Джошуа Джозеф Спорк, – бесстрастно произносит брат Шеймус.

Это не вопрос, стало быть – по правилам мистера Ничего Особенного, – отвечать необязательно.

– Вы решили, что я облечен властью, при этом надо мной кто-то стоит. Вам известно, что у меня много корон и масок, и то, что они порой вступают в противоречие друг с другом, кажется вам явным признаком обмана. Однако ваши представления поверхностны. Они основаны на современном, то есть ущербном понимании мира. Какая ирония! Современный мир настолько боится великих идей, что норовит каждую из них разнести – бац-бац-бац! – в пух и прах. О да, Британия достигла вершины своего величия, мистер Спорк. Да здравствует мир лавочников и торгашей!

Последнее он произносит с презрением. Джо делает себе мысленную пометку: современность и торгаши – это плохо.

– На самом деле я бесконечно больше, мистер Спорк. Бесконечно – хотя стою лишь в начале пути. Моя победа – плод моей ненависти, – неизбежна, ибо я стану Богом. Все мои бесцельные, на первый взгляд, метания представляют собой не что иное, как вознесение, прямой путь к апофеозу, если рассматривать их с божественной – вневременной и непознаваемой – точки зрения.

Джо Спорк слушает все это и понимает, что еще неделю назад посмеялся бы над такими речами. Но здесь и сейчас, в этой комнате, ему не до смеха. Глаза брата Шеймуса не вызывают улыбки. В них он видит, как его подвергают вивисекции, – не из научного интереса, а ради удовольствия. Джо совершенно уверен, что именно это с ним и хотят сделать. У него остается лишь одна надежда: что предводитель рескианцев лжет, и что над ним действительно есть начальство, которое держит его в узде. А потом Джо с упавшим сердцем соединяет точки и сознает, что этим начальством может быть только Родни Титвистл, а старый добрый Родни уже пожертвовал совестью ради некоего абстрактного общего блага, которое видит только он.

– Тогда, для разнообразия, другой вопрос. Только чур отвечайте как следует, не увиливайте. Готовы? Хорошо. Если у меня разум Наполеона, а тело Веллингтона, кто я?

Увидев потрясенное выражение лица Джо, брат Шеймус смеется – вполне искренне.

Джо Спорк понятия не имеет, какой тут может быть правильный ответ, поэтому прилагает все силы, чтобы спросить своего собеседника, чем именно он так его обидел и как может загладить вину. Увы, язык опять его подводит: он давится и плюется. Собеседник принимает это за вызов, и мгновением позже мистер Ничего Особенного снова входит в комнату, говоря, что он страшно разочарован.

Джо пытается мысленно сбежать отсюда и подумать о хорошем, однако все хорошее осталось далеко и померкло, а в голове кружат акулы – нежеланные воспоминания, которых он больше не может избегать.

В день своего пятнадцатилетия юный Джо открыл дверь и обнаружил на пороге отца – в роскошном костюме и с подарком подмышкой. Сюрприз, надо сказать, удался: Мэтью в то время сидел в одной из тюрем Ее Величества за кражу в особо крупных («грандиозных», как писали некоторые острословы) размерах.

– Здравствуй, Джо! – добродушно воскликнул Мэтью. – Я мимо пробегал, дай, думаю, заскочу! Надеюсь, ты не против?

– Ты вышел? – вопросил Джо.

– Как видишь, сынок, как видишь. Я свободный человек – по крайней мере, сегодня.

– Только сегодня?

– Может, и не только. Тут уж как получится. – Последнее было сказано с сухой озорной усмешечкой, от которой у Джо сразу мороз пошел по коже.

– Ты сбежал!

– Ну да. Не побег, а шедевр, должен заметить. Мне позарез надо было к одному лекарю на Харли-стрит, здоровье стало пошаливать. В тюрьме ужасно кормят, мальчик мой, сплошной жир. Это вредно для пищеварения. Ну, я и подумал: почему бы и нет? Поздравлю сына, обниму любящую жену и спрячусь где-нибудь в аргентинской глубинке, а вы сможете иногда меня там навещать. Как тебе идейка?

– Ты спятил! – восторженно воскликнул Джошуа Джозеф. – Здесь оставаться нельзя, тебя найдут!

– Твой отец, Джошуа Джозеф Спорк, может быть, старый и больной человек, но не дурак, а это – не первое его фанданго. Есть такой славный малый по фамилии Бригсдейл, который сейчас в костюме Мэтью ждет своей очереди на паром в Ирландии. И мухи не обидевший мистер Бригсдейл как две капли воды похож на твоего старика. Он попытается сесть на паром, его задержат, и Лили Ло еще несколько дней будет думать, что сцапала меня, а потом мистер Бригсдейл объяснит, что вышло ужасное недоразумение, и подаст на них в суд за незаконный арест – хотя мог бы и не подавать, я щедро вознаградил его за беспокойство… Словом, когда пыль уляжется, я уже сделаю ноги в Буэнос-Айрес, и все будет шито-крыто. – Мэтью Спорк расплывается в улыбке.

К глубочайшему удивлению Джошуа Джозефа дверь не слетает с петель, ее не высаживают бойцы спецназа. Отец и сын мирно сидят на диванчике («Я слегка запыхался, Джош: пришлось перелезть через очень высокий забор. Побег из тюрьмы – не стариковское дело, знаешь ли. Непременно напишу об этом в мемуарах!»), пьют чай и ждут возвращения Гарриет. В память о былых временах, когда маленький Джошуа Джозеф дрых, как щенок, на коленях у отца, нескладный юноша кладет голову на плечо Мэтью, когда они вместе включают детские новости «Ньюсраунд» с Джоном Крейвеном – не расскажут ли там про сбежавшего заключенного Мэтью «Пулемета» Спорка и не перечислят ли заодно все его злодеяния? Увы, мирская слава преходяща, и передача посвящена кролику, который научился плавать.

– В Аргентине научишь меня стрелять, пап? – Ведь рано или поздно он, несомненно, вырастет и сможет взять в руки пистолет.

Мэтью вздыхает.

– Сделай мне одолжение, Джо, ладно?

– Какое?

– Не будь, как я. Стань судьей. Или рок-звездой. Или плотником. В общем, найди путь получше. А пистолет, если можешь, оставь кому-нибудь другому.

– Но я хочу быть как ты!

– Нет, не хочешь. Тебе так только кажется. Посмотри, до чего я докатился! Скрываюсь от полиции в собственном доме. Кошмар. Пообещай, что добьешься лучшего.

– Обещаю.

– Слово гангстера?

– Слово гангстера!

Если заложенное в этой клятве противоречие кого-то из них и смутило, виду они не подают.

– Вот и славненько.

Так они и засыпают; лишь когда Гарриет Спорк возвращается домой с занятий йогой и поднимает крик, Джошуа Джозеф просыпается и обнаруживает, что его отец умер, очень тихо, с улыбкой на лице.

Впоследствии выясняется, что мистер Бригсдейл был плодом вопиюще богатого воображения Мэтью, и в Аргентину он бежать не собирался. Посетив тюремного врача и узнав, что жить ему осталось недолго, Мэтью Спорк добился, чтобы ему разрешили поздравить сына с днем рождения, а потом все-таки сумел выскользнуть из лап правосудия – на сей раз навсегда.

Сквозь стеклянную панель в двери за Джо наблюдают двое в черных покрывалах. Они по очереди заглядывают в узкое окошко, ведя за место постоянную борьбу. Комната вдруг наполняется такой омерзительной вонью, что Джо начинает рвать. Вскоре желудок пустеет, даже желчи больше нет. Тогда они вновь пускают в комнату струю вонючего газа, и его тело выгибается в конвульсиях, пытаясь исторгнуть из себя то, чего нет.

В своих фантазиях он держит отца за руку, как в тот последний день. Мэтью подсказал бы ему, что делать.

– Где он?

Ему задают этот вопрос снова и снова. Когда он пытается сказать, что даже не знает, о чем речь, они приходят в особую ярость. Объяснять что-либо – не их дело. Зато его дело – предлагать различные варианты, где искомое может находиться. Он должен привести свой разум в подходящее для допроса состояние.

– Где ты его спрятал?

Он отвечает, что в сахарнице. Потом хочет сказать, что нужная вещь уже в их распоряжении. Они завладели всем, что ему принадлежит. Или принадлежало.

Он ваш! Все мое стало вашим! Вы все забрали, вынесли прямо из дома – и у Теда тоже!

– Его прятал Дэниел? Он объяснил тебе, что это такое? Кто еще знает?

Да. Его спрятал Дэниел. Так хорошо спрятал, что вам никогда не найти. И мне тоже. В библиотеке. В книжном магазине. В церкви. Он его сжег. Продал. Подарил.

– Где он?!

Он существует только в вашем воображении. В моем воображении. В нашем. Мы суть одно.

Разум начинает отключаться, и Джо отдает себе в этом отчет. Да, боль исчезнет. Но если не прийти в сознание сейчас, можно и вовсе не вернуться.

– Рано или поздно вы расколетесь. Все раскалываются. Вы еще успеете надоесть нам изложением мельчайших подробностей дела. Где калибровочный барабан, мистер Спорк?

Да я без понятия, мать вашу.

Это правда. Хотя вопрос интересный. Из него можно кое-что узнать. Калибровочный барабан нужен для изменения настроек Постигателя. Брат Шеймус хочет использовать его для каких-то своих целей!

Джо моментально душит эту мысль, чтобы она не вырвалась наружу. Совершенно ясно, что знать слишком много в данном случае так же плохо, как знать слишком мало.

– Где калибровочный барабан?

Ему приходит в голову, что они в самом деле не знают, что он не знает. Его истязатели некомпетентны. От этого осознания рождается новый страх: их физические способности так же ограничены, как умственные, и он может погибнуть случайно, по чьей-то оплошности или невнимательности.

Джо попал в очень странное положение, в котором вынужден уповать на то, что эти живодеры все же знают свое дело.

* * *

Ему снится, что его навещает Родни Титвистл. Какая жалость. Лучше бы приснилось что-нибудь менее серое и неприятное.

– Меня пытают, – онемевшими губами жалуется ему Джо.

Родни Титвистл мотает головой.

– Нет, мистер Спорк, вы ошибаетесь.

– Пытают еще как. И вы это знаете.

Собственный голос кажется ему детским, и где-то внутри клокочет ярость, но ему так хочется, чтобы его спасли! Чтобы Королева или «Би-би-си» позвонили кому надо и остановили этот кошмар. Родни Титвистл – не Королева и не «Би-би-си» – и все же лучше, чем ничего.

– Нет, мистер Спорк. Вы напрасно упорствуете. Это контрпродуктивно. Хуже того, это играет на руку врагу.

– Какому врагу?

– Любому. Всем.

– То есть меня пытают во имя всеобщего блага.

– Вас не пытают, мистер Спорк. Пытки запрещены. Я не смог бы прибегать к услугам ордена, если бы они унижали ваше достоинство и плохо с вами обращались. Однако я к ним прибегаю. И знаю, что они не нарушают законы. Я задавал исчерпывающие вопросы. Они ручаются в своей добросовестности. Значит, вы либо выдумываете, либо у вас галлюцинации. Если верно первое, то имейте в виду: преднамеренное искажение истины сейчас относят к так называемым «правовым действиям». Знаете, что это? Боевые действия с использованием юридических механизмов. Так вот, противоправные «правовые действия» караются законом.

– Не понимаю… Требую адвоката! Приведите Мерсера. У меня есть права. Вы знаете, что есть!

– Нет. Не здесь. Не в этой комнате, не в этом здании. Здесь вы – пациент. Вас подозревают в столь чудовищном, столь разрушительном террористическом акте, что его мог совершить только безумец. У пациентов нет прав. Повторюсь, сэр: противоправные правовые действия наказуемы!

Мистер Титвистл уходит взбешенный, и Джо действительно настигает кара. Впрочем, к тому времени он успевает понять, что карается вообще все, поэтому наказания постепенно утрачивают силу.

Он разрешает себе ненадолго отключиться.

– Это непосильная задача. Отцы не должны хоронить сыновей.

Дэниел Спорк, прямой как маятник, говорит и давится, словно механизм напольных часов, в который насыпали песку.

– Никогда, ни в мирное время, ни в военное. Я повидал и то и другое. – Он умолкает, пытаясь размять затекшее правое плечо и шею. Внутри у Дэниела – горнило печали, и он горит в нем заживо. – Мой сын не был хорошим человеком. По законам нашей страны. Он был преступником. Его. Не получалось образумить. Я пытался. И не смог. Я не умею обращаться со словами. Да и с людьми. То ли дело механизмы. Итак. Он был дурным человеком. Он крал. Он грабил. Он стрелял из огнестрельного оружия и призывал других делать то же самое. Он пытался торговать наркотиками. Он сидел в тюрьме. Мой сын был дурным человеком. Я оплакиваю своего дурного сына. – В его глазах вдруг вспыхивает неповиновение. – Нет. Неправда. Он не был дурным. Несдержанным – да. Безжалостным. Но не бесчестным. Хотя истина – как и многие из нас, – порой за ним не поспевала. Вся его суть… Заключена в его последнем поступке. Ведь он знал. Знал, что осталось недолго. Что он. Умирает. Он вышел из тюрьмы. Повидать сына и попрощаться. А мне даже не сказал, что приедет. Убил бы.

И это, как ни странно, вызывает у людей смех – не горький, не сквозь слезы, а искренний. Да. Мэтью Спорк, уходя в мир иной, ведет себя так же возмутительно, как и всегда, и так же глупо, упрямо геройствует.

– Поэтому – скорбите, горюйте! Прошу вас. Не сдерживайтесь. Ради меня. Кричите. Плачьте. Напейтесь и буяньте, ведите себя неразумно. Потому что я не могу. Не умею. Отцы не должны хоронить сыновей.

Гроб опускают в могилу. Земля вокруг ямы почему-то застелена искусственным газоном. Джошуа Джозеф представлял, что земля будет рыхлой и мягкой, что она будет сыпаться из ладони, но Лондон стоит на глине, и Джо с трудом бросает в могилу тяжеленный ком горчичного цвета, который гулко ударяется о крышку гроба. Джо успевает испугаться, что повредил краску, и чувствует себя идиотом: даже если краска повредилась, никто не узнает и ему за это ничего не будет.

Похороны все не заканчиваются.

Наконец, часом позже, когда гроб благополучно забрасывают землей, Джошуа Джозеф стоит рядом с дедом и глядит на дорогу. Они стоят здесь уже пять минут: в старике бурлит так и не излитое до конца чувство вины, а мальчика инстинктивно тянет к единственному человеку, который чувствует такую же, как и он, ответственность за жизнь и смерть Мэтью Спорка. Вместе они смотрят – или, скорее, не смотрят, – как к остановке на другой стороне улицы подъезжает двухэтажный красный автобус, первый из двух. Вскоре он отъезжает. На фоне газетного киоска стоит дама в трауре, худощавая и прямая, как палка.

Джошуа Джозеф успевает отметить строгое седое каре, щуплую шею-березку и костлявые узловатые руки, вцепившиеся в строгие черные брюки. Очень медленно, очень осознанно, она поднимает в приветствии левую руку, и даже на таком расстоянии Джошуа Джозеф видит, что она плакала. Судя по тому, как содрогаются ее плечи, она плачет до сих пор. Он невольно задается вопросом, кто она, по кому скорбит, и приезжает ли сюда каждый день или раз в неделю, а может, она приехала на следующие похороны, которые вот-вот начнутся, а потом его внезапное осознание обретает голос в отчаянном, испуганном крике деда: тот бросается через дорогу, вскинув одну руку, словно утопающий, что тянется к спасательной лодке в последней попытке выбраться из ледяного моря.

– Фрэнки! Фрэнки, Фрэнки, прошу! – верещит он, опрометью кидаясь к восточным воротам кладбища, забыв о больных коленях и хрупких лодыжках. – Фрэнки! Фрэнки моя!

И она ему отвечает. Отвечает, да. Ее лицо озаряется радостью: какой нежданный, невообразимый подарок судьбы, что его любовь по-прежнему жива, даже в этот жестокий миг. Ее поднятая рука, словно клонимая ветром, тянется к Дэниелу. И вдруг открывшаяся было дверь с грохотом захлопывается. Нет, она еще не закончила. Она не готова. Отдернув руку, она начинает отворачиваться, и тут ее загораживает второй автобус: словно опускают занавес. Дэниел летит к калитке, волоча за собой внука, который почти так же исступлен, как и он сам. Долго возится с засовом. Наконец калитка распахивается… Когда автобус начинает отъезжать, Джошуа Джозеф уже знает, что они увидят. На остановке, конечно, никого нет.

Дэниел ошарашенно смотрит на дорогу, затем резко разворачивается, ищет глазами отъезжающий автобус и видит – они оба видят, – тонкий силуэт, вцепившийся в серебристый поручень. Она прячет от Дэниела лицо и взгляд, но ее тело и сердце как будто не в силах полностью отказаться от него; она так и остается на подножке, словно вросла в нее, словно собирается обнять их обоих – даже сейчас, когда автобус, сворачивая за угол, уносит ее прочь.

* * *

Джо борется из последних сил – сопротивляется, не сопротивляясь, – чем одновременно бесит их и изумляет. Его запирают в белой будке, после чего будка словно отделяется от здания, и его начинает швырять туда-сюда, вверх и вниз. Зависнув в воздухе и наблюдая, как одна стена стремительно удаляется от него (и зная, что другая, наоборот, приближается), Джо прикидывает: если сейчас он летит со скоростью пятнадцать миль в час (что вполне возможно), а будка с такой же скоростью движется в противоположном направлении, то он ударится о стену на скорости тридцать миль в час и, вероятно, умрет.

Он раскидывает руки в стороны и не умирает, даже не получает серьезных травм, хотя, возможно, вывихнул большой палец руки и сломал пару ребер. Как же так вышло, что подобные травмы стали казаться ему несущественными? Потом все заканчивается, и его выпускают. Шатаясь и петляя, он вываливает на пол содержимое желудка. Кто-то ловит Джо под руки, и он говорит «спасибо».

Мистер Ничего Особенного улыбается.

Вместо того, чтобы отвести Джо обратно в камеру (он изо всех сил пытается не называть ее мысленно своим «домом»), его приводят в соседнюю комнату. Там сидит человек, от которого пахнет резиновыми сапогами, землей и тиной. Его тело сплошь покрыто ссадинами и ожогами.

– Отменим море, – говорит Тед Шольт.

Глядя на эту седую голову и ее обладателя, который, вероятно, умирает, Джо явственно ощущает, что они знакомы.

С Тедом Шольтом сделали что-то странное, что-то непонятное, хитрое и совершенно ужасное. Он дрожит – не как человек, который замерз, устал или напуган; он дрожит так, будто его мышцы отходят от костей, и кожа выглядит какой-то растянутой, словно весь жир тела скопился в неположенных местах.

– Плющ проник внутрь, – хрипло произносит Шольт; его глаза непрерывно бегают, ищут что-то и не находят; Джо сознает, что старик ослеп. – Плющ уже в кровотоке. Тед дуралей, башка все дурней, Бога нет, засилье чертей.

– Тед, это я, – тихо произносит Джо. – Тик-Так Спорк.

Кричать нет необходимости; они прижаты друг к дружке вплотную, как любовники. Чтобы обрести некое подобие личного пространства, один из них должен встать.

– Он не должен добиться своего, этого нельзя допустить, – отрешенно произносит Тед.

Он пытается приподняться, напрягая мышцы живота, и внутри у него все хрустит.

– Тед… Я ничего не могу поделать. Я не знаю, что происходит.

– Брат Шеймус. Машина Фрэнки.

– Я ничего не понимаю! Не знаю, чего они от меня хотят. Я ничего не знаю. Я – идиот, который случайно повернул ключ. Вы ведь там были, Тед.

Шольт пытается что-то сказать, но из его рта рвется крик, все тело выгибается, и внутри что-то трещит, как будто ломаются кости.

– Чью повозку тащит за собой машина Фрэнки? Наука многолика, каждый ее рот нашептывает миру что-то свое. Фрэнки больше нет, однако клинок ее разит во все стороны. В чьих он руках? В руках Шеймуса, конечно. Шеймус всюду, Шеймус везде. Сволочи.

Джо чувствует, как внутри у Теда что-то движется, – что-то, чему, по его глубокому убеждению, двигаться не положено.

– Тед, прошу вас. Успокойтесь.

– Она говорила, это спасение. Говорила, когда правды становится слишком много, мы превращаемся в лед и разлетаемся на куски, и поэтому она все откалибровала как нужно. Но Шеймус… он хочет большего. Он хочет поквитаться с Богом. Перенастроить машину. Постичь все истины разом. Он убьет наш мир.

– Только сделать это без калибровочного барабана невозможно, а барабана у него нет, так? Конечно, нет. Потому что Фрэнки была не дура. Она отдала его тому, кому доверяла.

О, черт. Дэниелу. Она отдала ключи от Апокалипсиса Дэниелу. Ну, конечно! Кому еще доверить нечто, способное уничтожить мир, как не отцу своего ребенка, который любит тебя невзирая на то, что ты тридцать лет играла в прятки с его сердцем?

Дэниелу. А значит, и Джо.

Черт, черт, черт.

Он не знает, у него ли барабан. Они тоже не знают – даже если ненароком выкрали его, когда обчищали склад. Стало быть, ключ по-прежнему спрятан. Дэниел спрятал его как раз на такой случай. Спрятал слишком хорошо. Быть может, он был среди утраченных вещей Дэниела. Быть может, Мэтью, сам того не зная, загнал кому-то по дешевке ключ зажигания от самого опасного предмета в мире.

Черт.

Тед Шольт продолжает нести бред.

– Шеймусу во что бы то ни стало надо знать счет. Знать, выиграл он или проиграл. Глупость – признак могущества, говорят. – А потом добавляет: – Ты должен его остановить. Должен! Отправляйся на «Лавлейс». Туда, где я ее оставил.

Джо выгибает шею, и Шольт шепчет ему прямо в ухо:

– Она под холмом на станции Игрек.

Джо мотает головой, облегченно.

– Тед, я не знаю, где это.

– Место не засекречено. Оно не у всех на виду, но найти его просто. Нет. Слушай! Встань на будку, увидишь холм, спускайся в туннель и иди во мрак. Дверь отомкнет день рождения Лиззи. И все, ты там! Только надо все спутать у себя в голове. Перемешай буквы и запомни абракадабру. Повтори: Нацист и грек. Слопали хлев. Язва не мед. Стой, кто идет?! Понял? Так ты можешь не бояться, что проболтаешься. Они будут спрашивать – ты отвечай. Хоть криком кричи. Пусть попробуют разобраться. Выходит, ты и сказал правду, и утаил ее. Так надо, Джо! Надо! – Он начинает сипеть и закрывает глаза. – Все там. Делай что угодно, главное, останови его.

Тед охает, извивается, и внутри него опять что-то хрустит. Джо гадает: если сейчас забарабанить в дверь и попросить для Теда врача, врач придет?

Вряд ли.

Вместо этого Джо милосердно врет:

– Так и сделаю, Тед. Обещаю.

Позже, когда его пытают водой, Джо умирает – ровно на две минуты и восемнадцать секунд.

Вода холодная и освежает, но на вкус солено-химическая. Это особый раствор, поясняет мистер Ничего Особенного, чтобы снизить риск летального исхода. Только работает он не очень хорошо, думает Джо, когда раствор начинает просачиваться ему в легкие.

Он тонет. Один из рескианцев стоит рядом, очень близко, и слушает, как он давится водой. Крутит головой, прислушивается к бульканью в легких. У этого существа явно есть опыт. Оно знает свое дело. Может определить по звукам, когда пора прекращать.

Интересно, когда он перестал считать рескианцев людьми? А они когда-нибудь видели в нем человека?

Джо невольно отмечает, что ему давно не задавали вопросов. Может, и не собираются. Может, теперь его просто убьют.

Мысль ужасная. Он начинает сопротивляться, бороться за свою жизнь. Он борется до последнего и вдыхает очень много воды. Слушающий рескианец вскидывает руку. В комнату влетает тележка с реанимационным набором, врачи и санитары орут.

Его откачивают. Откачивает специальная машина: когда один из них пытается сделать Джо искусственное дыхание, мистер Ничего Особенного предостерегает их, что он опасен и может откусить им губы. Кроме того, неизвестно, чем он может быть болен.

Джо гадает, почему его сразу не проверили на заболевания. Казалось бы, очевидный шаг. Пока они пытаются заставить его выжить, он размышляет, стоит ли им помогать. С одной стороны, можно наконец умереть – и поминай как звали. Однако его смерть мало что решит, к тому же, у него много важных дел. На кону жизнь других людей.

Джо всегда избегал мыслей о смерти. Сама идея наводит на него ужас, и всегда наводила. Перед глазами почему-то встают треклятые дедушкины Часы Смерти, зловещая викторианская безделушка. Причем тут вообще они? И почему Дэниел, любивший жизнь, берег их, как зеницу ока?

Пожалуй, стоит дать Дэниелу шанс. Не умирать пока.

Когда его сердце вновь начинает биться, мистер Ничего Особенного объявляет, что пора сделать передышку.

На Джо желтый больничный костюм, горло дерет от трубок и рвоты. Он сидит в палате с большими окнами и мечтает оказаться за тысячу миль отсюда, мечтает быть кем-то другим, мечтает никогда не знать Билли Френда, не идти по стопам деда и не выбирать в качестве призвания вымирающее ремесло часовщика. Мечтает, чтобы отец все же заставил его выучиться на адвоката (было время, когда Мэтью очень этого хотел, но Гарриет своими слезами отбила ему охоту).

И вот теперь он играет в «змейки-лесенки» с другой заключенной и смотрит на часы. Через двадцать минут будет одиннадцать утра. Может, тогда-то за ним и придут?

Не все сотрудники этого заведения – рескианцы. Многие, насколько он может судить, обычные медработники. Он находится в рескианской больнице для душевнобольных. Одна из медсестер – симпатичная, кругленькая женщина по имени Джемма – заговорщицким шепотом сообщила ему, что его лечат лучшие специалисты и скоро он обязательно поправится. Он ответил, что нимало в этом не сомневается, и медсестра улыбнулась, продемонстрировав ямочки на щеках.

При этом она не пожелала ни сообщить ему название больницы («Не положено!»), ни выйти на связь с его близкими («Сосредоточьтесь на выздоровлении, хорошо?»), ни рассказать последние новости – о золотых пчелах, к примеру, или о вызванных ими войнах.

Он мысленно окрестил это заведение «Счастливым долом». Остальные пациенты – он почти уверен, что не всех держат здесь силой, – по большей части растерянно молчат. Один мужчина в углу снова и снова напевает под нос первую строчку популярной песни. Плачет женщина.

Без пяти час в комнату отдыха входят семь санитаров и освобождают место для большого ящика наподобие гроба или той доски, к которой Джо привязывали во время пыток утоплением («лечебно-диагностической процедуры с использованием солевого раствора», укоризненно поправила его сестра Джемма), однако изготовлен он точно по меркам и позволяет полностью обездвижить пациента. Лежащий внутри человек с ног до головы затянут нейлоновыми стропами и резиновыми жгутами. Он старше Джо, но моложе, чем был Мэтью. У него всклокоченные волосы, окладистая борода и загрубевшее от физического труда лицо, бледное под путами.

Неужели здесь есть кто-то, кого они ненавидят даже больше, чем меня!

Гроб ставят у окна, чтобы заключенный мог полюбоваться цветами, и тот издает хриплый клокочущий звук – до Джо не сразу доходит, что это вежливое «доброе утро».

Несколько минут спустя Джо подводят к гробу. Человека за путами почти не видно; только поблескивают немигающие глаза, один карий, другой голубой. Джо приходит в голову, что ему, должно быть, не позволяют долго смотреть на других людей. Джо косится мимо гроба на мистера Ничего Особенного. Тот внимательно наблюдает за ним, и в его взгляде читается: Поверь, сынок, бывают участи и пострашней твоей.

– Здравствуйте, меня зовут Джо, а вас?

Все почему-то смеются, даже человек в гробу.

Обратно в камеру Джо не отводят. Но он чувствует ее спиной, она где-то там, в глубине коридора, – тесное пространство немногим больше его тела, готовое в любую минуту вновь его принять. Джо смотрит в окна, пытаясь запомнить льющийся белый свет.

Потом он играет в шашки с человеком в гробу. Им приходится использовать электронную доску. Человеку в гробу дают пульт управления вроде тех, что используют парализованные. Для управления маленьким джойстиком ему освободили один палец. Вперед. В сторону. Вперед. В сторону. Ходы по диагонали, видимо, не предусмотрены.

Джо выигрывает. Впрочем, незадолго до победы человек в гробу успевает хорошенько припугнуть его разгулявшейся дамкой. Вырвавшись на свободу, она угрозами выбивает Джо с занятых позиций и рубит его шашки налево и направо, пока тот чудом не загоняет ее в угол. И даже тогда она не теряет самообладания: вокруг нее не враги, думает она, а будущие жертвы.

Человек в гробу пытается что-то сказать сквозь накусочный валик. Расшифровать его слова очень трудно. Он плюется, теребит валик языком, поджимает губы. Влажно блестит слюна. Он повторяет:

– Вот как это делается!

И заходится в смехе.

Когда Джо спрашивает, почему бы просто не позволить ему называть ходы вслух, все опять смеются. Высокий санитар закатывает один рукав и показывает белый шрам: длинную белую полосу сращенной плоти. При этом он вовсе не держит зла на человека в гробу. Санитар как будто убежден, что все они тут заодно. Человек в гробу приветливо клокочет.

Позднее им дают обед. Джо приходится кормить с ложечки, потому что у него трясутся руки. В это время кто-то ставит человеку в гробу питательную капельницу. Один санитар ненароком наклоняется слишком близко, и рука с джойстиком оставляет глубокую рваную рану на его скуле. Человек в гробу рычит. На сей раз Джо сразу разбирает слова:

– Вот как это делается!

Он издает вой – невероятно громкий, устрашающий звук. Его бьют током, что совершенно лишено смысла, потому что он и так полностью обездвижен, и он начинает задыхаться. Мгновением позже он багровеет и обмякает; вызывают реанимационную бригаду. Пока его откачивают, он успевает хлестнуть медсестру рукой по глазам. Его пылающий, свирепый взгляд находит Джо.

Это вопрос сосредоточенности, сознает Джо. Ожесточенности. Мэтью тоже так умел, но сыну свое умение никогда не показывал, ибо оно может пригодиться только в непредвиденном случае, а в мире Мэтью (в той его версии, которую дозволялось видеть Джо) непредвиденные случаи были запрещены: все происходящее происходило исключительно во благо и для процветания Дома Спорка. Но когда ты приперт к стенке, а нож – не у тебя, ты должен принять очень простое, в сущности, решение: Чудовища здесь не они. Чудовище – я.

О последствиях думать нельзя. Каждая секунда промедления – сама по себе конец. Вот как это делается.

Они избивают человека в гробу; пока его бьют, он непрерывно смеется. До Джо доходит, что сейчас произошло.

Ему преподали урок.

Он заглядывает в безумные, лютые глаза человека в гробу и испытывает чувство солидарности.

Санитары увозят гроб.

– Куда катится страна! – с сожалением произносит за спиной Джо мистер Ничего Особенного. – Смотрю, у вас появился новый друг.

– Он сумасшедший. И я не знаю, как его зовут.

– В самом деле?

– В самом деле.

Мистер Ничего Особенного искренне озадачен.

– Хм! – говорит он.

На этом передышка заканчивается.

– Я хотел показать вам это сам, – говорит мистер Ничего Особенного, – потому что приложил к этому руку. Изрядно потрудился, знаете ли. Никто за вами не придет.

Письмо очень простое, напечатано на дорогой веленевой бумаге и адресовано Джо, для передачи через Родни Титвистла.

«Уважаемый мистер Спорк,

вынуждены с глубоким сожалением уведомить вас, что в виду вашей причастности к подрывной антигосударственной деятельности – а именно, к террористическим актам, повлекшим за собой гибель людей, и иным сопутствующим преступлениям, – мы вынуждены разорвать наши деловые отношения. С настоящего момента вы более не можете рассчитывать на защиту бюро „Крейдл и Ноблуайт“, и мы будем признательны, если вы оплатите счет за оказанные услуги в течение 28 рабочих дней. Искренне ваш, Мерсер Крейдл». Дальше идет постскриптум отвратительным Мерсеровым почерком: «Прости, Джо. Оказывается, они бьют сильнее, чем мы».

Письмо подписано всеми партнерами.

Мистер Ничего Особенного улыбается.

– И от вашей матушки послание есть.

Он думает, что победа на его стороне, чем демонстрирует отрадный недостаток знаний о Гарриет.

Дверь в камеру Джо открыта. Он подходит к ней и выглядывает наружу. Его манит луч света, вот сейчас прозвучит голос Мерсера… Это была уловка. Военная хитрость. Теперь он свободен.

Когда его нога касается пола за пределами камеры, кажется, что он наступил на гвозди, только боль пронзает не ступню, а все тело. Он шарахается обратно в камеру, и дверь захлопывается.

Затем она открывается вновь, но выйти Джо не пробует. Мгновением позже становится ясно: его обучили собственноручно лишать себя свободы.

Потом приходят санитары, привязывают Джо к каталке и увозят в другую палату. Она просторная и холодная, заставленная такими же каталками с пациентами, только остальные пациенты не связаны по рукам и ногам.

Ему требуется очень много времени на то, чтобы понять: остальных не связали, потому что они – трупы. Еще больше времени уходит на то, чтобы узнать Теда Шольта в дряблом, похожем на восковую фигуру трупе по соседству. Голова у Шольта выкручена на сто восемьдесят градусов.

Как только он это сознает, перед глазами возникает образ Теда: эдакий безумный бунтарь, он несется на колеснице дедушкиных Часов Смерти, побивая Смерть сандалией и требуя, чтобы та вернула его в теплицу. Джо улыбается. Да. Все правильно. Так и должно быть.

Только это неправда. Тед лежит рядом, и он мертв.

Мистер Ничего Особенного, расплывшись в особенно самодовольной улыбке, показывает ему очередное письмо.

«Дорогой Джо, прости, прости! Тебя нет уже несколько месяцев, и я не знаю, где ты. Ты мне очень нравишься, но я не могу ждать вечно. Сегодня иду на свидание с неким Питером. Жизнь продолжается. Постарайся не очень сильно меня ненавидеть. Полли».

Джо лежит на спине и отказывается что-либо говорить. Тогда его запихивают в совсем уж крошечную белую будку и бьют током снова, и снова, и снова, пока он не превращается в одну сплошную сведенную судорогой мышцу. Его разбирает смех. Как же они предсказуемы! Боль заставляет его смеяться еще громче, даже когда электроды нагреваются так, что начинают обжигать кожу. Он вдруг понимает, что больше всего на свете хочет одного: чтобы это прекратилось. Он не желает смеяться над запахом собственной паленой плоти. Не желает сходить с ума. Не желает присоединяться к Теду Шольту на колеснице нелепых Дэниеловых часов.

Они требуют особого внимания.

Дэниел действительно спрятал у себя ключи от всего мира.

Особого.

Внимания.

Джо понимает, где калибровочный барабан.

Внутри что-то натягивается и резко обрывается. Слышен сигнал тревоги. Затем воцаряется странная холодная тишина, и он понимает, что больше не слышит стука собственного сердца.

Включили свет, и все тени мгновенно исчезли. Белой комнаты больше нет. Он хорошо себя чувствует. Даже великолепно. Разве что немного заскучал.

Объективно он понимает, что внутри у него что-то стряслось. Сломалось. Но это неплохо. Джо опускает глаза, гадая, не увидит ли траву. Когда тебя держат в камере, и в голове что-то ломается, вокруг непременно должны появиться травка, деревья и птички.

– Ты болван, – говорит Полли Крейдл.

Он недоуменно глядит на нее. Она одета точь-в-точь так, как в день их встречи: вплоть до черных чулок в сеточку и красного лака на ногтях.

– Мне показали твое письмо.

– Вздор! Тебе показали какое-то письмо. Я его точно не писала.

– Как знать.

– Тебе лгут. У них такие методы. Джо, посмотри на меня. Посмотри сейчас же. Посмотри мне в глаза. – Он повинуется. – Я тебя не оставлю. Можешь пытаться меня выгнать. Я не уйду, никогда. Никогда. Не. Уйду.

– О…

– Так и знай.

Потом он опять оказывается в камере. Боль в теле больше его не тревожит, она не имеет значения.

Он вдруг ловит себя на том, что повторяет вслух: «Я все расскажу». Однако внутри что-то изменилось.

Вы лжете. Врете и не краснеете. Вы заврались. Зашли слишком далеко и выдали себя. С головой. Я вижу вас насквозь.

Надо было сказать, что она умерла. Или что вы держите ее в заточении, как меня. Что она тоже здесь. Да что угодно – только не это.

Это ложь. Я вам не верю.

Это ложь.

Внутри у него что-то горит.

Когда за ним приходят, он сперва шагает смирно, а потом вспоминает человека в гробу. Человека, который сумел ранить санитара, даже будучи полностью обездвиженным. Электрошокеры и всевозможные препараты ему нипочем, поэтому его засунули в гроб, но так и не сумели подчинить своей воле. Он в заточении, но свободы не лишен. А еще он… союзник.

Джо резко выбрасывает кулак в сторону и ломает мистеру Ничего Особенного нос. Покрепче хватается за кончик и выкручивает. Под пальцами трещат хрящи. Льется кровь. Звучат вопли.

– Вот как это делается, – говорит он мистеру Ничего Особенного. – Вот! Вот как это делается!

Санитары держат его впятером, пока шестой вкалывает успокоительное.

Когда со всех сторон наплывает серая мгла, он успевает заметить, что они напуганы.

Джо приходит в себя; боль от ушибов и ссадин – как бальзам на душу. Все перевернулось с ног на голову, истязатели боятся жертвы, и такой мир его полностью устраивает. В этом мире царит бесчинство.

Он улыбается и, почувствовав вкус крови на разбитых губах, улыбается еще шире. В белых стенах его камеры обнаруживается удивительная красота: лишенный какой-либо фактуры кафель завораживает, сухой безвкусный воздух упоителен. Джо разминает руки и ноги, чувствует все до единого мускулы своего тела, их силу, возможности и ограничения. Чувствует собственный запах, ноющие ребра, с которых полностью сошел слой накопившегося за многие годы жирка. Он не сломлен. Да, с медицинской точки зрения он умирал – вероятно, даже не раз. И все-таки он жив. Мало того, он наконец стал самим собой: его суть отшлифована, доведена до совершенства.

Он оглядывается на свою жизнь и скорбно вздыхает. Конечно, есть пафос в том, чтобы признать себя глупцом, угодившим в очевидную западню ошибочной внутренней логики, но чем это не повод для сожалений? Столько времени потрачено впустую… На всякий случай он возвращается к истоку своей ошибки.

Дэниел Спорк всегда говорил, что Мэтью – непутевый, что в его жизни не было такой поры, когда бы он не затевал недоброго. Он был беспокойным ребенком и беспокойным же вырос. Дэниел не допускал мысли, что Мэтью не родился дурным, а приобрел это свойство в результате процесса познания мира, начавшегося в весьма юном возрасте.

Оглядываясь на прошлое с только что покоренной вершины, Джо прекрасно видит эту дорожку. Мэтью был беженцем. Не успел он родиться, как его мир рухнул. Он жил без матери с того возраста, когда еще не мог толком произнести ее имя, а когда мать все же вернулась к нему, то вернулась не до конца, вполсилы, с осознанием – передавшимся и ребенку, – что мир в корне порочен, неправилен на самом глубинном уровне. Мэтью принципиально не велся на те симпатичные вымыслы, что делали законопослушную жизнь терпимой для других людей. Его мир постоянно пребывал в состоянии войны. Его отец терял деньги и дело, которое было внешним воплощением его «я», потому что всегда поступал так, как требовало общество, и это общество его обмануло. Дэниел положил жизнь на создание все более и более чудесных вещей, вечно стремился создать нечто поистине прекрасное, перед чем его богиня уж точно не устоит. Мэтью был умнее. Он наблюдал, делал выводы и видел, что ее манит лишь увечное, бесповоротно сломанное. Поэтому тоже стал обманывать. Он покинул мир Дэниела, чтобы его сберечь, и на этом уроке построил всю жизнь. Мэтью преступал законы, взламывал сейфы, бил окна, нарушал общественный порядок и этими разрушениями утешался. Самая большая ложь состояла в том, что мир якобы устроен правильно, так, как положено; раскусив эту ложь, Мэтью обрел свободу.

Его мать тоже была свободна. И его сын, сейчас, в этой белой камере, которая перестала наводить ужас, свободен тоже.

Из коридора доносятся шаги – идут рескианцы. Может, с ними и мистер Ничего Особенного. Они ждут, что Джо будет тише воды ниже травы. Что он пока затаился и собирается с силами. Но его нынешняя сила происходит от неповиновения. Если сейчас он дрогнет, она угаснет, и он навсегда утратит эту восхитительную новоиспеченную уверенность. Ну уж нет. Кроме этой уверенности у него ничего не осталось.

