Бу Уокер

Когда поют деревья

Boo Walker

The Singing Trees

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Сopyright © 2021 by Lemuel (Boo) Walker

All rights reserved.

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency

Cover Design by Caroline Teagle Johnson

Фото автора на форзаце: © Brandi Morris 2018

© Белова Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается Пэтти

Пролог

Декабрь 2019

Кейп Элизабет, штат Мэн

Шестидесятисемилетняя Аннализа Манкузо остановилась на верхней ступени крыльца, положив руку в перчатке на обледенелые перила, и затаила дыхание, любуясь сотнями ветряных колокольчиков, которые покачивались на заснеженных ветвях, образуя целый лес поющих деревьев.

Музыкальная подвеска, собранная Аннализой почти полвека назад – самая драгоценная в коллекции ее подруги, – украшала ветку красного дуба, росшего напротив крыльца. Винтажные ключи и серебристые цилиндры окружали золотистый диск маятника, прежде приводившего в движение старинные часы. Хотя маятник и прочие детали подвески появились в саду еще в восьмидесятые, они так стойко пережили удары непогоды, словно попросту застыли во времени.

Все детали музыкальной подвески Аннализа некогда нашла в магазине часовщика, где обустраивала жизнь, прежде чем над головой сгустились тучи. В то время она была честолюбивой восемнадцатилетней девчонкой – ложь, тайные козни и война еще не омрачили ее жизнь, и она не ведала, что ясный день рано или поздно сменяется непроглядной ночью.

В голове у Аннализы промелькнули воспоминания о долгих часах, проведенных на веранде в Бангоре, где она училась у матери водить кисточкой под завораживающий перезвон ветряной подвески, которую они собрали вдвоем из антикварных ложек и серебряных колокольчиков, когда Аннализа была ребенком. Веранда с мольбертом служила одним из редких убежищ от дурного настроения отца. Именно здесь Аннализа впервые узнала об исцеляющей силе послушных ветру музыкальных подвесок.

В тишину понемногу вкрался шорох из глубины леса, похожий на монотонный шепот, с приближением становившийся все громче. Прелые листья, устилавшие землю, взметнулись и закружились в воздухе. Налетел колючий зимний ветер, и музыкальные подвески заплясали в бешеном танце.

Аннализу пробрала дрожь. Закрыв глаза, она прислушалась к разносившейся в воздухе симфонии. Прошлое окутало ее шалью и сдавило змеиным кольцом.

Когда ветер стих, она прогнала давно отравлявшие жизнь мысли и, ежась от холода, взглянула на подвески. Аннализа выросла в Мэне, и когда-то холод был ей нипочем, но с годами она утратила согревавшее в юности тепло и понимала, что лучше не откладывать дело в долгий ящик. Оставалось надеяться, что подъем по лестнице окажется ей по плечу.

Спустившись с крыльца, она пересекла пестревший островками снега двор и зашла под садовый навес, где возле компрессора для листьев стояла прислоненная к стене раздвижная лестница.

«Раньше эта затея нравилась мне больше», – подумала Аннализа. Может, не стоило так опрометчиво бросаться выполнять просьбу умиравшей в нескольких милях отсюда подруги? Ради того, чтобы привыкнуть называть Эмму подругой, Аннализе пришлось сделать над собой огромное усилие, но теперь это слово легко слетало с языка и не вызывало внутреннего протеста.

А начиналось все именно с этой ветряной подвески.

– Тебе будет не трудно взобраться по лестнице? – спросила Эмма, понимая, что ее просьба сопряжена с определенной опасностью.

– Ты еще спрашиваешь! – с усмешкой отмахнулась Аннализа. – Думаешь, я напрасно четыре года переплачивала за уроки хореографии? Теперь взберусь даже на шпиль собора Непорочного Зачатия.

Эмма невольно улыбнулась.

– Шутница…

По дороге к дубу Аннализа размышляла, каким же образом хореография поможет ей достать подвеску с дерева. Она раздвинула и закрепила лестницу, прислонила к ветке, убедилась в ее надежности и стала медленно карабкаться наверх, чувствуя в коленях бремя почти семи десятков прожитых лет. Чем дальше становилось до земли, тем сильнее дрожали ноги. Добравшись до цели, Аннализа с трудом перевела дух и попыталась снять крючок с ветки.

Все это время она думала не о подвеске и не о шаткой лестнице – в голову упорно лезли мысли о том, что кто-то заснимет это позорное зрелище на камеру, и ее обсмеет весь «Ютуб», если не весь интернет. Ей-богу, без смартфонов людям жилось гораздо веселее.

Лестница обжигала холодом даже сквозь перчатки. Аннализа поднялась на недостающую ступеньку и сильным рывком освободила крючок. Весь обратный спуск в окружении воспоминаний ей вторило позвякивание ключей и цилиндров часового механизма о диск маятника.

Радуясь, что отделалась легким испугом, она вернулась в прекрасный ухоженный дом Эммы и, зайдя в солярий, упаковала драгоценную подвеску в заранее приготовленную и выстланную папиросной бумагой коробку. Напоследок она убедилась, что кошки напоены, погрузила коробку в свой «Субару» и забралась сама.

Обратная дорога пролегала по дикому, каменистому и сказочно прекрасному побережью Кейп-Элизабет. Пробравшись по старинным пригородным улочкам Саут-Портленда, Аннализа пересекла подъемный мост и въехала в портлендский хоспис Каско, где до этого провела утро. Чтобы поберечь спину, через вестибюль и коридор она везла увесистую коробку в инвалидном кресле.

– Миссия прошла успешно, – объявила Аннализа, вкатывая кресло в комнату.

Бледная Эмма страдальчески улыбнулась потрескавшимися губами.

– Спасибо… Я доставила тебе не слишком много хлопот? – Она с хрипом втянула воздух через трубочку в носу. Каждое слово давалось ей с заметной болью. За год она невероятно постарела, побледневшее лицо обвисло складками. Аннализе странно и горько было видеть, как угасает на ее глазах женщина на четыре года ее младше.

Бросив взгляд на декабрьское утро за окном, она пожалела, что нельзя открыть ставни. Бог с ним, с холодом – свежий воздух сотворил бы с этой комнатой чудеса.

– Не знаю, много ли звона будет, когда я повешу колокольчики, но они хотя бы зарядят твою комнату положительной энергией.

Обе они знали, какой силой обладала ветряная подвеска, лежащая в коробке.

Аннализа обвела взглядом белый телефон, салфетки «Клинекс» на столе и висящую в рамочке над кроватью дешевую распечатку с веткой лимонов в обрамлении ярко-зеленых листьев. Тропическая картинка совершенно не вязалась с природой Мэна. Никакое изобилие красок не смогло бы оживить эту безжизненную комнату. Ни белые стены, ни светло-голубое покрывало, ни вазы, едва вмещавшие цветы, подаренные ветеранами, которым Эмма помогла за годы консультантской деятельности.

Диплом консультанта Эмма получила после того, как, скрывшись на западном побережье, два года проработала волонтером Корпуса мира в Марракеше. И до самой болезни, тридцать с лишним лет, она помогала ветеранам Вьетнама и других войн бороться с кошмарами. Не имея возможности поддержать брата, она лечила других солдат. Судя по тому, сколько букетов присылали бывшие подопечные, Эмме удалось спасти немало жизней.

Увы, комната в хосписе служила временным пристанищем в ожидании конца и могла предложить лишь слабое подобие уюта – Эмму пожирал рак.

– Хочешь, сбежим? – предложила Аннализа. – Устроишься в шезлонге где-нибудь в тропиках, потягивая «пина коладу», и загорелый любовник будет натирать тебя солнцезащитным кремом. Только скажи, и я мигом беру кресло. Махнем первым же рейсом до Арубы.

– Если б мне хватило сил… – вздохнула Эмма, и по ее голосу было слышно, что она смакует предложение Аннализы, словно сахарную корочку на краю бокала с клубничной маргаритой.

Осмотревшись и прикинув на глаз потолочные балки, Аннализа спросила:

– Куда повесим?

Она с сомнением взглянула на крутящееся кресло, задвинутое под стол. Учитывая предыдущую затею с лестницей, еще одна подобная авантюра будет стоить ей жизни. Может, нужно подыскать себе помощника?

– Аннализа? – еле слышно прошелестела Эмма.

– Да?

– Спасибо тебе. Ты просто святая, – прижав ладонь к груди, выдохнула она.

– Бог с тобой! – горячо замахала руками Аннализа, подражая напыщенным неаполитанским интонациям своей бабушки. – Это Аннализа-то святая? Tu sei pazza! Да я натерла мозоли на своих бедных скрюченных пальцах, перебирая розарий и молясь о спасении души этой девчонки! – И она громко фыркнула на манер бабушки, словно рассчитывая потушить Везувий.

Эмма слабо хихикнула, едва разомкнув губы; ее плечи мелко затряслись.

Присев на край кровати и собрав свои длинные седые волосы в хвост, Аннализа погрузилась в воспоминания о бабушке. Когда-то Nonna приютила ее, пятнадцатилетнюю девчонку…

– Господи, как же я по ней скучаю…

– Могу себе представить… – облизав пересохшие губы, отозвалась Эмма: она немного ожила и заговорила увереннее. – А вообще – она бы тобой гордилась. Ты, конечно, не любишь ни о чем вспоминать, но после того, что я натворила, ты мне так помогла…

Аннализа махнула рукой.

– Что было, то прошло. В последнее время меня частенько подводит память – спасибо, если вспомню имя Господа Бога. Одним словом, не волнуйся – все давно прощено и забыто.

Аннализа солгала: ничего она не забыла.

Ни единого дня.

– Если бы все было так просто, – прошептала Эмма.

Аннализа подозревала, что Эмма отказывалась от любого лечения, включая химиотерапию, именно потому, что никак не могла распрощаться с прошлым. Она решила подвести черту. Отчаявшись переубедить Эмму, Аннализа в конце концов смирилась с ее решением.

– Поищу-ка я помощника, – подняв палец, объявила она.

Поднявшись с кровати, Аннализа подошла к двери и выглянула наружу. По коридору шел медбрат в зеленом халате со стопкой белья в руках – вылитый Джеймс Дин, только без модной прически.

– Извините, можно вас на минутку?

– Конечно. – Он ускорил шаги и зашел за ней в комнату.

– Не поможете повесить музыкальную подвеску? – Аннализа показала коробку.

– Десять лет работаю, а такое впервые слышу, – удивился медбрат и пожал плечами. – Повешу – отчего не повесить?

Выбрав с Аннализой и Эммой подходящее место на потолке, он подкатил к изножью кровати скрипучее кресло и под их предостерегающие напутствия влез на сиденье. Придерживая кресло одной рукой, Аннализа подала подвеску.

«Я собрала ее в тысяча девятьсот семидесятом, – вертелось у нее в голове, – и много лет сама радовалась ее звону, прежде чем отдать Эмме».

Любопытно, что, когда Аннализе перевалило за пятьдесят, она пристрастилась вести учет в годах. Всякое жизненное событие было отмечено знаком времени. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом она познакомилась с Томасом. В семидесятом – вырвалась из цепких лап Пейтон-Миллза и переехала в большой город. В семьдесят третьем – впервые побывала в Бар-Харборе. Семьдесят седьмой год отметился тем, что Аннализа чуть было не попала на концерт Элвиса. Ее любимый музыкант скончался буквально за день до выступления в Портленде. Так и не пробитый билет (секция 122, ряд F, место 6) до сих пор висел у нее в рамочке на стене кабинета. И наконец, в семьдесят девятом году она подарила музыкальную подвеску Эмме в знак своего прощения.

Наблюдая за вытянувшимся во весь рост медбратом, Аннализа не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться его крепкой задницей. По Эмме было видно, что она тоже наслаждается зрелищем. Они с улыбкой переглянулись. Некоторые привычки не стареют.

Медбрат с ладной фигурой повесил крючок на металлический кронштейн, поддерживающий потолочную балку, и осторожно слез с кресла.

– Вот и готово.

Проводив его за дверь, Аннализа присела рядом с Эммой и бережно взяла в ладони ее искалеченную артритом руку. Ей показалось, что она держит голыми руками комок снега.

– Как жаль, что нельзя повесить его на крючок тебе на радость. Вот это был бы номер! Но придется обойтись музыкальной подвеской.

– Когда же ты повзрослеешь, как все нормальные люди? – фыркнула Эмма.

– Да ну, ты бы видела меня без одежды – я стара, как Рим.

Аннализа ободряюще потрепала подругу по руке, вселяя ей веру в лучшее, даже несмотря на то, что надежды не было. Они обменялись долгим взглядом. Повисшее молчание жгло ей сердце.

– Поможешь написать ему последнее письмо? – спросила Эмма.

Аннализа кивнула, не сдержав слезинки, сбежавшей по щеке. Она порылась в ящике стола, достала тетрадь и ручку и подкатила кресло к изголовью кровати.

Эмма вновь хрипло вдохнула воздух. После длинной паузы, каждую секунду которой отмечало попискивание медицинского прибора, она начала говорить.

Дорогой Томас!

Что я еще забыла сказать? Тебе известно, как я раскаиваюсь. Известно, как я по тебе скучаю. Сколько писем надо написать сестре, чтобы брат ей поверил? Мое сердце разбивается каждый раз. Ты и вправду нашел свое счастье или я украла его навсегда? Как бы мне хотелось, чтобы ты навестил меня в этой ужасной комнате и рассказал о себе.

Ты был замечательным братом. Терпел все мои подростковые выходки. Что я только ни вытворяла, лишь бы добиться внимания… Кроме тебя, никому не было до меня дела. Тебе даже пришлось уехать из общежития, лишь бы я не сидела дома одна. Что бы я без тебя делала? Помнишь, как ты побил Джима Гаррисона за то, что он обозвал меня уродкой? До сих пор вспоминаю об этом со смехом.

Как странно, что мы никогда не говорили о Вьетнаме, не обсуждали падение Берлинской стены и войну на Ближнем Востоке. Подумать только, теперь у всех есть компьютеры. А что творит этот Том Брэди? Да-да, я тоже о нем наслышана. А эти новшества в Портленде? Я боялась, что постройка торгового центра окончательно загубит наш город.

Надеюсь, ты знаешь, что, докатившись до крайности, я посвятила жизнь тому, чтобы искупить свою вину, и попыталась добиться, чтобы ты мною гордился. Наверное, этого мало, но больше мне нечего предложить. Я люблю тебя, Томас.

С надеждой, что навсегда останусь твоей сестрой,

Эмма.

Часть 1

Июль 1969 – июнь 1970

Глава 1

Девушка, не похожая на других

Июль 1969

Портленд, штат Мэн

Втиснутая на заднее сиденье коричневой развалюхи кузена, Аннализа слушала играющих по радио Pinball Wizards группы The Who и во все глаза смотрела на проплывавшие в окне очертания любимого с детства города. Под городом жители маленьких городков Мэна обычно понимали Портленд, а не Бостон или Нью-Йорк. Аннализу тянуло сюда еще задолго до того, как она потеряла родителей и застряла до конца учебы в старшей школе захудалого Пейтон-Миллза, где, кроме популярной футбольной команды да текстильной фабрики, и посмотреть-то было не на что.

Портленд заменял Аннализе Париж, и Конгресс-стрит в ее глазах ничем не уступала Елисейским Полям. Музеи, выставки, толпы демонстрантов, размахивающих плакатами, экзотические магазинчики, источающие запах благовоний, завлекательные рестораны, бурлящие разговорами, афиши концертов на витринах, обещающие ночи безумного веселья, длинноволосые хиппи в пестрой одежде, спокойно разгуливающие бок о бок с дельцами, даже автомобильные гудки – вся эта городская жизнь влекла ее с такой силой, словно ей было судьбой предназначено здесь жить. Аннализе казалось, что оживленный портовый город станет для нее неисчерпаемым источником вдохновения.

Нино, кузен и лучший друг Аннализы, чуть ли не единственный, благодаря кому она до сих пор не возненавидела Пейтон-Миллз, притормозил возле Монумент-сквер и обернулся. Нино был сыном тети со стороны отца и приходился Аннализе ровесником. Его смазливое лицо обрамляли каштановые кудри, покрытые гелем и зачесанные назад, а одна вьющаяся прядь спадала на лоб. Нино отличался высоким ростом и заразительной улыбкой, а на баскетбольной площадке мог обставить кого угодно. Неудивительно, что рядом с водительским местом восседала, жуя жвачку, местная красотка по имени Сара. Ясное дело, итальянка – в семье Манкузо не принято было встречаться ни с кем, кроме итальянцев.

– Приехали, cugina, – закинув руку на спинку водительского сиденья, объявил Нино. – Потом за тобой заедем. И не вздумай отступать, пока не добьешься своего.

– Когда это я отступала?

Аннализа приоткрыла дверь и утонула в городском шуме, наполнившем ее чистейшим восторгом – автомобильные гудки, полицейские сирены, грохот ближайшей стройки, громкий смех и перепалки прохожих.

– Смотри не нажирайся – нам еще ехать домой, – предупредила она.

– Когда это я нажирался? – обаятельно и нахально ухмыльнулся Нино. Аннализа понятия не имела, как они с Сарой собираются убивать время в городе, но наверняка без похода по барам и обжиманий по углам дело не обойдется.

Если она не вернется в Пейтон-Миллз к семи вечера, бабушка посадит ее под замок до самого выпускного. По части строгости Nonna могла дать сто очков вперед ее родителям. Конечно, Аннализе было не привыкать идти против правил, но ей бы не хотелось, чтобы первая же вылазка в Портленд без тети и других взрослых стала и последней.

Выйдя из машины, она подняла глаза на бронзовую статую Пресвятой Девы Марии Победительницы – вооруженная мечом и щитом Дева смотрела почти прямо на нее.

«Пусть победа будет за мной!» – мысленно пожелала Аннализа.

Она достала из багажника сумку с блокнотом для рисования и оранжевую папку с портфолио, прежде принадлежавшую матери, хлопнула багажником, помахала на прощанье Нино и Саре, глубоко вдохнула соленый воздух, принесенный ветром с бухты Каско, и, перейдя через Конгресс-стрит, решительно двинулась к самой известной выставочной галерее Портленда. Настало время проявить себя в городе, ведь недаром она рисовала начиная с двух лет и продавала рисунки с тех пор, как ей минуло десять.

Нарядное кирпичное здание галереи было втиснуто между бутиком одежды и турагенством. Жители Мэна помнили разрушительный пожар тысяча восемьсот восемьдесят шестого, после которого Портленд отстраивался почти целиком из кирпича и бетона.

Аннализа замедлила шаги, вдруг подумав, что одета недостаточно строго. Но унылые скромные платья, в которых она посещала церковь, совершенно не вязались с ее характером, поэтому сегодня она выбрала блузку в крестьянском стиле, вдохновленную журналом «Вог», которую сшила сама по выкройке «Баттерика» из купленного на распродаже зеленого хлопка. Блузку дополняли синие клеши, поношенные кожаные ботинки и светло-коричневый пояс. Благодаря наставлениям мамы, тетушек и школьным урокам труда Аннализа неплохо управлялась со швейной машинкой.

Взявшись за дверную ручку, она замешкалась. Страх, который каким-то чудом удавалось сдерживать в машине, вцепился с такой силой, что даже засосало под ложечкой. Сегодня, в прямом смысле слова, решалась судьба Аннализы.

Из-за того, что у бабушки не было машины, Аннализа редко приезжала в город и посещала галерею всего лишь три раза. В присутствии хозяйки она всегда робела. Джеки Бертон славилась тем, что решительно поддерживала женщин-художниц. И хотя Аннализа знала, что с ее способностями можно попытать счастья и в других местах, ей хотелось принести свои работы именно сюда. Одобрение Джеки Бертон открывало прямую дорогу в общество художников Новой Англии.

Опасаясь, что от страха сердце выскочит из груди, Аннализа открыла дверь и вошла. Первым делом в глаза бросился блеск полированного паркета. Подавив непривычную робость, Аннализа исподлобья оглядела беленые стены, увешанные картинами, и сразу зацепила взглядом яркое полотно авторства широко известной на восточном побережье художницы Шэрон Максвелл.

Посреди зала стояли кругом модные ярко-розовые кресла, и в одном из них сидела, листая журнал, миссис Бертон. У нее были черные волосы с ежевичным отливом – словно, создавая ее, Господь Бог решил добавить капельку фиолетового, – узкое черное платье и черные туфли на высоком каблуке. Жемчужно-бирюзовое колье в вырезе платья продуманно контрастировало с темной одеждой.

Встретившись взглядом с миссис Бертон, Аннализа стиснула папку с портфолио.

– З-здравствуйте.

Миссис Бертон опустила журнал на колени.

– Шэрон гениальна, не правда ли?

Как видно, она подглядывала за гостьей.

Аннализа оглянулась на картину Шэрон.

– Я не люблю абстрактный экспрессионизм, но вижу вложенное сюда чувство.

– Ого, кажется, вы неплохо осведомлены. – Миссис Бертон поднялась с кресла. – Ищете что-то определенное?

Аннализе было совсем не место в галерее, и даже не из-за того, что она приехала из бедного заводского поселка – просто выставка не предназначалась для подростков. Ей очень льстило, что миссис Бертон относилась к ней как к клиентке, подыскивающей шедевр для своего особняка в Вест-Энде.

Она показала папку, изо всех сил стараясь понравиться хозяйке галереи.

– Миссис Бертон, я поклонница вашей галереи и ваших взглядов, – без запинки выпалила она. – Не откажетесь взглянуть на мои работы?