Выход один – открытая война. Всякий раз, когда открывается дверь, он будет биться изо всех сил. Его больше не свяжут. Он будет давать отпор снова и снова, таранить их собой, всем своим существом, пока не сокрушит либо их, либо себя.

Дверь отворяется, и Джо кидается в бой.

Он встречает врага рыком, перерастающим в рев; поскольку рот у него открыт, он впивается зубами в первую же руку, имевшую неосторожность оказаться рядом с его лицом, и все сжимает и сжимает зубы. Под ними что-то хрустит, раздается истошный вопль. Впрочем, ему и его рукам сейчас не до того: левая хватает, правая бьет сверху вниз – снова и снова, как полицейский, барабанящий в дверь. Вот тело обмякает, левой руке становится слишком тяжело, Джо разжимает пальцы и в тот же миг бьет левым локтем следующего противника – секущий удар по спирали вниз раскраивает жертве лоб до кости. Джо продолжает биться, врезаться в санитаров всем телом, делать выпады и наносить удары, пока вдруг не оказывается, что все его противники повержены, а он топчет их и пинает, продирается сквозь них, словно бредет по саду, заваленному палой листвой. Он продолжает бить и пинать, становясь не слабее, а сильнее с каждым ударом.

И тут замирает на месте: делать больше нечего. Пятеро санитаров валяются на полу. Двое тихо стонут, трое без сознания.

Ему и в голову не приходило, что он одержит победу в этом поединке. Он думал, для победы необходимо что-то уметь. Он не представлял, что для победы можно просто идти напролом, творя самое ужасное, на что ты способен, снова и снова, пока враг не падет. В его движениях даже наметился некий цикл: сгрести, вцепиться; выкрутить, огреть, бросить. Опять, опять и опять.

Итак, победа за ним, и он – в известных пределах – свободен. Вряд ли надолго. Пока же можно продолжать сеять хаос. Крушить машину, которая едва не сокрушила его. Заманчивая перспектива.

На всякий случай Джо отвешивает одному из надзирателей еще один пинок – никакой реакции. Тогда он обыскивает его, находит ключ-карту и обыскивает остальных, собирая целую коллекцию карточек. Можно затолкать рескианцев в камеру и запереть, но их слишком много, только силы зря потратишь. Вместо этого Джо снимает с самого крупного рескианца покрывало и накидывает себе на голову. В местности окружения соображай. Билли Френд любил цитировать «Искусство войны» Сунь-цзы, пусть и применительно к женщинам.

Джо уходит дальше по коридору, прикладывая карточки ко всем дверям подряд. Замки щелкают. В камеры он не заглядывает – если тут есть другие узники, они либо выйдут сами, либо нет. Сзади раздаются странные голоса и крики, значит, хоть несколько человек набралось. Хорошо, если они тоже злы. Или больны на всю голову. Это сыграло бы ему на руку.

Он приближается к другим дверям – двойным. Прикладывает карту, двери открываются. Отлично, лифт! Он входит. Естественно, он попробует сбежать. Сейчас рескианцы наверняка уже поняли, что он выбрался из камеры, и ждут, что он попытается подняться. Подняться и выбраться наружу. Там-то они его и подстерегут.

Поэтому Джо едет вниз.

Двери лифта открываются, и в нос ударяет запах дыма.

На стенах красные лампочки, и все они ярко мигают. Где-то воет сирена. Мимо проносится очень решительная толпа рескианцев. В последний момент он спохватывается и начинает покачивать головой, изображая петляющую поступь. Впрочем, им нет до него никакого дела.

Вряд ли надолго. Конечно, здесь всюду камеры. Очень скоро рескианцы сообразят, что он переоделся, и у них наверняка есть опознавательные приметы, по которым они отличают своих от чужих.

Джо идет дальше. Дверь с повышенной степенью защиты требует другой, голубой карточки из его колоды. Он входит. Запах дыма усилился.

Он сознает, что в его голове есть приблизительное, неизвестно откуда взявшееся представление о внутренней планировке этого места. Это своеобразная пирамида или зиккурат, на вершине которой расположены сад и комната отдыха, этажом ниже – стандартные палаты для пациентов, а еще ниже камеры (и некоторое количество самых настоящих пыточных) для таких неудобных людей, как он. Следовательно, здесь, в самом низу, находятся еще более тайные и важные помещения.

Джо сворачивает за угол и попадает в кинотеатр.

Или нет. На противоположной стене висит экран, перед ним стоят колонки и сиденья, верно. Однако помимо них в зале установлено некое возвышение или платформа, а к каждому сиденью тянутся провода с электродами на концах. Стены покрыты серым пенопластом с геометрическими узорами, как в звукозаписывающей студии.

– Если обычный человек проснется с воспоминаниями Наполеона в голове, люди сочтут его безумцем.

На экране возникает огромное лицо, точеное, тонкое и жестокое. Оно принадлежит мужчине среднего возраста, смешанных кровей, с очень чистой загорелой кожей. Он кривит губы.

– А что если его воспоминания предельно точны, что если он знает о событиях, которые нигде не записаны? Что если у него не только память, но и лицо Наполеона? И, наконец, что если этот человек встанет с постели, полностью лишившись собственных воспоминаний? Что, если Джон Смит исчезнет, а на его месте возникнет точная копия Императора? Когда мы согласимся признать, что он полностью идентичен оригинальному Наполеону? Что он – не просто копия, а переродившийся Наполеон? Что, если нам удастся подтвердить идентичность мозговых ритмов копии и оригинала?

Камера отъезжает. Зритель видит, что человек лежит на просторной роскошной кровати, и все его тело опутано проводами и датчиками. Он практически висит в кровати, так много проводов прикреплено к его коже. Вокруг расположено множество камер, снимающих его с разных ракурсов. Человек указывает на круглый экран сбоку (Джо догадывается, что он зеленый), на котором изображена волнистая линия. Волна.

– Это мой разум. Мое тело. Пусть моя история станет вашей. Добейтесь полного сходства – и вы станете частью меня. Частью Бога.

Джо Спорк изумленно разглядывает лицо брата Шеймуса. В нем чувствуется напор, сила, одновременно чужеродная и знакомая. На кого же он похож?

И тут он слышит крик.

* * *

Крик очень хриплый, полный отчаяния. И низкий – кричит либо мужчина, либо весьма крупная женщина. Причем он совсем не похож на вопли из фильма ужасов, от которых дрожат люстры. Это нечто совершенно иное; рев млекопитающего. Внимание! Тревога! Здесь тигры! Я окружен!

Джо и сам недавно издавал подобные звуки.

За угол. Одна дверь, вторая. И вот:

Двое. Один из них – мистер Ничего Особенного.

Он сидит на стуле и смотрит на второго. Человеком его сложно назвать. Это тигр.

Тигр улыбается. У него окладистая борода и седеющие волосы, перевязанные сзади оранжевым шнурком. Кожа бледная, но грубая. Хорошие зубы, клыки слегка искривлены и выступают вперед, приподнимая верхнюю губу. Губы пухлые.

Джо его не узнает – ни движения, ни лицо, ни даже глаза ему незнакомы. Тогда он смотрит на мистера Ничего Особенного и видит пугающее безысходное отчаяние в его взгляде, а потом – когда истязатель замечает Джо в рескианском одеянии – искру отчаянной надежды.

Лишь один человек способен привести сотрудника этого заведения в ужас. Присмотревшись к глазам тигра повнимательней, Джо их узнает.

Это человек из гроба. Он наклоняется вплотную к мистеру Ничего Особенного.

– Где тут выход, малой?

Голос у него низкий, глубокий, и он шепелявит. Клыки ему искривил накусочный валик, и он пока не привык говорить без него, не может с ходу компенсировать его отсутствие. Нужны тренировки и толковый стоматолог. Но все же есть что-то необычное в том, как он тянет «малу-уо-ой». Откуда этот рыбацкий говорок?

– Внизу!

– Брешешь.

Плимутское наречие – с примесью лондонского, быть может. Бородач пожимает плечами, ласково оглаживая мистера Ничего Особенного по голове. Когда он отнимает руку, в ней таинственным образом оказывается что-то маленькое и мягкое, а мистер Ничего Особенного опять верещит, пронзительно, и Джо с ужасом осознает, что на ладони бородача лежит его ухо. Тот отшвыривает его в сторону и заговаривает опять.

– Видал тебя. – Он смотрит на Джо. – Да, да, с тобой разговариваю. – Он пожимает плечами. – Ты не тот, за кого себя выдаешь, это я сразу понял.

Джо вспоминает, что до сих пор закутан в черное покрывало, и стягивает его с себя.

– Так и думал, – кивает бородач. – По походке узнал, поди.

– Как ты выбрался?

– Какой-то гусь разворошил муравейник. Сирены завыли и прочее. Они отвлеклись. А со мной отвлекаться опасно. Я их мигом скрутил и поджег тут все. Не люблю, когда со мной обращаются без уважения. Я пытался им втолковать… А ты вроде возмужал.

– Я… что?

Бородач пожимает плечами.

– Силищи в тебе много. И ходишь осторожно, с оглядкой, словно боишься все кругом переломать. Скрываешь правду. Ну, или раньше скрывал.

– Какую правду?

– Не дури. Ты понял, о чем я. Ну-ка, ну-ка, – с укоризной добавляет он, когда мистер Ничего Особенного пытается встать со стула, – нечего тут! Не буди во мне силу.

Видимо, сила – это плохо. Бородач протягивает руку к мистеру Ничего Особенного и что-то делает с кровавой дырой, на месте которой раньше было его ухо. Мистер Ничего Особенного сгибается пополам и блюет, хотя ему явно нечем.

– Что за народ такой – Гакоте? Чего они такого понаписали? Зачем этой мрази понадобилась их книга?

Инстинкт Ночного Рынка: юли. Джо пожимает плечами.

– Без понятия!

Бородач присматривается к нему и вдруг начинает хохотать, едва не падая с ног от смеха.

– Что тебя насмешило?

– Ты! Черт побери. О-хо-хо, черт, это уж слишком… Ты тоже понятия не имеешь, что тут к чему, верно? И они это знали, но все равно мурыжили тебя по полной программе, и чем дольше ты не раскалывался, тем сильнее они боялись, что не смогут тебя расколоть, и чем сильнее они боялись, тем меньше ты знал… Обалдеть!

Джо с трудом подавляет желание сказать этому человеку, что вообще-то он давно сообразил, что тут к чему, а еще ему известно нечто такое, о чем пока не догадываются эти сволочи. Но вместо того, чтобы хвастаться, он тоже начинает смеяться.

Бородач опирается на письменный стол и сшибает на пол стопку справочников, что вызывает у обоих новый приступ хохота. Похоже, только мистер Ничего Особенного не получает удовольствия от происходящего. Заметив это, бородач немного серьезнеет.

– Где выход? Выкладывай.

– Внизу! Внизу, в подвале!

– Вряд ли. Там меня держали.

– Нет! Здесь все перепутано! Если нажать кнопку подвала, лифт поедет вверх! Это нельзя почувствовать, механизм работает очень плавно! Тех, кто не знает, иногда тошнит. Выход – внизу!

Бородач широко улыбается Джо.

– А вот это похоже на правду! Давай, делай ноги.

– Ты разве не пойдешь?

Бородач косится на него.

– Тебе моя компания ни к чему, дружище. Я у них не в чести. Вообще-то я человек не плохой, но они меня порядком разозлили. И я планирую выразить им недовольство. – Он нагибается и проделывает с мистером Ничего Особенного нечто молниеносное и ужасное: тот начинает издавать жуткие сиплые звуки, по которым можно догадаться, что у него внутри что-то необратимо повреждено, и кричать он больше не может.

Джо делает шаг назад.

– Теперь дошло, а?!

– Кто ты такой?

– Никто. То есть, раньше я кем-то был, конечно. Помню, мне нравились пьесы Керри Лонергана и музыка Эрты Китт. Любил… апельсиновый сок. Свежевыжатый, из закусочной в конце улицы, где готовили сэндвичи. Баловал себя раз в неделю. То было раньше. А теперь поди разберись, кто я такой.

– Пациент?

– Есть маленько. Это ведь еще не делает меня плохим человеком, верно?

Мистер Ничего Особенного быстро запускает руку в карман брюк и прижимает что-то размером с мобильный телефон к ноге бородача. Раздается странный треск: будто робот посылает воздушный поцелуй. Бородач, осклабившись, встряхивается.

– Ну в-вот, – произносит он с запинкой. – Мы все этого ждали, не так ли?

Он крутит головой и щелкает зубами. Даже с такого расстояния Джо ощущает потрескивание электричества на его коже. Мистер Ничего Особенного снова жмет кнопку. Бородач дергается и встает ровно.

– Тут г-главное задаться целью, – цедит он. – Если у тебя есть цель, и ты… нгхх… к ней идешь, тебя ничем не п-проймешь. К-кайф! Будто с-спинку чешут, изнутри… гдха! Хорошенького понемногу, лады?

Он наклоняется и выбивает электрошокер из рук мистера Ничего Особенного. На коже его ноги темнеет ожог: две точечные подпалины.

– Ты мне носок попортил, – говорит бородач и втыкает палец в глаз мистера Ничего Особенного.

Джо чувствует дрожь в губах, как будто его вот-вот стошнит.

– Кто ты?

Хотя он и сам уже догадался – или думает, что догадался.

– Фамилия моя Перри, – отвечает бородач. – А для друзей я Воган. Мы ж с тобой друзья – ты да я?

Черт, еще бы!

– Вот что я скажу, – говорит Воган Перри. – Я, похоже, должен был тебя обработать. Такая у них была задумка. Тот, второй… Тед. Они хотели, чтобы я его припугнул, понимаешь? «Твой клиент, Воган», и все такое прочее. Только я его пальцем не тронул, оно мне надо? Пришлось им самим. Тебя тоже хотели ко мне отправить. А потом уж на тот свет. Судьба нас свела, выходит. Только задумайся. – Перри вновь поворачивается к мистеру Ничего Особенного. – Веришь в судьбу-то? По мне, так это все мура. Если судьба есть, то от наших решений ничего не зависит, верно? И если я поступил дурно… – Он поступает дурно: раздается резкий глухой крик, который заканчивается приступом кашля; мистера Ничего Особенного опять рвет. – Если я поступил дурно, то я не виноват. Это не мой выбор. Вернее, мой выбор был предначертан, иначе я просто не мог поступить, оставаясь собой… что, в сущности, одно и то же. Получается, я родился чудовищем и чудовищем умру. Тогда встает вопрос: а где во всем этом я? Если я ничего не решаю и не выбираю, кто я – просто наблюдатель? Так, в сторонке постоял? Или меня вообще нет? А говоришь, «судьба». – Он пожимает плечами. – Ладно, малой, давай драпай отсюда, – говорит Воган Перри, не оглядываясь. – Мне еще надо поддержать репутацию.

Джо медлит. Совесть подсказывает ему остаться и прийти на выручку мистеру Ничего Особенного. Мистер Ничего Особенного творил ужасное и вообще последняя сволочь, но никто не заслуживает того, что происходит с ним сейчас. В иных обстоятельствах Джо и сам с радостью пнул бы его по яйцам или, допустим, сломал бы ему челюсть. Однако Воган Перри, согласно расхожему мнению и мнению Билли Френда, – не вполне человек. Он – совершенно иное создание в мешке из человеческой шкуры. А Джо и мистера Ничего Особенного объединяет некий универсальный общечеловеческий опыт. Джо совсем не хочется иметь подобную связь с тем, кто слышит Крик и на досуге отрывает людям уши.

И все же он чувствует родство с Перри. Джо неудержимо манит его целеустремленность, его напор, его фамильярное отношение ко всему, что пугает и ужасает. Перри оказался куда более органичной частью этого мира – нового мира допросов с пристрастием и темных тайн, за которые человека легко могут убить, – нежели Часовщик Джо. Этот мир ему понятен. Здесь Перри чувствует себя как рыба в воде, чего совершенно точно не скажешь о Джо. Воган Перри у себя дома и потому ничего не боится. Джо завидует ему черной завистью. Он живет в страхе сколько себя помнит; лишь несколько часов назад его разум внезапно прояснился, после чего он тут же сломал мистеру Ничего Особенного нос.

Теперь он боится опять: до смерти боится Вогана Перри. И понятно: Воган Перри – жупел современности, ходячая машина для убийств, изувер с городских окраин, в совершенстве освоивший все грани ужасного. И вот он здесь, прямо перед Джо, во всем великолепии техниколора: сжимает остроконечными пальцами лицо человека, и ему на ботинки капает кровь. Если бы Джо и хотел вмешаться, то не смог бы. Потому что Перри его убьет.

Или нет?

Джо еще раз поводит плечами, на миг завороженный этой мыслью. Он может взреветь и наброситься на Перри. Он здоровяк, а Перри нет. Он вдруг сознает, что ему плевать, как события будут разворачиваться дальше. Мир устроен неправильно. Впрочем, это мир Перри. Воган Перри понимает свой мир куда лучше. Кроткому часовщику точно невдомек, как тут все устроено. Джо – добропорядочный, чтущий законы гражданин, которому и в голову не приходило, что закон может не чтить его.

Итак, если он набросится на Перри, что-то случится. Возможно, он уничтожит его, тем самым сделав мир немножко лучше, или погибнет сам, и тогда все его проблемы будут решены раз и навсегда.

Воган Перри улыбается.

– Не уходишь, значит? – Он качает головой. – Ты чего, малец? Как тебя отсюда выдворить?

– Не знаю. Мне просто пришло в голову, что ты гораздо лучше меня понимаешь, что тут почем.

Глаза Перри удивленно распахиваются.

– Ого, нечасто мне такое говорят. Хотя ты, пожалуй, прав. Лучше мне оставить этого бедолагу в покое, пока я совсем его не изувечил… Пожалею ведь. Ладно, показывай дорогу.

С этими неожиданными словами Перри выталкивает Джо из комнаты. Мистер Ничего Особенного корчится на полу, глотая воздух от облегчения и боли.

Джо, помешкав, протягивает руку Вогану Перри.

Перри, тоже помешкав, неловко берет ее и пожимает. Они быстро идут по коридорам к лифту. Возле кинотеатра Джо ненадолго останавливается. Записанный Человек на экране теперь бежит, странно подобравшись, словно бережет старую рану, при этом в его движениях чувствуется знакомая неприятная плавность. Джо хмурит брови.

Перри кивает.

– Здесь они их и делают, – говорит он, устремляясь дальше.

Джо мешкает.

– Кого?

– Их. Монахов. Пропускают ток через мозг, пока он не пустеет, а потом превращают человека в одного из них. С помощью всех этих штук. – Перри обводит рукой зал. – Меня тоже пытались оприходовать.

– И что случилось?

– Многие из них теперь не подлежат ремонту, вот что случилось. Потом они, видать, решили, что я не из монашьего теста. – Перри ухмыляется, сверкая глазами и обнажая окровавленные зубы; Джо всей душой надеется, что он не откусил себе кончик языка и не съел часть мистера Ничего Особенного. – Можно нам уже свалить из этого горящего дурдома? Пожалуйста!

– О да. Конечно.

Джо бежит за Воганом Перри к лифту.

Перри нажимает кнопку нижнего этажа – подвала. Теперь, зная, как тут все устроено на самом деле, Джо чувствует, что лифт едет вверх. Вверх, вверх и прочь отсюда. Двери открываются, и он видит настоящий дневной свет, серый, мрачный и очень промозглый. Английская погодка. Пожар еще не добрался до верхнего этажа, однако сирена ревет вовсю. Он с любопытством прислушивается к ней и поворачивается к выходу. Выйдя за порог, он, быть может, почувствует боль. Быть может, снаружи их поджидают все монахи ордена Джона-Творца. Или снайпер, или толпа вооруженных полицейских. Быть может, пчелы уже вернулись по домам, и все люди давно спятили. Быть может, Полли Крейдл в самом деле написала то письмо.

Пусть. Он все равно выходит.

XIV

Неизвестная история Вогана Перри;

три карты монте;

в сторону дома.

– Его зовут Далтон, – бормочет Перри, забившись в дальний темный угол ночного автобуса.

Оплатив проезд наличными мистера Ничего Особенного, он теперь перебирает его карточки.

– Так, водительские права. Домашний адрес. Интересно, он женат?.. – Увидев лицо Джо, Перри восклицает: – Эй, ну ты чего! Господи боже, я просто думал, нельзя ли нам проникнуть в его дом и разжиться там одежкой, может, холодильник обчистить. А ты сразу…

Он оскорбленно вздыхает. Джо глядит в окно на серо-зеленый городской ландшафт: бетон и жалкие деревца в невзрачных казенных вазонах.

Оба плохо представляют, куда едет автобус, потому что плохо представляют, где вообще они находятся. Воган Перри хотел сигануть в кусты, но Джо заверил его, что в городе спрятаться куда проще, чем в полях. Поэтому они сели в автобус и сказали: «Нам до города».

– А фокус с лифтом, который на самом деле едет вверх… Хитро придумано! Небось, брат Шеймус руку приложил. Ох и гнусный у него умишко!

Джо Спорк смотрит на самого опасного убийцу Великобритании и гадает, можно ли расценивать его слова как восхищение профессионализмом коллеги. Воган Перри видит это и опять вздыхает.

– Ты не за того меня принимаешь, Джо. Да, я малость озверел, ничего не скажу, а кто не озверел бы на моем месте? Я долго там просидел, и веселого было мало. Но я не такой, как ты думаешь.

– Если честно, я не знаю, что думать.

Перри скептически косится на него, затем, что-то прикинув, кивает.

– Рассказать с самого начала?

– Путь, очевидно, неблизкий.

– Час у нас есть, – говорит Перри. – Что ж.

И начинает рассказ.

На обоях в его детской комнате были изображены огородные пугала. Первые воспоминания Вогана Перри: как он играет с деревянными кубиками на красном ковре и разглядывает жутковатые репки-головы и иссохшие руки-палки. Будучи сыном владельца похоронного бюро, он уже в четыре года уяснил, что люди умирают: и мужчины, и женщины. Он рос черствым. Ему не нравились другие дети, которые будто вовсе не понимали: если смерть неизбежно ждет всех, какой смысл в существовании Земли, неба и всего, что под ним есть? Перри жил в непроницаемой тьме. Она постоянно маячила где-то на краю его зрения. Он спал с включенным светом, пока отец не приходил и не заставлял его выключить лампу; каждую ночь они грызлись, как собаки, рыча и накидываясь друг на друга. Мать умерла рано, от пневмонии. Он подрос и тоже занялся похоронным делом, потому что ему было все равно, за каким занятием коротать дни в ожидании собственных похорон.

– А потом меня разыграли, – бормочет Перри. – Вот же черти, а?! Зашили в труп лису или еще кого, не знаю. Я потерял сознание, стоя. Отключился прямо. Не помню, что я делал… Потом какой-то старикан сообщил мне, что я – чудовище. «Брехня!» – ответил я ему и ушел, хлопнув дверью.

Он бездельничал. Потом стал визажистом – пригодились навыки, полученные в похоронном деле. С лицами покойников работать труднее, потому что они мертвые, и в то же время легче, потому что можно использовать гипс, штукатурку и обычные краски. Можно даже втихомолку отрезать лишнее.

Он жил в глубинке, в старом деревенском доме, когда к нему пожаловали двое: толстый и тонкий. Перри сменил имя – не хотел иметь никакого отношения к своей семье, но эти двое откуда-то прознали, кто он.

– Имей в виду, это было лет пять назад, может, шесть. Черт подери, я ведь понятия не имею, какой сейчас год!

Джо, в сущности, тоже не в курсе. Сколько недель прошло с момента его заточения в лечебницу? Сколько месяцев? Он чувствовал только усталость.

– «Мистер Перри, – обратился ко мне тонкий, – для вас есть работа. Мы готовы хорошо за нее заплатить, но вы обязаны держать все в тайне». Ну, ту работу я выполнил, так? Надо обрядить покойника, сказали они. Чтобы выглядел прилично и солидно. Это я умел. Через несколько недель мне поручили второго, потом третьего. Платили по две штуки за каждого, благодарили, обещали в скором времени привезти еще. Однако потом я почуял неладное. Те бедолаги – все мужики, слава богу, не бабы и не дети, иначе я б не смог, – они выглядели странно, как будто… ну, мы с тобой теперь знаем, ага? Их держали в том же или похожем заведении, и живыми они оттуда не вышли. Померли на операционном столе, видать. А мне, значит, полагалось замести следы. Они и твоего друга Теда хотели мне отдать, оставили меня с ним в комнате, штукатурку дали и прочее. Я их послал на хер. Орал, как резаный… Боже, прямо озверел. Человеку недолго озвереть. Превращаешься в Кинг-Конга в клетке, ей богу! – Перри смеется странным, нездоровым смехом, как чудом выздоровевший от чумы. – Ну, и вот. Они заметили, что я заметил, так? Один раз я прихожу со своим чемоданчиком и вижу труп… свежий. Тепленький еще. Я чуть не обоссался от страха, а потом снаружи завыли сирены. Мне и невдомек было, что происходит, пока копы не вломились в дверь. Толстый и тонкий меня подставили. Свалили на меня всю вину. Пятьдесят или шестьдесят покойников… а была ведь еще подсобка, так?

Про ту подсобку много слухов ходило. Если верить журналистам, Перри ударился во все тяжкие. По-видимому, у серийных убийц так принято. Им становится мало своих безумных деяний, аппетиты растут, они жадничают, теряют бдительность, выдумывают все более ужасные ритуалы – пока их наконец не схватят.

В подсобке нашли всю семью последней жертвы. То, что там случилось, заставило двоих следователей принять смертельные дозы наркотиков. Еще двое ушли в отставку.

– Все свалили на меня, – цедит Перри. – И мать, и ребенка убил я. Ты уж извини, плакать я больше не могу, год с лишним в неволе просидел. Сперва в тюряге, потом в больнице, а потом меня туда перевели. И все это время я был маньяком-убийцей. У меня теперь вставные зубы. Свои-то мне все повыбили. И я… я стал другим человеком. Так оно и бывает, да? Мы теряем себя. Становимся кем-то еще.

Перри содрогается.

– Ну, а ты? – спрашивает он. – У тебя какая история? Судя по тому, что я слышал, на тебя они взъелись еще больше, чем на меня.

Джо вздыхает, вкратце пересказывает ему события последних дней и выдает совсем уж урезанную версию своей биографии. Он не хочет подпускать Перри слишком близко, даже если тот говорит правду. Человек, решивший отплатить мистеру Ничего Особенного той же монетой, – не тот, с кем ему хотелось бы откровенничать.

– Механические пчелы, – бормочет Воган Перри. – Дела плохи, говоришь?

– Совсем дрянь. Может до войн дойти.

– Охренеть!

Автобус съезжает на дорогу с другим покрытием, вой шин сменяется низким рокотом.

– Ладно, это еще не все, – говорит Перри. – Я должен кое-что тебе рассказать. Потому что я перед тобой в долгу… И перед Далтоном, будь он неладен. Хочу отплатить. Тем более, раз оно так важно…

– Что?

– Твой приятель Тед, он… исповедался мне, другого слова не подберу. Видать, потому что я раньше людей хоронил. Вообще-то я не рассказывал ему про похоронное агентство – зачем? Да и не до того старику было. – На лице Перри читается ужас. – На нем живого места не осталось. Они его обработали, а потом рассказали ему, кто я такой, и привели ко мне. Хотели припугнуть Изувером Воганом, так? Но ему было уже плевать. Что-то оборвалось у него внутри, слышно было, как оно там болтается… Он просил отпущения грехов. – Перри вздыхает. – У меня. Из всех людей на белом свете он попросил отпущения грехов у меня – самого отпетого душегуба. А я не смог выполнить его просьбу. Видишь ли, на меня так давно никто не смотрел без ненависти, что я потерял дар речи. Молча глазел на него, а он, давясь, рассказал все и… умер.

Вогана Перри передергивает.

– Та штуковина, которую они ищут, – она в самом деле у тебя? – вдруг спрашивает он. – Всю эту петрушку не зря затеяли? Не на пустом месте?

– Она у меня, – слетает с языка у Джо. – Я понял, когда меня пытали.

– Шольт так и сказал. Для него это было что-то вроде откровения. Мол, будто ангел с небес сошел. Ну, а я… – Он осекается. – Тьфу. Трещу тут без умолку, как идиот.

– Ничего страшного.

– Давно ни с кем не разговаривал.

Могу себе представить. Впрочем, шепелявит Перри уже куда меньше.

– Все хорошо, – заверяет его Джо. – Продолжай.

– Когда он так сказал, я… ну… испугался. Впервые за бог знает сколько времени у меня появилась надежда, что ты найдешь эту волшебную хреновину и засунешь им в зад. – Перри смеется. – Ты ее пока прибереги. Спрячь понадежней.

Какое же облегчение: наконец поговорить об этом вслух. Джо неизвестно сколько дней подряд твердил чертовы стишки, орал их на все лады: Фрэнки барабан адепт смел в чан. Спят сэр и хан. Он хмурится и делает неопределенный жест рукой.

– Она в Часах Смерти. Фрэнки отправила барабан моему деду, а тот спрятал его в Часы, потому что там никто в здравом уме искать не будет, такие они безобразные. Он завещал их мне – они-де требуют «особого внимания». Я решил, что он опять пытается учить меня жизни. Теперь Часы у них, а им и невдомек. Устроили черт знает что… – он показывает на себя, имея в виду свои синяки и «Счастливый Дол» в целом, – …а все это время штуковина была у них. В каком-нибудь ящике валяется, наверное.

Воган Перри изумленно смотрит на него.

– Что ж, ты, наверное, уже знаешь, чем это грозит миру, – наконец произносит он. – Только мне не говори! Черт, у меня своих забот полон рот, еще твоих не хватало.

Джо Спорк качает головой. Он испытывает непреодолимое желание вернуться в свою естественную среду обитания, даже если ему придется скрываться в канализационных туннелях Тошерского удела – причем в заброшенных тошерами закутках.

Автобус подъезжает к остановке, и в него заходит человек, судя по всему, сборщик фруктов. Запястья у него обмотаны пластырем. На футболке красуется надпись на каком-то незнакомом Джо европейском языке, в руке – пакет тепличных слив.

Джо думает, как же ему повезло. Он сбежал из режимного учреждения в компании преступника, который на поверку оказался неплохим человеком. Он сумел уйти – благодаря хитрости? скорости? неразберихе? – от облавы, и один на всем белом свете (кроме Вогана Перри) знает, где находится калибровочный барабан.

То есть, теперь знают двое.

– Отсюда автобус без остановок проследует в Лондон, – объявляет водитель.

У Джо случается минутный приступ клаустрофобии. А потом его разум делает финт и ныряет за угол. Это не клаустрофобия. Скорее, головокружение человека, стоящего на краю обрыва. Внизу – пропасть невозможного везения. Автобус мчит прямиком домой. К Мерсеру и Полли. Воган Перри дает ответы на все мучившие его вопросы. Шольт, внезапно прозрев перед смертью, доверил Перри свои тайны. Перри, самый опасный преступник страны, вдруг оказался его союзником и единомышленником.

Слишком просто.

Его подвергли таким ужасам – и вдруг оставили в покое? Так не бывает. Помучался, пострадал, потрудился – и теперь все волшебным образом позади. Мечта любого узника.

Тебе уже показали кнут. Скоро покажут пряник.

Мечта арестанта.

Никаких пряников нет. Мы с Полли – твои единственные друзья.

Это жульничество.

Везения не бывает. Вспомни три карты монте.

Я думал, что приметил правильную карту – даму, но на деле мне ее подсунул шулер. Это не дама, а джокер.

Воган Перри.

Стало быть, ты на кого-то работаешь, верно? Я ошибся. Ты ни разу не одиночка. Ты вообще не тот, за кого себя выдаешь. Ты лжешь, а я везу тебя прямиком туда, куда ты хочешь попасть. Выдал тебе все как на духу.

Стало быть, ты вполне можешь быть маньяком-убийцей.

Черт, черт, черт.

Однако и Джо уже не тот, что прежде. Это новый, активированный Джо. Его тело моментально разрабатывает план и приходит в движение еще до того, как мозг дает на это добро, бездумно принимает нужную форму – и слава богу. Задумайся он хоть на минуту, всему был бы конец.

Джо выбирает нужный момент. Когда водитель снимает ногу с педали тормоза и автобус дергается, Джо Спорк хватает Вогана Перри за плечи и с силой бьет головой о хромированный поручень в проходе. На лице Перри вспыхивают шок и боль, а потом – бездонная, чудовищная ярость. Тут автобус дергается еще раз, и Джо повторяет маневр. Перри обмякает. Джо прислоняет его тело к окну и бросается вперед.

– Ох, простите ради бога! – кричит он водителю. – Я перепутал автобус!

Водитель вздыхает.

– Еще желающие выйти есть?

Пассажиры мотают головами и с ядовитым укором глазеют на идиота Джо. Водитель открывает двери.

Когда красные огни задних фонарей автобуса скрываются вдали, Джо бежит к телефонной будке – звонить Мерсеру.

Джо ждет, что за ним приедет большой черный автомобиль с тонированными окнами или, быть может, несколько автомобилей. Он позволяет своему воображению нарисовать вертолет. Почти наверняка ему на выручку явятся молчаливые люди в темных костюмах, с суровыми лицами, от которых так и веет древней готической магией.

На деле же Мерсер присылает за ним четыре кареты скорой помощи, две пожарные машины, толпу эко-активистов, шотландскую цирковую труппу и охотничий отряд. Они прибывают не вместе, но практически одномоментно: еще минуту назад Джо скрывался в тенистом палисаднике перед баром, в каждом шорохе слыша погоню, и вот уже вся округа залита синими огнями и ревом сирен, а свора из семидесяти восьми биглей и орава метеорологов делят дорогу с Бородатой Дарлой.

Среди всей этой парализующей кутерьмы к обочине подъезжает неприметная зеленая маршрутка марки «фольксваген». Она проскальзывает между егерем и семейством городских лис, любующихся представлением; за рулем сидит сам Мерсер. Дверь фургона отъезжает в сторону.

– Залезай, – мягко командует Полли Крейдл; при виде нее у Джо замирает сердце.

Рядом сидит Эди Банистер с тем же злосмрадным мопсом подмышкой и гигантским револьвером в руке.

– Залезай, Джо, – повторяет Полли. – Нам пора. – Через плечо она бросает взгляд на Эди, затем протягивает ему руку. – Поехали. Все объясним по пути.

Окольными путями, через пригороды, огибая Лондон по кольцевой, они едут прочь, оставляя цирк позади.

Джо Спорк разглядывает спинку пассажирского сиденья. Возле подголовника на коже – или кожзаме – зияет прореха, в которой виднеется поролон. Хочется сунуть палец в дыру и покопаться там, потрогать что-то материальное, простое и знакомое, не имеющее отношения к «Счастливому Долу». Убедиться, что это не сон. Что он не лежит на операционном столе и не умирает. Все вокруг кажется удивительно тихим и бесцветным, будто он случайно угодил в черно-белый фильм или документалку про подводный мир. Вероятно, дело в шоке или посттравматическом стрессе… Впрочем, его это мало волнует.

Джо отрывает глаза от кожаного сиденья и осматривается. Полли Крейдл – отрада для глаз. Что-то теплое, успокаивающее, как костер. Она ловит на себе его взгляд и улыбается, кладет руку ему на бедро, и от ее ладони начинает расползаться тепло.

Джо поворачивает голову в другую сторону и видит Эди Банистер.

Эди Банистер тоже смотрит на него. И ждет. Так они проезжают несколько миль: Полли, Джо, Эди. Переднее сиденье – другая планета.

– Это вы виноваты в том, что со мной произошло? – спрашивает Джо.

Эди вздыхает.

– Да. То есть, да и нет. Я действительно тебя подставила. – После короткой внутренней борьбы, в которой честность все же одерживает победу, она добавляет: – Я считала, что это необходимое зло и иначе ничего не выйдет. А потом все-таки поняла, что сделала это в отместку. Прости.

Он долго смотрит на Эди, гадая, почему до сих пор не открутил ей башку и не выбросил ее в окно. Очень аккуратно, не создавая аварийных ситуаций. Интересно, Эди в самом деле совестно? И если да, чем ему это поможет?

– В отместку? – переспрашивает Джо.

– Твоей бабушке. Не тебе.

Куда ни плюнь – всюду его треклятая родня.

– Что с Гарриет? – запоздало спрашивает он.

– У твоей матери все хорошо, – твердо отвечает Мерсер. – Церковь ее спрятала – уверен, при желании ты можешь с ней поговорить.

Джо продолжает осматривать сиденье и все-таки засовывает пальцы в прореху. Он теребит свободный край до тех пор, пока Полли не обхватывает его большую руку своими маленькими ладонями и не целует ему пальцы, как будто он их обжег или ушиб. Она не спрашивает, все ли с ним в порядке.

– Со мной все в порядке, – слегка заплетающимся языком говорит он; только теперь до него доходит, что это может быть правдой (особенно, если краски вернутся, расползутся от Полли на весь мир).

Она чудом сдерживает слезы; вместо того, чтобы расплакаться, строго смотрит на Эди и велит поторопиться с объяснениями. Эди кивает, открывает рот – и не может произнести ни слова.

– Не знаю, с чего начать, – говорит она. – Я все забыла. Маразм…

Джо кивает. Ему хорошо знакомо это чувство: когда не в состоянии доверять собственному разуму.

– Кто вы?

Эди благодарно кивает.

– Мое имя ты знаешь. Раньше я… хм, я работала с твоей бабушкой. Мы были подругами. Кем я только ни была… Шпионкой, по большей части. Сотрудницей спецслужб. А теперь я революционерка. Террористка. – Она вздыхает. – Менять мир сложнее, чем я думала.

– Не знал, что у Фрэнки были друзья, – говорит Джо.

Эди заводит рассказ – хоть и предельно сокращенный, – о своей жизни, начиная с приезда Абеля Джасмина в школу леди Грейвли и заканчивая ее недавним скоропалительным решением изменить мир.

Джо слушает тайную историю Дома Спорка – или, быть может, Дома Фоссойер – и сквозь монохром ощущает, что нашел исток. Причину Дэниеловых страданий. Отцовской мании. Вот как все было, и как стало.

А то, что здесь же кроется корень его собственных злоключений, не так важно. Эди – сокровищница сведений о нем самом, о его семье. Хочется поместить ее под стекло, чтобы потом заводить и слушать вечерами. Ее жизнь такая яркая. И он, Джо, – тоже часть этой истории, а ее история – часть него. В кои-то веки он не опоздал.

– Миром правят идиоты! – сетует Эди в попытке оправдаться, ошибочно приняв молчание Джо за знак несогласия или неодобрения. – Холодная война позади, а они что? Пытаются развязать новую! Мы богаче, чем когда-либо, а они сжигают леса и влезают в долги, загоняя народ в нищету! Мир перевернулся с ног на голову, а все потому, что людям ни до чего нет дела! Мы должны были жить в совершенном мире! Мы к этому стремились! Ради этого я работала. Десятки лет коту под хвост! Я годами прятала машину Фрэнки. Все впустую, все зря. Все ради того, чтобы горстка шарлатанов пела мне песни о том, как у нас все распрекрасно, и крала под шумок наши пенсии!

Она стихает и что-то бормочет себе под нос. Мерсер поджимает губы.

– Пчелы разлетелись почти по всему миру, – сообщает он. – Время от времени правда прорывается на поверхность, однако наступления новой эпохи любви и понимания пока не предвидится. Западный берег реки Иордан объят огнем, но там давно неспокойно. Плохи дела в Африке. На особых отношениях между Великобританией и США поставлен крест. Ядерные державы наперебой грозятся использовать ядерное оружие, если кто-то посмеет умышленно применить Постигатель – его теперь называют оружием массового поражения. И все это, заметьте, происходит уже сейчас, когда машина еще не заработала в полную силу. Это только цветочки. Если, на ваш взгляд, это похоже на глобальное изменение мира к лучшему, страшно представить, как, по-вашему, выглядит кризис.

Эди опускает голову.

– Все образуется. Фрэнки все рассчитала. Она никогда не ошибалась. Стоит пчелам вернуться, расстановка будет завершена, и все… наладится. – Ее уверенность тает на глазах. То, что в двадцатом столетии имело смысл, сейчас кажется странным, даже нелепым. И наивным.

Мерсер вздыхает.

– Возможно. Хотя я всегда подозрительно относился к огульным решениям, сметающим все на своем пути. Мне жаль тех, кого сметает. Так или иначе, машина теперь не сможет заработать так, как было задумано, правильно я понимаю?

– Не пойму, зачем ему это, – вмешивается Полли Крейдл. – Как это светопреставление сделает его Богом?!

Она вопросительно смотрит на Эди. Та хмурится.

– Хаос. Смятение. Зло. Вот к чему он стремится. Стать Богом – лишь отговорка. Он считает, что Бог далек и ужасен, следовательно, любое ужасное деяние только возвысит его. Это жульничество. Хотя хитрить он не привык.