– Так ты художница! – оживилась Джеки Бертон, и у Аннализы немного отлегло от сердца. – С удовольствием. Зови меня Джеки. Как к тебе обращаться?

– Аннализа.

Ее охватил восторг. Неужели все так просто?

– Давай-ка присядем, Аннализа. Посмотрим, что ты принесла.

– Спасибо. – Она глубоко вздохнула, подавляя волнение, и опустилась в жесткое розовое кресло. Если Джеки одобрит ее работы, перед ней распахнутся двери в будущее. И тогда прощай тревоги о том, что на колледж не хватает денег и надо как-то зарабатывать на хлеб всю оставшуюся жизнь. Единственной заботой станет покорить мир своей кистью и красками.

Джеки уверенно взяла папку, словно делала это миллион раз (возможно, так оно и было), расстегнула кнопку и вынула рисунки. Аннализа выбрала десять самых любимых, созданных за последний год. Над одними она трудилась на уроках рисования, над другими – дома.

На первом рисунке рабочие шли по мосту через реку Линден к текстильной фабрике Пейтон-Миллза. Когда-то на фабрике работал ее отец, прежде чем поступить в колледж в Бангоре. Аннализа неделями мучилась над этой картиной. Отец в ее возрасте был великолепным спортсменом с блестящим будущим, но из-за несчастного случае при погрузке на складе повредил спину. Заглушая боль, он пристрастился к бутылке и кончил тем, что угодил на машине в овраг вместе с матерью Аннализы – пусть и не намеренно.

– Ну и ну, похвальная внимательность к деталям, – разглядывая рисунок, заметила Джеки. – Очень неплохо.

– Спасибо, – пробормотала Аннализа.

Очень неплохо… значит ли это, что в галерею возьмут хотя бы несколько ее картин?

Перелистнув страницу, Джеки задержалась на рисунке, изображавшем похороны родителей Аннализы. С высоты птичьего полета были показаны друзья и многочисленные родственники погибших. Они окружали тела родителей Аннализы, готовясь опустить их в землю. Впервые Аннализа нарисовала себя: она стояла, положив руку на гроб матери.

– Ты предпочитаешь реализм? – Джеки обернулась к Аннализе, отрывая ее от воспоминаний. – Я вижу, что ты не боишься рисовать правду. Весьма серьезные темы… если не сказать мрачные. Это ведь ты на рисунке?

Аннализа нервно переплела пальцы и стиснула их в замок.

– Два года назад я потеряла родителей.

Джеки положила руку на подлокотник ее кресла и извинилась.

– Прошло уже много времени. Теперь я гораздо меньше об этом думаю, – солгала Аннализа. Перед глазами стояло, как бабушка ждала ее возле школы в Бангоре, чтобы сообщить вести.

Вежливо выдержав паузу, Джеки вновь перелистнула страницу.

– Все-таки детали подмечены удивительно точно. Заметно, что ты рисуешь не первый год.

– Я рисую всю жизнь, – подтвердила Аннализа, надеясь, что ей зачтется опыт.

Джеки бросила на нее взгляд и перешла к следующему рисунку.

– Прямо молодой да Винчи, – заметила она. – Тебе нравятся его картины?

Еще никогда в жизни Аннализе не делали такого щедрого комплимента. Ей захотелось с благодарностью броситься Джеки на шею.

– Я итальянка – как же мне не любить да Винчи?

Хозяйка галереи вновь углубилась в рисунки. Может, она увидит, что Аннализа вложила в них всю свою душу? Поймет, какое умиротворение она испытывала, воплощая эти образы акриловыми красками? Джеки права: многие рисунки мрачноваты, но что в этом удивительного? Ведь Аннализе редко выпадали светлые дни.

Досмотрев, Джеки аккуратно сложила рисунки обратно в папку.

– Что же мне с тобой делать? – задумчиво протянула она и посмотрела наверх, словно в поисках ответа.

Больше всего на свете Аннализе хотелось, чтобы миссис Бертон сказала, что считает ее замечательной художницей и что ее картинам самое место в галерее.

– Давно я не встречала такого таланта, – наконец произнесла Джеки, оторвав взгляд от потолка. – Очевидно, ты прирожденная художница.

Неужели ей повезет хоть раз в этой проклятой жизни? И уже через неделю она будет разгуливать по галерее, любуясь своими картинами в роскошных рамках рядом с шедеврами лучших художников Новой Англии, заберет первый гонорар и наконец поймет, что не зря горбатилась столько лет подряд?

Джеки прикусила губу.

– Ты рановато сюда пришла. Думаю, что со временем ты всего добьешься, но пока тебе не хватает цельности. Я не слышу твоего собственного голоса… может, все дело в этом? Понимаешь, о чем я?

У Аннализы перехватило горло, и она не смогла выдавить ни слова. Чтобы чем-то себя занять, она собрала свои темные волосы в хвост. Мама повторяла то же самое и советовала не просто браться за все подряд, а экспериментировать, пока не нащупаешь что-то свое. Вот только рисунки в папке, которую держала Джеки, казались Аннализе очень даже своими. Она рисовала уже давно и успела испробовать акварель, масло, карандаши и даже чернила. И лишь взявшись за акриловые краски, поняла, что они подходят ей больше всего. По примеру мамы она начинала с натюрмортов, потом перешла к пейзажам, морским видам и изображениям животных. Однако больше всего Аннализе нравилось рисовать людей. Она рисовала их вот уже два года, словно неосознанно пытаясь их понять.

Так почему Джеки не видит ее успехов?

Джеки вновь положила руку на подлокотник кресла Аннализы, слегка подавляя ее своим напором.

– Рисунок с похоронами твоих родителей задел меня за живое. По нему видно, что в тебе что-то есть. Поверь, Аннализа, я ценю умение справляться с деталями, и меня не смущает такой правдивый и даже мрачный творческий подход, но я не вижу твоего собственного «я». В моей галерее достаточно бросить взгляд на картину, и сразу становится ясно, кто ее написал. Кстати, сколько тебе лет?

– Семнадцать, – стряхнув оцепенение, пробормотала Аннализа.

– Семнадцать? – Джеки наклонилась еще ближе. – Тогда ничего удивительного. О чем можно говорить в семнадцать? В таком возрасте ни у одной из моих художниц не было собственного голоса. Тебе нужна нормальная школа, хорошие учителя, и продолжать в том же духе. Когда-нибудь ты обязательно прославишься. Главное, пойми, что ты хочешь сказать миру, и скажи об этом погромче. – К облегчению Аннализы она наконец перестала нависать и откинулась в кресле.

– Где ты живешь? – продолжила расспрашивать Джеки. – Чем собираешься заняться дальше? Ты же наверняка будешь посещать художественную школу? Тебе известно, что Шэрон Максвелл дает у нас уроки?

Аннализа выпрямилась.

– Это все не для меня. Я живу с бабушкой в Пейтон-Миллзе. Колледж нам не по карману, но мне бы хотелось переехать, когда окончу школу.

На самом деле больше всего ей сейчас хотелось схватить свою папку и убежать отсюда.

Джеки раздвинула сложенные лодочками ладони, словно обнимая глобус и удерживая земной шар на кончиках пальцев.

– Ты просто обязана переехать. Что тебе даст Пейтон-Миллз? Не обижайся, но тебе надо вращаться в среде художников, искать учителей и источники вдохновения. Разве обычный поселок для этого годится?

– Поверьте, я бы с радостью.

Переехать в Миллз, как его многие называли, было самым настоящим самоубийством. Бангор тоже мало напоминал метрополис, но там остались хорошие друзья и замечательный учитель рисования.

Дверь за спиной распахнулось, и они обернулись. В галерею зашла хорошо одетая пожилая дама, увешанная модными украшениями, с большой пурпурной сумкой в руках.

– Подождите минуту! – крикнула Джеки, и ее голос эхом отозвался в зале галереи. – Я только закончу разговор с этой талантливой юной леди.

Она сдвинулась на край кресла и посмотрела Аннализе в глаза.

– Ты немного опоздала, но имей в виду: каждый год в апреле Шэрон Максвелл устраивает мероприятие в старом порту. Тематика весьма современная, чтобы не сказать на грани, однако там бывают все, кто собой что-то представляет. Ты когда-нибудь об этом слышала?

– К нам в Пейтон-Миллз даже новые фильмы приходят с запозданием, не то что новости из мира искусства.

– Если выпадет возможность, обязательно сходи, – посоветовала Джеки. – Многое прояснится. – Она застегнула кнопку и вернула папку Аннализе. – Мне бы хотелось, чтобы ты снова ко мне приехала. Если понадобится найти учителя или что-то в этом духе – обращайся, с удовольствием помогу. И пожалуйста, запомни – если не откажешься от цели, для меня будет честью однажды украсить галерею твоими картинами.

Аннализа натянуто улыбнулась. Следовало поблагодарить Джеки за комплимент, но отказ совершенно ее убил.

– Спасибо, что потратили время на мои рисунки.

– Что ты, это тебе спасибо, – откликнулась Джеки, кладя руку на колено Аннализы. – Мне не терпится увидеть, как расцветет твой талант. Кстати, ты не сказала мне свою фамилию.

– Манкузо. – Аннализа еле удержалась, чтобы не убрать ногу.

– Аннализа Манкузо… Я запомню. Удачи! – С этими словами Джеки попрощалась и поспешила к клиентке.

Повесив сумку на плечо и захватив папку, Аннализа встала с кресла и вышла из галереи. Когда же ей повезет? Можно подумать, в жизни все так просто… Рисование спасало ее в периоды самых тяжких невзгод: когда отец напивался и бил маму или когда после похорон, оставшись без родителей и веры в будущее, Аннализа переехала к бабушке. Но в этот раз кисти и краски не смогли ей помочь.

Завернув за угол, она прошмыгнула в тихую улочку, остановилась на задворках ресторанчика морепродуктов, где воняло подгоревшим растительным маслом, и дала волю слезам. Джеки была права. Как бы Аннализа ни гордилась своим талантом, оригинальных идей ей не хватало. А что, если их и не будет? Или хуже того, она найдет свой голос, но не сможет сказать ничего особенного?

Из задней двери вышел работник и закинул в большой контейнер мешок с мусором. Аннализа кинулась прочь. Она ненавидела показывать слезы, совсем как ее бабушка.

Редкие счастливые минуты в Бангоре постоянно портил отец. Он мог закружить маму в танце прямо на кухне, а через полчаса орать на нее, брызгая слюной. А не найдя виски, мог и ударить. Аннализу он не трогал, но осыпал бранью, которая ранила так глубоко, что до сих пор всплывала в памяти по ночам, стоило только закрыть глаза. Аннализе приходилось жить в ненавистном ей городе в окружении отцовской родни, однако все можно было бы исправить, если бы только Джеки согласилась ее принять.

Полчаса Аннализа провела на скамейке, копаясь в темных уголках души и перебирая на разные лады каждое слово Джеки, пока наконец ее не стало тошнить от собственных мыслей.