– Вот только из ваших слов следует, – продолжает Полли – что его действия вовсе не хаотичны. Ровно наоборот. Вы называли его пауком. Говорили, что он любит изящные решения. Шахматы, блеф, вилки – как ни крути, в выигрыше должен остаться он.

– Что ж!

Эди рассеяно всплескивает руками, как бы говоря: зло оно и есть зло, его не надо понимать, его надо уничтожать при любой возможности. Мерсер для приличия выжидает несколько секунд и, поскольку добавить Эди больше нечего, продолжает:

– Тем временем смертоносная машина из Уиститиэля попала в лапы чудовищу, которое вознамерилось неким образом им злоупотребить, дабы спровоцировать конец света или стать Богом, или, что не исключено, все вместе. А мой лучший друг провел последние дни в спонсируемой государством пыточной, где над ним по полной программе измывались. Так что не обессудьте, мисс Банистер, – я, всецело разделяя вашу картину мира, очень сомневаюсь, что своими действиями вы хоть немного улучшили положение человечества.

Эди выглядит раздавленной. Джо рассказывает всем о своем заточении и странной не-дружбе с Воганом Перри.

– Надо было его убить, – подытоживает он. – Профессионал на моем месте так и поступил бы. К тому же я выболтал ему все, что они пытались вытащить из меня пытками. Нет бы подумать! Мне так хотелось скорее сбежать от него… Зря я не довел дело до конца.

Эди Банистер вздыхает.

– Профессионал? Ну, да. Это был бы тактически верный ход. Ты выиграл бы время, пусть и дорогой ценой. Но я пришла к убеждению, юный Джо, что нет ничего плохого в том, чтобы оставаться любителем, хотя бы в душе. Миром давно правят профессионалы, а толку-то?

Она пожимает плечами, давая понять, что она тоже хороша. Джо вдруг сознает, что до сих пор ее не потрогал, и тянет ей руку.

Раздается звук, будто кто-то располовинил куриную тушку, и салон наполняется резким ароматом собачьей блевотины. До рукопожатия так и не доходит.

Проехав несколько минут с открытыми окнами, все присутствующие соглашаются, что не мешало бы заехать в придорожную закусочную на чашку чая.

Усаживаются за пластиковый стол с поцарапанной красной столешницей в металлической раме. Стулья неудобные, чай пахнет главным образом выгребной ямой. Джо выпивает свой, а потом крадет чашку Мерсера. Эди, выстирав сумку, неотрывно смотрит в чайный водоворот у себя в чашке, словно там показывают тайны Вселенной. Мерсер, прислонившись к стене возле кассы, наблюдает за парковкой. Джо беспокоится, что они беспокоятся за него, и надо немедленно сказать им что-нибудь обнадеживающее. Вот только что…

Одна лишь Полли ведет себя как обычно. Она обворожительно улыбается подростку-официанту, дает ему слишком щедрые чаевые и врет, что она – рок-звезда, но никто не должен об этом знать. Потом косится на Эди.

– Вы не ожидали такого развития событий, – замечает она.

– Нет, – признает Эди.

Полли ждет, но та молчит, поэтому она заходит с другой стороны:

– Что, по-вашему, должно было случиться?

Эди шевелит пальцами в воздухе.

– Только хорошее. Фрэнки все рассчитала, понимаете? Она произвела необходимые вычисления и предсказала последствия. Если бы никто не вмешался, Постигатель сделал бы наш мир лучше. На девять процентов лучше, говорила она. Достаточно, чтобы со временем подтолкнуть человечество в верном направлении. Создать идеальный мир… Или просто хороший. Но я не представляла, что нагрянут эти.

– Под «этими» вы имеете в виду брата Шеймуса? Рескианцев?

– Шеймус мертв. Тот, которого я знала. Опиумный Хан. Иначе не может быть. Он намного старше меня.

– Вы еще не умерли.

Эди фыркает.

– Уже на грани.

Дороги пусты, а ночь темна. В машине единственным источником света служат пролетающие за окном уличные фонари. Джо раньше знал человека, который спиливал их и продавал как металлолом. Алюминий – дорогой материал; если прикинуть вес фонаря и возможную выручку… Лондон стремительно приближается; на зеленых дорожных знаках указано расстояние до статуи Карла I на Трафальгарской площади. Джо приходит в голову, что он и понятия не имеет, куда его везут.

– На работу возвращаться нельзя, – говорит Мерсер, имея в виду не магазин Джо, конечно, а «Ноблуайт и Крейдл». – За нами следят. Бетани сейчас носится по городу в разных направлениях, отвлекает их. Я предупредил ее, что это опасно, а она сказала, вернее, они все сказали: «Где наша не пропадала!» Они такие отважные, мои Бетани, прямо гордость берет. И ведь блестящие адвокаты, между прочим. Вариантов у нас немного. Бюро пытаются прикрыть силами безответственного и беспринципного правительства; каждый день нас забрасывают жалобами и исками, требуют номера счетов… Мы даем отпор, однако победить сложно, когда правила меняются прямо на ходу. Зато мне удалось убедить местного мирового судью вынести сержанту Патчкайнду приказ о прекращении антиобщественного поведения, что не может не греть душу…

Он расплывается в улыбке и тут же мрачнеет.

– В лондонские офисы «Крейдла» путь заказан. Мы сделали вид, что планируем забуриться в загородный – там у нас самая настоящая крепость, знаешь ли. Представляю, как они запищали от восторга: все крысы в одном мешке… Разумеется мы туда не поедем. Кровные узы превыше закона. Дружба тоже сойдет, на худой конец.

Замечание, что это не ответ, Джо оставляет при себе. Он слишком устал, чтобы дергаться, и все части его тела горят огнем – кроме той, что прижимается к плечу Полли Крейдл.

– Тед сказал, нам надо на станцию «Игрек», – сонно бормочет он, однако его слова тонут в гуле двигателя, и слышит их только Полли.

Джо роняет голову и засыпает. К счастью, без снов.

Проснувшись, он видит вокруг знакомые места. Автомобиль в последний раз сворачивает за угол, въезжает, помяв палисадник, на частную территорию (должно быть, на подкуп хозяев ушла немалая часть резервного фонда «Крейдла»), – и вот они у здания «Гартикля», крепостные ворота которого гостеприимно распахиваются.

Джо косится на Полли. Та пожимает плечами.

– Я тут ни при чем. Мерсер в таких делах разбирается гораздо лучше меня. Он в мои расследования не лезет, чтобы меня не злить, а я не суюсь в его дела. Сегодня мы не сможем вывезти тебя за город. А если бы и могли, я не очень понимаю, куда лучше податься. Поэтому спрячем тебя у тех, кому ты небезразличен, и будем надеяться на лучшее.

Эди согласно кивает.

Джо Спорк невольно задумывается, откуда у мира, находящегося на грани хаоса и глобальной катастрофы, есть время и силы выслеживать безвестного часовщика.

Еще ему приходит мысль, не надо ли предупредить хозяев о визите, но потом он вспоминает все те фильмы, где незадачливых беглецов выслеживают, стоит тем разок включить мобильный. До него доходит, что и Мерсер вынужден теперь обходиться без телефона. Это практически то же самое, что увидеть его нагишом.

Они выбираются из машины в кромешную сырость предрассветного часа – фары напоследок дважды вспыхивают, выхватывая из темноты канаву и зашторенные окна домов по Гильдхольт-стрит, – и ждут.

Через минуту Мерсер принимается недовольно рычать.

– Я не понял, где громилы? Просил же прислать!

– Уходим или остаемся? – спрашивает Полли.

Мерсер медлит, тогда за него отвечает Эди:

– Остаемся. Если нам кранты, нам кранты в любом случае. А если нет, то здесь мы хоть ненадолго укроемся. Твоим громилам, возможно, пришлось устранять лазутчика.

Мерсер кивает: вполне может быть. Джо, как завсегдатай «Гартикля», ведет остальных за собой по лестнице, вдыхая запахи влажного дуба и чугуна. Незапертая дверь бесшумно отворяется при первом же прикосновении к ручке. В коридоре стоит ненавязчивый гостеприимный полумрак. Пахнет старыми коврами и машинным маслом. Вдруг Джо замирает, на миг уловив какой-то необычный перечный аромат, но тот больше не возвращается. Эди глазеет по сторонам, осматривая сперва картины и застекленные шкафы, затем изящную мусорную корзину (перфорированный металл, древесина ракитника, 1920 год). Бросив в нее ланчбокс, Эди идет дальше. Не самое подходящее время, чтобы наводить порядок в сумке, думает Джо. Хотя в таком возрасте, наверное, все стараешься делать сразу, ведь «потом» может и не наступить.

– Боб? – шепчет он в темноту.

Где-то за стеной звучат голоса, чувствуется присутствие людей, однако ответа нет. Эди ковыляет вперед, Бастион настороженно нюхает воздух.

– Сесилия! – окликает Джо.

– Проходи, – отзывается неприветливый голос.

Джо с улыбкой входит в читальный зал.

Сесилия Фолбери сидит на своем обычном месте за длинным столом посреди зала, в ворохе бумаг. Среди бумажного хаоса валяются две пары вставных челюстей, а также пустая коробочка от третьей и блюдце с карамельками. Вид у Сесилии изможденный; вяло улыбнувшись, она переводит взгляд на жаркое пламя в камине. Запах дымка и треск горящих поленьев сообщают обстановке средневековый флер. Джо радостно улыбается Сесилии и этому залу – полной противоположности его белой камере в «Счастливом Доле».

Не успевает за ними закрыться дверь, как Бастион начинает выть.

– Прости, Споркыш, – надтреснутым голосом произносит Сесилия, поднимая глаза. – Он пришел пять минут назад.

Боб Фолбери берет ее за руку, не в состоянии даже поднять голову от стыда.

– Добрый вечер, – тихо произносит чей-то голос из кресла у камина. – Вот мы и в сборе!

Джо Спорк потрясенно глядит на загрубевшее лицо, впалые глаза и некогда растрепанную длинную бороду, теперь подстриженную, как у визиря, на свежий фиолетовый синяк на лбу и на кивающие черные силуэты по обеим сторонам от кресла.

Воган Перри.

– Ты! – ревет Эди Банистер, выхватывая револьвер.

XV

Недостаток Яма араси;

Записанный Человек;

самое оранжевое место на свете.

– Здравствуй, Джо, – приветливо говорит Воган Перри. – Добрый вечер, капитан Банистер.

Рескианцы при звуке этого имени оживляются: один делает шаг вперед, остальные прячутся за ним. Перри выбрасывает перед собой руку, и рескианец замирает.

– Ты уже прости, что я был не вполне честен с тобой, Джозеф, – мурлычет Перри. Его речь изменилась, утратила добродушный говорок западных графств, голос стал ниже, изысканнее, вкрадчивее; таким голосом впору богохульствовать и раскрывать тайны. – Мое имя – мое подлинное имя, наиболее исчерпывающим образом подытоживающее историю моей жизни, – Кайгул-хан Сим Сим Цянь Сикким. Родом из Аддэ-Сиккима, я был воином, ученым и королем воров. Позднее – самодержцем, затем беглецом, но никогда, никогда я не сходил с пути к уготованному мне великому предназначению. Великому и неотвратимому. Ибо когда я его достигну, станет очевидно, что оно было неизбежно. Я – живая тавтология.

Эди направляет на него револьвер.

– Ты умер. Ты умер, а перед тем, как умереть, ты состарился. Тебя здесь нет, и ты не молод, нет! Это невозможно! – На последнем слове она почти срывается на визг и спускает курок.

Сим Сим Цянь – Воган Перри – брат Шеймус – со сверхъестественной грацией поднимается с кресла; пуля пролетает над его плечом и уходит в стену. Если он и стар, то это какая-то диковинная, змеиная старость, при которой кости у человека истаивают, превращаясь в мышцы, а жилы обретают новую прочность. Взмахнув рукой, он выхватывает из-за пояса узкий, похожий на гимнастическую ленту клинок, и с прежней ужасающей грацией продвигается навстречу Джо, Полли, Мерсеру и Эди, рассекая воздух сияющим мечом, петляя и извиваясь, уходя из-под прицела, словно револьвер Эди – не более чем длинное громоздкое копье, от острия которого легко увильнуть. Рескианцы следуют за ним по пятам; тени-цапли кивают в такт его безупречной зловещей поступи.

Эди Банистер, с мучительной медлительностью спуская курок узловатым пальцем, стреляет вновь, и вновь промахивается, после чего спусковой скобой револьвера отражает удар клинка, метившего ей в плечо, и вонзается костлявым бедром в живот своего заклятого врага. Он отстраняется, поигрывает плечами, как жонглер, прокатывающий мяч по спине, и рукоятью меча охлестывает ее по запястью. Револьвер отлетает. Оба делают шаг назад, оценивая ситуацию. Эди переносит вес тела на отставленную назад ногу, фиксирует таз. Где-то внутри громко щелкает сустав, и она морщится. Сим Сим Цянь на долю градуса отклоняется назад и выдыхает.

В следующий миг на лице Опиумного Хана расцветает довольная улыбка.

– Да. Да, наконец между нами все кончено.

– Бегите, – бросает Эди через плечо; она отдает Полли сумку с Бастионом, потом начинает возиться внутри, но как будто принимает другое решение.

Полли не сводит глаз с меча.

– А как же вы?

– Мне отсюда не уйти.

– Мы можем…

– Нет, не можем. Ты что, не видишь? Он развлекается. Я ему не чета, он всегда дрался лучше, а теперь он вдобавок моложе и быстрее меня. Просто беги, детка. И парня своего не забудь. На вас вся надежда.

– Эди…

– У тебя есть все, что нужно – aglæca. – Она улыбается. – Ну, беги.

– Нас не выпустят…

– Вот еще! Это же очередная ступень на его пути к вознесению. Сейчас вас прикончить – слишком… обыденно. Все его деяния должны быть легендарными. Войти в анналы. – Эди показывает пальцем на друзей. – Вас он прибережет на потом. А вот я давно ему надоела. Я старая и дряхлая. К тому же… мне пора. Все нормально, я готова. Дальше дело за вами.

Всучив собаку Полли, она оборачивается, слегка встряхивает руками и морщится. Выдавливает маленькую шальную улыбочку и замирает в ожидании.

– Бегите, – повторяет она, не оборачиваясь.

Сим Сим Цянь заносит меч над головой.

Бастион на руках у Полли испускает слабый вой, в котором почти нет прежнего неповиновения, лишь древняя, продирающая до костей скорбь, слишком огромная для маленькой собачки.

Ноги Эди плавно и очень решительно ступают по паркету. Маленькие, отточенные шаги. Спина прямая, руки чуть раскинуты в стороны, как у школьной учительницы, дирижирующей оркестром. Она делает еще шаг, и острие меча проносится мимо, будто ее противник просто не понял, зачем нужен меч. Эди подается вперед, выбрасывает ладонь в направлении рукояти меча, но ловит лишь воздух. Они вновь расходятся. Эди с улыбкой взмахивает рукой. Крошечная вспышка света: металлический полумесяц. Сим Сим Цянь косится на свой пояс и обнаруживает пустые ножны. Эди раскрывает другую ладонь, и оттуда на пол слетает несколько волосков.

– Почти попался!

Он улыбается.

– Нет.

Опиумный Хан с той же непосредственной плавностью вновь переходит в атаку, и Эди, крутнувшись вокруг своей оси, выпрастывает руки вперед. Ее ноги едва касаются пола, на лице – уверенная безмятежная улыбка.

Она хватает Сим Сим Цяня за рукав, попутно отражая кинжалом его клинок, в последний миг изменивший траекторию полета, и скручивающим движением отправляет противника на пол: Яма араси. Они сливаются воедино.

Сим Сим Цянь взлетает в воздух и падает на спину. Эди приседает следом, рукой направляя меч так, чтобы острием перерезать противнику горло, однако тот меняет захват и не выпускает клинок из рук. Удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, Сим Сим Цянь улыбается ей в лицо.

– У Яма араси есть один недостаток, капитан Банистер, – почти ласково шепчет он.

– Это какой же? – рычит Эди.

– Прием годится для поединка на мечах. Но совершенно бесполезен, если у твоего врага пистолет.

Эди потрясенно опускает глаза и видит черное дуло маленького современного пистолета, упершееся ей в ребра.

– Позаботьтесь о Бастионе, пожалуйста, – спокойно говорит она. – Без посторонней помощи он не выживет. И почему вы до сих пор здесь? Что за молодежь нынче пошла, неслухи… – Эди вновь переводит взгляд на врага. – Думаешь, ты победил? Черта с два. Теперь тебе точно несдобровать, глупыш.

Сим Сим Цянь приподнимает одну бровь и спускает курок. Из небольшого отверстия в спине Эди вылетают белые осколки и кровь. Она содрогается всем телом и умирает, рухнув наземь мешком тряпья и костей.

На миг воцаряется тишина, как в конце музыкальной пьесы. Затем пес Бастион устремляет на Опиумного Хана незрячие розовые глаза, и в груди у него что-то страшно рокочет. Теперь ты мой, мразь. Мой.

Сим Сим Цянь встает.

– Ах, мистер Спорк, негоже было впутывать моих старых врагов. Старуху. Право, не стоило. Хотя чему я удивляюсь? Что взять с такого неотесанного чурбана? – Он показывает на бледно-желтый синяк у себя на лбу – след от столкновения с поручнем.

Джо Спорк смотрит на него. Борода, безумные глаза, всклоченные волосы – всего этого больше нет. Перед ним совсем другой, лощеный, вселяющий ужас человек.

– Воган Перри, – произносит Джо.

Тот качает головой.

– Нет. Я – Сим Сим Цянь. Записанный Человек. Воган Перри лишь пальто, которое я ношу. Сосуд из плоти, в котором я живу. Мой аватар, если угодно. – Он улыбается. – Раз вы решили не прислушиваться к мудрому совету старухи Банистер и остались, позвольте я расскажу вам историю. В отличие от последней, которая была вымыслом чистой воды, эта будет правдива. Ознакомьтесь с подлинной историей божественного перерождения; ее можно считать новой библейской притчей.

Опиумный Хан жестом велит рескианцам взять небольшую группу в кольцо, и те выполняют приказ. Проходя мимо Эди Банистер, они будто слегка обмирают, почти кланяются.

– В незапамятные времена, – начинает рассказ Сим Сим Цянь, непринужденно кружа по комнате, словно раздумывая, кого сожрать первым, – а впрочем, не в такие уж и незапамятные, жил-поживал в королевском дворце Аддэ-Сиккима маленький мальчик. И была у него мечта: подарить своему народу счастье, надежду и процветание. Надо сказать, он вполне мог это сделать, ибо судьба наделила его умом, талантом и бесконечной любовью подданных. – Опиумный Хан ностальгически вздыхает. – Я бросил его в стальную камеру и сжег заживо. Пеплом я окрасил свои траурные одеяния, а бразды правления королевством взял в свои руки. Так мне потребовалось, дабы познать божественность.

Джо Спорк делает маленький шаг в сторону, чтобы не выпускать Сим Сим Цяня из виду. Опиумный Хан одобрительно кивает и идет дальше. За его спиной рескианцы кивают в унисон с хозяином.

– Я познавал Бога вполне научными методами: все же век подлинного научного прогресса на дворе. Я примерил на себя Его роль вплоть до мельчайших аспектов. Я третировал его верных слуг. Мучил его народ. Исцелял больных и воскрешал мертвых. Я искал по всему свету и в конце концов нашел колдунью, иностранку, которая смогла бы показать мне мир глазами Бога. Когда расцвет моей жизни остался позади и я начал увядать, мне пришло в голову, что настал час пройти последнее испытание на божественность: самому вернуться из мира мертвых. Лишь тогда я смогу встретиться с Господом на равных. Лишь тогда я смогу стать Им.

Из сумки доносится рык Бастиона. Полли Крейдл наблюдает, как мимо, без труда удерживая меч и пистолет, проходит Сим Сим Цянь.

– Она была права, – говорит он, указывая на труп Эди. – Ты очень на нее похож. Не внешне. В тебе есть та же возмутительная, непререкаемая, беспричинная уверенность, будто я тебе по зубам… Я позаботился о том, чтобы не кануть в забвение. Чтобы меня записали. Я превратился, говоря современным языком, в информацию. Понимаете? С помощью слов и изображений я высек себя, свою жизнь на поверхности этого мира. Я сумел измерить собственный разум. И сохранить его на будущее, законсервировать. Испытуемых – жертв и сирот уиститиэльского эксперимента – у меня было предостаточно. Еще при жизни я создал оборудование для переноса. Вновь и вновь я включал им фрагменты своей жизни и учил их – с помощью шоковой терапии и прочего – в точности повторять мои действия и мысли. Каждый рескианец – проявление моего «я»… – Он показывает пальцем, и все рескианцы, как один, тем же плавным жестом указывают друг на друга.

Разумеется, я никому не открывал своего замысла целиком. И, откровенно говоря, рескианцы не вполне совершенны. То ли я не до конца стер им сознание, то ли они упрямятся, не желают учиться. Пришлось прибегнуть к очень грубым методам обучения, по Павлову. Использовать удовольствие и боль.

– Совсем иное дело – Воган Перри, – продолжает он. – Он был совершенно пуст внутри. Подлинное чудо природы: тело без души, отчаянно жаждущее стать настоящим человеком… Как усердно он постигал мою науку! Учился и учился, неустанно тренировался, и в конце концов добился успеха. Он двигался как я. Он чувствовал то же, что чувствовал я. Ему сделали пластическую операцию, и он стал выглядеть, как я.

А потом его подключили к моим машинам, и он начал день за днем, ночь за ночью пытаться соотносить ритмы своей мозговой деятельности с моими. Так, постепенно, мало-помалу, я вернулся в этот мир. Понимаете, насколько это гениально? Нет? А как же душа, вероятно, возразите вы, уж этой частью оригинала я точно не могу обладать? Но посудите сами: если душа есть, она испарилась, когда тело мое умерло, тем не менее мой разум жив. В таком случае я – первый в мире человек, который обладает не одной душой, а двумя.

На последнем слове он переходит в атаку, причем сохраняя совершенно ровное дыхание: заносит меч за спину – свет вспыхивает на клинке, – и в тот же миг с победным воем наставляет пистолет на Полли Крейдл.

Однако Полли Крейдл там уже нет. Джо ее оттолкнул: чутье подсказало ему, когда и чем завершится речь Опиумного Хана, и он успел его опередить. Потому что негодяи это умеют.

Все начинается в груди – сердце сжимается, словно в приступе, и некая сила пронизывает тело, словно удар током. Когда ток достигает кончиков пальцев рук и ног, Джо вздрагивает и распахивает глаза. Теперь он видит все ясно и отчетливо. На смену черно-белой картинке пришли цвета: яркие, пылающие, сочные. Джо почти уверен, что светится изнутри, как фонарь из тыквы. Удар достигает его нутра, и никакое слово не способно описать и передать возникшее чувство.

Ярость.

Нет, это не похоже на красную пелену или грозу. Ощущение такое, будто с плеч упал огромный камень, и весь мир озарился ясным светом.

О, я понял. Вот ты как, значит?

Тогда гори в аду!

Перед ним человек, который сажает людей в белые камеры и подвергает пыткам; который полон ненависти и не видит красоты того, что уничтожает; который снова, снова и снова забирает то, что ему не принадлежит, который мимоходом разнес в пух и прах бесконечно прекрасную библиотеку разума Эди Банистер. Впервые в жизни перед Джо оказывается человек, которого ему хочется ударить по-настоящему, не боясь зайти слишком далеко. Слишком далеко быть не может: на свете просто нет такого места. Он слышит, как Полли Крейдл и ее брат кричат что-то наподобие «бред», хотя скорее это «Нет!», но в Поллином голосе чувствуется та же боль, что поселилась в нем, а значит, сердцем она одобряет его выбор, пусть разум и призывает к осторожности.

Джо чувствует, как мышцы его лица растягивается в кабаньем оскале, и бросается прямо на Сим Сим Цяня. Он слышит отдающийся в груди яростный рокот, видит пса Бастиона; одним движением подхватывает этого сомнительного союзника на руки и бежит дальше. Собачий рык превращается в боевой клич.

Поспеши, часовщик. Старый мертвяк нанес мне оскорбление. Разделаемся с ним!

Рескианцы встают стеной: черные тряпичные куклы с цепкими руками и пустыми головами. Люди или машины? Джо швыряет Бастиона в первого попавшегося; пес вгрызается в рясу и берется за дело – судя по крикам его жертвы, дело это страшное, оставляющее увечья и шрамы. До сих пор Джо понятия не имел, что рескианцы умеют кричать. Сквозь ярость он берет это себе на заметку: делай им больно, они уязвимы.

Джо встречает второго монаха; Опиумный Хан стреляет, и пули входят в рескианца: одна, две, три. Шесть. Разве у маленького пистолета может быть больше шести патронов? Вроде магазины самозарядных пистолетов бывают и на четырнадцать… впрочем, без разницы. Враг близко. Джо швыряет рескианца прямо на Сим Сим Цяня и тут же обнаруживает у себя в руках целую охапку новых; они такие легкие, такие неуклюжие. Одного он кусает, зубами вырывая кусок плоти, второму выламывает руку и слышит треск и хруст. ХА!

Кто-то стоит рядом, кто-то коренастый и седовласый, вооруженный ломиком: Боб Фолбери, отставной старшина, встал на защиту своей жены.

– Черти! – вопит Боб. – Черти, черти, черти!

С каждым его выкриком ломик бьет точно в цель. Увы, он размахивает им все медленней, старые кости и мышцы уже не те. Джо выхватывает ломик – нет, лучше, это кусок викторианской железной трубы – и орет ему: «Уводи Сесилию! Уводи ее!». Боб отвечает: «Так точно!», что, несмотря на все происходящее, вызывает у Джо улыбку, и убегает прочь. Джо оборачивается, встречая нового врага, бьет его открытой ладонью, закручивая на сто восемьдесят градусов вокруг своей оси, тут же бьет локтем в противоположном направлении, добивает сверху трубой и слышит звон металла по металлической голове.

Мелькает озарение, посетившее его в белой камере. Выжить можно только при условии полного отсутствия сострадания. Мастера боевых искусств добиваются этого путем многократных повторений: решение причинить человеку вред принимается заранее, а приемы – дело техники. Обыватель зачастую медлит, пытаясь оценить ситуацию и решить, что действительно необходимо. Человечность требует расчетов: как лучше поступить, стоит ли слишком бушевать? Джо не просто бушует, его состояние скорее напоминает извержение вулкана, идущее из недр давно затаенной обиды на все несправедливости мира, на холодность матери и легкомыслие отца, на исчезновение Фрэнки, на Дэниелову бесхребетность. Джо больше не сдерживается. Он сражается с машинами и чудовищами, а вообще это не поединок, он просто чинит сломанное. Сим Сим Цянь – неисправность, изъян, требующий устранения, как ржавчина на зубчатом колесе. Ржавчину не жалко.

Его бьют. И часто – весьма чувствительно. Джо ощущает боль, но она – лишь сигнал о дискомфорте, а ему столь многое нужно донести до этих людей посредством калечащих ударов и выломанных конечностей, что такая ерунда, как падение на спину, не способна его остановить. Травмы – другое дело, их лучше не допускать. В неумолимом продвижении вперед кроется раскаленная добела ярость и особая магия: любой, кто захочет его ранить, должен подойти вплотную. Он хватает очередного противника за мягкую кожу с нижней стороны руки и сдавливает изо всех сил. Тот кричит, пытается выдернуть руку, Джо Спорк, продолжая движение, вскакивает, валит противника наземь. Приятная мягкость под ногами. Сим Сим Цянь острием меча чертит линию вдоль его руки: чирк льдом по коже. Горячая кровь. Джо вопит, а Опиумный Хан ухмыляется, снова делает выпад, дразнит его, похлопывает клинком по плечу. Джо ревет и пытается поймать Хана за рукав, однако тот легко ускользает. Пистолет все еще при нем, но стрелять он как будто не собирается. Пресекая любые попытки Джо занять оборонительную стойку, он что-то шепчет ему на ухо – ну, прямо страстный любовник. Джо чует запах серы и осознает, что вдыхает следы выстрела, погубившего Эди. Вот оно, адское пламя. Дыхание у Опиумного Хана мятное, а пальцы подобны Дэниеловым тискам.

– Вы меня поражаете, мистер Спорк. В самых безумных мечтах я не мог представить, что однажды своими руками убью внука Фрэнки Фоссойер. Вы слишком добры.

В ухо Джо упирается ствол.

А в следующий миг их сшибает ураганным ветром. Лопаются стеклянные витрины, со всех сторон взвиваются бумажные вихри: в мусорной корзине за стенкой, наполняя зал огнем и дымом, запоздало взорвался последний «Таппервер», начиненный самопальной взрывчаткой Эди Банистер.

Джо крутится на месте, полагая, что Сим Сим Цянь сейчас делает то же самое, затем находит стену и пробирается вдоль нее, лихорадочно отыскивая глазами… неизвестно что. Затем с трудом встает на ноги, отряхивается, готовясь к следующему раунду поединка и зная, что на сей раз точно не победит. Как же его одолеть? Как, как, как? Джо скрипит зубами. Надо узнать. Непременно.

Прямо перед ним вырастает Полли Крейдл с Бастионом на руках, и Джо не сразу понимает, что она настоящая: ангел в потертых джинсах манит его за собой, прочь из зала. В коридоре обнаруживается и Мерсер.

– Уходим! – хрипло кричит он, затем быстро чеканит в трубку не мобильного, а настоящего спутникового телефона: – Бетани! Это Мерсер Крейдл. Кодовое слово: «Пашендейль»! Мы сворачиваем лавочку, ясно? Нас вычислили, твоя жизнь в опасности. Сжигай бумаги, закрывай ставни и запирай дверь. Повторяю: «Пашендейль!»

Сворачивают лавочку. Последний вздох «Ноблуайта и Крейдла» перед лицом полного исчезновения: уничтожить записи, стереть вину, запросить помощь. Деньги отправить на Каймановы острова, в Белиз, швейцарский Тун и на Багамы. Дом Крейдла скрывается бегством по заранее продуманному маршруту. Компания возродится за рубежом. Родная Англия теперь – выжженная земля.

– Мерсер, – выдавливает Джо. – Прости меня.

– Валим!

– Очень хороший совет, – произносит другой голос. – Так и надо было поступить.

В клубах дыма стоит Сим Сим Цянь. Пистолет он потерял, зато меч еще при нем, а по бокам стоят два уцелевших рескианца.

Джо рычит, опять чувствуя жар в груди, неукротимое желание рвать что-нибудь пальцами на куски, а в следующий миг Боб Фолбери шагает мимо него к стене и с нарочито-потешной непринужденностью нажимает на гвоздик.

Огромная железная стена с лязгом и грохотом падает между ними, затем такая же вторая, и с потолка начинает лить вода. Где-то воет сирена, похожая на старомодный сигнал воздушной тревоги. Из-за железной стены доносится свирепый вой.

– Получи, изувер хренов! – с большим чувством восклицает Боб Фолбери, после чего добавляет, обращаясь уже к Джо: – Система защиты от краж и пожаров, изготовлена братом Батистом из Марселя в тысяча девятьсот двадцать первом году. – Он резко оборачивается и бьет кулаком по железной стене. – Думали вломиться в мой дом?! Угрожать моей жене? Обзывать меня стариком?! Что ж, я вас уделал, не так ли? Меня зовут Боб Фолбери, сволочи!

Сесилия кладет руку ему на плечо, и он приникает к ней – в изнеможении, страхе и облегчении.

– Некогда, – говорит Мерсер.

Джо Спорк выбегает за Крейдлами на улицу и прыгает в очередную неприметную машину. Его усталость подобна обширному темному озеру, на поверхности которого он держится из последних сил. И все же, с благодарностью плюхаясь на заднее сиденье – присесть хоть на несколько минут, на час, или сколько там займет дорога до следующего места действия, – он слышит, как вопрошает, не то вслух, не то про себя:

Почему убегать всегда должен я?

Укрывшийся в полумраке переулка, освещенного лишь парой уличных фонарей, дом в районе Санбери напоминает гигантский, пожеванный кем-то и выплюнутый мятный леденец. Джо немного тошнит. С другой стороны, об этом месте никто не знает – и это, пожалуй, главное. Убежище: место, куда можно сбежать. Снятое за наличные посреди ночи у напуганного риэлтора. Платим сейчас, заезжаем сегодня, никаких вопросов и посетителей. Ясно? О да, сэр, и спасибо огромное.

Джо замечает, что его ярость иссякла, а с ней умерла и надежда. Бежать некуда. Нигде не безопасно.

Он будет скрываться вечно. Или – что вероятнее – скоро умрет.

Входная дверь гигантского леденца оснащена маленьким дверным молоточком в виде звериной головы. Задумывалась она львиной, но получилась скорее овца. Повозившись с замком, Мерсер впускает небольшую группу беглецов в дом.

– В «Гартикле» было уютнее, – уныло замечает он.

Полли кивает.

– Что есть, то есть.

Она поворачивается к Джо и внимательно его осматривает. Бережно. Хорошо, когда кто-то с тобой бережен. Значит, тебя берегут. Его усталость не победить, сколько ни спи. Интересно, ему приснятся шокеры? Он помешает Полли спать? Захочет ли она делить с ним постель, если он будет плакать во сне?

Мерсер проскальзывает мимо них на лестницу.

– Я приготовил для тебя сменную одежду. И прими душ, Джо. Не хочу обидеть, но от тебя так разит, что люди начнут обращать внимание. А лишнее внимание тебе ни к чему.

И так всю жизнь. Не высовывайся. Не отсвечивай. Плати вовремя, выполняй заказы в срок, играй по правилам. Будь паинькой. Делай, что тебе говорят, и все будет хорошо.

Я и делал. Но хорошо не стало.

Бастион, раздавленный горем, тихонько поскуливает, Джо укачивает псину на руках. Пчела из тканого золота, которую Тед Шольт подарил ему в Уиститиэле, выползает из Поллиной сумки и принимается медленно, словно в трауре, кружить по комнате. Спустя несколько мгновений она садится на пластиковую полку.

– Прости, – говорит Мерсер, пожалуй, чересчур деловито, спускаясь к ним с чистыми джинсами и футболкой в руках. – Мы сделали все, что могли, но так и не сумели тебя отыскать. Мы все перепробовали, Джо. Честное слово. Как бы то ни было, сейчас надо вывезти тебя из страны, причем быстро. Хорошо хоть это нам зубам. Еще тебе понадобится поддельный паспорт для самолета и второй – для жизни, ну и один про запас, а лучше два. Ты должен исчезнуть.

Джо пожимает плечами. Мерсер, помедлив, добавляет:

– Тебя ищут. Очень активно. Очень. Понятно?

Джо не удивлен.

– А что я сделал? Взорвал парламент?

Он не озлоблен, нет. Ему всегда казалось, что незачем принимать происходящее на свой счет. Это просто вялое, досужее любопытство. Все равно дальше падать некуда.

– Нет, – тихо отвечает Мерсер и кладет на стол желтую газетенку.

На первой полосе – материал о пчелах, с картой мира, на которой отражены пути их распространения и места конфликтов, отмеченные огоньками. Мерсер со вздохом раскрывает газету. На четвертой и пятой страницах – сразу после Белинды Карлайл в одних лишь коротеньких джинсовых шортах, – обнаруживается заголовок: «СПОРК: ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ!» и «ПОШЕЛ ПО СТОПАМ ОТЦА». Кошмарные фото с мест преступления, где Джо никогда не бывал. Снимки старые и новые. Богатое криминальное прошлое.

– Не может быть!

– Увы, Джо, может. И дебаркадера больше нет. Уотсоны… Видимо, все случилось на следующий день после того, как ты брал у них лодку. Ты не мог им помочь при всем желании. Себя не вини, слышишь?

Однако на плечи Джо все равно ложится груз.

– Что произошло?

– Кто-то устроил пожар. Эбби вовремя проснулась, успела вытащить детей. Грифф… он в больнице. Надышался дыма. Пытался спасти имущество. Полиция обвинила во всем тебя. Эбби позвонила им с требованием провести расследование, а говнюк Патчкайнд сказал ей, что нечего было якшаться с террористами.

– С террористами?

– То есть с тобой, Джо. Прости.

– Я теперь террорист?!

– Ты проходишь подозреваемым по делу о террористическом акте. Да.

– Но я ничего плохого не делал!

Вопль агонии идет откуда-то изнутри; голос Джо становится все выше, тоньше и ближе к последнему слову срывается на что-то звериное, загнанное, истошное.

– Тебя нагибают, Джо, – ровным голосом произносит Полли Крейдл в воцарившейся тишине. – Они привыкли всех нагибать и говорят с тобой на понятном им языке. Посыл: делай, как велено. Делай, как мы говорим и когда мы говорим, рассказывай нам все, что мы хотим знать, даже если ничего не знаешь. Посыл: не беси нас, сынок, не то быстренько отправишься следом за Дэвидом Келли. За де Менезесом. Или за тем бедолагой, как бишь его, которого грохнули во время саммита Большой Двадцатки просто за то, что он сунул руки в карманы. Система взялась за тебя всерьез. Посыл: вот что бывает с теми, кто плохо себя ведет. – Ее глаза холодны и пусты, а на самом их дне что-то затаилось.

Мерсер набирает побольше воздуха в легкие и продолжает:

– В ходе твоей террористической деятельности несколько человек якобы разоблачили тебя и пытались помешать. Все они либо пропали без вести, либо мертвы.

– Кто?

– Во-первых, Билли. И Джойс.

– Ну, она им скажет, что это неправда. Она жива-здорова…

Мерсер и Полли долго смотрят на Джо, пока до него не доходит.

Мерсер безжалостно продолжает:

– Сегодня рано утром девушка по имени Тереза Чэндлер была найдена мертвой у себя дома в Уиститиэле, графство Корнуолл. Вы с ней, кажется, общались в пабе.

– Тереза? Тесс?! Она убита?

– Да. И Джойс тоже.

– Но Джойс ушла от Билли!

– Я знаю. Не суть.

– Они убили ее, чтобы припугнуть меня?!

– Или думали, что ей что-то известно, пусть даже самую малость. Хотя после личного знакомства с нашим врагом смею предположить, что это было сделано просто так, потехи ради. А еще я думаю, что Билли он искромсал сам. Это его почерк.

Все происходящее продолжает казаться Джо полным бредом, хотя в ноздрях до сих пор сидит запах Эдиной смерти. Кровь и порох.

– Это неправильно. Незаконно. Так нельзя!

Тут Мерсер почему-то приходит в бешенство и едва не срывается на крик:

– Да, Джо! Незаконно! И тем не менее такое случается, причем не только с бесправными таксистами из Пакистана! Они это делают, когда сочтут нужным, когда заблагорассудится, когда ситуация требует решительных мер. И всех все устраивает, потому что с нами это никогда не происходит! – Полли кладет ладонь на плечо брату, чтобы его успокоить. – Простите.

В газете есть прижизненные портреты Тесс и Джойс. И описания, как именно их убили.

Убиты почти все, кто доверял Джо.

Он сокрушенно смотрит на лица покойников, на заголовки.

Теперь весь мир против него.

Джо Спорк глядит в пустоту и ждет, когда же наконец не выдержит сердце. Или рассудок. Ждет, когда осознание чудовищной, невозможной лжи окончательно и бесповоротно сокрушит его «я». Он поднимает голову, видит внимательный взгляд Полли и Мерсера и понимает, что они тоже ждут. Простите, думает он, это конец. У меня ничего не осталось. С минуты на минуту изо рта у него полезут нечленораздельные звуки, а тело свернется в клубок и замрет на полу до приезда полиции.

К его неописуемому изумлению, происходит нечто совершенно иное. Он достигает дна и наконец-то, впервые в жизни обнаруживает под ногами твердую почву. Опору.

Давным-давно, где-то в промежутке между тем мигом, когда сердце его отца стукнуло один раз и замерло, и тем, когда окованный серебром гроб с телом Мэтью предали земле, Джо похоронил в отдельном вымышленном гробу и ту часть себя, что умела жульничать, хитрить и грабить, сознательно обрекая себя на жизнь, полную тоски, безвестности и рутины. Часовому делу он учился у Дэниела для того, чтобы повернуть время вспять и оказаться в той точке, где Мэтью был не просто жив, но еще не успел ступить на криминальную дорожку; Джо задумал стать тем, кто мог бы получиться из отца, если бы его жизнь сложилась иначе.

Теперь он смотрит на свое отражение в однокамерном стеклопакете и пытается вспомнить человека, которым мог бы стать. Наследный Принц Преступной Империи. В сто раз хуже отца, ей богу. Псих ненормальный. Больной на всю голову. Ничего не боится.

Да, этого человека никогда не существовало, но он всегда мог появиться. Он не исчез полностью. Пришло время его воскресить. Однако Джо, пожалуй, предстоит очень трудный и долгий путь в гору: через многочисленные барьеры, копившиеся годами препятствия и воздвигнутые им же самим стены.

Он начинает с себя нынешнего – Джо Спорка, которого несправедливо обменили в убийстве друга (и множестве других страшных и бессмысленных злодеяний); который делит ложе с Полли Крейдл и сделает все, чтобы это было не просто так.

Он разминает плечи, стискивает зубы и отправляется в путь.

Он – человек, которого похитили и пытали чудовища, а он не умер.

Он – человек, который понимает, что на одной невиновности далеко не уедешь. И даже если ты не высовываешься, это еще не значит, что тебе ничего не грозит.

Он – человек, которого подставила старуха. Ею двигала любовь и мечта изменить мир; она пыталась спасти Джо, но была убита у него на глазах.

Он – человек, который позаботится о ее псе.

Он – человек, который очертя голову и с голыми руками бросился на врага, вооруженного пистолетом и мечом.

И да, его отец тоже был плохишом. И бабка.

Довольная ухмылка медленно расплывается на лице Джо. Полоумный Джо. Бешеный Джо. Двинутый Джо.

Психопат Джо.

Вот и славненько. Он еще раз глядит на свое отражение. Увиденное ему нравится, вот только новому Джо не пристало сутулиться.

Он делает вдох и выпячивает грудь. Смотрит опять. Нет, перебор. Во всем должна быть мера. Твердость, а не запальчивость. Сила, а не ухарство.

Он выпрямляет спину, разминает руки. Впрочем, сила человека кроется у него внутри, не в кулаках. Гангстер не блефует, не угрожает. Он просто есть, и ему ничего никому не надо доказывать.

Город принадлежит мне. Весь мир. Он мой. У руля стоят другие, потому что у меня есть дела поважнее.

Отлично. Дело за шляпой. Гангстер носит шляпу. Даже если шляпы на нем нет, он держится так, будто она есть. Свет должным образом падает ему на лицо; один глаз поблескивает в тени. По-пиратски. Волчий глаз на границе света и тьмы. Глаз флибустьера в разгар бури. Неповиновение.

Пальто – его доспехи. Оно должно быть свободное, нараспашку. Оно подчеркивает его внушительные размеры и отбрасывает собственную тень. Руки – по бокам, значит, он может быть вооружен… Нет. Он вооружен в любом случае. Что у него под пальто, бейсбольная бита? Нет, слишком по-американски. Где бы он ее достал? Скорее уж, кусок трубы. Пистолет. Багор. Отлично. А в кармане – еще сюрприз. Не пистолет, не нож. Что-нибудь пугающее. Коктейль Молотова, быть может. Или граната. Он слышал, русские мафиози носят с собой гранаты. Да, перебор, жертв может быть слишком много. Но в этом и вся штука, верно? Чтобы перегнуть палку. Посреди поножовщины достать кувалду. Заявиться на танке на ночные покатушки. Умеренность и утонченность идут лесом. Сим Сим Цянь утонченный: коварный паук, лжец, похититель надежд, убийца Уотсонов, Тесс и Джойс. Истребитель старушек, живодер, мучитель престарелых собак. О нет, я не утонченный. И не умеренный. Это не про меня. Я – Психопат Джо, и я раздавлю тебя, даже если для этого мне придется обрушить нам на головы целый дом.

Да.

Из окна на него смотрит человек, которым он будет отныне: одноглазый скиталец, призрак бранных полей; странник; титан; бандит; ангел разрушения.

Человек, который способен одержать победу.

– Сначала махнешь в Ирландию, – продолжает инструктировать Мерсер. – Сядешь на паром. Оттуда самолетом в Исландию, дальше – в Канаду. В Канаде спрятаться проще простого. Она огромная, и там ничего нет. Если уедешь сейчас, мы успеем тебя вывезти до того, как подоспеют пчелы. Не уверен в успехе, но попытка не пытка.

Джо Спорк его будто не слышит. Мерсер расхаживает вокруг, всплескивает руками.

– Можно минуточку твоего внимания, Джо?

– Станция «Игрек», – говорит Джо; Мерсер приподнимает брови; Джо кивает. – Позже объясню. Мамин ящичек у вас?

Мерсер хмурит лоб.

– Да, – отвечает Полли.

– Отдашь?

Она роется в сумке, достает кассовый ящик. Ключ приклеен к донышку – почерк монахини, не гангстера. Джо открывает замок.

Внутри старые фотографии, полароидные снимки, перетянутые почтовой резинкой. Ну, конечно. Улыбчивые взломщики, самые первые «старички» из близкого круга Мэтью. Вечеринки: женщины в кукольных платьях, мужчины в бархатных костюмах. Откровенное фото Гарриет, которое Джо поспешно прячет, столько в нем сладострастия и похоти.

А потом три карточки совсем иного рода, перетянутые отдельной резинкой и для верности отмеченные бумажкой с надписью «Джошу». Джо Спорк с удивлением замечает, что может читать их, как открытки:

Дядя Тэм и Мэтью с очень серьезными лицами жмут друг другу руки. Так, как это принято делать на Ночном Рынке: двойным рукопожатием. У дяди для тебя кое-что есть.

Маленькие Мерсер и – да, Полли – на коленях родителей у входа в контору «Ноблуайт и Крейдл». Им можно доверять.

А вот сам Джо, в дубленке, примостился на колене отца и победно воздевает над головой кулак, пронзая им небо. Лицо у Мэтью в кои-то веки открытое, жизнерадостное. Руки бандита на узких детских плечах. Ну, тут посыл совсем прост, совсем очевиден. Словами его выразить трудно: кажется, даже Я люблю тебя не годится, слабовато.

Джо чувствует дыхание Мэтью на своей макушке. Отец иногда нюхал его: запросто, по-звериному, любя.

– Ты едешь в Ирландию, Джо, – повторяет Мерсер.

Джо смотрит на него с искренним изумлением.

– О… Нет, я не собираюсь бежать.

– Что? Еще как собираешься.

– Нет.

– Джо, с ними бесполезно сражаться. Они тебе не по зубам.

– Он задумал убить весь мир, Мерсер. И он уже убил меня – прежнего меня. Вряд ли я теперь смогу чинить часы, верно? Даже если банк не отнимет у меня склад, а он его непременно отнимет.

– Все уляжется. Кто-нибудь его остановит. Для этого есть специально обученные люди.

– Ага. Совет наследия. Родни Титвистл. Да-да, у него все под контролем, я смотрю.

– Господи, Джо! Ты часовщик! Ты сам решил им быть. Именно ему я пытаюсь помочь!

– И часовщик тебе благодарен. Искренне. Только его больше нет, Мерсер. Остался я. – Он косится на Полли Крейдл.

– Вразуми же его! – требует Мерсер, но Полли лишь улыбается и медленно хлопает в ладоши; ее глаза сияют.

– Силы небесные! – орет Мерсер. – Да вы шутите!

– Нет, – отвечает Джо. – Я начал это понимать еще в психушке. Не знаю, когда именно. Наверное, на второй месяц.

– Месяц? – в замешательстве повторяет Мерсер. – Джо, тебе показалось. Тебя не было от силы неделю. Даже меньше. Понимаю, время там тянулось дольше. Но ты сбежал на пятый день.

Джо Спорк мотает головой, и улыбка у него шальная, иначе не скажешь.

– Нет, Мерсер, – ласково произносит он. – Это тебе показалось, потому что ты был снаружи.

Воцаряется гробовая тишина. Мерсер открывает рот, чтобы возразить, чтобы урезонить, потом до него понемногу доходит страшная правда этих нелогичных слов, и он падает духом.

– Ох, прости, – бормочет он. – Мне так стыдно, так больно, что я не смог тебя вызволить. Прости. Я пытался, но… не сумел.

– Ты молоток, Мерсер, – мягко отвечает Джо. – Они мне врали, что вы от меня отвернулись. Оба.

Полли и Мерсер хором фыркают, и он улыбается.

– Слушайте. Расклад поменялся. Всю жизнь я говорил себе, что надо успокоиться, образумиться, остепениться. Тянуть лямку. И вот что из этого вышло. Потому что они сжульничали. Они все подстроили так, чтобы я не смог одержать победу, играя по-честному. Но штука в том, что по-честному я никогда толком не умел. Приходилось наступать себе на горло. А теперь я преступник и… это мое. Это я умею. Я могу стать потрясающим, величайшим преступником из когда-либо живших на свете – и при этом поступить правильно. Нет, я не свихнулся. Я наконец свободен.

Полли Крейдл склоняет голову набок, обдумывая услышанное.

– Правильно – это как?

Бастион тихо рычит.

Джо показывает на газету.

– Они меня ищут. Убивают людей. Рано или поздно они доберутся до… – Он озирается по сторонам, ловит себя на том, что смотрит на Полли, отворачивается. – …кого-то из вас. Я больше не хочу скрываться. Пора дать им повод для размышлений.

Мерсер открывает рот, чтобы возразить, однако именно в этот миг Бастион Банистер разевает пасть и пытается цапнуть пролетающую мимо пчелу. К его собственному изумлению, получается! Забавный утробный звяк – и пчела проваливается ему в желудок. Мерсер пригибает голову, будто ждет, что пес вот-вот взорвется.

Ничего не происходит.

– Что ж, – говорит Полли, а потом добавляет pro forma [44]: – Бастион, ай-яй-яй, нехорошо так делать!

– Правильно, – ядовито произносит Мерсер, – псина только что позавтракала потенциально смертоносным высокотехнологичным устройством, лишив нас единственного вещдока. Не удивлюсь, если теперь нас ждет какой-нибудь высокотехнологичный удар возмездия. Посему – валяй, конечно, сделай ему строгий выговор. И никаких проблем.

Воцаряется тишина. Затем Джо Спорк тихонько прыскает, Полли хрюкает, и начинается: тихий смех Джо перерастает в громкий хохот, а затем и в оглушительный ликующий рев. Полли тоже смеется. От облегчения, восторга и от того, какое невозможно потешное лицо у ее оскорбленного брата. В конце концов к ним присоединяется и сам Мерсер.

Отсмеявшись, они обмениваются радостными взглядами.

– Мерсер, – говорит Полли, – сейчас мы обнимемся. Все вместе. Хотя опыт будет совершенно не-английский, он пойдет тебе на пользу. Ничего не говори и ни в коем случае не пытайся снизить эмоциональный накал.

Они обнимаются, испытывая некоторую неловкость, но с большим чувством.

– Что ж, – через минуту произносит Мерсер, – это было весьма…

– Получишь в глаз, – шепчет Полли Крейдл.

Объятие длится еще какое-то время, затем все отстраняются.

– Ну, – говорит Джо Спорк, – теперь за работу!

– Вообще-то я впервые это делаю, – несколькими минутами позже объясняет Джо человеку в розовой рубашке, – но мне всегда казалось, что у меня должен быть природный дар.

Человек кивает поспешно и очень осторожно, потому что к его горлу приставлен тесак фирмы «Сабатье». Джо обнаружил его в одном из кухонных шкафчиков гигантского леденца, и его лицо заметно просияло, когда он оценил вес и грозный вид оружия. Хозяин дома, должно быть, втайне увлекается кулинарией, потому что на той же кухне Полли разжилась набором коротких толстеньких ножей для вскрытия устриц. При своем небольшом размере выглядят они не менее грозно и практично.

Джо благодушно улыбается, что, учитывая обстоятельства, придает ему совершенно безумный вид.

– Газеты читаете? Только не кивайте больше, не стоит. Пискните, что ли, в знак согласия… Вот и славно. Один раз – «да», два – «нет»… Отлично. Стало быть, вы в курсе, что я социопат и террорист, сбежавший из психбольницы?

Человек пищит.

– Очень хорошо. Значит, вы осознаете всю абсолютную и непреложную ужасность своего положения? Вы понимаете, насколько я опасен? Ах да, кстати, это Полли. Полли, поздоровайся с мистером… Нет, лучше не будем спрашивать, как его зовут – зачем лишний раз нервировать человека? И все же ты поздоровайся.

Полли Крейдл вспыхивает.

– Так, на чем я остановился? Ах да. Ваша машина. Она просто восхитительна. Я почти могу обещать вам, что она не пострадает. «Почти», потому что существует крошечная вероятность, что любое транспортное средство, на котором передвигаюсь я, может быть взорвано или обстреляно. На мой взгляд, риск пренебрежимо мал, тем не менее я понимаю, что вы не в восторге. В общем, я сделаю все, чтобы ваш прекрасный автомобиль уцелел. Или вы против?

Выразительный двойной писк: mi casa, su casa.[45]

– Благодарю вас. Подскажите, сумеем ли мы доехать до Портсмута на оставшемся в бензобаке количестве бензина? Нет? Что ж, значит, придется ограбить заправку. Не вызывайте полицию в течение часа, в противном случае я вынужден буду попросить вас составить нам компанию. Как багажник, кстати? Удобный? Ах, вы уходите? Да, пожалуй, так будет лучше.

Джо Спорк открывает дверцу. Человек ретируется. Джо оборачивается к Полли и хочет сказать ей, что ни в какой Портсмут они, разумеется, не едут, и обнаруживает у себя на щеке – вернее, прямо под глазом – острие ножа для вскрытия устриц.

– Можем мы сразу расставить точки над i, – шепчет Полли Крейдл ему на ухо, – и договориться, что я не твоя верная грудастая напарница, не девушка Бонда? Что я – полноценная, независимая суперзлодейка?

Джо сглатывает.

– Конечно, – осторожно отвечает он.

– Больше никаких «поздоровайся, Полли», ясно?

– Никогда!

Нож исчезает, она придвигается и запечатывает губы Джо поцелуем. Ее влажный и мускулистый язык проскальзывает ему в рот. Она берет его ладонь и решительно кладет ее себе на ягодицу.

– Заводи, – командует она. – Угон так возбуждает!

– Строго говоря, имеет место не угон, а захват транспортного средства, – замечает Джо.

– Ждешь за это особой награды?

– Да, пожалуйста.

– Тогда не говори «пожалуйста».

Из Сент-Олбанса они отправляются на север.

Короткий разговор с Сесилией Фолбери по телефону-автомату на заправке позволил им установить, что «станция Игрек», упомянутая Тедом Шольтом в предсмертной исповеди, – не что иное, как знаменитый Блетчли-парк. Сесилия сообщила это весьма язвительным тоном. «Святые угодники, Джо! Я сама тебя туда возила. Там взломали код „Энигмы“, выиграли войну. Изобрели компьютер. Припоминаешь?»

Ах да, конечно, Джо помнит Блетчли: полукруглые ангары из гофрированной стали на разных стадиях обветшания, а вокруг – подозрительные холмы, которые явно были чем угодно, только не холмами, и краснокирпичный особняк, где жили и работали величайшие математики обуреваемой войной Великобритании. В детстве не менее глубокое впечатление на Джо произвел клуб железнодорожного моделирования, занимавший часть особняка и помогавший хозяевам сводить концы с концами, а еще списанный в утиль реактивный самолет с вертикальным взлетом «Харриер» на лужайке. Правительственное учреждение, оставшееся без своих тайн, всеми брошенное и забытое. В Блетчли можно спрятать что угодно. Никто и внимания не обратит.

Джо меняет автомобильные номера на другие того же образца, а Полли вырубает спутниковый трекер. Таким образом угнанное авто фактически исчезает с лица земли (если, конечно, никому не захочется залезть ему под капот). В дороге человека посещает странное чувство свободы, пусть и сколь угодно иллюзорное.

– А что в Блетчли? – спрашивает Полли, когда они подъезжают к Милтон-Кинсу.

– Поезд, – с ухмылкой отвечает Джо, и Полли улыбается в ответ.

Дорога до Блетчли петляет между возвышенностями и современными жилыми домами-коробками – безрадостными окраинами Милтон-Кинса. Пригород был возведен сразу, целиком, и, почти не тронутый архитекторами, так и не приобрел обжитой вид. Блетчли-парк стоит на отшибе; к нему ведет единственная подъездная дорога, с которой открывается вид на нечто вроде пулеметного окопа. Джо аккуратно паркуется в сторонке. Хотя машины там быть не должно, английским уборщикам и сторожам по обыкновению нет дела до того, что не мешается под ногами.

Скоро рассвет, а значит, увеличиваются и риски. Джо медлит, на миг испугавшись, что его заметят – какой-нибудь страдающий бессонницей сторож или приехавший спозаранку моделист. Потом вспоминает, что ему вообще-то плевать. Он влезает на крышу билетной кассы и осматривается.

Указания Теда Шольта не отличались ни ясностью, ни осмысленностью. Джо накладывает их на раскинувшуюся перед ним территорию и от себя добавляет еще один слой, включая зрение обитателя Ночного Рынка, легко распознающего тайники и схроны. Если бы мне надо было спрятать нелицензированный боксерский ринг… Ну, конечно, вот оно! Продолговатый холмик, слишком ровный и непохожий на природную возвышенность, причем достаточно здоровенный, чтобы легко сойти за возвышенность искусственную. И да, от него действительно отходит заброшенная железнодорожная ветка, заросшая высокой травой.

Джо показывает пальцем. Полли кивает и тут же мотает головой.

– Сюда, – шепчет она, увлекая его к маленькому обветшалому сарайчику в стороне.

Табличка на двери гласит: «Офицерский ватерклозет: только для высшего командного состава». Когда они входят, Полли достает из сумки (в которой, к удивлению Джо, сидит и собака Эди Банистер) фонарик и светит на крышку люка в полу. Под крышкой обнаруживается подземный туннель. Полли улыбается, и Джо уважительно кивает: очко в твою пользу.

Они осторожно спускаются под землю.

В туннеле пахнет отсыревшим бетоном и плесенью. Они подходят к очень прочной и внушительной на вид двери, скорее всего, герметичной. Джо мог бы ее взорвать, будь у него подходящие материалы – но где их взять? Вот и следующий пункт повестки дня: раздобыть все гангстерские прибамбасы, да поживей.

Впрочем, эту дверь взрывать нужды нет, что даже к лучшему, учитывая, что за ней может скрываться. Кодовый замок старый и очень красивый: римские цифры выгравированы на роскошных латунных кнопках. Вручную, догадывается Джо. Дверь отомкнет день рождения Лиззи, говорил Шольт. И действительно, набрав XXI–IV–XXVI – дату появления на свете Ее Британского Королевского Величества Королевы Елизаветы II, – они попадают внутрь.

В открытый проем тут же устремляется мощный поток воздуха. Дальше в темноте маячит еще одна дверь, а на стенах висят в ряд заводные фонари. Джо снимает один с крючка, крутит ручку. Затем открывает вторую дверь и шагает в проем.

Помещение относительно узкое, практически туннель, но при этом огромное. Одним концом оно плавно уходит в землю, другой, ближний конец, ведет наружу. А прямо перед Джо стоит то, что он искал. Бесконечная зыбь узоров вьется по могучим бокам; котел длинный, как автобус, и высокий – выше Джо. В темноту уходит череда вагонов. Сколько их – десять, двенадцать? С виду они совершенно одинаковые, но на самом деле каждый уникален. На черной решетке путеочистителя выгравировано название: «Лавлейс».

Хотя обшит локомотив как будто металлом, на деле это может быть что угодно: смола, керамика… Джо проводит рукой по поверхности. Она прохладная и как бы влажная, поскольку покрыта слоем защитного масла. В воздухе стоит запах угля и уютный складской аромат кожи и дерева. Водя лучом фонаря по сторонам и вниз-вверх, Джо начинает понемногу осознавать размеры состава, его величие. Поезда давно ни у кого не вызывают удивления; эти грохочущие махины несутся на всех парах или неспешно катятся по лесам и полям; у пассажирских есть окошки, сквозь которые можно различить издерганных родителей или спешащих на работу, плотно утрамбованных в вагоны служащих. Товарные поезда в наши дни встречаются редко; их иногда можно увидеть на запасных путях или почувствовать, сидя в спальне у Полли Крейдл. Джо бросает на нее взгляд. Она сейчас идет за ним вдоль поезда, ведя одним пальцем по коже «Лавлейс». Джо видит крошечный валик пыли и грязи, растущий в месте соприкосновения пальца с обшивкой. Она улыбается, как будто ей подарили бриллиантовое колье.

На двери следующего вагона оттиснута гусиная лапка. Пес Бастион вдруг начинает лаять и рваться из сумки. Полли пожимает плечами.

– Давай заглянем.

Дверь с тихим шипением отодвигается в сторону, едва слышно начинает работать вентиляционная система. Джо надеется, что она перегоняет просто воздух, а не какой-нибудь смертоносный газ, например. Он принюхивается, чувствуя себя круглым идиотом, и делает шаг вперед.

Свет фонаря выхватывает из темноты два верстака. Один завален какими-то железками, прочим загадочным барахлом и бумагами, исписанными теперь уже знакомыми каракулями и рядами математических символов. На втором верстаке царит идеальный порядок. Тиски, несколько инструментов… Дэниел.

Да, юноша. Это было мое рабочее место. Мы сидели спиной к спине и работали; я слышал, как она досадует, как ликует, и никогда не просил ее вернуться, потому что понимал: у нее не осталось для меня места. Как и для Мэтью. И для тебя. Она так отчаянно хотела все исправить.

Джо протягивает руку и прикасается к верстаку. Ласково, как к родному человеку.

А потом слышит голос и, обернувшись, видит женщину, сотканную из света.

– Здравствуйте, – говорит она и делает несколько шагов вперед.

Ее тело – белый силуэт. Как тень, только наоборот. Она состоит из сотни лучей, идущих от крошечных линз, направленных на столб пара в воздухе. Лица не различить – лишь намек на профиль, когда она поворачивается, и смутные очертания губ, когда она говорит. Ее голос звучит в записи, притом качество этой записи гораздо выше, чем на пластинках из коллекции Дэниела. С этим осознанием в голове Джо возникает и ее имя. Фрэнки Фоссойер.

Он пытается вглядеться в ее черты и вроде бы на миг узнает их… Откуда? Не то из собственных детских воспоминаний, не то он угадал их отражение в лицах Дэниела и Мэтью – попробуй разберись.

Сияющее видение кажется таким… не неземным, не сверхъестественным, а скорее, великолепно исполненным. Эдакий трехмерный волшебный фонарь. Голограмма без лазеров. А чего еще ждать от гениальной ученой, создавшей машину правды в форме пчелиного улья?

Фрэнки склоняет голову на бок.

– Боюсь, мы не знакомы, и все же надеюсь, что Эди с вами. И Дэниел. Или они оба. Еще лучше, если они вдвоем и влюблены. Вот было бы славно… Mais non. Жестоко с моей стороны. Простите меня. Простите! – Она взмахивает руками, отметая лишнее. – Вы ведь понимаете, что это запись. Непростая, конечно. К этому времени подобные технологии уже наверняка в порядке вещей, и я выгляжу безнадежно устаревшей… Bien. Возможно, мое послание тоже устарело, да и вообще все. Но если нет, раз уж вы пришли, я обращаюсь к вам с просьбой спасти мир. Надеюсь, просьба не слишком обременительная. – Она смеется, потом закашливается; кашель скверный, неизлечимо скверный. – Nom de chien…[46]

Привидение прислоняется к чему-то за пределами кадра, вздыхает. Невидимое лицо сейчас повернуто к ним в три четверти – проектор не знает, где на самом деле стоят гости, – отчего у Джо возникает чувство, что Фрэнки смотрит на кого-то позади них.

– Сейчас вы должны сказать «Да», – говорит она. – А после я расскажу вам, что надо делать.

Джо косится на Полли Крейдл. Та берет его за руку и кивает.

– Да, – говорят они хором.

Где-то раздается тихий щелчок. Возможно, автоматически переворачивается пластинка.

Фрэнки – тридцать или более лет тому назад – поднимает голову.

– Bien. У меня к вам два послания, поскольку я не знаю, что сейчас происходит в мире, – произносит призрак Фрэнки Фоссойер. – Одно – поручение, второе – предостережение. Как сказал бы Дэниел, моя машина вселяет надежду, это ее определяющее свойство, но у нее есть множество других сторон и свойств. И одно из них прямо противоположно надежде.

Итак, поручение очень простое. Вы должны запустить Постигатель, если это еще не случилось. Включите машину. Из нее вылетят пчелы. Они соберут всю правду и отделят ее ото лжи – в моем детстве люди верили, что они это умеют. Ложь пойдет на убыль, и с течением времени общее состояние человечества улучшится на девять процентов. Эди знает, как активировать улей.

– Имейте в виду, – продолжала Фрэнки, – процесс не безболезненный. Мир не сразу примет правду. Так было всегда и случится вновь. Люди начнут убивать друг друга. Однако в конце концов человечество выстоит. На свете достаточно хороших людей, чтобы плохие и злые не сумели нас уничтожить. Мир станет лучше.

А вот к предостережению следует отнестись серьезно. Очень серьезно. Это как с радиоактивными материалами: нельзя сталкивать на большой скорости два образца урана подкритической массы! Только мое предостережение гораздо важнее.

Волна, которую представляет из себя человеческая душа, очень хрупка. В Уиститиэле я поняла, насколько она хрупка, а это было лишь начало. Понимаете? Если Постигатель не откалиброван должным образом, он открывает разуму слишком большую, неподъемную для него правду, и разум начинает определять мир. Безупречно объективное восприятие Вселенной исключает любую неопределенность – и выбор. Без выбора нет сознания. Без неопределенности будущего нет и самого будущего. В какой-то момент процесс станет необратимым и самовозобновляющимся. Все вероятности исчезнут, все, что могло бы быть, станет… незыблемой историей. Лед вместо воды. Жизнь превратится в ньютоновскую модель. В механизм.

Именно этого ждет Сим Сим Цянь от меня, от моей машины. Он жаждет великой и ужасной всеобъемлющей определенности. Хочет познать Вселенную до ее полного уничтожения. Его единение с Богом не будет завершено, пока он не положит конец тому, что Бог создал. Почему-то эта катастрофа – его главная цель и мечта.

Если ему не помешать, он уничтожит все и вся, навсегда. Наша Вселенная превратится в твердую неизменную глыбу, плывущую в пустоте. Если он принимает в происходящем какое-либо участие, не доверяйте ему. Ни в коем случае. Если Постигатель у него, то знайте, что он задумал ужасное. Вы должны его остановить. Любой ценой.

Запись подходит к концу. Сияющий призрак Фрэнки Фоссойер застыл в воздухе, указывая пальцем куда-то в сторону. Джо наклоняется влево-вправо, изучая видение под разными углами. Затем ложится на пол лицом вниз и осматривает дощатый пол, легонько стучит по отполированным до блеска потолочным панелям. Он дает себе время восхититься этим крупнейшим в мире мобильным произведением искусства, созданным рескианцами еще до появления Сим Сим Цяня. Его можно ненавидеть уже только за развал ордена Джона-Творца. Увы, это лишь одно из его злодеяний.

Так-так. Под кончиками пальцев – едва различимая линия. Джо ведет по ней вверх, затем вниз. Явно тайник. Как же его открыть? Если его придумал Дэниел, то решение должны быть изящным. Если Фрэнки – математическим… Нет. Нет, она хотела, чтобы с этой загадкой мог справиться обычный человек. Обычный, но знакомый с такого рода механизмами. Каков же… О! Ну, конечно. Джо достает из кармана ключи от машины и проводит ими по гладкой поверхности панели. Да, да, ключи моментально притягиваются, будто их клонит сильным ветром. Магнит, на сей раз расположенный внутри, чтобы засов можно было сдвинуть любым металлическим предметом, приложенным снаружи. Никакого узора, никакой схемы нет. Какое движение откроет замок? А вдруг ошибка приведет к необратимым последствиям? Джо уверен: Фрэнки к тому времени уже научилась осторожничать. Сработает ли мина-ловушка, установленная десятки лет назад? И если не обезвредить ее, как скоро он сам взлетит на воздух? Сколько у него времени? Когда его бабушка решит, что он – не наследник, а враг?

Усилием воли Джо заставляет свой мозг вернуться к решению задачи.

Итак, схемы нет. Просто провести ключом по стыку? Получится некое подобие единицы. Нет. Единица ничего не значит. Обвести панель по периметру – начертить квадрат? Нет, опять-таки, квадрат – это бессмыслица. Здесь должно быть что-то очевидное, определенное. Фрэнки была одержима определенностью, к счастью или к несчастью. Одержима знанием. И при этом не оставила никакой схемы. Здесь ничего нет. Пустота. Вместо схемы – отсутствие схемы.

Он отстраняется, изучая контекст, вертя загадку так и эдак.

Что скрывает панель?

Все наоборот. Ничто там, где должно быть что-то… Вместо единицы – ноль.

Вот и ответ.

Ну, хорошо. Ноль так ноль. Как его рисовать, с наклоном или без, и если с наклоном, то в какую сторону? Как великая ученая, гений-амбидекстр французского происхождения пишет цифры?

Да как в голову взбредет.

– Как же его написать? – бормочет Джо себе под нос.

Полли Крейдл опускается на колени рядом с ним и целует его в лоб, словно благословляя. И рисует в воздухе круг. Похоже, она тоже догадалась, причем одновременно с ним. Утешение. Одобрение. Джо успевает порадоваться ее присутствию, ее потрясающему уму, который представляется ему в виде прекрасного механического ангела у нее в голове.

– По часовой, – говорит она, – естественно.

По часовой. Последнее послание Дэниелу. Сделай так, и все будет хорошо. Обещаю.

О, Фрэнки.

Он ведет ключом по кругу, начиная с двенадцати часов и двигаясь направо. Мгновением позже панель отъезжает в сторону. Джо заглядывает внутрь и замечает с другой стороны маленький твердый комок взрывчатки. Сдвинь он магнит не в ту сторону… Что ж, он не ошибся – и прекрасно. Сунув руку в тайник, он достает оттуда несколько исписанных от руки страниц. Листает их, затем откладывает в сторону.

– Что это? – спрашивает Полли.

– Выключатель, – отвечает Джо, затем, увидев ее недовольный взгляд, поясняет: – Ну, не выключатель как таковой, а список того, что необходимо сломать в определенной последовательности, чтобы не случился конец света. Список диверсанта.

Бастион, сидящий в сумке Полли Крейдл, принимается нюхать воздух своим крошечным носом и рычать.

Я готов, часовщик. Приступай.

Джо Спорк глядит на собаку.

– Вот так запросто, да?

Они оставляют все, как было, и закрывают за собой двери.

На вокзале Джо угоняет еще одну машину.

– Куда теперь? – спрашивает Полли.

Джо достает из кармана полароидный снимок Мэтью и Тэма.

– За джентльменским набором беглеца, – отвечает он.

Дорога до лавки дяди Тэма занимает больше времени, чем рассчитывал Джо, потому что Лондон массово покидают люди. На ток-шоу по радио озабоченные верующие и презрительные реалисты обсуждают текущие события. Выступают приглашенные эксперты: теоретики катастроф, юристы, комики. Нет, это пока не паника. Скорее, мандраж – как перед бурей.

* * *

Нужный дом стоит в конце узкой улицы.

Тук-тук.

– Кто там?

– Тэм, это я.

Явился, не запылился: на свежеугнанном «мерседесе» и с подружкой, которая сама похожа на преступление.

Тэм орет сквозь дверь:

– Нет-нет, вам полагается сказать: «Ах, разве сейчас пять утра? Да я, видно, совсем рехнулся! Простите ради бога!»

– Шиш да зарез, Тэм! Это Джо Спорк.

Дядя Тэм – похудевший и поседевший, но определенно он самый – распахивает дверь. С изрытого морщинами лица на Джо смотрят блестящие черные глазки суриката.

– Черт. Пожалуй, рано или поздно это должно было случиться… А разве я тебя не учил, младой Лохинвар [47] – который в бегах, влюблен и не струсит в бою, – что у обитателей Ночного Рынка нет имен? Мы не говорим «Я – такой-то», мы говорим «Меня кличут» вовсе не для того, чтобы феи в Летнюю Ночь не смогли вытащить у нас зубы, покуда мы спим, разинувши рты, а для того, чтоб не сдавать друзей и чтоб старику Тэму не пришлось молоть чушь вроде: «Простите старого пердуна, инспектор, я выжил из ума и не в состоянии узнать опасного преступника в лицо». Так-так, – добавляет он, наконец приметив Полли Крейдл. – Доброй ночи. Я передумал, можете входить. Мое имя?

– Не припоминаю, – как нельзя кстати отвечает та.

– Еще и воспитана как положено, – одобрительно бормочет Тэм. – Не то что шельмец Лохинвар.

– Мы приехали сюда на угнанной тачке, а потом, надеюсь, он раздобудет для нас еще одну, попросторнее, чтобы мы могли хорошенько покувыркаться на шоссе A303,– жизнерадостно сообщает ему Полли.

Тэм сверлит ее пристальным взглядом, затем вздыхает.

– Как я стар! – произносит он и угрюмо исчезает в недрах своего бунгало, оставляя дверь открытой.

Они проходят следом. Тэм при ходьбе подволакивает одну ногу. А ведь в молодости был одним из лучших форточников своего времени, с прискорбием вспоминает Джо.

Комнаты забиты хламом, и в них весьма прохладно. Простое жилище одинокого человека. Вдоль стен стоят высокие стопки книг: старая фантастика вперемешку с выпусками «Расписания движения европейских поездов» и всевозможных журналов, которые Тэм не удосужился выбросить. Одна полка целиком отдана бухгалтерским книгам старых транспортных компаний.

– Меня разыскивает полиция, Тэм. Ее тоже, полагаю.

Тэм смотрит на Полли.

– Нет, он издевается, клянусь богом, – бормочет старик. – Мотай на ус, – обращается он к Джо. – Если я не знаю, что вас ищут, то и предъявить мне, что я не сдал вас легавым, нельзя, верно? Или ты сюда повыпендриваться пришел – вздумал произвести впечатление на старого приятеля отца, недоносок ты эдакий? Зачем явился, Лохинвар? И что тут забыла твоя подруга с ногами от ушей?

– Мне кое-что нужно. Ничего из ряда вон.

Тэм сердито вращает глазами.

– Ты прям его копия! Он тоже говорил что-нибудь в духе: «Старина Тэм, сдается, у графини Коллиуоббл переизбыток бриллиантов, а у нас – определенно недостаток, так что хватай свои альпинистские кошки да крюки, будем покорять северный склон горы под названием Коллиуоббл-холл!» А потом не успеешь глазом моргнуть, как стоишь перед судьей, просишь о смягчении приговора и прикидываешься сраным дурачком!.. За чем пожаловали, говорю?

– За тем, что он тебе оставил.

Тэм хмурится.

– Точно? Времена изменились, Джо. Жить так, как жил Мэтью, теперь нельзя.

– Полностью согласен.

Тэм пристально смотрит на него, затем кивает.

– Не взыщи, я должен был спросить. Мэтью сказал, ты за ним вряд ли придешь, но все равно оставил. Умел планировать наперед, когда хотел. – Он что-то пишет на клочке бумаги: три цифры, буква, еще три цифры. – Склад за углом. «Хранилище Макмэддена». С виду современное такое, а на деле там ничего не изменилось. Первое число – номер нужной двери. Буква – этаж, а последнее число – номер камеры. Камера, разумеется, под замком.

– А ключ где? – спрашивает Полли.

Тэм ухмыляется.

– Ну…

Джо ухмыляется в ответ: из-под овечьей шкуры на секунду вываливается кончик волчьего языка.

– Тому, кому нужен ключ, без надобности то, что лежит в камере.

Полли удается уговорить Джо не таранить забор склада машиной (сгоряча он собирался поступить именно так), и тогда он просто разрезает металлическую сетку забора, не обращая никакого внимания на камеру видеонаблюдения. Полли опасается, что сработает сигнализация, однако все проходит гладко.

– На таких складах их обычно не бывает, – бормочет Джо, – а если бы сигнализация и была, это ведь не жилой квартал. Кому какое дело? Полиция явится в лучшем случае утром. Охранник тоже по своей воле не полезет на рожон, так? Даже если засек нас по камерам. Но он не засек, у этой камеры и шнура нет. Так везде. Они просто надеются, что тебе не хватит духу проверить.

– Камера беспроводная, – осторожно добавляет Полли Крейдл. – Помню, видела ее в каталоге.

– А-а… – Джо переводит взгляд на маленький объектив: тот выглядит уже не таким безобидным. – Тогда нам лучше поспешить. – Он ухмыляется, ничуть не раскаявшись, и Полли смеется.

Несколькими минутами позже они ныряют в тень под стеной из профнастила, и тем же болторезом Джо перекусывает дужку амбарного замка на двери камеры № 334. Просочившись внутрь, он закрывает за собой дверь и включает свет.

– Ого! – вырывается у него.

Это место по праву может считаться самым оранжевым местом в Англии. Да что там в Англии, на всем белом свете. Вдаль уходят бесконечные ряды оранжевых контейнеров, а за ними – оранжевые стены с оранжевыми дверями. Цвет не мягкий и не пастельный оранжевый, а ядовитый, пластиковый, искусственный оранжевый, не терпящий компромиссов. Такой оранжевый позволит вам разыскать свой контейнер даже в пургу или после схода лавины.

Полли Крейдл думала, что Джо срежет замок и с двери C193, но он просто приподнимает ее, снимая с петель, и без труда открывает. Амбарный замок служит дверной петлей.

Внутри сидит человек.

Он сидит к ним спиной в большом кожаном кресле. На человеке шляпа и перчатки. У его левой руки стоит саквояж, у правой – чехол для тромбона. Человек не шевелится.

Джо Спорк, прокравшись вперед, выдыхает. Это просто манекен. Обхохочешься, Мэтью в своем репертуаре. Небольшая встряска: чтобы не расслаблялся, видимо. Или чтобы проверить сына на вшивость. А может, просто шутки ради. Тут надо заметить, что Мэтью и сам в такой ситуации не преминул бы пустить пулю в манекен – и испортил бы тем самым прекрасную шляпу. Несколько часов назад Джо мечтал как раз о такой. Шляпа для покорения всех девичьих сердец на танцполе и для отбрасывания тени на лицо торговца паленым спиртным. Джо подходит ближе.

Застежка-молния на саквояже затвердела от времени и заедает. Джо дергает бегунок туда-сюда, и наконец сумка открывается.

Сорочки. Стопка банкнот – около тысячи фунтов бесполезными десятифунтовыми банкнотами старого образца. Маленький кошелек, в котором могут быть только бриллиантов. По нынешним ценам бриллиантов тут тысяч на двести. Деньги на мелкие расходы. Зубная щетка (Мэтью никуда не ездил без щетки). Пара банок консервированных фруктов. Бутылка скотча, пачка сигарет. И… ух ты. Еще стопка полароидных снимков, притом весьма фривольного характера: на одной из пирушек Мэтью румяный господин восседает на диване среди кокоток в откровенных нарядах. «До-Дон ни в чем себе не отказывает, 1 из 6», – написано рукой Мэтью на обороте. Весьма убойный компромат, хо-хо, наверняка этого До-Дон и опасался, когда они с Джо беседовали по телефону.

Джо оглядывается по сторонам и находит искомое: карточка приклеена клейкой лентой к чехлу тромбона. Грязная открытка из Брайтона от 1975 года, на которой изображена шаловливая танцовщица диско, с которой слетело платье.

Джо смотрит на открытку, молясь, чтобы сзади оказалось не длинное, слезливое, полное раскаяния или упреков признание в том, что у него есть пять сестер в пяти графствах и брат в Шотландии. Или что склад стоит на тайном кладбище.

«Джо, – гласит надпись размашистыми добродушными буквами. – Смажь затвор и обрати внимание на предохранитель, он разболтался. С любовью, папа».

Здесь, в камере, все эти годы хранилось свидетельство заботы Мэтью Спорка о своем единственном сыне. Жест любви и одновременно просьба о прощении. Не просто сувенир на память или набор вещей первой необходимости. Тревожный чемоданчик гангстера. На случай, если добропорядочная жизнь не задастся.

Джо без промедлений снимает одежду с манекена и переодевается. Костюм чуть великоват в плечах, зато в остальном сидит хорошо, даже брюки впору. Отец правильно угадал, каким он вырастет. Полли Крейдл молча наблюдает, как он надевает шляпу.

Затем он поворачивается к чехлу для тромбона.

Разумеется, никакой это не чехол для тромбона. Некоторое сходство присутствует, но в положении Джо никому не пришло бы в голову – за исключением Артура Салливана [48], пожалуй, – решать проблемы с помощью тромбона. В чехле, полагает Джо, лежит нечто куда более громкое и менее музыкальное. А еще – чрезвычайно противозаконное; впрочем, Джо уже давно нет до этого никакого дела. Он открывает чехол. Не-тромбон разобран: его части лежат в специальных отсеках с черной бархатной подложкой. В набор входят все необходимые инструменты и расходники для обслуживания и ремонта не-тромбона в домашних условиях. Есть даже ноты, объясняющие, как именно извлекать из не-тромбона музыку, и список ингредиентов для изготовления необходимых припасов. С внутренней стороны на крышке стоит клеймо производителя: корпорация «Ауто-Орднанс», Нью-Йорк.

Папин любимец. Пистолет-пулемет Томпсона.

Джо внезапно сознает, что очень долго ждал этого момента.

Он с улыбкой, осторожно соединяет между собой части пулемета, затем в полумраке встает. Кладет «томми-ган» себе на грудь, и его лицо расплывается в широкой мальчишеской улыбке.

– Наконец моя рука вновь совершенна,[49] – говорит Психопат Джо.

XVI

По стаканчику в клубе «Паблум»;

Йорге, Арвин и трикотузы;

то, с чем не шутят.