«А как бы поступила Мэри?» – подумала она.

Мэри Кассат была американской художницей, с которой ее познакомила мама. Став совершеннолетней во времена Гражданской войны в Америке, Мэри вырвалась из консервативной Пенсильвании, где заправляли мужчины, и уехала во Францию расширять кругозор, искать независимость и свое место в творчестве. Размышляя над тем, как сложилась жизнь Мэри Кассат, Аннализа видела в ней себя.

Встав со скамейки, она зашагала по Конгресс-стрит к Художественному музею Портленда – хотя он во многом устарел, Аннализа при каждом удобном случае заглядывала посмотреть на некоторые вдохновлявшие ее картины. Если просто так сидеть и хандрить – ничего не добьешься. Надо бороться. Как точно подметила Джеки, рисование у нее в крови, а без кисти в руке ей и жизнь не мила.

Зайдя в дальний тихий зал музея, украшенный шедеврами живописи, Аннализа присела на черную кожаную кушетку и стала делать набросок с морского пейзажа Уинслоу Хомера. Объехав весь мир, Хомер прожил последние годы на побережье Мэна, постигая власть природы над человеком.

Занимаясь с Аннализой на веранде в Бангоре, мама поощряла ее копировать работы великих живописцев. Аннализа последовала ее совету в Миллзе и часто брала в библиотеке художественные альбомы, а когда выпадала возможность поехать в Портленд – рисовала в музее.

Хотя ее больше тянуло к женщинам-живописцам – начиная с великой художницы времен барокко Артемизии Джентилески и заканчивая яркой представительницей модернизма Джорджией О'Кифф, – картины Уинслоу Хомера полюбились ей благодаря его глубокому пониманию одиночества. Одиночество было знакомо Аннализе не понаслышке, поэтому люди в утлых лодчонках, бросающие вызов стихии – как Сантьяго из книги «Старик и море», – казались ей родственными душами.

Когда Аннализа заштриховывала карандашом волны, кто-то сел рядом. Не поднимая глаз, она с досадой отодвинулась на край кушетки – неужели нельзя было сесть на другую скамью?

Вновь взявшись за карандаш, она сосредоточилась на том, как умело Хомер сочетает свет и тени, передавая движение волн. А что, если нарисовать в лодке пожилую женщину, гребущую в бушующем море? Ведь не обязательно все время изображать мужчин?

– Любопытно… – вмешался в ее размышления непрошеный сосед. – Композиция картины противоречит настроению, которое пытается создать художник.

«Что за бред он несет?» – подумала Аннализа.

Сосед не унимался:

– Его манера рисунка слишком напоминает работы импрессионистов. Такими сомнительными приемами нельзя передать возвышенные идеи.

Невольно улыбнувшись, Аннализа покосилась на шутника.

– Надеюсь, ты не собираешься стать художественным критиком?

Сосед оказался парнем примерно ее возраста с лохматой гривой светлых волос и чуть более светлыми, голубоватыми, как топаз, глазами. Его ситцевая рубашка с длинными рукавами была расстегнута на несколько пуговиц, показывая светлую поросль на груди. На шее висел кожаный шнурок с двумя деревянными бусинами. Вылитый богатый сынок с побережья Мэна, хотя, пожалуй, с изюминкой. Он напоминал известного актера из фильма «Босиком по парку». Как же его звали? Роберт Редфорд. Приходилось признать, что парень – настоящий красавчик.

– Ладно, может, это не импрессионизм, но тогда пуантилизм. – Он скрестил руки на груди, пристально разглядывая картину Хомера. – Совершенно не в моем вкусе. Слишком абстрактно для акварели.

Аннализа опустила карандаш. Парень безуспешно прятал улыбку.

– Это не акварель, а масло, – поправила она.

– Аааа… – протянул он. – Вообще-то я скульптор, в красках не разбираюсь.

Аннализа изо всех сил старалась не смеяться его подначкам, но уголки губ так и расползались в улыбке.

– Скульптор? – переспросила она, опустив подбородок. – Что-то не верится.

– Тебя не проведешь, – подмигнул он. – Меня зовут Томас.

Аннализа мимоходом задумалась, какой оттенок голубого подошел бы, чтобы нарисовать его глаза.

– Приятно познакомиться, Томас, но я занята.

Он заглянул в набросок, прежде чем она успела перевернуть блокнот.

– У тебя здорово выходит. Ты учишься в городе? Я бы с удовольствием посмотрел на другие рисунки.

– Не сомневаюсь, – с преувеличенной холодностью отозвалась Аннализа, сообразив, куда ведет этот разговор. – Спасибо, что рассмешил. Мне пора уходить.

– Как тебя зовут? – словно не слыша, спросил он.

Аннализа закрыла блокнот и вставила карандаш в спираль, скрепляющую страницы.

– Я вижу, к чему ты клонишь, но ты зря стараешься, – ответила она, по опыту зная, что лучше не ходить вокруг да около. Сунув блокнот в сумку, Аннализа взяла папку и встала. – Хорошего дня.

Он вытянул руку, не давая пройти.

– А вдруг нам было суждено сегодня встретиться?

Если бы Томас не выглядел таким серьезным, она бы закатила глаза.

– Не знаю, как ты, – продолжил он, – а я верю, что однажды встречу любовь всей своей жизни. Чем скорее, тем лучше. И я хочу навсегда запомнить этот день. Что, если мы для того сейчас и встретились? Вдруг ты упускаешь редкий шанс найти любовь?

Аннализа смерила Томаса взглядом и поняла, что, несмотря на самоуверенность, он говорит искренне и от души. На минуту ей даже показалось, что он неплохой парень. Но эта мысль быстро исчезла. Кому как не ей было знать, сколько вреда бывает от мужчин с их любовью. Она шагнула назад.

– Тогда я рискну его упустить.

Улыбка Томаса разочарованно погасла. Видимо, игра закончилась.

– Удачи, – с искренним сожалением пожелал он.

С трудом отведя глаза и повернувшись, чтобы уйти, Аннализа задела плечом стену и уронила папку на пол.

Томас кинулся помогать.

– Не сильно ушиблась? – Он наклонился за рисунками.

– Ерунда. – Аннализа покраснела, отбирая папку.

– Пожалуйста, скажи, как тебя зовут, – повторил он, словно мелкая услуга давала право на какую-то награду. – Если мы больше никогда не встретимся, я хотя бы буду о тебе вспоминать.

Аннализа заметила, что его глаза поменяли оттенок, став зелеными.

– Элис, – солгала она.

– Элис… – повторил он. – Я буду думать о тебе, Элис.

– Пока, Томас.

Аннализа отвернулась и выбежала из музея, не давая себе возможности повторить ошибку матери.

Глава 2

Nonna и ее дом

Мост через реку Линден на въезде в Пейтон-Миллз они пересекли точно в срок, и такая спешка лучше всяких слов доказывала, что даже Нино предпочитает соблюдать бабушкины правила, зная, что с ней лучше лишний раз не связываться. Прошедший день Нино и Сара провели за едой и покупками, наверняка не забыв поразвратничать в каком-нибудь лесистом парке.

В неприглядном облике Миллза первым делом бросались в глаза высокие трубы текстильной фабрики из красного кирпича. В тысяча восемьсот двадцать седьмом году фабрику заложили на реке, используя силу течения как основной источник энергии. Даже в воспоминаниях маленькой Аннализы, приезжавшей погостить к бабушке, городок уже видал лучшие дни. По ворчанию фабричных рабочих можно было без особого труда заключить, что выработка текстиля упала по вине заграничных товаров.

На другом конце Миллза, в окрестностях дома Аннализы, деревья казались великанами рядом с домишками, где уже более сотни лет ютились такие же, как семья ее отца, наемники с фабрики и прочие представители трудового класса Мэна. Часть населения составляли рыбаки и охотники на лобстеров, которые не могли себе позволить жилье ближе к берегу. Жителям Пейтон-Миллза оставалось лишь мечтать о высоких домах, которые показывают в кино. Да что говорить, половина прихожан церкви, которую посещала Аннализа, даже ни разу не бывали в Портленде, словно полтора часа езды были каким-то непреодолимым препятствием. Многие из них, не говоря уже о ее бабушке, и вовсе считали, что от Портленда одни неприятности.

Аннализа попрощалась с Нино и Сарой и шагнула в ночь. Хотя еще не было и семи, везде стояла сверхъестественная тишина. После захода солнца улицы Пейтон-Миллза мгновенно пустели. Исключение составляли только пятничные вечера во время футбольного сезона, когда в городе проходили местные матчи.

Аннализа пересекла крохотный палисадник перед домом, который по требованию бабушки добросовестно пропалывала каждое субботнее утро. Три ступеньки вели на переднюю веранду, где располагалась ее летняя мастерская – стул, мольберт и ящик с красками. На потолке покачивалась ветряная подвеска, собранная когда-то Аннализой вдвоем с мамой из старинных ложек и серебряных колокольчиков. Вечер стоял безветренный, поэтому подвеска молчала. И все же Аннализа ощущала ее силу, стоило только вспомнить о бесчисленных часах, проведенных с мамой на боковой веранде в Бангоре под вечный перезвон ветряных колокольчиков.

Ободрив себя тем, что сегодня сделан еще один шаг навстречу мечте, Аннализа вбежала в дом, окликая бабушку. Nonna обитала там же, где и всегда: на кухне. Хотя пол в их маленьком доме был довольно приличный, линолеум на кухне протерся, его исчеркали царапины от черных ортопедических ботинок бабушки. Соленый травяной запах из кастрюли с кипящим на плите куриным супом напомнил Аннализе, что она еще не обедала.

– Как успехи? – Nonna мыла посуду в мойке; позади нее клубился пар. Как всегда, она щедро коверкала английскую речь на свой родной манер.

Аннализа встала у нее за спиной; вблизи было хорошо заметно, что она намного выше бабушки.

– Джеки меня похвалила – ей понравился тот рисунок с похоронами. Но она считает, что я пока не нашла собственного голоса.

Nonna закрыла кран и обернулась, вытирая руки о фартук, повязанный на миниатюрной талии.

– Вот как.

Ее короткие седые кудри при определенном освещении отливали сиреневым; над правой бровью темнела родинка, привлекавшая внимание к редеющим волосам. На носу сидели давно вышедшие из моды очки в толстой черной оправе.

– И все-таки можешь мною гордиться, – продолжила Аннализа. – Я все равно не сдамся. Она была в восторге – говорила, что у меня есть талант.

Только бы Nonna была в духе и согласилась ее выслушать.

– Конечно, есть, да еще какой, – подтвердила Nonna, числившаяся в ряду ее самых преданных поклонниц. Еще задолго до того, как Аннализа потеряла родителей и переехала в Миллз, Nonna взялась собирать самую большую на свете коллекцию ее рисунков. Она уже увесила ими почти все стены. – Я постоянно твержу, что ты молодец, а ты все не веришь.

«Была не была», – решилась Аннализа.

– Джеки дала мне совет.

– Какой еще совет? – подозрительно прищурилась Nonna.

– Она считает, что я обязана переехать в Портленд, иначе никогда не смогу вырасти как художница.

Nonna картинно вцепилась в свои курчавые волосы.

– Иисус, Мария и Иосиф! Ты опять за свое!

– Да, опять.

С умением бабушки разыгрывать драмы ей была прямая дорога в Голливуд. Справедливости ради надо признать, что у нее хватало оснований не пускать Аннализу в Портленд, но самая главная причина заключалась в том, что именно в Портленде отец Аннализы пристрастился к выпивке.

– Джеки права, – настаивала Аннализа, не оставляя надежды переубедить бабушку. – Как я смогу чему-то научиться, если не уеду отсюда?

– Художнику все равно где жить. Самое главное – это старание.

– А еще вдохновение, хорошие учителя и смена обстановки, – добавила Аннализа.

Nonna махнула рукой.

– Учителей у нас хватает! Просто ты нос воротишь!

– Ты права! Один мистер О'Райан чего стоит! – Вспомнив школьного учителя рисования, Аннализа тоже призвала на помощь драматические способности и закатила глаза.

– Раз нужен другой учитель, поищем в Давенпорте, – стояла на своем Nonna. – Нино будет тебя возить.

Давенпорт был, бесспорно, прекрасен и куда современнее Миллза – но все равно стоял на отшибе от больших городов.

– Так значит, ты предлагаешь рисовать скалистые утесы, лобстеров и маяки, а в свободное время играть в бридж и отдыхать в спа? Нет уж, спасибо. Я поеду в Портленд – там жизнь бьет ключом. Мне надо окрепнуть, повидать мир. Надоело сидеть в клетке.

Nonna потянулась за кухонным полотенцем и стала вытирать тарелки, стоящие возле мойки.

– Значит, собралась к этим шаромыжникам? Так, что ли?

– О господи, – сникла Аннализа. – Все вы, к северу от Портленда, одинаковые. Думаете, что кроме вас кругом одни сумасшедшие.

Вот потому она и недолюбливала маленькие городки Мэна. Как раз из-за этого вечного противостояния.

– А так оно и есть, – заверила Nonna, составляя сухие тарелки в стопку. – Мир просто кишит опасностями, можешь мне поверить. Пейтон-Миллз не так уж плох, как ты думаешь.

– Nonna, я не намерена кончить, как мой отец. Я собираюсь в Портленд не для того, чтобы гулять ночи напролет. По мне так Пейтон-Миллз… это просто ад какой-то.

Аннализа тут же пожалела о своих словах.

Nonna грохнула только что вытертой деревянной поварешкой об стол и процедила сквозь зубы:

– Следи за тем, что говоришь. Здесь твои корни. Не забывай об этом.

– А я и не думала забывать, – с трудом держа себя в руках, ответила Аннализа. – Прости, вырвалось. Просто все суют нос в чужие дела. Стоит чихнуть, и вся семья об этом судачит. Да что там семья – целый город. И никто не хочет признавать, что где-то существует целый мир, где люди мыслят иначе… и не обязательно неправильно.

Нахмурившись, Nonna положила полотенце и обернулась.

– Когда-нибудь ты поймешь, что нет ничего важнее семьи, и пожалеешь, что так ненавидела Миллз. – Она постучала Аннализе по лбу. – Вот откуда обычно все беды.

Аннализа вздохнула. Кроме бабули, она никому на свете не позволяла так собой помыкать.

– Семья… вечно все упирается в семью. Как она ни прекрасна, мне нужно хоть изредка бывать одной. Может, тебе не понять, но мне пора уехать. С этого дня я буду беречь каждый цент и рисовать каждую свободную минуту, а когда окончу школу в следующем году – перееду в Портленд.

– Там видно будет, – отрезала Nonna.

– А это не тебе решать. Мне уже исполнится восемнадцать. – Аннализа смягчилась. – Но без твоего благословения мне придется тяжело. Может, я и вернусь, но сейчас мне точно надо уехать.

Nonna скрестила руки на груди и испепелила ее взглядом. Аннализа часто шутила, что, если Никсон всерьез хочет избавиться от коммунистов, пусть посылает во Вьетнам ее бабушку. Хорошо, что Аннализа не водила домой ухажеров – едва переступив порог, они бы сразу дали деру со страху.

– То есть ты поедешь в Портленд на свои гроши от торговли мороженым? – не меняя свирепого выражения лица, спросила Nonna.

Аннализа уже больше года подрабатывала в магазинчике «У Гарри», раскладывая мороженое и взвешивая конфеты.

– И буду продавать рисунки всем, кто предложит хоть пару долларов. А если понадобится, поселюсь на заброшенном складе в старом порту.

– Только попробуй! – рявкнула Nonna, оживая, как солдат по сигналу боевой тревоги.

– Ты меня не остановишь, – не сдавалась Аннализа. – Я никому не дам себя удержать, как отец держал маму.

Nonna хлопнула по столешнице.

– Удержать? Да ты сама себя держишь, а все потому…

– Да почему же?

Варево в кастрюле едва бурлило, но Аннализе казалось, что она сама сейчас вскипит, как перегретый суп.

– …Потому что в тебе накопилось слишком много гнева, – закончила Nonna. – Пора оставить прошлое, Аннализа. Прошло уже больше двух лет. Долго мне еще терпеть твои выходки?

Аннализа и сама понимала, что потеря родителей сильно испортила ее характер, который и в детстве был далеко не сахар. Может, причина заключалась в том, что она Телец, и отчасти так сложились звезды. Наверное, повлияло все разом – итальянская кровь, день рождения в апреле, но прежде всего – несчастный и озлобленный отец, который по большому счету собственными руками свел ее любимую мать в могилу. Только бабушке от этого было не легче.

Может, они с бабулей потому и ругались, что были так похожи. Сходство бросалось в глаза, хотя Аннализа на две головы обогнала ее ростом. Когда гостям попадалась черно-белая фотография бабушки в Неаполе, сделанная в юности, они непременно замечали, как похожи их с внучкой большие карие глаза («Оставьте в покое мои глаза», – ворчала про себя Аннализа) и густые вьющиеся волосы. Но самое главное, они обе были упрямы, как и все жители Мэна.

Аннализа отступила назад, словно сдаваясь.

– Я и хочу расстаться с прошлым. Для того и уезжаю.

Nonna облокотилась о мойку.

– Одно дело – отпустить горе, другое дело – уехать. Зачем тебе Портленд? Чтобы найти себя, надо только обрести мир в душе.

– Мир? – замершая посреди кухни Аннализа горько усмехнулась. – И где же он – этот мир? Может, во Вьетнаме? – Было так обидно снова получить щелчок по носу, когда впереди наконец-то забрезжила надежда. – Нет никакого мира и никакого счастья. Иногда мне кажется, что и Бога тоже нет.

Nonna хлопнула по столешнице. В мойке зазвенели грязные тарелки.

– Не смей так говорить!

– А я говорю правду! – Аннализа уперлась руками в бока.

– Значит, Бог тебе нужен как никогда! – тоже подбоченившись, припечатала Nonna.

– Пусть приходит – добро пожаловать, – язвительно ответила Аннализа. – Он знает, где я живу.

Всю жизнь она исправно молилась и ходила в церковь. После смерти родителей Бог ей изрядно задолжал.

Nonna схватила поварешку и сунула ее в кастрюлю с супом.

– Не только ты пережила потерю.

– Но только я осталась без родителей.

– Он был моим сыном, – напомнила Nonna, размешивая суп. – Я потеряла его, как и ты. А потом лишилась мужа, с которым прожила сорок четыре года. Не думай, что, кроме тебя, никто в семье не знает, что такое горе.

– Он был моим отцом! – крикнула ей в спину Аннализа.

– И моим сыном! – живо обернувшись, Nonna ударила себя ладонью в грудь. – Моим сыном!

Аннализа всем сердцем ощущала ее горе. Она понимала, что хочет сказать Nonna. Смерть Тони Манкузо стала потерей для всей семьи, ведь он был не только отцом, но и сыном, братом и кузеном. Первым ударом для Манкузо оказалась сгубившая его страсть к выпивке, а вторым – автокатастрофа.

Такой же потерей стала для всех смерть Селии, матери Аннализы. После свадьбы родителей Аннализы весь клан Манкузо надеялся, что умная и талантливая красавица Селия Руссо уведет Тони с кривой дорожки. В первые годы она и вправду справлялась, но потом победило виски.

Не выдержав, Аннализа повернулась к бабушке спиной и, обливаясь слезами, выбежала из кухни. Ворвавшись в свою комнату и в сердцах хлопнув дверью, она схватила тяжелый томик сочинений Микеланджело и швырнула его в угол. Книга опрокинула мольберт с незаконченной картиной, над которой Аннализа работала в последнее время. Девушка бросилась на кровать.

Сквозь тонкую стенку было слышно, как Nonna громыхает посудой, словно рассчитывая таким способом еще крепче вбить свою правоту Аннализе в голову.

Подтянув колени к груди, Аннализа уставилась на лавовую лампу на прикроватной тумбочке, надеясь, что неоново-зеленые шарики погасят кипящую в душе ярость. Ее миниатюрная бабуля всегда умела накалить страсти до предела. Она была просто вылитой свирепой итальянской none. Больше никто не умел с таким чувством произносить тирады, достойные Оскара, и так метко давить на чувство вины.

Несмотря на частые ссоры, Аннализа уважала бабушку за сильный характер и за то, что на ней держалась вся семья. Однако ей совершенно не хотелось стать на нее похожей. У Аннализы не было ни малейшего желания влачить существование нищей и вечно беременной домохозяйки, привязанной к кухне и отрезанной от всего мира. В их семье жизнь женщины была, можно сказать, предопределена с самого начала, и Аннализу не устраивал такой расклад.

Хотя Аннализа ненавидела отца, ей нравилось, что он сам вырвался из Миллза и пытался следовать за своей мечтой. Даже повредив спину и начав выпивать, он в какой-то момент сумел бросить, поступить в колледж и найти хорошо оплачиваемую работу в банке. К тому времени, как он встретил мать Аннализы, он вновь взлетел на гребне успеха, пусть и ненадолго.

Аннализа мечтала стать такой же независимой, как отец. Она не хотела выслушивать чужие советы о том, что делать, где жить, за кого пойти замуж и во что верить. Неудивительно, что отец сбежал из Миллза без оглядки – Nonna наверняка его подавляла.

Аннализа не хотела вечно сравнивать себя с отцом, ей и думать-то о нем не хотелось, но она ощущала в Миллзе его присутствие. Господи, да она жила в той самой комнате, где он ютился с двумя братьями до самого окончания старшей школы. Ее мольберт стоял именно на том месте, где спал ненавидевший живопись отец. Вдобавок почти все Манкузо, кроме Нино и двух-трех родственников, были с отцом на одно лицо. А Nonna еще спрашивала, что ее держит… В довершение всего, в Миллзе ей никогда не стать настоящей художницей, что бы там ни твердила Nonna и все остальные.