Клуб «Паблум» находится не в самом Сент-Джеймсском дворце, а чуть в сторонке, и он вовсе не такой старый, как может показаться по очкам стоящего у дверей швейцара. Задуманный как заведение, где господа, еще не растерявшие пыла души, могли бы приятно провести вечер подальше от древних окаменелостей (то есть завсегдатаев «Атенеума» и «Оксфорда и Кембриджа»), «Паблум» может похвастаться всеми необходимыми атрибутами оных, такими как кожаные кресла и дорогие сорта бренди, однако здесь принято обсуждать не болячки и недуги, а любовные похождения, и на все беседы распространяется правило строжайшей секретности, несоблюдение коего грозит нарушителю пожизненным лишением членства. Если на свете еще остались заведения, способные похвастаться собственной крепостной башней и наградной медалью за долгую и верную службу гангстерскому делу, то это «Паблум».

До-Дон – один из совладельцев клуба, поэтому Джо заказывает вопиюще древний и баснословно дорогой виски для себя и текилу «Патрон Голд» (с настоящим золотом в составе) для Полли Крейдл. Затем водружает ноги в двухцветных брогах на столик красного дерева и откидывает голову на спинку своего кожаного трона. К ним мгновенно подходит официант или, скорее, обер-кельнер, с просьбой больше так не делать и предложением сопроводить Полли Крейдл в дамский зал. Полли Крейдл улыбается и отвечает весьма вежливым отказом. Обер-кельнер продолжает настаивать, что в дамском зале ей очень понравится, а Полли продолжает очень вежливо отказываться, после чего обер-кельнер взывает к Джо, а Джо просит его живо позвать До-Дона и приподнимает полу пиджака, демонстрируя пулемет.

Обер-кельнер моментально исчезает из поля зрения, однако полицию не вызывает (поскольку господа, не растерявшие пыла души, склонны к подобного рода выходкам). Полли Крейдл достает Бастиона из сумки, и тот с удобством устраивается на парчовом диванчике. При своих небольших размерах он занимает его целиком. Джо благосклонно улыбается и замирает в ожидании.

Отчасти ему кажется (робкую и нерешительную часть своей души он теперь называет Прежним Джо), что он явился сюда преждевременно. Сперва надо все продумать, спланировать, бережно распределить ресурсы. Словом, надо проявить благоразумие. В ответ на сей призыв его внутренний гангстер издает губами звучный непристойный пук. Если жизнь преподносит тебе лимоны, делай лимонад. Если она преподносит компрометирующие кулуарные фото продажных банкиров в обществе широкого круга самых разных лиц, шантажируй до победного.

– Мне нужен До-Дон, – сообщил он Полли Крейдл на обратном пути в Лондон, – и мне нужен Ночной Рынок. Что бы я ни задумал, чувствую, без них мне не справиться.

Она занялась с ним любовью, как и обещала, между развязками № 15 и № 7. От головокружительных воспоминаний о том, как это было, Джо невольно прикрывает глаза.

Епископ в весьма традиционном облачении кладет глаз на парчовый диванчик и пытается на него сесть, но тут же с криком подлетает, когда в его высокопреосвященный зад впивается единственный Бастионов зуб, а после едва не испускает дух от ужаса, увидев розовые кварцевые глазки и зловонную ухмылку.

Мгновением позже к их столику подходит До-Дон с напитками.

– Здорово, До-Дон! – нараспев произносит Джо.

– Здравствуй, Хесус, добрый друг! – громко приветствует его До-Дон, кивая дрожащему епископу. – Приветствую, Ваше высокопреосвященство, знакомы ли вы с нашим Хесусом? Судя по имени, это ваш человек, впрочем, имя это широко распространено в Испании, откуда он родом. – Последнее сопровождается сердитым предостерегающим взглядом в адрес Джо и Полли. – В самом деле, граф Хесус из Санта-Мирабеллы, добро пожаловать! Боюсь, я еще не знаком с графиней, это ведь она? Прелестна, прелестна! – К этому моменту он уже поставил напитки и обнимает гостя, свирепо шепча ему на ухо: – Какого хрена ты тут забыл, паршивец?!

Джо Спорк примирительно улыбается и извлекает из кармана цветную копию вышеозначенного полароидного снимка.

– Я пришел с миром, Дон. Пусть мои фамильные владения лежат в руинах, наследие моего отца цело и невредимо. Верю, тебе принесет облегчение весть, что оно хранится в безопасном месте. Одну вещь он хотел передать тебе, но смерть забрала его… – тут он улыбается епископу, нашедшему в углу свободную от собак и неудобную с виду кушетку, и машет ему ручкой, – …то есть мне следовало сказать: «Господь всемилостивый и всемогущий призвал к себе его душу», здравствуйте, Ваше высокопреосвященство, очень рад знакомству, я – Хесус де ла Кастилья ди Манчего ди Риоха ди Санта-Мирабелла, а это моя дражайшая супруга Полиамора. Августейший двор Испании приветствует вас! Вас и вашу семью, да подарит им Господь детей, рожденных в браке, и да сотрясут их потомки эмпиреи! – А потом он оборачивается к До-Дону, и на его лице уже нет ни намека на благодушие, лишь абсолютный холод – печать дней и ночей, проведенных в «Счастливом Доле». – Так что ты выполнишь мою просьбу, старый черт, а не то твоя жизнь вплоть до последних минут будет полна скорби, ты меня понял? Потому что сперва тебе придется объяснить жене, что ты делал на том диване с певичками из «Розового попугая», и поверь мне, это будет ничто, ничто по сравнению с хаем, который поднимет пресса, когда все узнают, в чьей гостиной это происходило и кто тебя заложил, – а именно я, самый опасный, самый разыскиваемый преступник Великобритании. Они поднимут и перетрясут всю твою жизнь, уничтожат ее, как уничтожили мою, причем ничего не найдут про меня (что вызовет у них еще большие подозрений), зато, несомненно, найдут массу других неприятных фактов, которые ты предпочел бы не предавать огласке, а потом, если к тому времени я еще буду жив, я нагряну к тебе домой подобно очистительному пламени и покараю так, как никто еще не карал, аллилуйя!

Он воздевает руки к потолку и улыбается епископу, который вновь прячется за свежим номером «Файненшл таймс».

В глазах До-Дона вспыхивает пламя.

– Что тебе нужно?

– Адреса, Дональд. Имена и адреса. Я хочу знать все о личной жизни толстого и тонкого, правительственных вельмож нашей доблестной гражданской службы. Так же мне пригодится одно из твоих самых уединенных – ладно, сделаю поблажку и скажу «самых звукоизолированных» – жилищ. Полагаю, парочка таких найдется на краю Хэмпстед-Хит. Я готов принять одно из них, назовем его схроном. Суть ты уловил?

– Да, – цедит До-Дон, скрипя зубами, – уловил.

Пятнадцать минут спустя Джо стоит на четвереньках в ворохе местных газет, вырезая маленькие объявления и собирая зашифрованный в них адрес: идеальная иллюстрация к термину «параноидальная шизофрения». Особый шарм картине придают ножницы, извлеченные из набора для вышивания крестиком. По полу личных покоев До-Дона в клубе «Паблум» разбросаны цветные карандаши. Сам он не здесь (вероятно, выпускает пар в компании стриптизерш). Полли Крейдл стоит, опершись на стойку, как Лорен Бэколл, и прислушивается к бормотанию своего любовника.

– Так, нет, это «Адвертайзер». Хорошо. «Вернись домой, Фред, я все прощу» – ага, оно. Это «Кроули сентинел», а под ним… Ха! В точку. Далее… «Яксли таймс». «Будь моей, Абигейл, будь моей!» Нет, как-то чересчур пафосно… Фу ты, черт, оно настоящее. Ладно…

Так продолжается некоторое время: щелкают ножницы, летят обрезки. Минутой позже Джо расплывается в улыбке.

– Найди леди!

Полли тянет руку, потом осекается.

– Что я должна делать?

– Ничего. Все почти готово. Впрочем, нет, помоги мне: я никогда этого толком не умел. Смотри, тут что-то вроде кроссворда… Итак: «Продается атлас автомобильных дорог, третье издание». И: «С марта месяца начинаются занятия в клубе самообороны». Это дата: третье марта. Верно? Дальше: «Поем вместе под Звуки музыки, Токсли-армс, Довер-стрит. Билеты приобретайте заранее». Итак, Довер-стрит. Но какая? Их несколько, да и где номер или хотя бы… Эх!

Джо падает духом, очевидно, не найдя ответа на третьей вырезке. Полли Крейдл внимательно ее изучает.

– А может, подсказка – слово «Токсли»?

Он изумленно смотрит на нее.

– Точно! Я не туда смотрел. «Токсли-армс» – это вход. Паб. Паб в… – Он снова вчитывается в третью вырезку. – В Белфасте? Ерунда какая-то.

– А если «Белфаст» – название судна?

– Да! На Темзе. Нам нужен паб неподалеку от корабля Ее величества «Белфаст». Точно, я помню, оттуда можно спуститься в Тошерский удел. Ну да, конечно! – Джо улыбается. – Надевайте свое лучшее платье, госпожа Крейдл, и свои лучшие туфельки. Мы отправляемся на Ночной Рынок.

Рынок изменился – и в то же время нет; сегодня он расположен в огромном подземном водохранилище эпохи Генриха VIII, осушенном для проведения реконструкционных работ, обвязанном изнутри деревянными строительными лесами и освещенном химическими и заводными электрическими фонарями; запах воды перебивают цветочные ароматы из огромных кадильниц (благовония украдены, гласит гордая надпись на табличке, со склада химической компании в Гарчестере, специализирующейся на арома-продукции для дома и офисов, их можно приобрести по запросу). Люди бросают взгляды на Джо и Полли, понимающе кивают: ага, эти в бегах. Но те, что постарше и посмышленей, присматриваются, видят Джошуа Джозефа Спорка в гангстерской шляпе, в обнимку с дурной девицей, и понимают: что-то сейчас будет. По винтовому центральному проходу ползет от киоска к киоску слушок: Это парень Мэтью? Боже, ну и вымахал! И явно перешел дорогу Лили Ло, хотя все не так, как они говорят, уж мы-то знаем…

Человек по имени Ачим радостно приветствует их и угощает вином. Иные спешно отворачиваются – как бы ненароком не узнать чего-то, что может иметь отношение к ведущемуся расследованию. В любом другом месте Джо боялся бы, что их могут сдать, однако Рынок неприкосновенен: его жизнь возможна только в условиях абсолютной секретности, и всякого, кто раскроет его тайны, ждет суровая кара. Сейчас эта кара, должно быть, еще суровей, чем раньше, ведь вместо Мэтью Рынок теперь возглавляет Йорге (а точнее, вместо Джо, как Йорге сам охотно признает).

На самом верху водохранилища есть небольшое служебное помещение для насосной станции или, быть может, для отвода ливневых вод, откуда открывается вид на происходящее внизу. Здесь Йорге обустроил себе контору; безусловно, слушок дошел до него быстрее, чем Джо с Полли, но Йорге будет не Йорге, если не рассыплется в громогласных приветствиях.

– Охренеть и обосраться, никак Джо Спорк ко мне пожаловал! Мать-перемать! Ты хоть в курсе, что тебя фараоны обыскались, а?! Даже за меня награду посулили – а я всего лишь побывал с тобой в одной комнате! Иисусе! Вадим, никому ни слова, после прочтения вспороть себе глотку, понял?! Этого мудилы здесь не было!

У Йорге нет ни второго имени, ни фамилии, ни отчества. Он просто Йорге, чумазый парнишка с могучими руками, который всегда делился с Джо тортом и прятался в толпе. Йорге – человек, который не дал Ночному Рынку зачахнуть после смерти его короля. Он всюду таскался за Мэтью, как верный пес, поклонялся ему. Отец Джо легко и непринужденно обзаводился приспешниками и подмастерьями, а после его смерти Йорге готов был так же верно служить его сыну. Для своего возраста он был тогда невелик. Он и сейчас невелик – если смотреть по вертикали, – но малый рост с лихвой компенсируется объемами и русским аппетитом. Потоки воздуха, с силой вырывающиеся из его легких во все стороны, разносят по округе ароматы водки и селедки. Джо уверен, что Йорге нарочно разыгрывает спектакль, чтобы соответствовать ожиданиям окружающих. Ну кто, в конце концов, прожив в Лондоне всю жизнь, может до сих пор разговаривать, как матрос из Красноярска? Только Йорге.

За столом напротив сидит Вадим – тип в дорогом костюме и очках в золотой оправе. Взгляд его выражает глубокое чувство собственного достоинства, которое можно ошибочно принять за страдание или признак поэтической натуры. Он на миг останавливает этот взгляд на Поллином декольте и тут же прячет, наткнувшись на ее широкую вызывающую ухмылку.

– Послушай, Вадим! – говорит Йорге, всплескивая коротенькими толстыми руками. – Я просто обязан поговорить с этим парнем, ясно? Долг чести, понимаешь? Слушай, говорю как на духу: ты худший фотограф в жанре ню на всем белом свете. Серьезно, тебе лучше не лезть с камерой к девчонкам и фотографировать внутренние дворики. Эти снимки… – Он потрясает в воздухе стопкой фотографий шесть на восемь дюймов и принимается их листать. – …Господи, Джо, ты только глянь. Это какое-то пособие для студентов-медиков. А это – для ботаников. Или агрономов. Джо, вот на что это похоже, по-твоему?

– Это… Хм, я почти уверен, что это баклажан.

– Хвала милосердному агнцу, дружище, это действительно баклажан! И больше на фото ни хера нет, я прав?

– Ты прав, Йорге, да.

– А между тем это фотография Вадимовой подружки Светланы, которую – и здесь я ни капли не преувеличиваю, ясно? – я мечтаю увидеть голой даже больше, чем Кэрри Фишер из «Возвращения джедая». На этом сраном снимке она абсолютно голая. Однако мы этого не видим, потому что фотографу взбрело уткнуться в нее объективом, а иначе ты просто взорвался бы на месте от одного взгляда на эту красотку. Желаешь увидеть портрет Светланы в полный рост?

– Давай.

– Мы все желаем, Джозеф! Увы, это не представляется возможным, потому что горе-фотограф решил не снимать ее в полный рост. Уходи, Вадим, я тебя умоляю. Мне надо поплакаться другу в жилетку, ясно?

Джо Спорк ждет. Как только Вадим отбывает, стискивая в руке порно-снимки баклажана, лицо Джо мрачнеет, черты становятся резче.

– Я по делу, – говорит он.

– Серьезно? По настоящему делу? Не из-за гребаных игровых автоматов, я надеюсь?

– По настоящему.

– Решил меня вытурить, Джо? Вздумал прибрать Рынок к рукам?

Йорге шутит. Валяет дурака. На его широком лице нет ни намека на злость или тревогу. Джо Спорк гадает, где сейчас его оружие. И люди.

– Нет, Йорге. Рынок твой. Я действительно решил вернуться в игру, но на твое место не претендую. Слишком хлопотное дело для такого честного злодея, как я.

Облегчение успевает промелькнуть в глазах Йорге, его плечи слегка обмякают, когда отпадает необходимость нежданного насилия.

– Честный злодей! Да! Ей богу, Джо, в этом мире должно быть больше честных злодеев.

– Я рад, что ты так думаешь, потому что мне нужна помощь.

Йорге мрачнеет.

– До меня дошли слухи, что Крейдл исчез, а ты в бегах. Ты, случаем, не на мели? Я могу помочь тебе с отъездом. У датского посла случилась маленькая неприятность. Он, видишь ли, зарубил любовника жены газонокосилкой. Однако одолжений я никому не оказываю, Джо, даже тебе.

Вместо ответа Джо извлекает из кармана один из самых крупных бриллиантов Мэтью и кладет его на стол.

Йорге потирает руки.

– Окей, мистер Спорк знает, как надо вести дела. Славно, славно! Рассказывай, что тебе нужно.

– Мобильники. Анонимные банковские счета. Твой датский посол сможет нарисовать нам документы – сегодня, прямо сейчас?

– Конечно. Ты мне камешки, я тебе деньги на счет. Курс выгодный, своих не обижаю. Ты, главное, не бузи. Купишь «феррари» и разобьешь его на Пэлл-Мэлле – будут проблемы. – Йорге разбирает смех; затем, увидев задумчивое выражение лица Джо, он осекается. – Вот че-е-рт. Ты сейчас похож на Мэтью. Не надо так делать, ты меня пугаешь. Ладно, что еще?

– Сообщи всем на Рынке, что я затеваю дело.

– Большое?

– Больше не бывает. Я серьезно, Йорге. Самое важное дело. Мне нужны люди, Йорге. А я нужен им. Пригодятся все, даже старички.

– Вряд ли ты им нужен, Джо. Боюсь, им на тебя насрать.

– Для этого дела им нужен я. Другие не справятся.

– Что за дело?

– Охрана.

– Надо снять охранника?

– Надо им быть. Помешать убийству.

– Кого хотят убить?

– Вселенную.

Йорге изумленно глядит на него, затем на бриллиант, затем на Полли Крейдл. Та кивает.

– Ни хера себе. Вселенную теперь можно убить?

– Можно.

– Не просто весь мир? Этого, кстати, было бы вполне достаточно.

– Начнут с нашего мира и всех, кто в нем есть.

Йорге запрокидывает голову и устало смотрит в потолок.

– Это случайно не с пчелами связано?

– С ними.

– Пчелы – это плохо. Ходят слухи, что любому замешанному в этой истории светит какая-то секретная тюрьма для террористов. А ты… тебя ищут, Джо. Ищут всерьез. Может, ты и впрямь засранец, Джо. Знаешь, самые хорошие люди иногда слетают с катушек. Я начинаю подозревать, что мне не стоило тебе помогать, даже по старой дружбе. Даже за очень крупный камешек.

– Про рескианцев слышал?

– Про гребаных монахов-мразей-изуверов – про этих рескианцев?

– Да.

– Слышал достаточно, чтобы не лезть в это дерьмо. Потом хер отмоешься.

Джо ухмыляется.

– Так вот, я не с ними. Я против них. Они хотят меня убрать.

Йорге кивает.

– Стало быть, ты не совсем засранец. – Он поводит головой из стороны в сторону, будто уворачиваясь от ударов. – Не засранец и не злодей. Однако играешь по-крупному, даже если конца света не будет. В опасное дело ввязался.

– Короли и принцы, Йорге, – звучно произносит Джо, точь-в-точь как Мэтью.

Йорге невольно улыбается.

– Ага. Короли и принцы, помню-помню. Но… Джо, ты серьезно? На кону судьба Вселенной?

– Похоже на то.

Йорге вздыхает.

– Твою ж мать, Джо! Двадцать лет от тебя ни слуху, ни духу, а теперь ты объявился, чтобы спасти мироздание?

– Ну, я все-таки Спорк. Мы по мелочам не размениваемся.

– Да уж. Согласен. – Йорге крутит огромной головой; сквозь слои плоти доносится оглушительный хруст позвонков. – Мать твою, – повторяет он весьма задумчиво. И добавляет, как бы ставя точку: – Ма-ать!

Наверху, при свете дня, До-Дон оставил при входе в «Паблум» конверт, а с ним – строгий запрет пускать Принца в клуб. Этот приказ он сопроводил такой изощренной аристократической бранью в адрес последнего, что в глазах швейцара, протягивающего Джо конверт, читается одновременно упрек и восхищение. Внутри – несколько страниц печатного текста и записка от руки с адресами двух домов, а так же связка ключей от третьего.

Ускориться, размышляет Джо, вот что сейчас самое важное. Нельзя сидеть на месте, нужно постоянно двигаться, набирая темп. Даже маленькое тело, пущенное с правильной скоростью, способно произвести весьма ощутимый плюх.

Он смотрит на Полли Крейдл.

– Ты не обязана мне помогать. Я попробую обойтись сам.

Она цокает.

– Ровно наоборот. Это я попробую обойтись сама.

Джо молча недоумевает. Полли приподнимает бровь и вносит ясность:

– Скажу больше: ты не должен, не можешь в этом участвовать. Одному богу известно, что сломается у тебя внутри в следующий раз. Ты нравишься мне сумасшедшим, Джо. Но не овощем.

– Так ведь…

– У меня получится, Джо. А ты будешь стоять в сторонке и наблюдать. И потом. Должен же ты увидеть меня в деле. – Она хмурится. – Впрочем… здесь мне, пожалуй, понадобится сила. Нет, – отрезает Полли, увидев, что Джо уже рвется в бой, – не физическая. Сила убеждения.

– Убеждения?

– Я занимаюсь расследованиями, Джо. Умение убеждать входит в мои обязанности. Итак. Смотри и учись.

Он повинуется.

Полли Крейдл без труда управляется с предоставленным Йорге одноразовым мобильником. Она обворожительна, внушает доверие и самую капельку приставуча. Джо вспоминает слова Мэтью: можно средь бела дня ограбить богатый дом, если у тебя есть лестница и красотка в вечернем платье, которая будет эту лестницу держать. Старушки оценят твою галантность, копы еще и подсобят. Жизнерадостная, обаятельная и полная надежды, Полли у всех без исключения вызывает желание помочь. Она незаметно настраивает чиновников друг против друга и проворно просачивается в лазейки между различными отделами и службами госструктур, умудряясь выведать все их тайны.

Через скучающую секретаршу Ламбетского дворца она выходит на престарелого священнослужителя в Солсбери, отвечающего за предоставление охраняемого жилья свидетелям по делам о преступлениях церкви. Его недавно просили подыскать безопасное жилье для пожилой женщины, которую разыскивают недоброжелатели. Полли наотрез отказывается от любой информации по этому делу, вежливо журит его даже за упоминание старушки, и он нежится в лучах ее благоразумия. Минутой позже она уже беседует с его ассистенткой по совершенно другому вопросу, но умудряется выпытать имя мирянина, недавно вернувшегося из Афганистана, желающего искупить свои грехи и недавно приставленного охранять старушку. Короткий разговор с бывшим коллегой из городской администрации позволяет ей раздобыть домашний телефонный номер охранника: его жена с восторгом узнает, что мужу положена премия за боевые заслуги, и обеспокоенно сообщает, что связаться с ним пока не может, так как он уехал в Ройтон по работе и не отвечает на звонки.

Так Полли находит телефон солдатского паба под названием «Скрещенные ключи», стоящего прямо напротив дома, в котором Церковь снимает для Гарриет Спорк временное жилье, охраняемое послушниками сержантом Бойлем и капралом Джонсом, отставными бойцами специальной воздушно-десантной службы Ее Величества. Поскольку они охранники, а не надзиратели, и поскольку Полли, хоть и умеет принимать весьма устрашающий вид, явно состоит в разных весовых категориях с сержантом Бойлем, попасть в квартиру не составляет ей никакого труда: она просто стучит в дверь.

– Миссис Гарриет Спорк? – говорит Полли Крейдл.

– Сестра, – рассеянно поправляет ее Гарриет.

– Я – Мария Ангелика Крейдл. Мы с вами однажды вместе пекли печенье. С шоколадным сюрпризом внутри.

– О. Да, милая. Конечно!

– В целях установления доверительных и открытых отношений должна вам признаться, что в процессе готовки я съела две трети «сюрпризов».

– Да, – с легкой улыбкой отвечает Гарриет Спорк, – это не ускользнуло от моего внимания.

– Кроме того, я состою в близких – эмоциональных и сексуальных – отношениях с вашим великолепным сыном. Отдавая себе отчет, что такого рода отношения не приветствуются в христианском сообществе, смею заметить, что они все же относятся к категории серьезных, то есть, в современном мире потенциально предшествующих браку и продолжению рода.

Джо Спорк силится не проглотить язык. Один из послушников весело хлопает его по спине.

– Ты попал, парень!

Гарриет кивает.

– Поняла вас.

– Все это я сообщаю потому, что хочу пригласить вас принять участие в крайне противозаконном плане, недавно разработанном мною в целях спасения жизни вашего сына и привлечения к ответственности тех, кто причинил много боли ему и другим людям. Кроме того, я убеждена, что это позволит спасти человеческий род от конца не только страшного, но и святотатственного, или, по меньшей мере, избавить общество от одного исключительно нехорошего человека.

– Ясно, – говорит Гарриет Спорк.

– Если вы готовы в этом участвовать, то вы должны прямо сейчас идти с нами и делать все, что я велю. Не стану скрывать, это чревато определенными рисками. Поздоровайтесь с сыном.

– Здравствуй, Джошуа.

– Здравствуй, мама.

– Я только захвачу пальто, – говорит Гарриет Спорк.

– Вот и славно, – отвечает Полли. – Одна есть.

Эбби Уотсон сидит на неудобной скамейке возле больницы святого Петра и святого Георгия на Стокер-стрит. Жена анархиста, которая «якшается с террористами», выглядит одинокой и беспомощной. Она даже не поднимает головы, когда к ней подсаживаются.

– Миссис Уотсон, – обращается к ней женщина.

– Уходите.

– Уйду очень скоро, так как времени у меня нет. Я намерена похитить и допросить одного из людей, ответственных за страдания вашего мужа, а затем передать эту информацию моему любовнику, Джо Спорку, который воспользуется ею для предотвращения махинаций преступной личности, намеревающейся извлечь выгоду из действий вышеупомянутых людей. В случае моего успеха этот человек, вероятно, скончается. А если не скончается, то навсегда сядет в тюрьму. Неминуемая кара в том или ином виде постигнет правительственных чиновников, допустивших и даже одобривших его злодеяния.

Эбби Уотсон поднимает глаза. Женщина молода, миниатюрна, темноволоса и очень хороша собой; в ней чувствуется сталь, какую Эбби встречала крайне редко. Рядом сидит слегка сконфуженная старушка изнуренного вида. Она нервно улыбается.

– Также хочу сообщить, – продолжает молодая женщина, – что если с вашей стороны не поступит возражений, Грифф сегодня днем будет переведен на лечение к швейцарскому врачу. Доктор фон Берген вместе с командой специалистов уже вылетел сюда из Цюриха. Грифф станет участником экспериментальной программы лечения ожогов, подразумевающей культивирование органов и тканей на полимерной матрице с использованием нейральных стволовых клеток. Насколько я понимаю, процесс этот удалось ускорить настолько, что они растут прямо на глазах. Доктор фон Берген полагает, что Грифф полностью восстановится, если дать ему достаточно времени и обеспечить правильный уход – и то, и другое у него будет. Данное лечение не влечет за собой почти никаких рисков, особенно если учесть, что альтернативных вариантов у вас не так много. Имейте в виду, что вы имеете полное право отказаться от участия в моей деятельности – я вас прекрасно пойму.

Эбби Уотсон скалится.

– Дураков нет!

– Значит, уже двое, – кивает Полли Крейдл.

– Черт побери, я решила, вы никогда не приедете! – восклицает Сесилия, не дав Полли и рта раскрыть. – А потом подумала, что слишком стара для вас. Где этот гад? Заткнись, Фолбери, я еду с ними – и нечего тут. О, Гарриет, здравствуй, слава небесам, теперь я чувствую себя не столько старухой среди младенцев, сколько бабушкой на прогулке с отпрысками и внуками. Кстати об отпрысках, где мой мальчик? Неважно, неважно, давайте скорее перейдем к той части, где мы попираем змия. Я прихватила самые устрашающие зубы!

И действительно, у нее в руках – стальная челюсть, изготовленная в 1919-м году по заказу американского изыскателя, любившего жевать камни и пробовать руды на зуб.

– Итого трое, – объявляет Полли и рассказывает всем, что надо делать.

Джо Спорку, сидящему в заднем конце минивэна, угнанного им специально по этому случаю, кажется, что они чересчур расхихикались.

Следуя указаниям превосходного навигатора (с женским голосом), они едут по адресу, который Полли выбрала из предоставленного До-Доном списка, затем поднимаются на лифте на нужный этаж. Джо остается в дальнем конце коридора, а Полли – с Гарриет, Эбби и Сесилией за спиной, – звонит в дверь.

Когда раздался звонок, Эрвин Каммербанд принимал душ у себя дома в Паддингтоне. Квартира очень современная; молочно-белые стены и мебель с острыми углами, стеклянный обеденный стол в одном углу огромной кухни-столовой-гостиной и дорогой кожаный диван кремового цвета в другом. Эрвин Каммербанд очень любит этот диван, потому что внутри спрятана мудреная система реек, позволяющих спине занимать любое положение. Он никогда не пользовался этим устройством, но сам факт его наличия в квартире скрашивает ему жизнь.

Эрвин, стоя в душе, осмотрел себя и решил, что похож на блестящую ацтекскую пирамиду из плоти, в которой вместо ступеней – великолепные жировые складки. Он с наслаждением намылился мочалкой из люфы наводя блеск на сие сооружение, и промыл каждую драгоценную складочку, вновь и вновь обминая и наглаживая ее пальцами. Затем еще разок окинул себя взглядом и c удовольствием отметил, как влажно блестит кожа в мягком электрическом свете. Сильные конусообразные ноги и узловатые колени без труда удерживали глыбу его тела. Эрвин знал, что легок на подъем. Лет через двадцать, пожалуй, ему придется избавиться от части этого великолепия, дабы поберечь сердце и суставы. Кроме того, кожа одрябнет и потеряет упругую эластичность, придающую ему столь соблазнительный вид.

Сегодня утром – во время очередного обмена интересными фактами на совещании – он узнал от Родни Титвистла, что сумоисты в ходе обучения должны мыть друг друга. В частности, младшие, менее прославленные борцы обязаны помогать с водными процедурами старшим. Эрвин не представлял, зачем ему могла бы понадобиться такая помощь. Ежедневный ритуал омовения дарил ему прекрасную возможность узреть свое тело во всем его великолепии. Каждая пригоршня тугого жира напоминала о каком-нибудь роскошном и обильном пиршестве; каждый фунт плоти был результатом долгих часов упоительного чревоугодия и блуда. Он любил истории, хранящиеся под кожей, и дорожил ими почти так же, как своим восхитительным телом. Эрвин Каммербанд был не просто толстяк, страдающий ожирением, – поганое словцо придумали (наверняка из зависти) злопыхатели, пуритане и паникеры, – он был гигант; стоя в своей необыкновенной душевой с бетонным полом и зеркальными стенками, из которых вырывались крепкие очистительные струи, он решил, что подобен самому Посейдону (надо будет раздобыть трезубец и рыбий хвост). Эрвин Великолепный – бог воды!

Увы, все когда-нибудь заканчивается. Он вышел из кабинки и осмотрел полку с лосьонами. Эрвин мог готовиться к выходу из дома целый день, но игра стоила свеч: женщины всех форм и размеров, со всех уголков Земли, любых судеб и всех возрастов (стоило им преодолеть первоначальное модное отторжение перед мужчиной такой комплекции) неизменно испытывали благоговение при виде его тела, потребность окунуться в него и с наслаждением поплескаться. Нынешняя подруга Эрвина, Хелена (по всем существующим канонам писанная красавица аргентинского происхождения, притом зверски богатая) только что уведомила его по электронной почте о своем желании накормить его с рук красной икрой, а потом скакать на нем, как на поло-пони. Предложение показалось Эрвину Каммербанду весьма заманчивым.

А потом в дверь позвонили. Хелена приехала раньше положенного; впрочем, ретивость в подобных делах, рассудил Эрвин Каммербанд, может заслуживать только похвал. И все же ей не мешает поучиться терпению. Процесс подготовки Эрвина к поединку, долгий и пышный ритуал, не терпел спешки. Вероятно, он разрешит ей ассистировать. Образ Хелены в длинном вечернем, разумеется, платье, покоряющей гору Каммербанд, прилежно и даже почтительно умащивая благовониями его телеса, обладал немалой притягательностью.

Он подпоясался банным полотенцем (изготовленным на заказ) и изящно шагнул в прихожую. Сделал большой вдох, принимая как можно более устрашающие размеры, и широко распахнул дверь.

– Дрожит мой зад, с ума сводя девчат! [50] – пропел Эрвин Каммербанд, вставая в героическую позу.

Ни одна из стоящих за дверью женщин не была Хеленой, кроме того, широкая улыбка одной из Не-Хелен обнажала стальные зубы. Их было четверо – или, скорее, трое сзади, а одна впереди. В атаманше – или божественной амазонке – Эрвин с прискорбием узнал Марию Ангелику «Полли» Крейдл.

– Если это правда, я нахожу это весьма… странным и пугающим, – произнесла она.

Эрвин Каммербанд всей душой надеялся, что хорошо завязал полотенце, потому что отчетливо ощущал в районе паха неприятное сжатие. Три женщины показались ему, выпускнику престижного университета, пугающе знакомыми. Три грайи. Три парки. Девой была, очевидно, Эбби Уотсон (Господи помилуй!) с мужниным багром в руке, матерью – Гарриет Спорк, отставная подружка гангстера, ушедшая в монастырь отмаливать грехи, а теперь явно возобновившая бандитскую карьеру, ну, а старухой – зубы! О боги, что за зубы! – Сесилия Фолбери из «Гартикля». Эрвин остановил полный надежды взгляд на Полли Крейдл, маленькой, очень напряженной и… неумолимой. В одной руке она скромно, стараясь не привлекать лишнего внимания, держала очень большой пистолет – старинный, в хорошем состоянии, причем из него, похоже, недавно стреляли. Эрвин Каммербанд невольно подумал о двух покойниках, найденных в квартире Эди Банистер, и последнем сообщении от Родни Титвистла о смерти самой Банистер.

Нет. Это не грайи. Это хуже. Трикотезы! – гаркнул кто-то у него в голове. Безумные вязальщицы, что присутствовали на всех казнях и вязали, вязали шарфы из волос покойников. Беги, Эрвин! Спасайся!

Однако Каммербанду не пристало спасаться бегством из собственного дома. Истинный Каммербанд должен стоять до последнего. Особенно когда дуло револьвера «Уэбли Мк VI» упирается в громадное брюхо, представляющее собой легкую мишень даже с дальней дистанции, а уж на таком близком расстоянии и подавно.

Эрвин Каммербанд глядит на трех чрезвычайно решительных женщин и на неумолимую хозяйку своры, холодея и съеживаясь от ужаса. Он бросает взгляд вниз, на свое полотенце.

– О, – жалобно выдавливает он.

– Мистер Каммербанд, – мурлычет Полли Крейдл, – не соблаговолите ли пройти с нами?

Где-то в глубине квартиры лежит беспроводная тревожная кнопка, которую он всегда носит в кармане. Она водонепроницаемая и даже оснащена специальном ремешком для ношения в душе, но ужасно мешает намыливаться и – поскольку разработали ее не «Эппл» и не «Сони», а Минобороны, – выглядит отвратительно. Посему в данный момент она недоступна, хоть он и менял на днях батарейку. Эрвин еще раз бросает взгляд на багор с гравировкой «УОТСОН» на рукояти и холодеет – пуще прежнего, – догадываясь, что это может сулить лично ему.

Эбби Уотсон пепелит его гневным взглядом.

Эрвин Каммербанд вздыхает и послушно следует за дамами.

– Ваша фатальная ошибка, – начинает Полли, когда они приезжают в дом у парка Хэмпстед-Хит, – заключается в неправильной оценке своего положения относительно врагов, к числу которых, ввиду вашего недавнего нападения на Джошуа Джозефа Спорка, я теперь принадлежу. Вы, как и полагается участникам тайного заговора, одержимым жаждой наживы, убеждены, будто вы и ваш очаровательный друг Родни Титвистл – люди безнравственные.

Мерсер Крейдл сидит за письменным столом в другом конце комнаты, потягивает чай и наблюдает за сестрой в деле. Поблизости устроились зловещим полукругом трикотезы. Сесилия Фолбери заняла самое большое посадочное место, деревянное кресло-качалку, приглянувшееся ей своей нарочитой неуместностью на допросе. Она пьет чай, громко втягивая его сквозь металлические зубы. К книжному шкафу в дальнем конце комнаты прислонился высокий широкоплечий мужчина в длинном черном пальто. Он в тени, однако в абрисе лица без труда угадывается Самый Разыскиваемый Преступник Великобритании. При этом в нем чувствуется какая-то… собранность. Парень повзрослел.

Кресло, в котором сидит сам Эрвин, – дорогое, с цветочной обивкой. Очень удобное. Ему позволили не снимать полотенце и для тепла даже выдали плед.

Полли Крейдл продолжает:

– Вы полагаете, что вашей низости нет предела. Эта убежденность дает вам ощущение безнаказанности. Вам нравится верить, что в этой ситуации вы – если позволите выразиться столь примитивно – плохие парни. Кроме того, вы тешите себя мыслью, будто ваши дурные деяния – которые приятны вам едва ли не до мурашек – вызваны суровой необходимостью и потому оправданы. Без них, пожалуй, действительно было бы не обойтись, но это не отменяет того факта, что они – зло, а значит, в каком-то смысле, и вы тоже. Вы взвалили на себя это бремя ради благополучия страны и мира, вы жертвуете чистотой собственной души ради спасения человечества. Это достойно восхищения.

– Такой ход мысли делает нас… – Полли обводит рукой комнату. – …хорошими ребятами. Мы слегка сбились с пути, но вообще-то добры и благородны. Как следствие, вам не страшно находиться с нами в одной – очень тихой, очень уединенной – комнате. Вам кажется, что вы в безопасности.

Она улыбается, затем шикает на собаку, которую Эрвин Каммербанд уже заметил ранее: та вцепилась в некий предмет, торчащий из саквояжа на полу. Гарриет Спорк подбирает саквояж с пола и начинает рассеяно выкладывать вещи на стол. Резиновый фартук. Медицинские трубки. Эрвин Каммербанд чувствует, как внутри у него что-то резко ухает вниз. Полли Крейдл кивает – мол, спасибо, – и продолжает речь:

– Штука в том, Эрвин – вы ведь не против, что я называю вас Эрвином? – штука в том, что на самом деле вы с Родни – люди неплохие. Вы не нарушаете закон просто так, из прихоти, не злоупотребляете властью. Вы не держите зла на других людей. Вероятно, вы ждете, что сейчас я скажу, будто тоже ни на кого не держу зла. Увы, увы. Вы сознательно отправили моего возлюбленного на пытки. Подобные вещи я принимаю на свой счет, Эрвин. Могу ли я добавить – inter alia [51] – что пытать кого-либо чужими руками даже постыднее, чем делать это самому?

Далее из саквояжа извлекаются: полпачки медицинских перчаток. Марля. Корпия. Лейкопластырь. Дистиллированная вода. Спирт. Диковинные ножницы с загнутыми концами, напоминают садовые, какими срезают виноградные кисти, но в действительности имеют иное, сугубо медицинское предназначение. Сесилия Фолбери нагибается, достает кусок мягкой пластиковой трубки, замеряет ее рукой, откусывает лишнее и замеряет вновь. Так-то лучше.

Гарриет Спорк вздыхает. В груде принадлежностей чего-то не хватает. Как же так? Собака, что ли, стянула? Такая элементарная вещь, не могли же они забыть… Да где он?

Положение спасает Эбби Уотсон.

– Бастион! Фу!

Несносная псина. Вот же он! Жгут. Эбби Уотсон кладет его на стол и смотрит на Эрвина без намека на сострадание.

– Моему мужу, – отрешенно произносит она, – сейчас должны делать операцию.

Тут воцаряется действительно полная тишина – такой тишины Эрвин не слышал много лет. Даже Сесилия Фолбери перестает пить чай.

– Да, – вкрадчиво продолжает Полли Крейдл. – И все же должна с прискорбием сообщить, что вы и ваш друг Родни – вовсе не плохие парни, то есть, плохие, но не в том смысле. На дурные поступки вас толкает необходимость. Вы – хорошие. Из чего следует, что мы – нечто совсем иное. Противоположное, я бы сказала. Вы попали в лапы злодеев. Советую вам хорошенько задуматься о том, чем это чревато. – Она не показывает и даже не смотрит на разложенные на столе предметы, однако Эрвин невольно на них косится. – Мистер Каммербанд, – ласково продолжает Полли, – вы ошибочно полагаете, что ваша безопасность гарантирована нашей порядочностью, но это не так. Мы безнравственны и взбешены. В этой комнате нет места порядочности. Вы приложили руку к убийству Эди Банистер. Вы похитили сына Гарриет и подвергли его допросу с пристрастием. Вы покалечили супруга этой женщины. И забрали у меня друга.

– В данный момент я не могу сказать, станет ли Джошуа Джозеф Спорк моим возлюбленным, – продолжала Полли. – Я много об этом думаю. Вопрос еще открыт. А вы пытаетесь лишить меня возможности на него ответить. Джо Спорк не ваш, вы не имеете права его забирать и каким-либо образом препятствовать нашему общению, мистер Каммербанд. Он мой, пока я не решила иначе. Вы причинили ему душевные и физические страдания, опорочили его имя. Если кто-то и вправе доводить его до слез, причинять ему боль и творить с ним всякое, то лишь я.

Вы не представляете, как мы взбешены. И вы здесь, с нами, в стране Твори-что-хочешь – ну, вроде Страны Чудес, мистер Каммербанд, только гораздо страшнее.

Она зубасто улыбается.