Двадцать минут спустя, наконец успокоившись, Аннализа решила извиниться. Может, бабушке и не нужны ее извинения, но мама никогда не ложилась спать, не помирившись, и Аннализа бережно хранила эту привычку. Шагнув в коридор, она заметила полоску желтого света, пробивающегося в дверную щель из бабушкиной комнаты. Пройдя по коридору мимо семейных фотографий и развешанных по стенам рисунков, она остановилась перед дверью.

Подняв руку, чтобы постучать, девушка в последнюю секунду замешкалась и вместо этого прильнула к двери ухом. Бабушка имела привычку долго молиться перед сном, а иногда Аннализа слышала, как она с кем-то разговаривает – то ли с покойным мужем, то ли с ее отцом.

Но сейчас, судя по звукам, она плакала.

Аннализе стало ужасно стыдно. Что она за чудовище? Как могла так расстроить приютившую ее бабушку? И ведь Nonna права. Почему Аннализа вечно думает только о себе одной?

– Nonna? – тихо поскреблась она. – Можно войти?

Одетая в ночную рубашку Nonna приоткрыла дверь.

– Что случилось, nipotina?

– Мне так стыдно, – повесив голову, пробормотала Аннализа.

Nonna оттопырила нижнюю губу, открыла дверь пошире и распахнула объятия.

– Знаю, знаю, – сочувственно отозвалась она.

Склонившись, Аннализа обняла бабушку за плечи.

– Я не понимаю, что мне делать…

Nonna похлопала ее по спине.

– Ничего, и со мной такое бывает. – Взяв Аннализу за руки, она посмотрела ей в глаза. – Хочешь верь, хочешь не верь, но я и правда рада, что ты живешь со мной. Так тяжело быть одинокой.

– Ты не одна, – вновь обняв бабушку, утешила ее Аннализа.

После долгого сердечного объятия, которого ей так не хватало, они пожелали друг другу спокойной ночи. Вернувшись к себе, Аннализа опустилась возле кровати на колени и попросила Бога простить ее за вздорный нрав, наставить и хоть немного помочь. Хотя уехать от бабушки будет непросто, нельзя отвергать подвернувшуюся возможность. Аннализа не знала, существует Бог по правде или нет, но хотела дать ему шанс проявить себя.

Глава 3

Алиса и Белый кролик

Весь остаток лета и первую половину осени, когда стало холодать, Аннализа трудилась не покладая рук: выстаивала за прилавком по две смены подряд, подрабатывая в магазине даже после начала учебного года, сколько позволял Гарри. А все, что не уходило на расходные материалы для рисования, откладывала для будущего переезда в Портленд.

Взяв за правило рисовать не меньше трех картин в неделю, Аннализа уделяла любимому занятию каждую свободную минуту. В поисках свежих идей девушка не упускала возможности составить компанию тетушкам и Нино, когда они выбирались за пределы Миллза. Иногда случались поездки во Фрипорт, Брансуик и Давенпорт. Обладая цепкой памятью, Аннализа тщательно все запоминала. События, от которых бурлил весь мир, просачивались в газеты и телевидение даже в захолустном Миллзе и тоже волей-неволей влияли на ее творчество. Еще бы, ведь даже Nonna признавала, что наступили диковинные времена и такого она не видала за всю свою долгую жизнь.

За последнюю пару месяцев мир словно сошел с ума. Сенатор Кеннеди сбросил с моста машину с пресловутой секретаршей. Нейл и Базз прогулялись по Луне. Никсон упорно посылал солдат во Вьетнам, нарушая обещание прекратить войну. Не прошло и недели после трагедии с Мэнсонами, как начался фестиваль в Вудстоке. Когда такие события валятся разом, трудно не заметить, что за безумие творится кругом.

Вудстокский фестиваль проходил всего в нескольких часах езды от Миллза, и Аннализа рвалась поехать туда с друзьями из Бангора. Но если бы ее поймали, ей пришлось бы распрощаться со школой и податься в сестры милосердия. И все же девушка мечтала присоединиться к движению боровшейся за правду молодежи.

По выходным после ужина ей приходилось выслушивать, как ее дядюшки, отличавшиеся узким кругозором и любовью к выпивке, толковали о политике и о войне. Аннализе казалось, что вся семья состоит из одних убежденных католиков и консерваторов. Все остальные мнения считались ересью. Женщины обычно поддерживали мужчин – поэтому Nonna до сих пор ворчала из-за грядущего переезда внучки в Портленд – рассадник порока. Но, как и многие молодые люди, Аннализа не собиралась бездумно принимать на веру все, что ей пытались внушить. Она хотела выбраться в люди и составить свое собственное мнение.

Похоже, только война не вызывала ни у кого сомнений в ее бредовости. Аннализа ни разу не слышала споров на этот счет. Ну хорошо, Штаты хотят избавить мир от коммунизма. Но зачем ради этого сражаться в джунглях за тысячи миль отсюда, зачем губить солдат и их семьи?

Мысли по этому поводу отразились на последних рисунках Аннализы, посвященных теме бунта. Девушка рисовала людей, протестующих против Никсона и войны. Рисовала женщин, стремящихся прорваться сквозь бесконечную череду непробиваемых стеклянных потолков. Рисовала хиппи, музыкантов, поэтов и художников, выражающих себя всеми возможными способами. Конечно, многие рисунки не нравились родственникам – такие она прятала под кровать.

Через три месяца после памятного разговора с Джеки в Портленде, в четвертую пятницу октября, Нино уговорил Аннализу сходить на футбольный матч от их школы. Аннализа была совершенно равнодушна к спорту. Отец прежде таскал ее болеть за команду его университета – «Бурых медведей Мэна», и вспоминать об этом не было никакой охоты.

Но даже те редкие обитатели Пейтон-Миллза, кто не интересовался жизнью местной команды, знали, что сегодня вечером ожидается главное событие года: «Спартанцы» против «Орлов Давенпорта». В отличие от Миллза, Давенпорт славился прекрасными ресторанами и площадками для гольфа, не говоря уже о его богатстве и авторитете. Давенпорт мог похвастаться и куда более живописными, чем у соперников, пейзажами. Но что касается футбола – корона первенства принадлежала Пейтон-Миллзу.

Трибуна для зрителей, где сидели, потерявшись в море синих футболок «Спартанцев», Аннализа, Нино и их друзья, располагалась на обширном поле позади весьма современной на вид старшей школы Давенпорта. Было холодно, не больше пяти градусов тепла. Многие болельщики кутали колени пледом.

Яркие огни прожекторов высветили лучшего игрока «Спартанцев», прорвавшегося сквозь защиту. Он мчался навстречу победе, и все как один болельщики вскочили на ноги.

Аннализа из чувства противоречия осталась сидеть. Ей было странно, как толпы людей могут сходить с ума из-за дурацкой игры, когда в мире происходят такие серьезные события. Видимо, люди просто искали способ отвлечься и поболеть за победу: в футболе все куда проще и понятнее, чем на войне.

Когда Нино сел обратно, Аннализа продолжила прерванный разговор про свой отъезд после окончания учебы.

– Понимаешь, я словно белая ворона. – Она равнодушно скользнула взглядом по игровому полю. – Ты видел хоть раз, чтобы девушку из Пейтон-Миллза не интересовали наши гориллы, бегающие туда-сюда со своим нелепым мячом? Только не думай, что я ненавижу Пейтон-Миллз – дело не в этом. Просто он не для меня. Миллз – это город моего отца, там его школа. Поэтому я не хочу иметь с ним ничего общего.

Нино поправил распятие на шее.

– Да все понятно, cugina mia. Я не обижаюсь. Одолжи мне диван для ночевки в Портленде – и никаких вопросов. А еще лучше комнату, чтобы водить туда городских девчонок.

Аннализа стукнула его по руке.

– Вот еще. Только попробуй привести ко мне девчонку. Тем более у меня так мало денег на съем, что вряд ли я найду куда положить верзилу вроде тебя.

Нино хмыкнул, не отрывая глаз от забивалы, занявшего место позади линии защиты.

– Сколько повторять – такой красотке, как ты, надо просто подцепить богатого парня, и дело с концом… А я буду время от времени у тебя зависать. Поищи среди богачей, живущих в больших особняках на Вест-Энде, или среди тех, у кого дом на воде в Кейпе.

– Я-то думала, что хоть кузен меня понимает. – Аннализа разочарованно покачала головой.

– Поживем – увидим, – отозвался Нино. – Не пройдет и месяца после отъезда в Портленд, как ты сама будешь хвастаться брильянтом на пальце и успехами в уроках по теннису.

Аннализа ткнула его в плечо.

– Ну что ты за болван, Нино. Если я докачусь до такого, можешь сразу меня придушить. Кому нужны эти отношения! Не помнишь, что ли? Мой отец загубил маме всю карьеру. – Группа поддержки «Спартанцев» изобразила стандартное приветствие, сопровождающее гол. Аннализа встала. – Пойду возьму «Мокси». Тебе захватить?

– Никто, кроме тебя, не пьет эту гадость. – Нино скорчил гримасу. – Принеси мне лучше «Краш».

Аннализа спустилась с трибуны, миновала девушек из группы поддержки, обогнула площадку для ворот и подошла к торговым палаткам, стоявшим со стороны местной команды. У окраины игрового поля под деревьями выстроились столики для пикника. На одном одиноко примостилась девочка, на вид чуть помладше Аннализы. Поставив локти на бедра и опустив подбородок на переплетенные пальцы, она сверлила взглядом землю, словно ей не было никакого дела до игры.

Именно с таким унылым и одиноким видом ходила Аннализа после того, как переехала в Миллз. Она взглянула на длинные очереди смеющихся подростков возле палаток с лимонадом и рыбными хот-догами и, сама не зная почему, повернула к девочке.

– Привет! Как дела, все нормально? – остановившись на расстоянии десяти шагов, спросила она.

Девочка подняла глаза, напоминая черепаху, готовую от робости тут же спрятать голову в панцирь. Ее прямые, словно разглаженные утюжком каштановые волосы были разделены ровным пробором. Новенький школьный пиджак намекал, что она явно живет в Давенпорте, а не в Пейтон-Миллзе.

– Нормально. – Изо рта у нее вырвалось облачко пара.

Ответив, девочка вновь уткнулась взглядом в землю, словно под тяжестью груза, привязанного к подбородку. Ее худоба тоже была знакомой: Аннализа и сама сильно похудела, когда после похорон пропал аппетит. Разговор не клеился, но Аннализе не хотелось останавливаться на полпути: поведение девочки слишком напоминало, что происходило с ней самой два года назад.

Где-то за спиной радостно загудели болельщики. Аннализа шагнула вперед.