– Одна моя подруга сказала бы, что мы aglæc-wif. Старые ведьмы. Или «женщины, наделенные Силой». То, что произойдет с вами сейчас, может подтвердить правильность как первого, и так и второго толкования.

Некоторое время они просто молча сидят, прислушиваясь к шуму машин за окном и шелесту ветра в ветвях деревьев; Сесилия Фолбери пытается извлечь застрявший в ее антикварной челюсти кусочек крекера. Пес Бастион, цокая когтями по полу, приближается к Джо Спорку и скорбно булькает, пока его не поднимают на ручки.

Эбби Уотсон роется среди пыточных принадлежностей на столе, словно раздумывая, с чего начать. Эрвин Каммербанд смутно припоминает, что она – дипломированная медсестра. Кто сейчас с ее детьми? Не думала ли она взять их с собой? Даже Мерсеру Крейдлу как будто становится немного дурно при мысли о том, что случится дальше, и этот факт в самом деле вселяет тревогу, потому что Мерсер, насколько известно Эрвину Каммербанду, не испытывает ни малейшего сострадания к тем, кто смеет покушаться на благополучие его семьи.

На Эрвина падает тень; тень эта наполняет его чувством вины. Он украдкой делает вдох и морщится от вони из собачьей пасти. Бастион с любопытством принюхивается к его ноге, а потом зевает, демонстрируя слюни и обломки зубов.

– Мерсер, – говорит Полли Крейдл, – будь так добр.

Мерсер встает, выходит и вскоре возвращается с большой стеклянной банкой или бутылью, полной красноватой жижи.

– Вот и славно, – хлопает в ладоши Полли Крейдл. – Теперь, когда мистер Титвистл с нами, вас не будет мучить совесть, что вы говорите за его спиной. – Она показывает на жижу. – Впрочем, боюсь, сейчас трудно определить, за спиной мы у него или нет.

Эрвин Каммербанд ошарашенно смотрит на банку. Родни Титвистл?.. С ним не могли сотворить такое, он почти в этом уверен. Однако слова Полли Крейдл показались ему вполне убедительными. Равно как и инструменты на столе.

Тишина в комнате становится весьма гнетущей.

– Нет, – вдруг встревает Джо Спорк. – Я не такой. Мы не такие.

Полли Крейдл переводит взгляд на него.

– Это… – Он обводит рукой комнату. – Это они. Они такие. Не мы.

Полли Крейдл кивает.

– Допустим.

Джо опускает псину на пол и заглядывает Эрвину в глаза.

– Эрвин. В банке – куриные потроха. Мы не собирались выпускать вам кишки или засовывать части вашего тела в измельчитель отходов.

– А я и не думала вас жрать, – вставляет Сесилия Фолбери (звучит почему-то не очень обнадеживающе).

– Действительно, – продолжает Джо Спорк, – хотя Эбби очень настаивала, чтобы я отлупил вас доской, посыпанной солью. За то, что случилось с Гриффом.

– И я готова была лично купить соль, – строго добавляет Гарриет.

– Однако вы должны нас выслушать, Эрвин. Вы понимаете, что так нельзя? Это катастрофа. Просто кошмар. Рескианцы – чудовища. Их боятся прожженные бандиты, что звучит неплохо и даже круто, пока вы не осознаете, что вообще-то должны быть на стороне ангелов. Вы настроили пыточные лагеря в глуши, бросаете туда людей без суда и следствия. Черт, да нас работает Воган Перри! И не говорите мне, что цель оправдывает средства, потому что это не так. Цели мы не достигнем никогда, финала не будет. Средства – вот что нам остается. С чем нам приходится жить. А если финал и будет, если Эди Банистер была права и Сим Сим Цянь задумал уничтожить мир, тогда мы возвращаемся к пункту первому.

Эрвин Каммербанд делает несколько глубоких вдохов и выдохов, думая о своей душе. Ему приходит в голову, что вечное стремление Родни Титвистла к истине, к знанию, – странная штука, ведь истину и так очень легко опознать. Сразу видно, когда тебе говорят правду.

– Можно мне тоже немного чаю? – спрашивает он.

– Я заварю свежий, – отзывается Гарриет Спорк. – А вы пока поболтайте.

Что ж. В его положении глупо пытаться выторговать себе свободу в обмен на несущественные сведения. Кроме того, Эрвину Каммербанду все труднее подавлять смутное опасение, что этим людям известно о происходящем куда больше, чем ему. Главным в этой истории с Ангелотворцем с самого начала был и остается Родни Титвистл. Родни чрезвычайно прозорлив и беспощаден. И все же одна слабость у него есть: он настолько прозорлив и настолько беспощаден, что порой – очень редко – не учитывает совсем простых вещей вроде человеческого фактора. Потому Эрвин Каммербанд говорит:

– Что вы хотите знать?

– Кто убил Билли Френда? – спрашивает Полли Крейдл.

Неотесанный, нагловатый Френд как-то вылетел у Эрвина из головы во всей этой суматохе, связанной с попытками вернуть Британии былое величие и скооперироваться с безумным культистом.

– Шеймус, – со вздохом отвечает он, – или один из его автоматонов. Напрасно мы послали его к Френду. Не подумали. Точнее, надеялись, что он будет действовать осторожно. Взвешенно. Это ведь его конек. Однако все пошло не по плану. Он прямо одержим этими идеями про истину, Бога и прочее. Или, если выразиться мягче, он искренне верит. Ну, видимо, погорячился. Ваш друг был… раздавлен.

Он невольно вспоминает свою панику, когда Родни Титвистл спокойным, понимающим тоном объяснял ему: Да, наш союзничек убил человека, и это плохо, но мы заботимся о благополучии нации. В таких ситуациях надо мыслить глобально, видеть контекст.

Джо удивленно смотрит на Эрвина Каммербанда. Тот назвал Сим Сим Цяня Шеймусом.

– А вы в курсе, что Шеймус собирается сделать с Постигателем теперь, когда калибровочный барабан у него?

Эрвин Каммербанд мотает головой.

– Не у него. Из-за этого он очень расстроен. Говорит, что без барабана не может выключить машину.

Джо Спорк переглядывается с Полли Крейдл. Да, Джо, говорят ее глаза, развивай эту мысль. Джо поднимает в воздух указательный палец: поправочка.

– Барабан у него. Фокус с побегом удался, и я проговорился. Прямым текстом выдал, где его искать. – Он вглядывается в широкое лицо Эрвина Каммербанда. – Но вам он эту информацию не передал.

– Нет.

– Кажется, я догадываюсь почему. А вы знаете, кто он?

– Монах, очевидно. Верующий человек, набожный.

– Нет. Точнее, не совсем.

Джо вкратце пересказывает биографии Шеймуса/Сим Сим Цяня/Вогана Перри – начиная с юности Эди Банистер и заканчивая своим побегом из «Счастливого Дола»; чем дольше он говорит, тем больше вытягивается и зеленеет лицо Эрвина Каммербанда.

– Я сам ему все выболтал, – подводит итог Джо. – Пока я был там, меня осенило, куда Дэниел спрятал барабан. И я рассказал Перри, причем в последний момент, приняв самого опасного убийцу страны за близкого друга. Я ему поверил, потому что мне было очень одиноко.

Каммербанды не покрываются испариной. Они не проявляют эмоций, не поддерживают связь с «женственной стороной» своей психики. Не склонны они и поддаваться внезапному страху, что их облапошили и хитростью втянули в коварный заговор, цель которого – уничтожение человечества. Они не меняют сторон и убеждений. И все же порой бывает невредно пересмотреть свою позицию относительно сложившейся расстановки сил.

Джо Спорк разводит руками, повернув их ладонями вверх. Большие руки. Руки головореза, быть может. Или ремесленника. Но никак не лжеца.

– Вот такие дела, – говорит он.

Эрвин сглатывает ком в горле.

– Н-да… Нехорошо.

– Угу.

– То есть, очень плохо. Хуже не придумаешь. В Шэрроу-хаусе есть некий… аппарат. Мы поставляли для него разные материалы и прочее. Он якобы позволяет держать пчел в узде. Приструнить их, если понадобится.

– Засунуть джина обратно в бутылку.

– Точно. И обеспечить нам доступ к источнику энергии, а также контролировать общую степень… правдивости. И, разумеется, скрыть от мира нашу причастность к весьма досадному международному инциденту. Трудно будет шельмовать русских за то, что они неспособны управиться с постсоветским ядерным потенциалом, когда у самих рыльце… Ну, вы поняли.

– Да.

– Теперь, – признает Эрвин Каммербанд, – я начинаю сомневаться в истинном предназначении аппарата. Если Шеймус – это Перри, а Перри – Сим Сим Цянь, если калибровочный барабан у него, и если у него иные планы… Хм, что ж… В этой сфере иные планы категорически не приветствуются.

Минутой позже всем становится ясно: Эрвин Каммербанд окончательно переобулся. Мысль о том, что Сим Сим Цянь может завладеть Постигателем, настолько чудовищна, что его доброе начало вырывается из хватки профессиональной привычки. Полли подозревает, что случившаяся с ним трансформация – ускоренная версия той, которая несколько месяцев назад произошла с Эди Банистер. Вскоре Эрвин начинает с жаром рассказывать новым друзьям о различных преступлениях Совета наследия и даже расстраивается, когда узнает, что Спорк сотоварищи в обозримом будущем не планирует подавать на них в суд. Позвонив кому-то, он приказывает немедленно доставить курьером в клуб «Паблум» планы внутренних помещений Шэрроу-хауса, после чего заявляет, что готов и дальше оказывать компании Джо всяческое содействие. Если уж Каммербанд задумал что-то сделать, то доведет задуманное до конца, поясняет он.

В придачу ко всему этому он падает к ногам Эбби Уотсон и предлагает ей собственную шкуру для пересадки Гриффу, и лишь своевременное вмешательство Полли останавливает его от демонстрации той части брюха, где кожа, на его взгляд, хорошо увлажнена и может быть представлена на суд зрителей. Эбби, вытаращив глаза, заверяет его, что в столь радикальном раскаянии нет необходимости: доктор Берген сообщил ей, что все хорошо и Грифф не нуждается в донорской дерме.

Судя по названию «Шэрроу-хаус» и адресу в фешенебельном квартале на юго-западе Лондона, штаб-квартира рескианцев должна быть эдакой адвокатской конторой из диккенсовского романа: элегантный серо-белый неоклассический особняк с пуленепробиваемыми стеклами, бронированными дверями и прочими охранными параферналиями, какие положено иметь иностранному посольству во враждебной стране. Джо Спорк рассудил, что его будет встречать полиция (и даже с нетерпением этого ждал), что это по сути своей жилой дом, впоследствии переоборудованный хозяевами в логово или секретную базу. Ключевое слово: переоборудованный. Именно в результатах переделки Джо надеялся отыскать изъяны. В щель между плинтусом и стеной человек, лишенный моральных предрассудков, без труда может всунуть фомку. Даже когда с легкой руки Эрвина Каммербанда у него оказались планы помещений, и Джо увидел, что придется иметь с чем-то совершенно иным, он не оставил надежды найти какую-нибудь лазейку, недоработку в принятых рескианцами мерах предосторожности. Он не сомневался, что сумеет проникнуть в здание через оставшийся без надзора чердак, или, быть может, подкупит недовольного жалованьем полицейского, а то и подвергнет шантажу недобросовестного чиновника. В крайнем случае – взорвет к чертям собачьим входную дверь. Словом, в его криминальном арсенале, включающем грабеж средь бела дня и вооруженные налеты, должно было найтись средство проникновения в логово Опиумного Хана, которого ни Хан, ни его приспешники не предусмотрели. Однако ожидания Джо не оправдались.

Шэрроу-хаус – неприступная крепость, бастион. И был таковым всегда.

Джо Спорк сидит на открытом верхнем этаже лондонского экскурсионного автобуса, объезжающего знаменитые лондонские сады. Он одет в непромокаемый мембранный плащ, за плечами – рюкзак с датским флагом. Успешно отразив попытки общительной престарелой парочки из Дании угостить его семенами подсолнечника и ядрами кедрового ореха (муж оглушительно проревел ему на ухо: «Хотите мои орешки?!»), Джо положил голову на плечо Полли Крейдл и слушает бесконечную лекцию экскурсовода про короля Эдуарда и миссис Симпсон. Они уже осмотрели дворец Хэмптон-Корт и ботанические сады Кью, а теперь автобус ползет сквозь серый дождь и оранжево-фиолетовые сумерки мимо Шэрроу-хауса.

– Слева от нас, – говорит женщина под желтым зонтиком, – находится имение Шэрроу. Раньше мы могли туда зайти, покормить уточек и полюбоваться удивительной мешаниной архитектурных стилей… – Последние слова произносятся скорбным тоном, словно известие о чьей-то безвременной кончине. – …объясняющейся тем, что за последние века у Шэрроу-хауса сменилось несколько владельцев. Как вы, вероятно, знаете, Шэрроу-хаус представляет собой одно из лондонских оборонительных сооружений, заложенных при короле Генрихе восьмом. Во времена Кромвеля крепость дважды осаждали, но взять так и не смогли.

Пассажиры одобрительно бормочут, ведь именно такого поведения все и ждут от крепости. Кроме тех, конечно, кто пытается в нее прорваться.

Джо разглядывает Шэрроу-хаус в бинокль: здание высокое и странное, с единственным шпилем посередине: эдакая внезапная придурь эпохи Романтизма, взмывающая над старинным главным залом XIV века. На планах шпиль выглядит как центр мишени. Издали он напоминает копье или предупреждающий знак.

Вокруг главного здания раскинулось множество более поздних пристроек: викторианский красный кирпич и белая штукатурка, а с одного бока над крышей возвышается нечто в духе Фрэнка Ллойда Райта, парящая обсерватория из дерева и стекла, – однако весь комплекс выглядит прочным и неприступным. Сразу видно, что создан он руками прежних, настоящих рескианцев. Шэрроу-хаус обладает той же цельностью и целостностью, какая была свойственна «Лавлейс», той же силой духа. И строили его действительно для обороны: высокая крепостная стена, несколько караульных постов, даже настоящий ров. Через зеленый тинистый водоем шириной в добрых двести футов перекинут мост, ведущий к главным воротам. В задней части виднеется древний, укрепленный со всех сторон, похожий на ящик домик (наследие времен «Блица», когда здесь помещался командный пункт зенитных ракетных войск), а также уходящий прямо в стену короткий огрызок заброшенной железнодорожной ветки.

– Сейчас Шэрроу-хаус занимает небольшой монашеский орден, который специализируется на храмовой архитектуре, а также призрении сирот и душевнобольных. Впрочем, на данный момент их подопечные проживают в других специализированных учреждениях.

Джо хранит полную невозмутимость, вспоминая свою белую камеру – то самое «специализированное учреждение». Он видит пару фигур в черных покрывалах, неторопливо плывущих по лужайке. Ладонь Полли Крейдл ложится Джо на плечо; он вдруг ловит себя на том, что шипит – медленно выпускает воздух сквозь сжатые зубы. Все на него косятся.

– Простите, – выдавливает он, изо всех сил стараясь сойти за датчанина, – метеоризм.

Экскурсовод безжизненно улыбается и продолжает рассказ:

– В отличие от многих сооружений времен Генриха восьмого, Шэрроу-хаус никогда не использовался для проживания неугодных жен или любовниц, однако по сей день остается одним из самых любопытных и мало изученных зданий страны. Обязательно наведайтесь сюда в другой день, когда крепость будет открыта для посетителей.

– А почему она закрыта сегодня? – спрашивает щеголеватый молодой человек во втором ряду в маске-респираторе, как у хирургов.

– На уборку, – коротко отвечает дама под зонтом.

– На уборку?

– Да. Казалось бы, это не должно мешать нам войти, но… Здоровье и безопасность превыше всего! – Все смеются; похоже, даже японские туристы в дальнем конце автобуса знакомы с фирменной британской одержимостью чистотой.

Прямо на глазах у Джо женщина, похожая на домохозяйку, высовывается из окна и бросает в окно какую-то кишку; маслянистая рябь водоема мгновенно превращается в клокочущую пену.

Джо Спорк отнимает бинокль от лица и косится на Полли Крейдл.

– Да, – кивает она. – Я тоже видела.

– Пираньи? В Лондоне?

– Похоже на то.

– Да вы шутите, мать вашу, – бормочет Джошуа Джозеф Спорк.

Полли Крейдл набирает на телефоне какой-то номер.

– Алло, да, здравствуйте, это Линда из «Шэрроу-хауса». Мы готовы, вы не могли бы?.. Благодарю.

Мгновением позже к воротам медленно подъезжает городское такси. Джо наблюдает за происходящим со слегка виноватым лицом. Не успевает машина въехать на площадку у ворот, как ее окружают солдаты и монахи в черном, а водителя вытаскивают из машины и сперва ставят коленями на гравий, а потом и вовсе укладывают лицом вниз.

– О, – поспешно восклицает дама под зонтом. – Взгляните: британские вооруженные силы решили воспользоваться закрытием объекта на техобслуживание и потренироваться. Аплодисменты, пожалуйста!

Все хлопают. Таксист лежит лицом в грязи.

Джо морщится.

– Эх, так не попадем.

Очередной разговор с Эрвином Каммербандом тоже не приносит желаемых плодов: Эрвин по-прежнему горит желанием искупить вину, но внутри Шэрроу-хауса никогда не бывал. Совет наследия не вмешивается в дела своих богобоязненных субподрядчиков; они практикуют либеральный, мягкий подход. Иными словами, признает теперь Эрвин, Родни Титвистл и его начальство предпочитают не знать, чем занимаются рескианцы. Шэрроу-хаус подобен гигантской слепой зоне в поле зрения британских властей; мало того, Совет наследия обязан следить, чтобы деяния его обитателей оставались незаметными для власть имущих. Если какое-то из них все же всплывет на поверхность, ни у кого не должно возникнуть сомнений, что правительство об этом ничего не знало и знать не могло. Досадный недосмотр – о да, безусловно, но не прямое участие. Выводы будут сделаны, разумеется.

В подвале старой пивоварни под Темзой, пустовавшей с 1975 года (когда подкупленный Мэтью инспектор объявил ее небезопасной и непригодной для дальнейшего использования), Джо Спорк сидит на трехногом табурете и так внимательно разглядывает планы Шэрроу-хауса, словно надеется силой мысли добыть из них необходимую информацию. Вдыхая запах типографской краски и теплой бумаги, он хмурится и барабанит ногами по полу.

Рядом внизу стоит пистолет-пулемет Томпсона в чехле для тромбона. Джо на него не смотрит, однако тяжелая артиллерия так и манит его. Он невольно рисует в своем воображении, как стреляет, выпуская одну упругую очередь за другой, но не знает, какой от этого будет толк. Пулями ворота Опиумного Хана не возьмешь. Нельзя уничтожить Постигатель или калибровочный барабан с расстояния трех миль. Чтобы хоть чего-то добиться, нужно попасть внутрь.

Джо вскакивает на ноги и стоит в полумраке, размахивая руками, как спортсмен, которому свело спину. Осмотревшись по сторонам, он находит тубус, в котором доставили планы Шэрроу-хауса, похожий на отрезок пластиковой трубы, прячет в них бумаги и закидывает тубус за плечо. Под лампой над столом образовался пятачок света и тепла. Он неохотно отворачивается от него и уходит в темноту Тошерского удела.

Джо Спорк любит удел. Любит он и самих тошеров – странных молчаливых астронавтов в непромокаемых костюмах. Он любит эти места за уютное безмолвие и тесноту, за великолепие взмывающих вверх арок и сводчатых потолков. Он редко задумывается о том, что эти туннели, образующие разветвленную подземную сеть, зимой и по весне нередко затапливает. Тошеры носят свои костюмы не просто так.

Ползя на брюхе по сухой трубе, он старается не думать об отметке уровня полной воды, что маячит в семи дюймах над головой. Близость воды чувствуется: сейчас ее нет, но она здесь была, ее запах стоит в воздухе, она журчит в соседних трубах, сочится сквозь пол. Джо пытается забыть и о том, что на обратном пути ему предстоит вновь проползти по этой трубе, вновь преодолеть то тесное распутье, на котором пять минут назад он едва не застрял намертво. Он просто ползет вперед, к Шэрроу-хаусу, то и дело поглядывая на компас, который лежал в боковом кармане отцовского тревожного чемоданчика.

Это последний легкий способ пробраться в Шэрроу-хаус: подняться по канализационным трубам в дом, застать Сим Сим Цяня в ванной и разнести его машину в труху, пока никто не понял, что случилось. А потом вернуться домой к чаю, пожать победные лавры и спешно отбыть в какую-нибудь теплую страну с красивыми видами, не подписывавшую с Великобританией договора об экстрадиции преступников.

Он ползет не совсем уж вслепую: тошеры отметили эту трубу как проходимую. Длинные желтые полосы у входа, нанесенные масляной краской, говорят о том, что рано или поздно ты куда-то вылезешь, хотя прогулка вряд ли доставит удовольствие. Зеленые полосы лучше, голубые – совсем хорошо. Красные означают, что лезть в трубу нельзя.

Труба выходит в мелкий резервуар с низким потолком. Чувство такое, что находишься внутри сэндвича. Вдоль стен тянутся другие трубы, толстые и тонкие, и все выходят в это же помещение. Джо уже собирается юркнуть в следующий туннель, как вдруг слышит крик, оборачивается и видит трех машущих ему руками тошеров. Он вскидывает руку в приветствии Ночного Рынка. Тошеры подходят.

– Туда нельзя, – говорит один. – Мы как раз меняем метки.

– А что случилось?

Тошер хмурится. Он большой, седовласый и морщит нос, как бульдог.

– Видать, какая-то важная шишка пожаловала. В туннеле понаставили электрических заборов и прочей лабуды. Инфракрасные камеры и все такое. Один мой приятель в больничку загремел с ожогами, и мотор у него теперь сбоит. Врачи говорят, скажи спасибо, что живой, такой разряд через тебя пропустили. Вроде наверху какое-то посольство открывают или что. Жди беды.

Джо кивает.

– Пробраться туда можно?

Тошер ошарашенно смотрит на него.

– Эге, да я ж тебя знаю!

– Вряд ли, я не…

– Ты Спорк! Психопат Джо, ей богу! – Тошер бросает через плечо: – Эй, робя, это Психопат Джо! – Он снова поворачивается к нему. – Колись, что ты на самом деле натворил? Спер у королевы бельишко? Ограбил Английский банк?

– Ничего подобного…

– Да ладно, не скромничай! Я твоего папашу знал. Ты парень путевый, сразу видно. Никого не убивал, ясно же! Врут они все. Небось, слитки умыкнул из сокровищницы, – делится он с другом своими соображениями.

Тот кивает.

– Наверняка!

– Значит, тебе надо в тот дом? – Первый тошер показывает куда-то вверх и назад.

– Очень надо.

– Ну, снизу не пройдешь, сразу говорю. Они все туннели перегородили, с какой стороны ни зайди. Гневят госпожу Тош почем зря.

Джо обдумывает его слова, разглядывая переплетение труб, среди которых они стоят.

– А вы же слыхали, – очень осторожно произносит он, – что Шэрроу-хаус окружен рвом?

– Рвом?!

– Я серьезно.

– Вот те раз!

– И, сдается, сама Госпожа не прочь что-нибудь с этим сделать. Как там говорят? «Тош злить – себе вредить», верно?

– Именно так!

– А если предположить, что кто-то намутил с трубами, и давление в них скакнет так, что они лопнут… Или если в нужный момент подключить их, например, к пожарному водопроводу высокого давления…

– Хм. Ну да, – кивает тошер. – Насолить шишке удумал?

– Ага.

– Потоп будет ого-го. С пожарным водопроводом не шутят. Ров может выйти из берегов и залить все кругом.

Тошеры вовсю ухмыляются.

– Отменный отвлекающий маневр, я считаю, – глубокомысленно произносит третий тошер. – В эдакой суматохе ограбить дом – раз плюнуть.

– Твоя правда, – кивает первый. – А вот скажите, мистер Спорк, не знаете ли вы, как большой знаток преступного мира и его обычаев, когда должно быть совершено это возмутительное преступление?

– Боюсь строить догадки, – отвечает Джо, – но, пожалуй, рискну: лучше всего это проделать в два часа ночи послезавтра. И как можно быстрее унести ноги.

XVII

Снова на ходу;

«старички»;

председатель не желает помогать разыскиваемому преступнику.

Вернувшись в подвал пивоварни, Джо бросает взгляд в глубину длинного широкого зала, где выстроились в ряд манекены в военной форме или тряпках из сэконд-хэнда. Все они стоят в различных агрессивных позах – слепые, лысые противники. За ними и вокруг громоздятся коробки, доски и бочки, защищающие кирпичную кладку от пуль. Мэтью отдал это помещение своим ребятам для тренировок; он приводил их сюда размяться и набить руку перед очередным налетом, и тусклые желтые лампочки, которые они тогда вкрутили (питаемые, естественно, краденым электричеством), по-прежнему свисают с потолка.

К этому времени, если уж совсем начистоту, у него должен был созреть план: смелая чокнутая затея, одновременно хитроумная и взрывная, которая позволила бы переиграть и переплюнуть бойцов Опиумного Хана. Джо мечтал выпрыгнуть с целой армией из канализационных труб или спуститься по канатам с башни или изящно выйти из-за шторки, заявив, что подкупил дворецкого.

В действительности у него ничего нет. Есть только чертежи Шэрроу-хауса, подтверждающие неуязвимость врага; бесполезное обещание содействия от Эрвина Каммербанда; пулемет, подруга и адвокат.

В полумраке подвала его лицо искажает ухмылка. Уж последнее, по крайней мере, – гангстерство чистой воды.

Он открывает чехол для тромбона и осматривает автомат. Хорошо смазанный черный металл приветливо ему подмигивает. Джо ждет, что вот сейчас его посетит озарение, но не тут-то было. В конце концов, оружие – это просто оружие. Устаревший пистолет-пулемет Томпсона когда-то стоял на вооружении армии, а потом полюбился контрабандистам США эпохи сухого закона. Будем откровенны, это скорее реквизит, чем боевая техника. На свете есть – и было даже во времена Мэтью – оружие куда лучше «томми-гана», более легкое, точное, скорострельное и убойное.

Джо достает автомат, позволяет рукам самим его собрать. Щелк, круть, дзык. Примитивный. Простой. Не топорный, скорее, незамысловатый. В чем-то даже красивый. Джо делает вид, что палит из него по врагам: Живым меня не возьмете, легавые!

Нет. Не смешно.

Уже осторожнее Джо поднимает автомат к плечу, переводит в режим одиночного огня и направляет ствол вглубь зала. Делает выдох, расслабляя напряженные мышцы, и готовится встретить неизбежную отдачу. Глядя вдоль ствола обоими глазами, не прищуриваясь, он наводит прицел на один из манекенов. Целится в корпус, не питая, впрочем, никаких иллюзий насчет собственной меткости. Дает себе прочувствовать важность момента. В конце концов, юный Джо мечтал об этом больше всего на свете, всей душой, но почему-то так ни разу и не получил разрешения.

Он спускает курок.

Выстрел получается оглушительно громкий. Из дула вырывается струя огня, приклад больно брыкается. Пуля со свистом улетает в темноту. Стиснув зубы, Джо выпускает еще пять (в голове смутно всплывает фраза про то, что шесть – любимое число стрелка) и идет смотреть, что у него получилось.

Не получилось ничего. На манекенах – ни царапины. Все шесть пуль ушли в доски и кирпичи.

Джо опускает глаза на свой автомат; вот-вот расплачется. Потом возвращается к табурету и сидит, вдыхая напрасный дым.

Как быть? Он раздавлен, время на исходе, а на кону, судя по всему, – судьба целого мира.

Поэтому он просто сидит и смотрит в пустоту.

* * *

– Помощь нужна? – спрашивает Полли Крейдл.

Она приехала почти сразу и теперь ласково кладет руку ему на плечо. Пальцем разворачивает его к себе и легко целует в губы. Где-то в животе Джо ворочается рык рассвирепевшего медведя: Я не дам эту женщину в обиду. Порву любого, кто будет с ней недобр.

Ладно хоть медведя сомнения не мучают.

Она улыбается, будто услышав этот внутренний рык, и садится ему на колени.

– Ну, рассказывай. Что ты тут делаешь?

– Ищу Мэтью, – сознается Джо.

Полли кивает.

– И не находишь?

– Нет.

– Почему именно Мэтью?

– Потому что он знает в этом деле толк.

Полли изумленно смотрит на Джо, затем весьма громко и грубо фыркает ему в лицо.

– Дудки!

– Что?

– Я сказала: дудки. Полнейшая баламуть. Что за… гр-р-р! – Слова ее подводят. – Джо. Тебе не нужно искать Мэтью. Ты – это ты. Его сын, но в первую очередь – просто ты. И ты знаешь в этом толк! Вспомни события последних недель и скажи мне, что я неправа.

Он уже собирается это сделать, когда она предостерегающе направляет указательный палец ему в глаз. Независимая суперзлодейка. Да. Безусловно, к словам коллеги стоит прислушаться.

– То-то же, – заключает Полли Крейдл. – А теперь покажи мне свой ствол.

Когда Джо это делает, ее разбирает смех.

– Стреляй так, как тебе хочется, Джо, – отсмеявшись, говорит Полли, – а не так, как, по-твоему, правильно. В жопу правила. Ну-ка повтори.

– В жопу правила, – послушно повторяет Джо, а потом еще раз и еще, хором с Полли, и вот его уже вновь охватывает криминальный кураж.

Быть новым Джо невероятно здорово, но это как ходить по скользкому бревну: сначала вроде получается, а стоит остановиться, сразу теряешь равновесие. Нужны сноровка и опыт. И проще делать это напоказ, когда можно удивить, восхитить или ужаснуть кого-то своими умениями. Джо заметил, что подпитывается эмоциями публики.

Полли хищно улыбается ему из потемок в углу. Кивает на автомат: действуй.

Джо встает, широко расставляет ноги и переключает Томпсон на режим непрерывного огня. Ощущает вес пальто на плечах и вспоминает свой детский восторг перед этим оружием. Отцовским оружием. Запретной не-игрушкой, главным инструментом гангстерского промысла.

Безумная улыбка растягивает губы; это не теплая ностальгия по неумелым первым попыткам, а безбашенная, злая радость. Он дает ей подняться в полный рост и оскалить зубы, а затем спускает курок – с чувством, будто отправляет в плавание океанский лайнер.

Автомат взвывает и брыкается; по руке и груди разбегаются волны отдачи. Он борется с ней, пытаясь силой удержать оружие на месте и что есть мочи давя указательным пальцем на курок. Разве гангстеру положено экономить патроны? Черта с два! Гангстер поливает врага раскаленным свинцом – наносит урон. Гангстер – не снайпер. Он разнуздан, беспечен и бесшабашен. Болен на всю голову.

В итоге Джо практически ложится на автомат, словно это мелкий, поджарый бес, рвущийся из коробки. Расстреляв весь барабан, он ловит себя на том, что хохочет, как безумный, пугающе и испуганно. Наконец рев стихает, зверь успокаивается, и Джо видит, что ущерб причинен изрядный. Сквозь клочья дыма и облака пыли он вглядывается в темноту.

Манекены разнесло на куски. Обломки и лохмотья разбросаны по всему полу, впечатаны в стену. Сама стена испещрена выбоинами; доски и бочки, выставленные вдоль нее для защиты от рикошетов, превратились в щепки. Тут и там виднеются язычки пламени и обугленные отверстия. Джо пробирается сквозь завалы, ошалело глядя на дело своих рук. И вновь что-то про себя понимает.

– Ух ты, – бормочет Полли.

Джо Спорк хватает ее и запечатывает ее губы крепким, победным поцелуем.

– Ты гений!

– Я?

– Да. Ты. Потому что благодаря тебе до меня наконец дошло! Я понял, какое у «томми-гана» характерное свойство.

Она улыбается.

– Расскажи.

– Вот представь, – с ухмылкой отвечает Джо. – Представь, что у тебя есть какая-нибудь другая пушка, а у меня эта. И на счет три мы оба открываем огонь. По логике, победу должна одержать ты. Ты более быстрая, меткая, подвижная, тебе легче уходить от пуль – словом, ты без труда меня положишь. Верно? Как тебе такой расклад?

– Не очень.

– Правильно! Потому что человек с «томми-ганом» встанет посреди улицы, выпустит очередь, и никто тебе не скажет – вообще никто, – что будет дальше. Это рулетка. Настоящее гангстерское оружие. Оно не про меткость и даже не про выживание. Оно про удаль и браваду. Большое, громкое и нелепое, оно будто говорит: валяй, налетай! Одного из нас сегодня точно положат, и мне глубоко наплевать, кого именно!

Джо вновь ухмыляется.

– Значит, ты снова на ходу, – радостно мурлычет Полли.

Джо кивает, а потом кивает еще раз, уже медленней, широко распахивая глаза: его посещает криминальное откровение.

– Вот именно! – с жаром отвечает он. – Снова на ходу!

– Мерсер! – вопит Джо, поднимаясь по лестнице. – Твоя сестра – гений!

– Что? – Мерсер вопросительно смотрит на него, потом слегка бледнеет. – Нет, она не гений, ты ошибаешься. – Увидев, что это не произвело на искрящегося от счастья Джо никакого эффекта, он добавляет: – Вот черт. Именно это мне предрекал старик Иона. Говорил, что однажды я буду бегать за тобой как последний из братьев Маркс [52], пытаясь поймать вазу. А я, дурак, отвечал ему, что ты человек благоразумный.

– Раньше был. И вот куда меня завело благоразумие. Ну его на фиг.

– Джо, послушай…

– Нет времени. Мне нужно готовиться. Тебе тоже. Скажи Йорге, что они нужны мне сегодня.

– Кто?

– Он поймет.

– А я нет!

– У меня есть план.

– Какой?

– Тебе не понравится.

– А, ну ладно.

– Сперва соберем армию, спорить будем потом.

– Армию? Какую армию?

Джо усмехается и выскакивает на улицу.

– Какую еще армию? – летит ему вслед. – Нет у тебя никакой армии! Если не считать это смердящее исчадие ада! – Он показывает пальцем на пса с раздутым брюхом, храпящего на диване.

Полли Крейдл выбирается из Тошерского удела, не сводя глаз с одного из чертежей Шэрроу-хауса.

– О, – выдавливает она в следующий миг. – Хм. Ну надо же. Ого! – Длинный ноготь легонько скребет по глянцевитой бумаге вдоль заброшенной железнодорожной ветки, упирающейся прямо в крепостную стену. – Ого-го! – Она затаивает дыхание.

– Что? – вопрошает Мерсер.

– Он снова на ходу!

Весточка Йорге облетает людей по очереди: у Ночного Рынка нет своего сайта и ленты новостей, но от каждого посвященного – скупщика краденого, фальшивомонетчика или мошенника – весть летит к пятерым, а потом к десятерым. Личные приглашения получают крупные криминальные авторитеты, а до мелкой шушеры доходят лишь слухи, однако на Рынке слухи, считай, вырублены топором. Молва неизбежно добирается и до стражей порядка; Йорге, зная о возможных утечках, нарочно пускает через прикормленных стукачей пару ложных слушков. Полиция тотчас отряжает одну опергруппу в Манчестер, вторую – в Брей. К полудню диспетчеры уже с головой завалены сообщениями о том, что Джо там-то и там-то, а к полднику они ругаются благим матом. Тем временем до нужных адресатов весть доносится все отчетливей и отчетливей: Джо Спорк затеял нечто грандиозное.

Большой Дугги, боксер и поставщик пончиков для Ночного Рынка, в 1975 году отмотал срок за ограбление почты и вышел на свободу как раз к моменту смерти Мэтью и началу глобальных перемен. Когда звонит телефон, он пытается отстирать провонявшие лежалой рыбой полотенца.

Джо Спорк затевает дело.

Кто, Часовщик Джо?

Да, только он больше не часовщик. Говорят, что-то неслыханное. Мэтью при жизни тоже о таком помышлял.

Конечно, Дугги говорит «да».

Диззи Спенсер открыла собственную «Автошколу Карнаби-Ройс» и учит старушек, никогда не сидевших за рулем, кататься по центру Лондона. По большей части ее клиентки – сиятельные матроны из Саудовской Аравии, на которых ей удалось сколотить целое состояние. Во времена Мэтью Диззи была лучшей гонщицей между Шордичем и Хенли (когда не валялась под диваном с До-Доном), а сейчас умирает от скуки и рвется в бой.

Джо Спорк затевает дело.

С ответом Диззи не медлит ни секунды.

Кэролайн Кейбл – тетушка Каро – разрабатывает замки для никому не известной компании, производящей замки, которые нельзя взломать при помощи отмычки № 3 и натяжной планки. Самый простой ее замок считается лучшим: у него нет замочной скважины, только ящик с рукояткой, в который необходимо положить ключ. Кладешь ключ, закрываешь ящик, поворачиваешь рукоятку. Если ключ подходит, дверь открывается. Если нет – до свиданья. Пока ящик закрыт, подобраться к механизму нельзя, а пока он открыт, рукоятка не поворачивается. Спасибо и доброй ночи.

Браконьер превратился в егеря, и ей тошно от этого.

Джо Спорк…

– Шутишь? Я в игре! – отзывается Каро Кейбл.

Пол Маккейн из гранчестерских Маккейнов не застал времена гангстерской славы и очень об этом жалеет. Его отец дружил с великими: Мэтью Спорком, Томом Копписом и другими. Однажды они вместе умыкнули из Палеонтологического музея скелет динозавра – по заказу некоего влиятельного индуса, отгрохавшего себе на Гоа целый дворец.

Честное слово, динозавра сперли. В наши дни таких преступлений уже не совершают.

Пол соглашается, конечно, и чувствует себя при этом победителем лотереи.

Слухи все ползут. Надо сказать, лондонским жуликам вовсе не чужды сантименты. В их жизни давно нет места задору: все слишком профессионально и немножко серо. Авторитеты обзавелись собственными бухгалтерами и налоговыми консультантами. Есть они и у Лили Ло. Поверьте, вам лучше не появляться на их радарах, даже мимоходом.

Вот ведь какая штука: Джо Спорк затевает дело.

А значит, будет жарко.

Есть среди ворья и другие: те, кто стали крутыми профи и не любит сюрпризов и показухи. Дейв Тригейл умеет перемещать деньги по всему миру: в белую экономику из черной и наоборот. Швед Ларс, некогда обучавший Джо азам самозащиты, теперь может отделать кого угодно на семи языках. Элис Ребек неизвестного происхождения сегодня помогает журналистам возвращаться с чужбины домой, а чересчур любопытным следователям, наоборот, исчезать (по крайней мере, ходят такие слухи). Имена еще полудюжины человек стоит поминать с осторожностью, если вообще стоит.

Все они тоже получают приглашения от Йорге, от Тэма, от новоиспеченной адвокатской конторы под названием «Эдельвейс Фельдбетт» и от прочих неназванных и неопознанных личностей.

Джо Спорк затевает дело.

Все эти люди не привыкли, чтобы ими распоряжались, кроме того, они не любят полуночных сюрпризов. Жары тоже не любят. Еще меньше им нравится бывать в обществе друг друга, особенно здесь, в главном зале клуба «Паблум» (где их собрали к sotto voce недовольству До-Дона). Но, в конце концов, какова вероятность накрыть сборище отпетых преступников в одном из самых элитных клубов Сент-Джеймса?

Наступает и проходит назначенный час; крупнейшие авторитеты начинают волноваться. Спору нет, здорово встретить старых знакомых, повидать тех, с кем в давние времена едва не закрутил интрижку (и тех, с кем, возможно, еще успеешь – чем черт не шутит!), всегда приятно узнать, пусть и в самой завуалированной форме, кто что затевает, и завести новые знакомства, имеющие какой-никакой шанс перерасти во взаимовыгодное сотрудничество. Однако никто не отменял факта (ропщут господа в черных костюмах, дамы в платьях-футлярах и благообразные старушки), что время – деньги. А Большой Дугги, Каро и Тони Ву, прячущиеся в темных углах, чувствуют себя чересчур добропорядочными гражданами, и мечтают поскорей отсюда смыться.

И вот в восточных дверях клуба возникает некто. Он входит тихо, будто его и не ждали. Он улыбается, жмет всем руки и позволяет сплетням разлететься по залу, придавая ему весу. Он широко распахивает объятья и заключает в них почтенного старичка, владельца банка, уделяющего особое внимание вопросам конфиденциальности.

– Лиам! – восклицает вновь прибывший. – Чтоб меня! Лиам Дойль собственной персоной! А мне говорили, ты умер!

– О нет! – восторженно восклицает старикан. – Я живее всех живых – назло врагам! Еще не вышел в тираж!

– Вижу, вижу! А вот танцуешь ли ты, Лиам? Помню, как вы с Каро отплясывали фокстрот у нас на Примроуз-хилл.

– Чтоб мне пусто было! – отвечает Лиам Дойль. – Отплясывал, да как! В те дни я столько танцев знал, а теперь уж вряд ли когда-нибудь спляшу… Да, были времена… – шамкает он.