– У тебя симпатичный пиджак.

Девочка бросила на нее короткий взгляд.

– Спасибо.

С чего бы начать? Надоедать не хотелось, только не бросать же человека в одиночестве. Вдруг ей надо с кем-то поговорить? На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. Аннализе тоже трудно приходилось в этом возрасте.

– Слушай, прости, что надоедаю, но, по-моему, настроение у тебя не очень, – осторожно начала она. – Или на земле показывают увлекательное кино, которого я не вижу. Как тебя зовут?

– Эмма. – Девочка попыталась улыбнуться шутке.

Еще один шаг. Аннализе чувствовала себя дипломатом на вражеской территории.

– Эмма, а тебе нравится игра?

Девочка наконец подняла голову, оторвав взгляд от земли, и уперлась в бедра ладонями.

– Ну а то, сплошное веселье, – язвительно ответила она. – Просто отпад.

– Ты что, не любишь футбол? – удивилась Аннализа.

Еще один шаг.

Эмма отвела взгляд в сторону.

– Терпеть его не могу.

Улучив минуту, Аннализа присела рядом на стол.

– Как я тебя понимаю! На что тут смотреть? Одна орава потных качков гоняет другую. – Обе взглянули, как команды строятся посередине поля. – А болельщики еще хуже. Не знаю насчет «Орлов» – может, ты за них болеешь, но фанаты «Спартанцев» просто с ума сходят от этих игр. Словно от подобной возни на поле есть хоть какая-то польза.

Следом за утробными рыками игроков послышалось бряцанье шлемов и ободряющий гул болельщиков.

Эмма едва заметно улыбнулась.

Вдохновленная успехом, Аннализа продолжила:

– Честное слово, ну что такого особенного они делают? Один бросает, другой ловит, бежит за линию, и вот пожалуйста – он герой! Вручим ему почетную медаль!

Девочка рассмеялась. «Пожалуй, стоит рассказать на воскресной исповеди отцу Ладука, что мне удалось рассмешить человека в унынии, – подумала Аннализа. – Может, отпустит за это грехи, накопленные в баталиях с бабушкой».

– Здорово ты их, – окинув ее взглядом, восхитилась Эмма.

– Спасибо, но, честно говоря, обсмеять футбол – пустяковое дело. – Аннализа протянула руку в перчатке. – Меня зовут Аннализа. – Обменявшись с Эммой рукопожатием, она спросила: – А зачем ты здесь сидишь, раз не любишь футбол?

Пожав плечами, Эмма вновь уставилась в какую-то интересную ей одной точку на земле.

– Лучше здесь, чем дома.

Аннализе очень хотелось ей посочувствовать, но она понимала, что не стоит лишний раз совать нос в чужие дела.

– Могу я чем-то помочь?..

Эмма покачала головой.

– Со мной брат, но все равно спасибо.

Аннализа оглянулась на палатки, откуда доносился запах хот-догов и попкорна.

– А где он?

Эмма вздрогнула, скрестив руки на груди.

– На трибуне, с друзьями. Он добрый – всегда зовет меня с собой, но в последнее время мне нечего с ними делать. Они все старше меня.

– Да еще футбольные фанаты, – понимающе кивнула Аннализа. – И поговорить-то не о чем.

Эмма вновь улыбнулась. Кажется, не такое уж это плохое занятие – вытаскивать девчонок из депрессии. Жаль, Аннализе никто не помогал два года назад. Да и сейчас тоже.

– А что нравится тебе? – полюбопытствовала девушка, решив, что болтать с Эммой куда приятнее, чем сидеть на трибуне. – Футбол ты не любишь. Тогда что? Я, например, художница. Пишу картины, точнее, писала бы, если бы не пришла сегодня на футбол.

Эмма откинулась назад, опершись руками о стол.

– Мне нравится музыка.

– Здорово, а какая например?

На голову Аннализе опустился листок или что-то похожее. Она попыталась его смахнуть, но сдалась после нескольких безуспешных попыток.

– «Битлз», – ответила Эмма.

Толпа болельщиков вновь радостно загудела – начинался следующий раунд бестолковой игры.

– О, «Битлз»… Я тоже их люблю.

– Правда? А ты слушала Abbey Road? – Эмма оживала на глазах.

– Еще нет, – призналась Аннализа. – До меня обычно не сразу доходят новые альбомы. Ты будешь смеяться, но я до сих пор люблю Элвиса.

Что-то опять упало на голову, и Аннализа посмотрела наверх. Над ними нависали ветки дерева, но листья уже давно облетели.

– В следующую пятницу я хочу сбежать в Файрхэвен на выступление Cold River. Знаешь их?

– Вроде что-то знакомое.

– Вполне стоящая группа. Чем-то похожи на Creedence.

То, что Аннализа принимала за листья, снова упало на голову, и на колени скатился комочек попкорна.

– Что за дела… кто-то кидается в меня попкорном.

Аннализа оглянулась:

– Может, хватит!

Из-под соседнего столика вынырнул парень с пакетом попкорна и помахал им. Луч прожектора высветил его лицо, и Аннализа тут же его узнала. Это был Томас, шутник из музея.

Томас подошел к их столику, сияя все той же отпечатавшейся в памяти улыбкой.

– Ты что, следишь за мной? – поинтересовался он у Аннализы.

– Вот и я хотела спросить то же самое, – парировала девушка.

Уж больно это походило на правду.

– Вообще-то ты разговаривала с моей сестрой. – Томас указал на Эмму.

Эмма утвердительно хмыкнула, пожав плечами.

Присмотревшись к Томасу, Аннализа обратила внимание на его красный свитер.

– Так ты в команде «Орлов»?

– Пожизненно. – Он встал перед Аннализой, загораживая игровое поле. – Я окончил школу в этом году, теперь учусь в Вестоне. – Вестоном назывался небольшой привилегированный колледж из «Лиги плюща» в нескольких милях от Давенпорта. – В прошлый раз, когда мы встречались, я был на экскурсии по искусствоведению с одноклассниками.

– Ах да, ты же скульптор, – съязвила Аннализа.

– Скульптор? – вмешалась Эмма с таким видом, будто Аннализа окрестила его космонавтом. – Да он не может слепить даже снеговика!

Томас бросил на нее обиженный взгляд.

– Сдаешь, сестренка? Я думал, ты на моей стороне.

Аннализа расхохоталась, чтобы поддразнить Томаса и поддержать Эмму. Эмма засмеялась вместе с ней, а потом присоединился и Томас.

– А ты, выходит, болеешь за «Спартанцев»? – уже серьезно обратился он к Аннализе.

– Еще семь месяцев.

– Посмотрим, чья возьмет.

Парень присел у ног Эммы и положил руку ей на бедро.

– Значит, вот как? Отлучилась на минутку и уже болтаешь с моими врагами? – И добавил более мягко: – Не соскучилась? Мы тебя искали.

Эмма робко покосилась на Аннализу и перевела взгляд на брата.

– Нет, мне не скучно. Просто надоело смотреть на игру.

Томас ободряюще похлопал ее по ноге.

– Ну и отлично. Главное, что тебе хорошо. – Видимо, не желая больше смущать сестру, он обратился к ним обеим: – А вы в курсе, что вам нельзя друг с другом разговаривать? Представляешь, Эмма, это та самая девушка из Портленда, про которую я рассказывал.

– Да ладно? – недоверчиво переспросила Эмма.

«Зачем он рассказывал обо мне сестре?» – мысленно удивилась Аннализа.

– Я надеялся, что рано или поздно снова на тебя наткнусь. – Томас не скрывал удовольствия. – Кто бы мог подумать, что мы почти соседи.

Пора было уходить, пока разговор окончательно не скатился во флирт. Аннализа обернулась к Эмме.

– Приятно было познакомиться.

– Мне тоже, Аннализа, – ответила Эмма.

Девушка мысленно чертыхнулась. Теперь не отвертишься.

– Аннализа? – повторил Томас. – А я думал, что тебя зовут Элис.

Эмма фыркнула от смеха.

– Ха-ха-ха. Сразу видно, что ты ей с первого взгляда понравился. Томас не привык, чтобы ему отказывали, – объяснила она Аннализе.

Девушка спрыгнула на землю.

– Все когда-то случается впервые.

Отойдя на несколько шагов, она помахала на прощанье:

– Рада была встрече, Эмма. Посоветуй, как объяснить твоему брату, что он не в моем вкусе?

– А почему не в твоем вкусе? – Томас встал и шагнул к ней. – Объясни, и тогда я отстану.

Лучше осадить его сразу, не то в один прекрасный день явится к ней на порог.

– Во-первых, мне разрешают встречаться только с итальянцами. Если нарушу правило, бабушка меня убьет, да и тебя в придачу.

Томас шагнул вперед.

– Откуда ты знаешь, что я не итальянец?

– Готова поспорить: ты даже не католик.

– Хочешь, побьемся об заклад? – усмехнулся парень.

– Он не врет? – обратилась Аннализа к Эмме, которую ужасно забавлял этот спектакль.

– Откуда я знаю. – Эмма широко улыбнулась. Куда только подевалось все ее уныние и застенчивость?

Аннализа обернулась к Томасу:

– А ну-ка прочитай «Отче наш».

– Что, прямо сейчас? – Томас вдруг очутился в шаге от нее.

Она пожала плечами: дескать, ну если хочешь что-то доказать.

– Очень наш, со смузи на небесах… – начал он и замолчал. – Ну ладно, твоя взяла – я не католик и даже не итальянец. Зато люблю макароны, – добавил он ни к селу ни к городу.

Девушка невольно хихикнула, едва сдержавшись, чтобы не расхохотаться во все горло, и собралась уходить.

Не успела она открыть рот, чтобы попрощаться, как к ним подошел коренастый парень с бритой головой, примерно ровесник Томаса.

– Вот ты где, Эмма! – проворчал он. – А я уже обшарил все вокруг до самой парковки. Ты как, бодряком?

Он присел на оставленное Аннализой место на столике для пикника и приобнял девочку за плечи.

– Мы для тебя недостаточно крутые?

– Познакомься, Элис – Митч Гаскинс, – представил Томас.

Девушку царапнула досада: он нарочно назвал фальшивое имя или и в самом деле забыл настоящее?

– Хотя Митч отличный автомеханик, такого дуралея еще поискать. Как видишь по прическе, он только что вернулся с курсов базовой подготовки. Торопится поскорее отбыть во Вьетнам.

Митч пожал плечами.

– А что поделать, если я прирожденный солдат? Приятно познакомиться, Элис.

– На самом деле меня зовут Аннализа, – поправила девушка.

Напоминание о войне ее тяготило: ведь Митч скоро уедет драться за их страну, причем по собственному желанию, раз вызвался добровольцем.

– Точно – Аннализа! – Томас покаянно хлопнул себя по лбу и улыбнулся ей, показывая, что это шутка.