Прослезиться ему не дает давний приятель: «Брось! – горячо заверяет он Лиама, – ты еще повоюешь!», и Лиам кивает: «А то, конечно, повоюю».

Рядом уже раздается:

– Здорово, Саймон, ты ли это?! Никак, с супругой? Что за красавица, просто королева, – я не про нашу королеву, дай ей бог здоровья, а про Титанию! Позволено ли поцеловать эту красотку? – И он смачно целует в щеку скромную неказистую женщину, сияя так, будто выиграл главный приз. – Эй, Большой Дугги! Я тебя приметил! А ну вылезай! Помнишь Дугги, Саймон?

Саймон помнит, – еще бы не помнить! – как они с Дугги в свое время даже намяли друг другу бока, и ей богу, таких грозных хмырей, как Дугги, еще не видала земля. Клянусь, Дугги, мне твой летящий кулак до сих пор снится!

– Что ж, – отвечает Дугги, – сам я давно не дерусь, завязал. Молодежь учу. Бывает, конечно, что и покажу класс молодым – так, для смеха. Думаю, они меня жалеют, нарочно поддаются. – Он расплывается в улыбке, демонстрируя выбитые зубы, и все вокруг ловят себя на мысли: Ага, как же. Тебя пожалеешь – живым с ринга не выйдешь. – А ты как, Саймон?

– Ну, я тоже завязал, – с легкой грустью в голосе отзывается Саймон. – За боксом, правда, слежу. Вернее, раньше следил…

И вновь печальный ропот: Да, были же времена! Чего мы только ни творили! Сколько законов нарушали играючи, потехи ради! А теперь скрываемся в потемках, заколачиваем деньги, но кто мы в душе, если не жулики?

Разбогатевшие, правда. И оттого счастливые.

Счастливые, точно.

Так продолжается еще долго. Джо знает подход к людям, каждого помнит в лицо. В нем горит огонь, глубокая отчаянная тоска по давно забытым временам, и рука у него крепкая – внушает доверие. Он идет по залу, а сзади расползается шепоток: это Джо Спорк. Джо затеял дело и хочет позвать нас на помощь.

Дельце, должно быть, стоящее.

Он ведь позовет?

А то!

Наконец, когда чувства и ностальгия вот-вот перельются через край, Джо становится в ботинках на чрезвычайно дорогой кожаный итальянский диван и возглашает:

– Вы, верно, гадаете, зачем я сегодня всех вас собрал?

Гадают, еще бы.

– Я немного ввел вас в заблуждение. Вроде бы я сказал Йорге, что затеваю крупное дело. Но это не так. – На его лице вспыхивает озорная, развеселая улыбка: словно поверх дюжего, чуть постаревшего Джо наложили изображение самого Мэтью в горчичной водолазке и коричневой кожанке. – Я затеваю не крупное дело, а сразу десять крупных дел. Или сто. Столько, сколько понадобится, чтобы донести мысль. Я хочу сорвать самый большой куш. Ограбить все банки Лондона и половину Хаттон-Гардена, Фонд оплаты труда, Монетный двор и все, что подвернется по дороге.

– Сейчас, повидав вас, я убедился, что вы больше такими делами не занимаетесь. По крайней мере, вы так думаете. А еще я уверен, что, читая новость об очередном ограблении на Бонд-стрит, где ребята подняли по сотке на брата, а через пару дней их замели, или про кражу бриллиантов в Хитроу, или про неудавшийся налет на Купол тысячелетия, вы качаете головой и думаете: я мог провернуть это вдвое быстрее и унести вдвое больше, а когда легавые пришли бы, я уже попивал бы пивко в баре «Дюк» и в ус не дул. Мало затеять грандиозное дело, надо еще отход продумать. Мало быть дерзким, нужно обладать особым шиком. И вы им обладаете.

«Старички» улыбаются друг другу. Конечно, куда без шика. Дерзость тоже важна, безусловно, но не менее важно все тщательно спланировать и рассчитать время, а самое главное – не попасться потом легавым. Воровать легко. Воровать чисто – сложно, однако именно это умение делает мальчишку мужчиной, не так ли?

– Я хорошо помню, как это делается. Я помню: когда неизвестные увели машину с партией ювелирки для «Болдбрука», все силы полиции были брошены в клуб «Креспинд», потому что некий аноним им донес, что это бордель. Борделем он и был, да не простым. Нагрянувшая полиция обнаружила там кучу высокопоставленных чиновников в трусах. Поэтому, когда тот же паренек позвонил и сообщил полиции об ограблении «Болдбрука», его послали лесом. И самого Болдбрука, позвонившего чуть позже, послали по тому же адресу. И ни одна душа не проболталась – ни медвежатник, ни стремщик, все молчали как рыбы, потому что так надо. Они знали свое дело. (Не буду называть их имена, хотя мог бы. Мы все помним, кто это был. И никто их не сдал, верно?)

Но вот я смотрю на вас и вижу еще кое-что. Я вижу зарытые в землю таланты. Вижу людей с поразительными, уникальными навыками. Вижу одноходовщиков и многоходовщиков, вижу налетчиков, фальшивомонетчиков, шулеров, контрабандистов, верхолазов, кошатников, первоклассных водил. И что же вы натворили? Выхолостили наше криминальное ремесло. Сделали его чистеньким и скучным. Вы богаты и умираете от собственной респектабельности. Я вижу тебя, Бой Рейнольдс. Вижу твою руку на перевязи! Помню, как между Парижем и Дакаром ты влетел на прокачанном «мерсе» в песчаную дюну на скорости сто одиннадцать миль в час!

Вам скучно. Скучно до смерти.

Вы живете сытой и спокойной жизнью. И ни одному из вас больше не весело.

Так вот, я вляпался по уши. Угодил в переплет и узнал то, чего не следовало знать. Мне объявили войну брат Шеймус и рескианцы, а еще Родни Титвистл из Совета наследия. Что они со мной сделают, если я им попадусь, трудно даже представить. Я скрываюсь от закона, я в бегах, а в наши дни долго не пробегаешь. Один раз меня уже сцапали: больше не надо. С этого парня хватит белых комнат и пыточных камер. Довольно.

Копы, наверное, выставили усиленные наряды по всему городу. Да поможет Господь всем несчастным, которых сегодня угораздит выйти из дома в шляпе!

Джо улыбается вновь, на сей раз это волчья улыбка, улыбка вояки, внутреннего варвара, который спит в каждом англичанине и просыпается в самые темные времена.

Когда Джо подается вперед и вновь распахивает объятья, под его штанинами успевают мелькнуть цветастые носки в ромбик.

– И вот что я вам скажу, люди! Мне сейчас так весело, как не было ни разу за всю мою спокойную, сытую, законопослушную жизнь!

Как все это понимать? Я вам скажу. Недавно объявился злодей, который решил прибрать к рукам нечто такое, что нельзя ему отдавать. Получив это, он, скорее всего, погубит всех нас. Он безумец, отморозок. Не жулик, а дьявол. Я хочу его остановить. Раз и навсегда. Если у меня не получится, что ж, тогда придется вам, потому что он, судя по всему, подкупил правительство: они стоят за него горой. Если я не справлюсь, дамы, господа и все многоуважаемые присутствующие, нам с вами крышка. Представьте, что отмороженному на всю голову психу вздумалось испытать атомную бомбу на Трафальгарской площади. Это не совсем так, но почти. Его я беру на себя. Опиумный Хан – моя забота, а ваша… украсть все, что не приколочено, и что приколочено тоже!

Пусть в Лондоне воцарится ад. В туннелях Тошерского удела вновь загремят шаги сбегающих из тюрем преступников. На улицах будет стоять визг наших бензопил, и по всему великому городу ценнейшие вещи начнут исчезать из неприступных хранилищ. Мы напомним людям, что лондонским ворам нет равных!

И заодно спасем мир.

– А если вам кажется, что это ничуть не весело, никчемный вы сброд, значит, вы забыли значение этого слова! Итак, все, кто «за»… – Он поднимает руки, словно пытается их удержать. – Все, кто «за», можете выразить свое согласие громким возгласом! Мое имя – Джошуа Джозеф Спорк. Можете звать меня Психопат Джо. Если от вашего крика рухнет крыша, я пойму, что вы со мной!

Раздается одобрительный рев и аплодисменты, многие поднимают бокалы.

Откуда-то сзади доносится женский голос: «Психопат Джо!», ему вторит мужской, из другого угла: «Психопат Джо!» Потом эти слова подхватывает Большой Дугги, и Томми Ву, и даже Диззи Спенсер, и вот уже все эти супер-стильные, супер-деловые профи в черных костюмах скандируют его имя. Нарастающий вал захлестывает Джо с головой и, кажется, поднимает его в воздух, а он ревет, как огромная горилла, и клянется богом, что обнимет каждого, всех и сразу, и даже пытается это сделать, а потом обнаруживает в своих объятьях маленькую, развязную, темноволосую красотку с умопомрачительными ногтями на ногах. Когда он подхватывает ее на руки для страстного поцелуя, никто уже и не помнит, что именно Полли Крейдл первой выкрикнула его имя, а ее брат был вторым.

Позже, когда главный зал «Паблума» пустеет, рядом с Мерсером Крейдлом остается один-единственный мужчина в черном костюме. Мерсер подводит его к Джо Спорку. Мужчина высок, бледен и очень серьезен. Джо Спорк пожимает ему руку.

– Мистер Спорк, – произносит он. – Меня зовут Саймон Аллейн.

– Рад знакомству. Спасибо, что пришли.

Глава Благородного Братства Бодрствующих молча кивает. Выглядит это очень солидно. Служба обязывает.

– Я ввязался в очень нехорошую войну, мистер Аллейн. Хотел спросить, не желаете ли вы встать на мою сторону.

– Я так и понял. Увы, мы этим не занимаемся. Даже по просьбе дорогих друзей.

– То есть, вы отказываетесь?

– Да. Подобные дела должна решать полиция.

– Хорошо. И все же я хотел бы довести кое-что до вашего сведения.

– Что же?

– Билли Френда убил Воган Перри.

Саймон Аллейн не моргает, даже бровью не ведет. Тем не менее Джо Спорк чувствует, что полностью завладел его вниманием.

– Правильно ли я понял, что Воган Перри имеет какое-то отношение к происходящему?

– Непосредственное. Почти.

– Почти?

– Видите ли, он уже не вполне тот, кем был раньше. Это другой человек. Еще страшнее.

– Страшнее.

– Гораздо страшнее.

– И вам известно, где он?

– Да.

Саймон Аллейн на минуту устремляет взгляд в пустоту. Затем вновь кивает.

– У Братства Бодрствующих есть дело к брату Вогану, кем бы он ни был теперь.

Еще чуть позже, когда в комнате уже никого нет, в полной тишине…

Телефонный разговор.

– Алло? – осторожно спрашивают на другом конце провода.

– Здравствуйте, – произносит Джо. – Вы знаете, кто я?

– Что ж, я точно знаю, кем вы быть не можете. Однажды я послал одному славному малому целую уйму носков, и голос у вас точь-в-точь как у него. Того малого потом обвинили во всех смертных грехах. Правительство считает, что он чуть ли не ходячий Армагеддон. Из-за него даже внесли поправки в Закон о правах человека и приняли кучу сомнительнейших законов. Напрасно, если хотите знать мое мнение. Закон есть закон, его не просто так составляли. Представляете, ко мне даже приезжал полицейский – расспрашивал о том пареньке.

– Простите меня.

– Боже, так это и впрямь вы! Неслыханно!

– Да, пожалуй. Надеюсь, у вас не будет из-за меня неприятностей.

– Нет-нет! Полицейский меня даже насмешил. Я ему сказал, что вы питаетесь сырым мясом и изрыгаете пламя. Кажется, он это уже знал.

– Хм. Ну да.

– Но зачем, ради всего святого, вы мне звоните? Разве у вас нет других дел вроде похищения сабинянок и прочих гнусностей?

– Как успехи в гольфе?

– Боже, ну и вопрос. Знаете, по-моему, я ненавижу гольф. Никогда его особо не любил, а теперь я думаю, что он сведет меня в могилу. Гольф и членство в гольф-клубе. Признаюсь вам чистосердечно, потому что вы вряд ли захотите пожаловаться на меня правлению. А если и захотите, никто в здравом уме вам не поверит.

– Действительно.

– Не в обиду будет сказано, я очень сомневаюсь, что вас действительно интересует гольф. Мне кажется, вам сейчас малость не до того.

– Вы правы. Я звоню попросить вас об одолжении.

– Крайне маловероятно, что я соглашусь. Вы – грешник.

– Понимаю.

– Надеюсь, я не услышу предложение, от которого нельзя отказаться? Мне не начнут подбрасывать в постель окровавленные лошадиные головы?

– Мне всегда было жаль бедную лошадь. Она тут вообще ни при чем, согласны?

– О да. Хотя лошадей я ненавижу даже сильнее, чем гольф. Внуки сейчас увлекаются верховой ездой. Времени на лошадь уходит больше, чем на жену, а тут мне аж четырех подкинули, потому что десятилетка, безусловно, не в состоянии сам позаботиться о животном.

– О. Ясно. Нет, это предложение иного рода. При желании вы можете ответить на него «нет». Я почти уверен в вашем отказе. И все-таки считаю своим долгом спросить.

– В таком случае готов вас выслушать, дабы отказать со знанием дела.

– Я отправил вам посылку.

– А, так она была от вас? Потрясающая подборка бредней и лжи!

– Тем не менее, все это – чистая правда.

– Вы вправе так считать.

– Да. Но вы все прочли, верно?

– Учитывая историю с пчелами и прочим, замечу, что ваша версия событий выглядит не более высосанной из пальца, чем официальная.

– Да уж.

– Так зачем я вам понадобился?

– Понимаете, я решил угнать самолет и подумал, что вы могли бы им управлять.

– Ни за что.

– Понял.

– Это настолько возмутительное предложение, что я готов приехать и отказать вам лично. Где встретимся?

– Я пришлю за вами машину.

– При условии, что вы не ждете от меня согласия. Ответ будет «нет».

– Хорошо.

– Чтобы потравить вам душу, захвачу летный комбинезон.

– Давайте.

– Кстати, от управления каким самолетом я только что отказался?

– Я подумывал о «Ланкастере».

– Хороший выбор. Если бы я спятил и согласился вам помочь, то по достоинству оценил бы вашу любовь к истории. Спасать мир собрались, значит?

– Я ведь безумец. Все так говорят.

– Ха! Что ж, с этим я не стал бы спорить, даже если бы собрался вам помогать. Пусть меня обязательно кто-нибудь встретит на вокзале. Я ужасно теряюсь в Лондоне.

На крыше клуба «Паблум» Джо Спорк лежит на спине и смотрит в бездонное небо. Преступники и свободолюбивые души разлетелись по домам, а план – будем называть его планом, хотя, по правде, это тысяча планов, связанных между собой в такой криминальный клубок, что слезы наворачиваются на глаза даже у Джо, – приведен в исполнение. По крайней мере, остальные его части. Дело самого Джо еще не начато и уж тем более не завершено. Часы тикают, Джо слышит их тиканье у себя в голове и представляет, как работают крошечными крылышками пчелы Фрэнки, возвращаясь домой. Когда цикл будет завершен, он, Джо, должен быть готов, иначе план не сработает, каким бы хорошим он ни был. С другой стороны, если план не вполне хорош, Джо и вовсе не сможет сыграть в нем свою роль. И все же, глядя вверх, он сознает, что ни капли не волнуется. В ближайшие двадцать четыре часа ему предстоит нападать, сражаться, выживать или умирать. Все это – правильно и достойно. Достойнее не придумать.

В следующий миг он слышит шаги по битумному покрытию крыши и чувствует тепло: рядом ложится Полли Крейдл. Очень скоро они должны будут встать, отправиться в путь и заняться гангстерскими делами. Но эти чудом улученные мгновения принадлежат им и только им.

XVIII

«Лавлейс»;

хаос;

развязка.

Восемнадцать часов спустя, в пещере под холмом рокочет, просыпаясь, «Ада Лавлейс». Горят дуговые лампы, на стенах пляшут тени. Плечи Джо Спорка покрыты сажей и маслом, волосы всклокочены. Время от времени он окунает голову в чан с водой, чтобы охладиться. Вокруг слишком жарко, слишком дымно, слишком душно, слишком чугунно.

Идеально.

Рескианцы – те, которых возглавлял Тед Шольт – оставили четкие инструкции, как нужно будить «Лавлейс». Джо в точности выполняет все указания, инструкция лежит перед ним на бочке. Он открыл отсек с двигателем, почистил и смазал механизмы и вернул их на место.

Он работает, а в перерывах на охлаждение или затвердение склоняется над списком Фрэнки – списком того, что нужно сделать для отключения машины, – вновь и вновь зачитывая пункты. Его руки, пахнущие моторным маслом, пляшут, что-то рисуя в воздухе. Закрыв глаза, он представляет себе Постигатель, осматривает хитроумные замки и защелки, мысленно прослеживает путь по проводам и катушкам от кожуха улья к самому его сердцу. Увиденное он запоминает наизусть и просит Полли Крейдл поспрашивать его. За правильные ответы он получает поцелуй. За ошибки – хмурый взгляд.

На куске рельса Джо кует раскаленный докрасна металл, плющит его и сгибает, создавая новый переводной рычаг управления поездом взамен неисправного. Сегодня у этого поезда не должно быть слабых мест.

Метод обработки металла называется Мокумэ-ганэ. Джо вдруг разражается смехом – громкий и зычный, он эхом отдается в замкнутом пространстве пещеры. Ну, конечно! Если соединить золото и железо, а затем получившееся изделие погрузить в азотную кислоту, железо растворится. По-настоящему искусный умелец – гений – сумеет превратить металл в тончайшие листы, сложить его, как оригами, и получившаяся после растворения железа золотая сетка будет тонкой и гибкой, как ткань. Тканое золото.

Джо берет стержень из плакированной стали и немного остужает его, затем – следуя инструкции, – вставляет на место и вновь охлаждает. Раздается короткий пронзительный звяк: деталь занимает нужное положение в механизме. Джо медлит.

– Давай, пробуй.

«Лавлейс» опять рычит и на сей раз тихонько взвывает, а локомотив – пока что отцепленный от своего огромного груза, – чуть подается вперед на рельсах.

За трудами Джо провел ночь и большую часть дня – и ничуть не устал. Такое ощущение, будто все это время где-то глубоко внутри у него хранился многолетний запас сна и уверенности в собственных силах – как раз на такой пожарный случай.

«Лавлейс» готова.

Полли Крейдл обнимает Джо за шею и увлекает в кабину машиниста. Они занимаются любовью на полу; кожа у обоих скользкая от машинного масла.

– Aglæc-wif, – шепчет Джо после, и она не знает, кого он имеет в виду: ее или поезд.

Вместе они ждут. Ночь хаоса вот-вот начнется.

И копам, и уголовникам одинаково хорошо известно, что обществом можно управлять лишь с его согласия. Когда бремя закона становится непосильным, или когда голод и нищета нарушают привычный ход жизни, никакое количество полицейских не сможет удержать недовольный народ. Таким образом, если человек задумал совершить преступление, на которое моментально среагируют все полицейские в радиусе двадцати миль, первым делом он должен устроить извержение вулкана или народную революцию, дабы доблестные стражи порядка переключили свое внимание на что-то посерьезнее.

С другой стороны, если бы преступники сумели каким-то образом организоваться, чтобы совершить сто или, в идеале, тысячу преступлений за одну ночь, большинство из них остались бы безнаказанными. В таких обстоятельствах, если некоему институту власти, не являющемуся жизненно важным для существования государства, – то есть, не Даунинг-стрит, не Палате общин и не Королеве, – придется бороться за внимание полицейских, те могут даже прискорбно обделить сей институт вниманием, особенно если его главные лица, сидящие на Уайтхолл-стрит, сами будут предельно заняты.

Поскольку преступники в массе своей блюдут лишь собственные интересы и не склонны доверять друг другу, такое развитие событий представляется блюстителям закона и порядка совершенно невозможным.

Ночь тиха и холодна. На Чантри-роуд, в финансовом сердце Лондона, крепко спят высокие громады зданий. Закрыты и темны даже современные постройки из стекла и стали, стремящиеся одними размерами переплюнуть великое наследие прошлого, полного завоеваний, крови и искусства. Свет горит лишь на верхних этажах, где брокеры и финансовые аналитики, решив пренебречь семьей ради коммерции, вновь и вновь пытаются увеличить размер своей рождественской премии, потратить которую им все равно будет некогда. По улице бродит лиса: копается в переполненных урнах и время от времени тявкает.

В ноль часов одну минуту окрестные дома озаряет ослепительная вспышка света, и в офисных помещениях с открытой планировкой на миг воцаряется белый день. Тут же слетают с петель двери «Сберегательного банка Рэйвенскрофта». Мощный взрыв срывает даже тяжелые стальные ставни с окон первого этажа. Они летят по улице и врезаются в винтажный «астон мартин», сминая его в лепешку. Лису отбрасывает в ближайший сквер, где она громко, на всю округу выражает свое недовольство. Полиция спешит на место взрыва. Неважно, что это, террористический акт или вооруженный налет: столь дерзкое преступление в любом случае требует немедленного и жесткого ответа.

Однако, когда полицейские прибывают на место, там никого нет. Здание стоит открытое и пустое.

Именно в этот миг поступают сигналы тревоги с Ридли-стрит, из Хаттон-Гардена и Шотморского парка, а потом и с Бонд-стрит, Стрэнда, из Серебряных хранилищ, охраняемого депозитария в Аксбридже и с аукционных складов «Кристис» в Бетнал-Грин.

Все преступники Лондона как с цепи сорвались.

Каро Кейбл вскрывает сейф в Британском музее.

Диззи Крейдл, вдавив в пол педаль газа, гоняет у ворот лондонского Тауэра – а почему бы, черт подери, и нет?

По всей столице от Дартфорд-крик до Стейнесского моста срабатывают сирены и воют клаксоны; электростражи молят о помощи, полицейские колл-центры не успевают обрабатывать звонки. Главная аварийная станция переводит часть звонков на офис в Данди, как и должна поступать в таких случаях согласно протоколу, но десять минут спустя кто-то перерезает телефонную линию в Оксфордшире, и весь чудовищный вал звонков обрушивается на аварийный спутник. Уж его-то точно никто не украдет!

Но у приятеля дочери Большого Дугги есть знакомый хакер – профессиональный взломщик компьютерных систем, – который знаком с одним умельцем из Швеции. И вот спутник начинает транслировать голландскую порнографию восторженным матросам российской плавбазы в Атлантическом океане.

В Пимлико дряхлого старика ловят на краже нижнего белья из шкафа женщины, которая когда-то, очень давно, была знаменитой артисткой кабаре. Вместо того, что предъявить ему обвинения, она приглашает его на чай. Приехавший на вызов сержант полиции – перегруженный и спешащий в местное отделение банка «Ллойдс», куда тоже проникли злоумышленники – тем не менее, успевает заметить озорной блеск в глазах главной свидетельницы.

Пожарная служба снимает своих операторов с единого номера для вызова экстренных оперативных служб, и «скорая» следует ее примеру. Имеют право: в этом хаосе никто не отменял обычных катастроф, и люди должны иметь возможность обратиться за помощью.

На каждом месте преступления находят одинаковые белые карточки; ползут слухи о некоем человеке в пальто и шляпе, похожем на призрак Хамфри Богарта.

ВАС ОГРАБИЛ

ПСИХОПАТ ДЖО

По всей столице, среди битого стекла, цветет недовольство: Да он издевается! Ей богу! В людях просыпается истинно английская критичность. Как не стыдно!

Во многих вскрытых грабителями банках хранится деликатная информация – о не вполне добросовестных деловых сделках, о спорных решениях, касающихся коренных народов или окружающей среды. Вместо того, чтобы просто уничтожить данные документы за ненадобностью или использовать с целью честного шантажа, этот наглец берет на себя труд по их возвращению хозяевам – через старые добрые центральные газеты и совершенно неподходящие для этих целей вебсайты, сотрудники которых, разумеется, внимательно изучают документы перед отдачей и поднимают шум. Гнев растет: Что он себе позволяет?! Это революция!

Психопат Джо должен поплатиться. Устроить эдакий тарарам, да еще в такое время, когда над Ла-Маншем замечены пчелы… Это черт знает что. Ломаются судьбы. Страдают репутации.

Лондон проснулся; лондонцам страшно и любопытно. Семьи собираются у телевизоров, ночные бары с беспроводным интернетом заполняются охочими до новостей посетителями. Дальнобойщики, водители автобусов и стоящие в пробках таксисты хмурятся, включают радио и ворчат о том, что ж такое творится на белом свете.

Просто возмутительно!

Тихий ужас.

С другой стороны, это всего лишь ограбления. Не террористические акты. Не война. Не перестрелки наркокартелей, не массовые изнасилования, не избиение младенцев, не восстания и не финансовый кризис. Не волшебные смертоносные машины в небе и не конец света. Всего-навсего обыкновенные, чисто английские ограбления.

И потом. Стырить драгоценные камни на пять миллионов или выкрасть коллекцию Пикассо у напыщенного индюка в блестящем костюме, это…

Согласитесь, это высший пилотаж.

В зеленых домиках для таксистов, в терминалах и почтовых отделениях, в новостных студиях – тут и там брезжат улыбки. Радоваться, конечно, нельзя. Восхищаться таким поведением тоже. Это беспредел.

И все же.

Такое чувство, что вернулись старые добрые времена, правда?

Звонок стаскивает Родни Титвистла с койки в его офисе: Лондон в огне, Родни. Творится какое-то безумие. Твоя работа? Ходят слухи, что да. Ну, мне плевать, я забираю резервы. Да, черт подери, валяй, буди его, если хочешь… Вот и ладно, он знает, где меня искать!

Эрвин ушел в самоволку – Родни подозревает, что он загулял, но все же начал осторожно наводить справки, – так что придется все разгребать самому. Ему не привыкать бороться за место под солнцем в Уайтхолле. Всегда найдется идиот, считающий, что его катастрофа катастрофичнее твоей, его тайны страшнее.

История с банками, впрочем, настораживает. Шеймусу зачем-то понадобился калибровочный барабан – может, он решил положиться на случай? Авось, повезет, и в какой-нибудь из ячеек обнаружится искомое? В конце концов, он верующий, а такие люди ни перед чем не остановятся на пути к цели. Н-да, неловко вышло.

Это если предположить, что Шольт ошибался. А если он все-таки прав, то… Что ж, тогда дело серьезнее. Гораздо серьезнее… Нет, это бред. Он знает из надежных источников, что брат Шеймус не намерен использовать Постигатель для уничтожения мира. Шеймус лично его в этом заверил. Глядя ему в глаза.

Как бы то ни было, барабана у Шеймуса нет. Значит, уничтожить мир он не в состоянии. Будь барабан у него, тогда другое дело. А если он крадет его прямо сейчас? Бред… Кому придет в голову уничтожить мир? Прошло больше шестидесяти пяти лет с того дня, когда на Японию сбросили атомную бомбу, и большую часть этого времени Америка и СССР были на ножах, однако ни те, ни другие так и не нажали красную кнопку намеренно. Пару раз случайно задевали – нажимали и быстренько отжимали, – если уж совсем начистоту. Но намеренно – никогда.

Однако в нашем дивном новом мире теперь целая тьма негосударственных субъектов. Безумец вполне способен на что-то подобное.

Родни Титвистлу даже в голову не приходит, что виновником этого светопреставления может быть Джо Спорк. Он никто. Пустое место.

Мир за окном объят пламенем, и Родни Титвистл переводит взгляд на красный телефон у себя на столе. Пора сделать первый звонок. По номеру 10, пожалуй, или сразу в секретариат кабинета министров? По-хорошему, сначала надо разузнать подробности, но медлить нельзя. Придется импровизировать. Он протягивает руку к телефону.

И слышит самый ненавистный голос из всех.

– Дражайший Родни, здравствуйте, здравствуйте! Сколько лет! Вы уж не обессудьте, что я вошел сам, все же у нас так много общих друзей. Так много! Не может быть, чтобы вы меня забыли, вспоминайте: я грозился вас засудить – ужасная грубость с моей стороны, покорнейше прошу прощения… Как я уже наверняка говорил, меня зовут Мерсер Крейдл, раньше я работал в старинной уважаемой адвокатской конторе «Ноблуайт и Крейдл», а теперь – в швейцарской «Эдельвейс Фельдбетт», совсем юной, хотя мы надеемся оставить след в истории как можно раньше, это часть нашей корпоративной культуры, которую я, хм, «культивирую» прямо сейчас – досадная тавтология, но что поделать? Право, Родни, что можете поделать вы? Нет, не трогайте телефон, эти господа могут возмутиться, они из народного объединения неравнодушных граждан, которое можно назвать теневой полицейской службой или, для пущей убедительности, мафией. Ах да, эта бумага, мистер Титвистл – вернее, эти бумаги, поскольку их много, – различные повестки, извещения и прочие неприятные предписания, которые я, увы, вынужден вручить вашему благородию в связи с тем, что намерен отправить вас под суд за соучастие в пытках и многом, многом другом. Посему прошу вас сдаться по доброй воле, и, пожалуй, мы переждем эту ночку здесь, в тепле и с бокальчиком хереса, а бумажной волокитой займемся поутру – если будем живы…

– Ибо, – холодно добавляет Мерсер, – ты чуть не угробил всех нас, ушлепок, поэтому сиди смирно и дай другим разгрести за тебя дерьмо, иначе, клянусь, я откручу тебе яйца. Родни.

На втором этаже симпатичного дома приходского священника в Кэмден-тауне Гарриет Спорк прислушивается к вою сирен за окном и слышит голос своего любимого покойного супруга. Радио у нее в комнате только что объявило, что золотых пчел видели над Ла-Маншем, и в лучшем случае через час они доберутся до Лондона – но у ее сына все под контролем. Он вырос неплохим человеком, правда? Несмотря ни на что. И теперь в этом убедятся все.

Впервые за много лет Гарриет засыпает безмятежным сном.

Эрвин Каммербанд смотрит в иллюминатор, как исчезает вдали аэропорт Станстед. На его огромном плече дремлет красавица Хелена. Ей снятся сны об Эрвине и родной Аргентине. Внизу – в городе, который всегда был его домом, но по которому он ни капли не будет скучать, – Джо Спорк делает то, что положено делать Споркам.

Эрвин улыбается, глубоко вдыхает и выдыхает. Очень скоро салон первого класса оглашает храп моржа, впавшего в спячку (если моржи вообще впадают в спячку – Эрвин первым оспорил бы данное утверждение). Он почти не слышит объявления пилота, который не без тревоги в голосе сообщает пассажирам, что их самолет вынужден слегка отклониться от курса, дабы не попасть в облако пчел.

В Милтон-Кинсе, пока Лондон купается в восторге и негодовании, дрожит земля. Спящий город ворочается в теплой постели и сонно гадает, что стряслось – уж не землетрясение ли? Несколько припозднившихся гуляк резко оборачиваются на звук, кутаются в пальто и, ежась от промозглого ветра, спешат домой.

Блетчли-парк содрогается целиком, от неоготических крепостных стен до пустых обветшалых ангаров из гофрированной стали. Ворота в продолговатом холме распахиваются. Деревянные шпалы ворчат и стонут.

Наружу вырывается, вагон за вагоном, нечто огромное и черное. Несколько мгновений оно тяжело громыхает по рельсам, затем понемногу набирает скорость. На длинных прямых отрезках Лондонской железной дороги оно превращается в стремительную тень: гигантскую, ревущую и изрыгающую клубы дыма.

Позади нее рельсы, натертые до блеска одним лишь сцеплением колес с металлом, сверкают серебром.

Дорогу титану!

Поездной диспетчер Сара Райс, вышедшая сегодня в ночную смену, следит за движением грузовых поездов на участке «Лондон – Центральные графства». Она работает в офисе с кондиционером и отоплением. На работу ездит на машине, потому что электрички от того единственного жилища, которое ей по карману, не ходят. Впрочем, машина ей тоже не карману.

Мужчина, который останавливается помочь, когда она обнаруживает, что ей порезали правое переднее колесо, невероятно вежлив и чрезвычайно привлекателен – на растрепанный, старомодный манер. Он так добр, что она не чувствует абсолютно никакого страха, когда он добавляет, что ей следует звать его Тэмом, и что он работает на самого несправедливо оговоренного, самого разыскиваемого преступника страны. Она должна сделать для него одну очень простую вещь, и он готов заплатить ей больше денег, чем она когда-либо видела в одной сумке, за помощь в спасении мира. Отчего-то ей и в голову не приходит, что он может причинить ей вред. Вероятно, дело в том, что он меняет колесо – то есть находится в крайне уязвимом положении. Или причина в его внешнем сходстве с ее братом Питером, скончавшимся от рака в прошлом году. Или она просто чувствует, как и все сегодня, что происходит нечто очень важное.

Словом, Сара Райс соглашается ему помочь и ровно в час пополуночи нажимает несколько кнопок в совершенно новой и незнакомой для нее последовательности. Табло тут же озаряется красными огнями остановившихся составов, везущих железные сваи из Хоува в Кармартен через Клапхем-Джанкшн, и во тьме вспыхивает ярко-зеленая линия: совершенно свободный путь к центру Лондона и дальше, к зеленым лугам Ричмонда и Барнса.

Несколькими мгновениями позже что-то проносится мимо ее станции на скорости более ста пятидесяти миль в час; старые заржавленные рельсы возмущенно дрожат, но терпят. Сара Райс прячет улыбку: она только что совершила что-то важное.

Зеленые поля со стадами коров и овец; пустые церквушки и пабы с закрытыми ставнями; широкие дороги; поезд проносится мимо них и исчезает, оставляя за собой вонь раскаленного металла и черный угольный дым.

Мимо складов и школ, магазинов, ресторанов и заправок, вперед, вперед – в Лондон! Кирпичные дома трясутся, стаканы падают с полок. Воют сигнализации, лопаются стекла. Пустая кровать Полли Крейдл в подвале ее дома слетает с кронштейнов и с грохотом падает на пол.

Во мраке ночи хаоса «Ада Лавлейс» несется, подобно копью, прямо к Шэрроу-хаусу.

Дорогу титану!

Территорию вокруг крепости Сим Сим Цяня патрулируют рескианцы. Среди них есть машины и люди, но они почти ничем не отличаются друг от друга. Хладноокие фрагменты Опиумного Хана с одинаковыми матерчатыми лицами ходят и дышат, однако воли у них не больше, чем у акул. Они едят, сражаются, спят, и так по кругу. Они служат. Они – части целого.

И сейчас все они что-то слышат. Чувствуют стопами, ощущают в наэлектризованном воздухе. Что-то большое, нет, громадное.

У подножия крепости они собираются вместе и ждут. Они не ведают страха. Они лишены чувства собственного «я», их сознание – коллективное. Каждый смутно ощущает свою неполноту и неполноценность, свой долг перед эталоном. Они передвигаются, как рой. Они – сплав ужасов, бесконечных часов жизни Сим Сим Цяня, расцвеченный узором из пыток и смерти, богословия, ненависти и гнева.

Тревога нарастает. Звук становится либо громче, либо намного, намного ближе. Земля дрожит. Из Шэрроу-хауса выливается еще одна кипучая толпа рескианцев. Хотя каждым из них движет лишь частичка разума Сим Сим Цяня, один-единственный срез его сознания, всех их объединяет непомерная прародителева кровожадность.

И тут, ровно в назначенный час, Госпожа Тош бурливо выражает свое недовольство: крепостной ров взлетает на воздух.

Зеленая вода белеет и поднимается к небу. Она кипит, рассыпается пузырями и поднимается все выше, выше, как гриб, а потом обрушивается вниз водяными глыбами. Отдельных рескианцев, мертвых или сломанных, прибивает к земле. Безобразные рыбы с острыми треугольными зубами, оглушенные и наполовину выпотрошенные, дождем сыплются с неба. На миг весь мир превращается в туман и пену. Затем напор спадает, гейзер исчезает, а оставшаяся вода уходит в канализацию.

Рой рескианцев тупо смотрит на пустой ров. Неожиданный поворот. Неожиданности – это плохо. Очень плохо. Впрочем, сражаться не с кем, поэтому они просто смотрят на взорванный ров и дальше, в направлении звука, и ждут.

До столкновения остается двадцать секунд. Джо Спорк, вцепившись в ручку управления обеими руками, видит, как впереди растет, приближаясь, стена Шэрроу-хауса, и сознает, что впервые в своей взрослой жизни не пытается уйти от открытого противостояния. Еще один удар сердца – пол-удара – и поезд врежется в крепостную стену. Последнее испытание на прочность. Мастерство рескианцев – прежних рескианцев Теда Шольта, а не этих тварей, – против незыблемых законов физики. Путеочиститель либо выдержит, либо нет. Если гигантский паровой котел в голове поезда не переживет столкновения и рванет, взрыв будет мощнейший – впрочем, человеку, стоящему прямо над ним, будет абсолютно неважно, какой он мощности. Любой взрыв убьет его моментально.

В груди Джо бурлит золотой котел радостного волнения – словно он принял на грудь стаканчик виски. Он улыбается Полли Крейдл и видит такую же улыбку, полную предвкушения и восторга.

О да!

Стена уже закрывает собой небо и, кажется, выгибается, готовясь объять «Лавлейс»…

Удар.

И громовая тишина.

Миг – мельчайшая из доступных человеческому восприятию доля секунды, – абсолютной неподвижности.

Джо швыряет на ограничительные ремни; ему кажется, что вот сейчас его точно разнесет вдребезги. Он видит землю, потом небо. Поезд опрокинется, затем взорвется. Выжить невозможно. Почему-то он не испытывает никаких сожалений – или просто не успевает их испытать.

Однако создатель «Лавлейс» знал, что строит: не просто передвижную шифровальную станцию или лабораторию, но боевую машину, способную противостоять чудовищным нагрузкам и ударам войны. Поезд не может ехать без машиниста, следовательно, машиниста нужно обезопасить.

«Лавлейс» пробивает стену, рассыпая цемент, битый кирпич и камни. Вагоны слипаются, входя друг в дружку, и их суммарная кинетическая энергия устремляется вдоль центральной оси поезда, проходя по нему огромной волной. Чугун прочный и толстый, сила удара равномерно распределяется по внутренней системе взаимосвязанных буферов и упоров, как и жар, и оглушительный грохот. Клепки выскакивают из стен, деревянные панели трескаются. Двигатель визжит. Огромный паровой котел всхлипывает и стонет.

Но выдерживает.

Разумеется, выдерживает. Для этого он и создавался.

Прямо как я.

Поезд еще не остановился, а Джо уже срывается с места. Он вылетает из кабины машиниста на пылающую траву, чувствуя, что эти первые секунды имеют значение: первый бой может определить исход всей войны. Тому, кто сейчас дрогнет, придется заново отвоевывать преимущество, теряя темп. Джо, осклабившись, припадает к земле. Какая-то тень бросается к нему, кивая и перетекая с места на место. В следующий миг ей в грудь врезается железная труба; тварь отлетает, и Джо издает свирепый победный клич. Это за Эди! И за Теда! Еще один за Билли и Джойс, за Тесс и всех, кому не повезло попасться вам под руку! И за меня! О да. За меня. Он бредет сквозь туман, оскалив зубы и раздавая удары направо и налево. Когда он чувствует, что рескианцев становится слишком много, он шагает обратно к разбитому поезду и облакам дыма, пахнущего горелой резиной. Железные руки и мечи следуют за ним.

А потом он исчезает, бесшумно ступая по траве большими ногами.

Вместо него из «Лавлейс» навстречу рескианцам выскакивает небольшая, но очень бравая армия Психопата Джо: сборище воров и бандитов, которым в кои-то веки выпал шанс совершить подвиг; боксеры на пенсии и телохранители, киллеры и профессиональные мордовороты, все как один взбудоражены и предвкушают бой, и не абы какой, а праведный. Искупительный. За их спинами стоят верхолазы и медвежатники, задача которых – обеспечить Джо беспрепятственный доступ ко всем помещениям, а в самом конце – Братство Бодрствующих: дюжина скорбных лиц и широких от ношения гробов плеч. Отставные вояки, которым Багаж достался дорогой ценой. Не просто армия – отряд разрушителей.

* * *

Двигатель воет и рокочет. Огонь в недрах поезда еще горит, пар все еще копится. Выйти ему некуда: отдушины перекрыты, искореженные клапаны заело. Один за другим выбивает предохранители, но умелая рука тут же бережно возвращает их на место.

В тумане Полли Крейдл слышит, как ее любимый хохочет в лицо врага. Вот мелькнула тень пальто и шляпы: он манит их, увлекая за собой. Она прислушивается к шагам его танца, к ритмам его юмора.

Только бы он успел. Только бы не забыл про план, увлекшись этим представлением.

Она поднимает руку, показывает куда-то. В сумке на плече посапывает пес Бастион.

Отряд разрушителей незаметно ускользает от боя.

Джо Спорк смеется в дыму, смеется сквозь натянутую на рот и нос бандану. Белую пелену пронзает длинное металлическое копье. Джо уворачивается, затем хватается за древко, дергает и тут же исчезает. Теперь все рескианцы здесь, идут за ним по пятам. Он переводит дух. Да. Да. Вот так, и так, и так. Взы-взык, сказал бы кое-кто.

Потихоньку, помаленьку он подводит врагов к поезду и воющему локомотиву. На миг ему приходит в голову, что он на это не способен. Все-таки среди рескианцев есть люди. Настоящие, пусть начисто лишенные воли, потерявшие разум. Они погибнут. А потом он думает о Полли, ее брате и обо всем непредставимо огромном мире, который исчезнет, если он не доведет дело до конца. И еще он думает: вы меня пытали.

Так что идите на хер.

Джо хохочет опять и слышит у себя за спиной преследователей. Нарочито громко взбирается по металлическим ступеням к двигателю, затем встает на колени, бесшумно ползет по полу и спускается с другой стороны, где его уже ждут Полли Крейдл и остальные. Считает шаги: раздватричетырепятьшесть… двадцать… тридцать…

Слышит лязг металла о металл: люди и машины подошли вплотную к локомотиву. Ищут его. «Лавлейс» вновь испускает стон. Слишком горячо. Слишком тесно.

Джо Спорк, изогнувшись, проезжает на ногах несколько футов по траве, соскальзывает в неглубокую канаву и, наведя отцовский автомат на переполненный паровой котел, спускает курок.

Тра-та-та. И: ба-бах!

Ночь становится бело-оранжевой; мир соткан из шума.

Если грохот при столкновении поезда со стеной показался ему оглушительным, то теперь он постигает истинное значение этого слова. Со свистом пролетают осколки, бешено вертясь в воздухе. Обломок колеса вонзается в статую. Джо лежит на спине и смеется, но не слышит своего смеха. Зато рескианцев больше нет. Он поднимается и бросает взгляд на место взрыва.

Вокруг дымящегося черного кратера лежат тела. Неподвижные и безмолвные.

Поборов чувство вины, Джо ощущает внутри тугую вспышку гордости, удовлетворение, которое можно испытать только на поле битвы.

Он закидывает автомат за плечо, собирает людей и отдает приказы. Отряд разрушителей снимает с машин черные покрывала, и все вместе проходят внутрь, в дом.

Давным-давно это был прекрасный старинный дворец с мраморными полами и колоннами, а вон те большие окна были окнами Имперского зала, Бирбрукской анфилады и покоев леди Гамильтон. Увы, те времена ушли в прошлое. Теперь в оболочке дворца поселилось нечто чужеродное, вроде жутких океанских паразитов, что растут в плоти крабов и в конце концов пожирают их изнутри.

Все, что было ниже стеклянного купола башни Шэрроу-хауса, сожрано. Вместо залов и покоев – один большой зал, как в соборе. Тут и там остались кирпичные столбы, с которых даже не потрудились снять обрывки обоев. Расписанные вручную стены бывшего бального зала увиты, как плющом, черными кабелями, статуи сбиты, обломки задвинуты в угол. Хотя во рту у Джо до сих пор стоит привкус огненной гибели «Лавлейс», вонь горелой изоленты мгновенно встает поперек горла. Посреди пола зияет черная дыра: вход в подземелье.

Ну, конечно. Все должно быть, как встарь. Опиумный Хан до сих пор живет сражениями полувековой давности, даже обставил все точно так же. Хочет насладиться своей победой над Эди Банистер и ее возлюбленной, над Абелем Джасмином, Тедом Шольтом, над всеми. Неважно, что они умерли. Главное, что он победил.

Из бездны доносится звук, похожий на дыхание, и в ту же секунду Джо улавливает где-то вдали низкий, нездешний гул сотен тысяч крыльев.

Пчелы.

Стены шахты опутаны трубами и электрическими проводами. Сим Сим Цянь попытался воссоздать технологии Фрэнки, но его версия получилась куда более громоздкой, ей не хватает хозяйственности, экономности, гуманистического подхода. Вместо ульев и красивых метафор – безобразная индустриальная громадина, подходящая для запуска ракет и истребления народов. Бездушный инструмент.

Пройдя во внутренние покои Шэрроу-хауса, отряд оказывается на краю разверстой пасти, прорубленной в старом каменном полу и открывающей доступ к подвалам и погребам замка. До дна далеко. Глубина шахты наверняка не меньше, чем высота шпиля. Головокружительные две сотни футов. Вниз ведет импровизированная, поддерживаемая лесами и тросами лестница, похожая на механизированный мост. Кабели обвивают ее и висят рядом зловещими гроздьями: сплетения толстых лиан, норовящих задушить всякого, кто пройдет мимо.

Джо Спорк заглядывает в шахту. На лианах тут и там болтаются пугала. О… нет. Не пугала. Ну конечно, разве Сим Сим Цянь мог украсить бездну веселыми, набитыми соломой огородными страшилами? Это тела. Трупы. Обслуживающий персонал, техники, лаборанты тряпками висят на кабелях. Убиты недавно, меньше суток назад. Быть может, это его очередное послание Богу: прежде чем постучать в дверь, следует передать хозяину дома визитку. Или эти люди пытались ему помешать. А может, он убил их просто так, без всякой причины. Если верить Эди Банистер, причины Опиумному Хану не нужны. Он делает то, что взбредет в голову, и очень часто ему в голову взбредает ужасное.

Джо чувствует, как его лицо искажает гримаса ярости, и тут же прячет ее, приберегает на потом: незачем растрачивать ее попусту здесь, наверху.

Пес Бастион, вырвавшись из рук Полли Крейдл, убегает прочь: незрячие глаза ищут врага. В черной глубине то и дело вспыхивает электрический свет, словно гроза бушует над ночным морем.

Джо берет автомат в руки и первым шагает в темноту. Лестница уходит вниз, и на каждом витке спирали висит, собирая насекомых, новое тело. Конструкция дрожит под идущими: слишком много ног и слишком велик их общий вес. Джо хочет схватиться за поручень, но Полли Крейдл тут же отдергивает ее и яростно шипит:

– Идиот! Включи голову! Разуй глаза!

Она показывает пальцем на поручень. Тот поблескивает в темноте. Джо присматривается. Весь поручень усыпан битым стеклом, и в воздухе стоит запах марципана.

– Что это?

– Цианид, полагаю. А что же еще?

Один из мордоворотов уже порезался. Вскоре он начинает задыхаться и падает без чувств. Когда ему на выручку бросается его приятель, пол под ними проваливается, и они падают на натянутую внизу сеть под высоким напряжением.

Джо Спорк тихо матерится. Говорить «будьте осторожны» никому не надо: в этой команде тупиц нет. Парни они суровые – а теперь еще и очень злые, – но не тупые.

* * *

Помещение внизу представляет собой помесь жилого дома и закоулков Тошерского удела, погребов, склепов и прочих темниц. Это огромная, полная шорохов и звуков галерея. Чувство такое, что очутился под куполом собора святого Павла: звуки отдаются от стен, от верхних этажей, от стеклянной башни наверху и от самого неба. Гул надвигающихся пчел здесь кажется непрерывным рокотом, шипением радиопомех в промежутках между станциями.

Опиумный Хан восседает на огромном кованом троне в окружении машин. Посередине расположен улей из Уиститиэля: грубо вскрытый, истыканный проводами, оскверненный. Провода в черных гофрированных кожухах идут от него к огромным батареям компьютеров, а оттуда – к другому знакомому сооружению. Похожее стояло в зале промывки мозгов «Счастливого Дола», только здешнее в сто раз больше: архив Записанного Человека.

Вокруг то и дело, гудя и потрескивая, вспыхивают ультрамариновые молнии – старое изобретение Фрэнки Фоссойер. На ржавых металлических рамах подергиваются и шипят еще несколько покойников.

Когда Джо Спорк сходит с лестницы, Сим Сим Цянь с улыбкой толкает рычаг справа от себя, и вся конструкция начинает трястись и бурлить. Улей визжит.

– Здравствуйте, мистер Спорк, – говорит Сим Сим Цянь.

– Воган.

– О, прошу вас, избавьте меня хотя бы от этого… Между прочим, вы опоздали. Дело сделано. Машина покажет мне истину, и я уподоблюсь Господу.

– И все умрут. Включая тебя. Ты перестанешь быть человеком. Ты превратишься в…

Хм, в копию; бесконечно повторяющийся узор.

Сим Сим Цянь разводит руки в стороны.

– Видите? Я – будущее. Это соответствует действительности даже в большей мере, чем вы можете себе вообразить. Когда Постигатель должным образом подготовит мир, я наделю всех вас великим даром – собственным разумом! Калибровочный барабан позволит мне использовать Постигатель в качестве передатчика. Подобно моим рескианцам, мистер Спорк, вы узнаете меня досконально, во всех подробностях. И постепенно станете мной. Я буду всеми и вся, во веки веков! Мое восприятие станет единственно возможным восприятием. Мой разум – единственно возможным разумом. И вашим тоже, мистер Спорк. Вы станете частью меня. Я действительно стану Богом. Вы уже мне не помешаете, слишком поздно. Было поздно и будет поздно всегда.

Обдумав его слова, Джо Спорк пожимает плечами.

– Если бы было поздно, мы бы сейчас не разговаривали.

Внезапно он очень четко и ясно осознает, что это чистая правда, а мгновением позже до него доходит, что это значит: Постигатель уже работает. Первая стадия, говорила Фрэнки. То, о чем она мечтала.

Очень скоро все изменится.

Где-то на задворках сознания звучит эхо: да, так и есть.

Джо поднимает глаза и видит водопад пчел: неукротимый, пугающий и прекрасный поток. И все меняется.

Опиумный Хан отдает приказ, из теней выходят люди, с виду – отпетые головорезы, притом явно привыкшие работать заодно. Бойцы наркокартелей, возможно. Или наемники. Наемники. Стоит Джо об этом подумать, как он сразу понимает: да, так и есть.

Пчелы заполонили все вокруг. Они сейчас по всему Лондону, это Джо тоже знает наверняка, и в нем растет страх – понимание, что вот-вот случится непоправимое.

Сим Сим Цянь смеется. Джо вертит в уме его имя, однако его пониманию, очевидно, есть пределы: когда он думает о враге, у него не появляется четкого представления, кто он на самом деле. Стало быть, вопрос неверен или не вполне точно сформулирован, на него невозможно дать однозначный ответ. Впрочем, скоро это не будет иметь значения. Скоро переформулирование начнет происходить одновременно с формулированием вопроса, а потом вопросов не останется вовсе.

Смерть от подстрочного примечания.

Бой начинается, жестокий и напряженный. Уличный бой, без изящных выпадов и хитрых приемов. Звуки стоят страшные и зловещие: рассекают плоть, ломают кости, кто-то кряхтит, кто-то кричит. В непосредственной близости от Постигателя ни одна из сторон не рискует достать пистолеты. Наемники сражаются врукопашную или пускают в ход старомодное холодное оружие. Мордовороты отвечают тем же.

Пчелы спускаются под землю – гудящее облако хаоса и смятения. Внезапно мир вокруг словно покрывается глазурью. У каждого из присутствующих своя жизнь, своя история, каждый пришел сюда не просто так. Эти истории теперь как на ладони, видны и понятны абсолютно всем. Джо догадывается, что как раз в этот миг, по расчетам Фрэнки, война должна была стать абсолютно невозможной. Ровно так же создатели отравляющих газов и атомной бомбы лелеяли мечту о человечестве, которое откажется от подобных видов вооружений навсегда, сумев извлечь главный урок: война разрушительна и бессмысленна.

Бой становится только ожесточеннее.

Среди золотого тумана из пчел, со свистом рассекающих воздух, раскуроченный Постигатель продолжает работать, углубляя истину: каждый ответ распадается на десятки других, становится все более исчерпывающим. Очень скоро будет поздно. Джо знает наверняка, когда это случится, причем ощущает ход времени не в секундах или минутах, а на уровне атомов. Но если переводить в минуты, да, он прав: до конца их осталось не более пяти.

Джо бежит сквозь толпу, уворачиваясь от падающих тел, и ищет Сим Сим Цяня. По дороге впечатывает кулак в лицо случайного противника, уходит от ответного удара и смеется, заваливая врага на спину и топча. Смеется, потому что видит отражение своей победы в его движениях еще до того, как это происходит. Джо идет сквозь битву, точно зная, куда и зачем ему надо. В какой-то момент на него набрасывается слишком много наемников сразу, слишком много даже для него. А потом один из них вдруг вскрикивает и в ужасе хватается за икру, из которой Бастион своим единственным нарваловым зубом выгрызает добрый кусок. Джо ныряет в образовавшийся проем, бежит, уворачиваясь и раздавая удары. Пес исчезает в куче-мале; его продвижение нетрудно отслеживать по крикам боли и проклятьям.

Джо с бешеным хохотом раскидывает руки в стороны и одним прыжком валит с ног несколько человек. Катится по земле и тут же вскакивает. Чувствует под ногой чьи-то пальцы и топчет их, слышит проклятья и ускользает прочь. Его рывок сквозь толпу подобен зыбким кругам на глади озера; идет он уверенно, и руки его сильны. Джо разрешает себе постичь закономерность, видит место своего назначения и чувствует, что оно близко. И вот, наконец, в самом сердце урагана, они оказываются лицом к лицу.

Опиумный Хан и его враг, друг против друга в безупречном равновесии. Они – центр воронки. То, что сейчас произойдет, определит исход всего.

Они знают, что это правда.

Сим Сим Цянь поднимает руку: стоп. Джо делает то же самое.

Воцаряется тишина, нарушаемая лишь стонами раненых.

Из теней и клубов дыма по краям зала выступают рескианцы в рваных одеяниях. Сим Сим Цянь усмехается.

– Как же я все-таки рад, Джо Спорк, что вы пришли. Теперь я смогу уничтожить врага прямо во время своего Вознесения.

Джо не отвечает. Он ждет.

Рескианцы приближаются и скидывают капюшоны: это Саймон Аллейн и Братство Бодрствующих. Опиумный Хан на мгновение столбенеет, потом его лицо расплывается в широкой улыбке.

– Вы нашли Бодрствующих! Какой приятный сюрприз! Вы их нашли и привели сюда! Ах, Джо, вы слишком добры. Наверное, вы надеялись таким образом воскресить во мне бедного Вогана? Думали, если хорошенько напугать меня страшными гробокопами, моя старая, давно погребенная душа – раз! – и воссияет? Хотели устроить маленький переворот в моей собственной голове, эдакий ход конем? И правда! Погодите, дайте насладиться этим чудесным моментом. Прошу вас, брат Саймон, не волнуйтесь, я займусь вами в ближайшее время. Знаете, мистер Спорк, я искренне убежден, что в иных обстоятельствах мы с вами могли бы…

Джо Спорк вздыхает.

– Трепло!

Крутнув головой, чтобы размять мышцы шеи, он скидывает с головы шляпу и с воплем, полным ярости и злобы…

Нет, не прыгает. Стоит ему изготовиться к прыжку, как он мгновенно и безошибочно определяет исход поединка. Постигатель работает у него в голове, просчитывая действия и их последствия:

Джо прыгает, раскинув в стороны огромные руки, и хватает Сим Сим Цяня. Они падают, сцепившись, кубарем катятся по полу. Джо откусывает врагу ухо. Опиумный Хан ломает Джо два пальца. Они рвут друг друга на части; навыки рукопашного боя против необузданной ярости, кто одержит верх? Они дерутся, дерутся, а потом мир вдруг замирает. Конец.

Увидев, как Джо застыл, Сим Сим Цянь тоже видит этот исход и смеется. Заносит узкий меч – и замирает на месте:

Опиумный Хан делает выпад. Джо отскакивает в сторону, клинок лишь оцарапывает ему бедро. Он вскидывает автомат и стреляет; пуля входит в плечо Опиумного Хана. Они сцепляются.

– Мне очень жаль, брат Воган. Пора.

Саймон Аллейн так быстро преодолел разделявшее их расстояние, словно научился летать. Он вырастает за спиной Вогана Перри и тянет к нему могучие руки. Левой обхватывает его сзади за шею, помещая локтевой сгиб под подбородок, а левую ладонь – на бицепс правой. В борьбе такой прием называется «удушение сзади». Затем правой рукой он начинает давить ему на затылок: медленно, постепенно шейные позвонки разъединяются, и спинной мозг рвется.

Воган Перри умирает.

Сим Сим Цянь разворачивается, выхватывает пистолет и стреляет в Саймона Аллейна. Аллейн с криком падает, схватившись за бок. Выживет он или умрет – неизвестно. Пока неизвестно.

Опиумный Хан поворачивается к Джо Спорку с пистолетом в руке, а Джо поднимает автомат и встает, широко расставив ноги.

– Ну, давай, – говорит Джо. – Давай посмотрим, что будет дальше.

Сим Сим Цянь изумленно смотрит в пустоту.

Смотрит. И смотрит.

И не находит ответа.

На лице киношного злодея на миг вспыхивает паника. Он подавляет ее так быстро, что можно и не заметить. Увидеть – и не понять, что это была именно она.

– Любишь быть у руля, правда? – вкрадчиво спрашивает Джо Спорк. – А вот рисковать не любишь. У тебя нет веры, поэтому ты решил заставить Бога говорить с тобой. У тебя нет власти над смертью, поэтому ты убиваешь. Ведь если ты сам – смерть, то, возможно, тебя она не тронет. А для перестраховки ты решил заодно стать и покойником… – Джо зубасто, по-волчьи ухмыляется. – Какая досада! Смотреть в дуло моего автомата и знать, что, даже если ты выстрелишь первым и убьешь меня, я все равно успею выпустить очередь, и нет абсолютно никакого способа предсказать, чем это закончится для тебя. Один из нас умрет. Или умрем мы оба. Предсказать исход невозможно.

– Шах и мат, – отрезает Сим Сим Цянь. – Только это не имеет значения. Время на моей стороне.

Ясный и звонкий смех Полли оглашает зал.

– Ничего подобного! – Она выходит из рядов Бодрствующих и кладет руку на плечо своего возлюбленного. – Пора, Джо. Все хорошо. Делай, что должен.

Джо Спорк сегодня уже сражался – и, быть может, убивал. Вполне вероятно, что взрыв «Лавлейс» унес жизни людей, которые еще могли стать самими собой. Да и здесь, в подземелье, он наносил противникам травмы, вероятно, несовместимые с жизнью. При этом он никогда не был ни убийцей, ни палачом. А с другой стороны, если он моргнет или замешкается, миру конец. Джо смотрит на Опиумного Хана и видит: тот прекрасно знает, что он сейчас скажет. И все равно говорит это, с чувством растущей уверенности, происходящей не извне – не от Постигателя или пчел, – а изнутри. Когда Полли рядом, сделать выбор не составляет никакого труда. Он смотрит Сим Сим Цяню в глаза.

– Ты отнял у меня дом и убил моих друзей. Ты дважды доводил меня пытками до смерти и дважды возвращал к жизни. Ты преследовал мою бабушку. Ты пытался убить Полли Крейдл – мне назло. Ты уничтожаешь все прекрасное – ради собственного удовольствия.

Опиумный Хан открывает рот, чтобы ответить.

Из ствола «томми-гана» вырывается белый огонь.

* * *

Психопат Джо, держа палец на курке, укрощает молнию. Любимец гангстеров рвется из рук, и Джо налегает на него всем весом, чтобы ствол не прыгал. Он поливает свинцом то место, где стоял Сим Сим Цянь. Что-то обжигает его щеку, дергает за пальто… Он понимает, что это пули, но ему плевать. Он расстреливает все патроны, давая любимцу гангстеров волю в надежде стереть врага с лица земли. Когда автомат начинает щелкать вхолостую, Джо идет вперед сквозь клубы дыма: если придется, он пустит в ход приклад, разорвет врага на куски. Его рубашка залита кровью, ухо порвано. В него угодила пуля, и не одна. Колеи тупой боли избороздили лицо, одна рука ноет.

Он ранен, но не убит.

Сквозь дым он видит, как лицо Сим Сим Цяня искажает презрительная ухмылка, которая мгновенно исчезает: Бастион Банистер неуклюже подскакивает и вонзает свой зуб возмездия прямо ему в лицо. Джо видит – и безошибочно чувствует – смятение Сим Сим Цяня. Как мопс ростом в девять дюймов мог оказаться с глазу на глаз с Богом? Чей-то нелепый запоздалый розыгрыш? Фокус с веревками? Собака на ходулях?!

Голова Сим Сим Цяня лежит ровно на том месте, куда упала: примерно в ярде от его тела. Ее отсекло, как мечом, очередью из «томми-гана».

Осознание приходит: то ли благодаря Постигателю, то ли собственный угасающий мозг успевает поймать сигналы от лежащего на каменном полу истерзанного тела. Глаза Сим Сим Цяня распахиваются в невыразимом ужасе. Рот открывается в попытке что-то сказать.

Все кончено.

Убедившись в гибели врага, Джо Спорк проходит мимо его отсеченной головы к машине, которая сожрет мир.

Улей урчит и бормочет, черные кабели гудят от напряжения, исходящего от гладкого корпуса. Пчелы по-прежнему в воздухе: начинают выстраиваться в безупречную спираль. Они все меньше похожи на пчел и все больше – на зубцы колес, вращающихся одно над другим. Джо гадает, сколько ему осталось.

Все вот-вот закончится. Две минуты. Может, меньше.

Джо пробирается к машине, словно борясь с волнами, которые швыряют его туда-сюда, влекут обратно, – и вдруг попадает ровно в око бури. Всеохватывающая уверенность исчезает; здесь, рядом с Постигателем, его поле слабее. Джо успевает представить будущее, в котором он терпит неудачу и остается единственным живым существом на Земле. Нет – во Вселенной.

Он опускается на колени, смотрит на улей. Передней панели нет. Форма окошка изменена. Как теперь разобраться, в какой последовательности выполнять действия?

Джо на миг теряется.

А потом его руки сами принимаются за работу. Безмолвная его часть, которая не знает страха и не боится погубить все сущее, видит изделие, требующее починки, и берется за дело. Да, Сим Сим Цянь уничтожил красоту машины – поступок злодея и слабака, – однако схема не изменилась. Повернуть здесь. Затем тут. А теперь, очень быстро, обе рукоятки одновременно.

Панель отходит, обнажая внутренности.

Джо бросает взгляд через плечо и видит страх на лицах. Суровые бандиты и бандитки рыдают. Он находит взглядом Полли: она умоляет его спешить. Осталась минута, говорит она. Прошу тебя, Джо. Столько разрушений. Назад пути нет, ничего больше нет, впереди – лишь полное уничтожение шестеренок души. Дезинтеграция.

Я люблю тебя.

Пожалуйста.

Джо рывком поворачивается к машине. Почему-то это кажется ему предательством. Если Полли умрет, если у него ничего не выйдет, он должен смотреть на нее, когда это случится.

А раз он решил отвернуться, значит, все просто обязано быть хорошо.

Гангстер занимает боевую стойку. Мастер закатывает рукава.

В сердце Постигателя, вокруг рукоятки активации расположены по кругу не цифры, а буквы:

О Ф Е Д А Ж Ш Д У З

В списке Фрэнки этого не было. Значит, она добавила эту последнюю ступень защиты в последнюю минуту. Добавила именно Фрэнки, он узнает ее стиль… Но зачем? В чем смысл?

Каков урок?

Может быть, это слово «истина»? Есть в каком-нибудь языке слово из этих букв, которое означало бы «истина»? В греческом? Французском?

Он заносит руку, но медлит. Нет.

Когда она добавила эту защиту?

В самом конце. Пока Шольт еще был Хранителем. Мэтью вырос. Эди ушла. А вот, кстати, и отметка: ФФ, 1974. И ее фирменный знак – гусиная лапка. Фрэнки должна была уберечь машину от любых посягательств. Чтобы она продолжала работать. Чтобы до последнего показывала правду тем, кто попытается ее выключить.

Зачем? Что она пыталась защитить? Себя? Мир?

За его спиной люди начинают падать на колени – не в молитве, а от бессилия. Они кричали, плакали; теперь они просто ждут. Молча. Остались считанные секунды.

Машина – отражение своего создателя. Ради чего это все? Кого Фрэнки действительно любила?

Джо знает.

Эди.

Дэниела.

Мэтью.

И сына Мэтью. Который родился как раз в 1974-м. Интересно, приходила ли она в роддом, одна, любовалась ли им через стекло?

Джо смотрит на буквы, видит в них свое имя. И выключает Постигатель.

Пчелы над головой прекращают безумное кружение. Облако сперва затихает и успокаивается, потом пчелы падают на землю и аккуратными маленькими струйками возвращаются в улей. Если верить Фрэнки – к счастью, Джо больше ничего не знает наверняка, – по всему миру сейчас происходит то же самое.

Он доводит дело до конца: отправляет последний сигнал: все остальные ульи, кроме этого, должны самоуничтожиться.

А затем прекращает подачу электричества к улью, извлекает калибровочный барабан и, наконец, книгу.

Он впервые держит в руках обе эти вещицы. Они совсем легкие и маленькие – неужели такие опасные? Джо убирает их в карман.

И поднимает отброшенную кем-то за ненадобностью кувалду. Опиумный Хан еще живет – в бесчисленных катушках магнитной и кинопленки, в книгах, записях и фотографиях своей омерзительной жизни. Опасность его воскрешения таится на каждой странице, в каждом килобайте. Это – полная и оригинальная версия Опиумного Хана. То, что было уничтожено в «Счастливом Доле», наверняка не все. Сим Сим Цянь никогда не доверил бы такую ценность другим людям, никогда не допустил бы, чтобы без его ведома кто-то создал второго подлинного Хана.

Не допустит этого и Джо.

Он вскидывает кувалду – и бьет.

Уходит очень, очень много времени. А может, несколько мгновений. Плечи ноют, поясница вот-вот откажет. Он вновь и вновь колошматит архив данных, рвет его руками, режет пальцы в кровь. Когда устает – нарочно распаляет себя, вспоминая погибших друзей, испуганное лицо Полли в последние мгновения. Он отдает этому делу все силы, всего себя.

В конце концов бить и рвать становится нечего. Джо сваливает все в кучу и пробивает ее электрическим током: пленки начинают трещать и искрить, целлулоид вспыхивает. Когда огонь разгорается как следует, Джо берет труп Сим Сим Цяня и швыряет его в пламя.

XIX

После.

На Джо Спорка выдано больше ордеров на арест, чем на любого другого преступника в мире. Он стоит перед Шэрроу-хаусом, его лицо сияет в свете прожекторов и телекамер. Он кладет на землю отцовский автомат. Кладет предельно осторожно, потому что все до единого спецназовцы, все свободные морпехи, бойцы Специальной авиационной службы и даже несколько королевских конногвардейцев явились сюда, чтобы его застрелить.

За спиной Психопата Джо небольшая, но очень бравая армия мордоворотов следует его примеру, и сотни, сотни наведенных на них винтовок дружно склоняют металлические шеи, будто стая смертоносных гусей.

Открытым, однако, остается вопрос преимущественного права на арест. Джо нарушил столько законов, что представляет собой ходячий юридический казус. В толпе стражей порядка переругиваются несколько мужчин и женщин бюрократического вида. Подчеркнуто вежливым тоном они зачитывают друг другу положения о полномочиях тех или иных структур. За все это время гусиные шеи не дрогнули ни разу. Джо приходит к выводу, что их можно понять.

И тут в самой дальней части этой огромной волны официального гнева кто-то берет решение вопроса в свои руки. Кто-то очень угрюмый, с серьезно-обеспокоенным выражением лица и звучным голосом, навевающем мысли о склепах, таинственных кончинах и злом роке.

– Доброе утро, дамы и господа, доброе утро! Позвольте минутку вашего внимания, пожалуйста! Благодарю вас. Меня зовут Родни Артур Корнелиус Титвистл, я из древнего и почтенного рода лондонских Титвистлов и возглавляю Совет наследия! Благодарю вас, сержант Патчкайнд, ваши услуги более не требуются. Мистер Каммербанд, вы ведь сможете объяснить происходящее нашему любезному Бэзилу? Спасибо.

И действительно, очень крупный мужчина в галстуке лососевого цвета оттесняет в сторону миниатюрного Патчкайнда (который явно этому не рад). Если это и есть тот самый Эрвин Каммербанд, то ему каким-то чудом удалось перенести большую часть веса со своего брюха в область плеч.

– Итак, на чем я остановился? Ах да. Вы меня не пропустите, сэр? Матерь божья, в ваших родных краях все такие крупные? А откуда вы, кстати? Из Шропшира, ну да, ну да, конечно, очень по-хаусмановски. И все же с вашего позволения я бы прошел… Спасибо.

– Джошуа Джозеф Спорк. Властью, данной мне Правительством Ее Величества Королевы Великобритании, задерживаю вас по обвинениям в убийстве, поджоге, государственной измене, терроризме, бандитизме и бригандаже. Всегда мечтал арестовать кого-нибудь за бригандаж, мистер Спорк, звучит так благородно… Теперь, пожалуйста, сдайтесь вот этому славному парню… Благодарю. Вас повесят, вы будете болтаться на собственных кишках на бизань-мачте нашего государства, о да! И не тешьте себя надеждами, что какой-нибудь хитрый адвокат поможет вам выйти сухим из воды, мистер Спорк, хотя, признаю, ваш адвокат – действительно умнейший из ныне живущих, светило, подлинный бриллиант среди себе подобных, просто бог правосудия, сошедший с небес! Ведите его сюда, мистер Спорк, и я сокрушу его карающей дланью! А вам, дамочка, – обращается сей грозный персонаж к Полли Крейдл, – вам должно быть стыдно за свое поведение. Место женщины – дома, у плиты! Ваше дело – штопать носки домочадцам и драить сковородки, а не заниматься разбоем! Позор!

– Не нарывайся, – шепчет ему Полли Крейдл, когда Титвистл защелкивает на ее запястьях наручники; глава Совета наследия шарахается в сторону.

– Фурия! Ведьма! Тюрьма по вам плачет! Погодите, а где мерзостная псина? Умоляю, скажите, что его сожгли живьем! Нет? Черт возьми. Что ж, тогда он тоже арестован. И все вы, злонамеренные негодяи, тоже арестованы за соучастие! Хорошо, что я захватил автобус, он стоит вон там. Вперед! И не забудьте заковать себя в кандалы…

Очень скоро вся шайка-лейка грузится в черный тюремный автобус с тонированными окнами, и сотрудники Совета наследия увозят их прочь.

– Мерсер, – говорит Полли Крейдл, когда автобус заезжает в гараж и все спешно выгружаются, чтобы разъехаться по домам на ином транспорте, – что за цирк ты устроил?!

Мерсер Крейдл расцветает.

На следующий день, когда правительство приходит в себя, а институты закона и порядка, хоть и изрядно потрепанные вчерашним действом, вновь приступают к своим подчас непостижимым делам, мужчина в старомодном летном комбинезоне подходит к бомбардировщику «Ланкастер». В нескольких ярдах от самолета останавливается бордовый «роллс-ройс», на кузове которого видны следы недавней перестрелки и взрыва. Из машины выходят мужчина и женщина. Сдобное лицо летчика расплывается в улыбке.

– Мое почтение! Смотрю, вы зря времени не теряли, – говорит председатель городского совета Сент-Эндрюса.

– Да, – отвечает Джо Спорк, – пожалуй.

– Я привез вам запасные носки. И для прекрасной леди тоже. Нашел несколько пар в загашнике… После нервотрепки с арестом и прочим они вам пригодятся.

Носки в ромбик самого жуткого канареечного цвета на свете.

– Спасибо. Очень… мило с вашей стороны.

– Это ваша подруга?

– Возлюбленная, – решительно отвечает Полли Крейдл. – Я определилась.

– О, как славно! – отзывается председатель. – Поздравляю! А это, стало быть, груз?

– Да, другого багажа нет.

– Я не мог не заметить, что вы прихватили с собой плюшевого мопса.

Бастион открывает один глаз и рычит. Председатель отшатывается. Полли ухмыляется.

– Вы ему приглянулись.

– Это повод для беспокойства?

– О да.

– Выходит, это… части… того самого?

– Да, – отвечает Джо. – Мы подумали, что оставлять их здесь небезопасно.

– Еще бы. Конечно. Болваны из правительства мигом прислали бы туда бригаду ученых с микроскопами, чтобы те попытались повторить и усовершенствовать машину. Чертовы уроды! Неплохой самолетик вы угнали, где только время нашли?

– Доверился друзьям.

– Отлично! Делегирование – это прекрасно. Вас, между прочим, до сих пор разыскивают. Я-то думал, все рассосется. Не зря же нам открылась правда, в конце концов… – Председателя передергивает.

– Да. Но стоило отключить машину, как власти быстро взялись за дело. Последствия уже устранены. Я им… удобен.

– Что ж, ваш неунывающий друг раздобыл для нас бортовой номер – вот ведь плут! А какие слова длинные знает. Он мне понравился.

– Это мой брат, – поясняет Полли Крейдл.

– Сочувствую. Вы, наверное, очень им гордитесь! Он не с вами?

– Нет, мы договорились встретиться на месте.

– Конечно, конечно. Ну, куда держим путь?

Джо Спорк передает ему листок с координатами.

Председатель шевелит бровями. Увиденное его слегка разочаровало.

– Каникулы на море?

– Нет. Там мы встретимся с друзьями, а потом все вместе отправимся дальше.

– В самом деле? На корабле, стало быть.

– На подводной лодке, – отвечает Полли Крейдл.

Председатель, не веря своим ушам, вопросительно смотрит на Джо Спорка. Дикий огонек, на секунду вспыхнувший в его глазах, подсказывает ему, что это правда.

Пухлые губы председателя медленно растягиваются в улыбке.

– Уже лучше! – произносит он.

Несколько минут спустя «Ланкастер» вспарывает небо и скрывается в восточном направлении.

От автора

Без моей жены Клэр эта книга получилась бы куда менее складной. Ее глубокое понимание сюжетной логики и встроенный сверхчувствительный детектор пурги – ресурсы, которые пригодятся каждому писателю, но делиться женой я не намерен. Поищите себе свою.

Мой агент Патрик Уолш – это переносной и весьма приятный в общении ураган. Ходят слухи, что на досуге он дрессирует тигров и умеет гнуть сталь силой мысли. Не удивлюсь, если это правда; с такой командой, как у него, возможно все.

Эдвард Кастенмейер из «Кнопфа» и Джейсон Артур из издательства «Уильям Хайнеманн» оттачивали на мне черную магию, пускали в ход древние Кузнечные заклятья, чтобы подтолкнуть меня в верном направлении, и иногда – Розеттский камень, чтобы меня понять. С этой книгой (и, быть может, с ее автором) им пришлось изрядно попотеть, но в результате получилась именно та история, которую я хотел рассказать. Ничто не доставляет писателю столько удовольствия, сколько хорошая редактура. (Хм, ладно, вру. Правильнее сказать: за очевидными исключениями, ничто не приносит писателю столько удовольствия).

Великолепную обложку для американского издания, созданную Джейсоном Буэром, я увидел одним весьма мрачным днем 2011 года и сразу почувствовал, что книге быть. Лучезарная обложка Глена О’Нила для английского издания появилась несколькими месяцами позже, и честное слово, я до сих пор не могу определиться, какая из них лучше.

Джон Д. Сар из Вашингтонского университета любезно проконсультировал меня по вопросам, касающимся подводных лодок и переохлажденных жидкостей, но я не замедлил пренебречь научными фактами во имя остросюжетности. Все равно выражаю Джону свою благодарность и заодно передаю горячий привет его юристу, лабрадору-ретриверу по кличке Грейп.

В кафе «Ginger&White» мне предоставляли чай и место за столиком; ничего сверх того писателю часто и не требуется.

Я рос в доме, полном историй; некоторые из этих историй были про жуликов и преступный мир, другие – про дерзкие затеи и безрассудство, но все они были одинаково чудесны. Тем, кто, сидя за нашим столом, находил время рассказать байку-другую маленькому серьезному мальчику, – огромное спасибо.

Пока эту книгу редактировали, родилась моя дочь Клеменси. Весила она приблизительно как рукопись, но сил и времени требовала куда больше. Теперь следами ее крошечных ножек отмечена вся моя жизнь, а в рукописи «Ангелотворца» она наследила буквально: на страницах 92, 307 и 513. Спасибо тебе, медвежонок.

Сноски

1

Полусвет (фр.) (Здесь и далее прим. пер.)

2

Свершилось! (Лат.)

3

Досл. перев. «вместо родителей, в качестве родителей», т. е. присмотр, опекунство (лат.).

4

Большой (англ.).

5

Любовь втроем (фр.).

6

На месте (лат.).

7

В 2001 году Королевская почта Великобритании действительно была переименована в «Консайнию» («Consignia» – от слов to consign (передавать, отправлять, препоручать) и insignia (регалии, знаки различия)), но название не прижилось, и полтора года спустя почта Великобритании вновь стала Королевской.

8

Плющ (англ.).

9

«Френд» в переводе с английского – «друг».

10

Возлюбленная (ит.).

11

В последний момент, в трудную минуту (лат.).

12

И сыновей (фр.).

13

То есть (лат.).

14

Рескин, Джон «Лекции об архитектуре и живописи» (Lectures on Architecture and Painting, 1853).

15

Полковник Мастард – один из персонажей популярной настольной игры «Клудо» («Cluedo»), в ходе которой игроки расследуют убийство. Игрок, собравший достаточно улик, чтобы предъявить обвинение, должен назвать убийцу, а также место и орудие преступления.

16

Мысль, ум (др. – греч.).

17

Ср.: «Под толщей вод, в глубинах потаенных/ Вдали от волн, ветров и сотрясений/ Спит Кракен…» Теннисон, Альфред. «Кракен». (Пер. Г. Кружкова.)

18

По рецепту моей бабушки (нем.).

19

Хайле Селассие (1892–1975) – последний император Эфиопии, носивший до коронации имя Рас Тафари Макконен. В честь него получило свое название религиозное движение растафарианство, приверженцы которого считают его одним из воплощений бога Джа на земле.

20

Навоз, экскременты (фр.).

21

И остальные, остальное (лат.).

22

Ср. со знаменитыми словами герцога Веллингтона: «Битва при Ватерлоо была выиграна на спортивных площадках Итона».

23

Бог и мое право (фр.) – девиз британской монархии.

24

Прозвище рядовых солдат вооруженных сил Великобритании.

25

Тодзе, Хидэки (1884–1948) – военачальник и политический деятель Японской империи.

26

Ср.: «Там сделается ваша плоть землею, как и желанье, что владеет мною…» Эндрю Марвелл. К стыдливой возлюбленной. Пер. Г. Кружкова.

27

Холодность (фр.).

28

Персонаж сказочной повести Кеннета Грэма «Ветер в ивах».

29

Первоначально вельботы – быстроходные весельные шлюпки – использовали в китобойном промысле, но на современных военных кораблях «вельботами» иногда называют шлюпки для перевозки личного состава.

30

Мать Гренделя (др. – англ.), персонаж поэмы «Беовульф».

31

Старая ведьма, женщина-чудище (др. – англ.).

32

«Земля надежды и славы» – английская патриотическая песня на музыку Эдварда Элгара, написана в 1901 году.

33

Ладно, так вот, что ж (фр.).

34

Разг., неодобр. Ох! Уф! (Фр.)

35

Вуаля. Это просто (фр.).

36

Цитата из американского кинофильма «Волшебник страны Оз» (1939) с Джуди Гарланд в роли Дороти.

37

Да? А? (Фр.)

38

«Похищение из сераля» (1780 г.) – опера В.А. Моцарта на либретто Готлиба Штефани.

39

У английских моряков есть суеверие: после того, как яйцо всмятку съедено, нужно обязательно разбить скорлупу, иначе ведьмы сделают из нее лодку и отправятся в море поднимать бури и топить корабли.

40

Блетчли-парк (также «Станция Икс», «Лондонский центр разведки сигналов») – особняк в городке Блетчли, где во время Второй мировой войны располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании.

41

Итак, значит (фр.).

42

В здравом уме и твердой памяти (лат.).

43

Ср.: «Умеренность – роковое свойство… Только крайность ведет к успеху». Оскар Уайльд, «Женщина, не стоящая внимания». Пер. Н. Дарузес.

44

Формально, для вида (лат.).

45

Мой дом – твой дом (исп.).

46

Черт возьми! (Фр.)

47

Младой Лохинвар – главный герой стихотворения В. Скотта «Лохинвар» (пер. Евг. Фельдмана).

48

Сэр Артур Сеймур Салливан (1842–1900) – британский композитор, дирижер и педагог.

49

Отсылка к городской легенде о Суини Тодде, дьяволе-парикмахере с Флит-стрит. Эту знаменитую фразу главный герой произносит, когда берет в руки бритву.

50

Парафраз строчки «My milkshake brings all the boys to the yard» (Досл: «На мой молочный коктейль сбегаются все мальчишки») из песни «Milkshake» (2003 г.) американской певицы Келис.

51

В числе прочего (лат.)

52

Знаменитые американские братья-комики Харпо, Зеппо, Чико, Гаммо и Граучо Маркс обрели мировую известность благодаря комедиям абсурда с нелепыми драками, пощечинами и метанием тортов.

Content

Ник Харкуэй
Ангелотворец

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

От автора

Сноски