Девушка скорчила в ответ недовольную гримасу. Когда-нибудь он доиграется со своими шуточками.

Бросив взгляд на зрительскую трибуну, она вспомнила про Нино, который наверняка ее потерял.

– Пойду искать друзей. Пока, Эмма. Пока, Митч.

– А как же я? – Томас очаровательно улыбнулся, состроив обиженное лицо.

– Всего хорошего, любитель макарон, – попрощалась она.

Бывает, что в жизни попадаются на редкость обаятельные парни. Томас как раз из их числа, только слишком уж языкастый. Такой задурит девчонке голову, а она потом страдай.

Глава 4

Cold River

Неделю спустя, в ночь Хеллоуина, заранее одетая Аннализа выскользнула из постели. Взяв сумку и ботинки и обернув вокруг шеи красный шарф, девушка прошмыгнула в коридор. Как бы ей ни хотелось рвануть из дома со всех ног, она кралась на цыпочках с преувеличенной осторожностью, прямо как герой мультфильма. В гостиной Аннализа облегченно вздохнула. Странно, что ее до сих пор не подкараулила бабуля с деревянной поварешкой наперевес. «Провести меня вздумала, ragazza!» – рявкнула бы она, шлепнув Аннализу поварешкой пониже спины или, хуже того, по плечу. Попытка улизнуть без разрешения – еще не самое страшное преступление: вот если бы Nonna уличила ее в отсутствии лифчика – это была бы катастрофа. Но Аннализе было плевать – можно подумать, кто-то носит их в нынешнее-то время.

Босиком, в одних носках, Аннализа шаг за шагом кралась по гостиной. Голые сосновые половицы невыносимо скрипели. Она окинула взглядом троицу, охранявшую уличную дверь. Сколько Аннализа себя помнила, справа от двери всегда висела глянцевая фотография Фрэнка Синатры в рамке, а рядом располагался портрет Папы Римского Павла IV. Вскоре после того, как застрелили Джона Кеннеди, двенадцатилетняя Аннализа порадовала бабушку его карандашным портретом, нарисованным на газетной бумаге. Влюбленная в Кеннеди Nonna оправила портрет в рамочку и повесила под фотографией господина Синатры. Так и образовалась эта троица.

Аннализа обмакнула пальцы в купель со святой водой, висевшую справа от портрета папы римского, перекрестилась, попросила у всех троих прощения и вышла на ночную улицу. Она извинялась не только за сегодняшний побег, но и просила отпустить все будущие грехи – недавно Nonna в очередной раз устроила ей головомойку насчет переезда в Портленд.

Музыкальная подвеска переливчато звенела, потревоженная свежим ветром. Что, если мать сейчас смотрит на Аннализу и качает головой? Но тогда Селия Манкузо знает, что ее дочери приходится в одиночку решать слишком сложные для семнадцатилетней девушки вопросы. Наберись мама храбрости бросить мужа, она была бы сейчас жива и помогла бы Аннализе разобраться с задачами, которые ей подбрасывала жизнь: стоит ли верить парням вроде Томаса и надо ли уезжать из Миллза. Мама наверняка поддержала бы решение переехать в Портленд. Только, увы, она всегда прощала отца, и в последний раз это обернулось бедой. Теперь некому было позаботиться об Аннализе.

Девушка свернула по тротуару налево и зашагала по соседней улице. Кое-где на верандах окрестных домов скалились кривыми зубами тыквенные головы. Крик неясыти заглушил отдаленный звон ветряной подвески. Оглянувшись, она присмотрелась – не светятся ли бабушкины окна? Похоже, обошлось. И слава богу. Аннализа мечтала спустить пар, но только не ценой очередной домашней ссоры. Лишняя ругань не нужна была ни ей, ни бабушке.

– Эй, бродяга, подвезти? – В нескольких шагах от нее затормозил побитый автомобиль, и в окно высунулся Нино. Аннализа понятия не имела, что за модель водит ее кузен и кто ее собирал – чудом было, что древняя развалюха до сих пор громыхала по дороге.

Рядом с Нино уже сидела его очередная девушка, поэтому Аннализа забралась на заднее сиденье к их с Нино подруге Кристине.

– Держи, крошка. – Кристина протянула ей банку Old Milwaukee.

Если Аннализа по характеру напоминала дракона, а Nonna – тигра, то Кристина походила на нечто среднее между рысью и милой кошечкой – коготки имеются, но царапаются не больно. Пожалуй, в Миллзе она приходилась Аннализе самой близкой подругой, хотя это ни о чем и не говорило: настоящие друзья, не считая Нино, остались в Бангоре, только со временем отдалялись все больше.

Кристину, по обыкновению, сопровождал Роджер – неплохой, но довольно примитивный парень. Сколько Аннализа его знала, с ним всегда было скучно разговаривать. Роджер с Кристиной начали встречаться еще в девятом классе и успели изрядно надоесть Аннализе своими сексуальными похождениями. Откровенно говоря, Кристина любила Роджера вовсе не за его умственные способности.

– Вовремя ты пришла, – заметила Кристина. – Мы уже делали ставки. Нино думал, что ты струсишь.

– Да ладно? – отозвалась Аннализа, вдыхая ананасовый запах освежителя воздуха, болтающегося над задним стеклом. – Просто он куда больше меня боится бабушки.

– А по-твоему, ее нечего бояться? – отпарировал Нино.

Они мчались по ночной дороге; в окна задувал холодный ветер; по радио играл рок-н-ролл. Незаметно для себя осушив первую банку пива, Аннализа потянулась к коробке на полу машины за следующей. Девушка до сих пор кипела после ссоры с бабушкой. Отчаянно не хватало мамы. День выдался тяжелый, работы было выше крыши – наконец-то ей выпала возможность перевести дух.

– Вот это другой разговор! – одобрил Роджер. – Налетай, не стесняйся.

Аннализа закатила глаза, хотя в темноте ему было этого не видно.

Дорога на север заняла один час, и за это время Аннализа прикончила еще четыре банки – раньше она никогда не выпивала столько за один присест. Друзья не отставали, судя по тому, что им дважды приходилось останавливаться, чтобы справить нужду в соседнем лесочке.

Пиво заглушило обиду на бабушку, и Аннализа наконец смогла погрузиться в великолепную музыку Led Zeppelin, T‍hree Dog Night и Тhe Who, игравшую по радио. Все заботы ушли, и ей стало хорошо, хотя целовавшиеся под боком Роджер и Кристина слегка мешали наслаждаться жизнью. Неужели нельзя было подождать, пока Нино припаркует машину? Или хотя бы лизаться потише?

Пристроившись в длинную цепочку машин с завзятыми меломанами, Нино медленно двинулся по усыпанной гравием дороге, пересекавшей густой строевой лес. Метров через пятьсот они миновали деревья и на вершине холма увидели подсвеченный прожекторами темный облезлый амбар, о котором Аннализа так много слышала. В этих стенах играли лучшие группы северо-восточных штатов. Девушку охватило предвкушение: уж если отрываться от рисования, то хотя бы ради музыки, а не ради футбола.

Люди с фонарями указывали путь к большой лужайке, служившей парковкой. Пять автомобилей, включая Нино, припарковались, и все высыпали на свежий воздух навстречу буйству ночи. Из множества машин неслись, соревнуясь в громкости, звуки блюграсса, фолка, рока и еще всякой всячины. В воздухе клубился дым табака и марихуаны, всюду витал запах травки.

Роджер пробил ключом дырку в банке и залпом проглотил пиво. Наверное, его замучила жажда, пока он сосался в машине с Кристиной. Неудивительно, что у Аннализы не было охоты ни с кем встречаться. Такие типы, как Роджер и ее отец, сильно подпортили ее мнение о мужчинах. Именно поэтому, сколько бы Томас ни старался, она не собиралась ему доверять.

Друзья сгрудились возле багажника и начали собирать компанию. Аннализа облокотилась о бампер, разглядывая становящиеся в очередь автомобили и проходящих мимо людей. В четвертой по счету машине какой-то хиппи бренчал на акустической гитаре не хуже Пола Саймона. Или ей так казалось, и во всем было виновато пиво.

Неподалеку в кузове грузовика расположилась парочка – они курили марихуану, по очереди передавая друг другу косяк. Аннализа подошла:

– Можно стрельнуть сигарету?

– Валяй, подруга. Кури, сколько влезет. – Окутанный дымом парень протянул ей окурок.

Аннализа крепко затянулась, наполнив легкие дымом. Она подсела на марихуану еще летом, с подачи Нино, и с тех пор курила в компании кузена не реже двух раз в неделю. Все заботы, не дававшие покоя в Миллзе – ощущение клетки, нотации бабушки, не желающей ее отпускать, тоска по матери – отошли еще дальше на задворки памяти.

Гитарист запел All Along the Watchtower, и Аннализа полностью растворилась в песне. Если не считать рисования, от кошек, целыми днями скребущих на душе, ее спасала только музыка. Ладно, надо признать, что сегодня с этой задачей прекрасно справлялись пиво и марихуана.

– Эй, хорош мечтать, – отвлек ее от размышлений Нино. Аннализа успела вернуться к машине и любовалась звездами, облокотившись о капот. – Ты идешь? Сейчас начнется.

Девушка присоединилась к друзьям, и они стали пробираться на вершину холма к амбару, лавируя между машинами. Один раз она споткнулась, но удержалась на ногах. Может, тот косяк и был лишним.

В широкие двери амбара влилась толпа из нескольких сотен молодых людей. Благополучно оказавшись внутри, Аннализа обнаружила, что потеряла друзей. Она пробилась направо, нашла свободное местечко у стены и стала озираться по сторонам, высматривая в море голов макушку Нино. Но тут толпа зашумела, и девушка, сдавшись, повернулась к сцене.

Вышли четверо молодых музыкантов из группы Cold River, и в этот раз Аннализа присоединилась к ликованию зрителей. Все музыканты, которые до сих пор попадались ей по телевизору, выступали в одинаковых синих брюках и белых рубашках, с аккуратными прическами. Но ребята из Cold River оказались лохматыми длинноволосыми рокерами в каком-то отрепье. Встав на цыпочки, Аннализа во все глаза смотрела, как они располагаются перед гигантским золотистым занавесом.

Верхнее освещение погасло, остались только софиты, ярко освещающие сцену. Гитаристы ударили по струнам, и звук из огромных усилителей разом перекрыл гул зрителей. Толпа заколыхалась в хаотическом танце. Аннализа наслаждалась кайфом и приятным отупением, хотя и понимала, что слегка перебрала. Она полностью отключила голову и просто двигалась в ритме музыки.

Вокалист, одетый в армейскую куртку и джинсы, прошелся по сцене и лучезарно улыбнулся, приветствуя публику. Девушке казалось, что она плывет в космосе, всем телом отдавшись ощущению свободы и безграничного кайфа. Все мысли исчезли в ночи, их заглушили рокот баса, пронзительное соло гитары, берущий за душу голос вокалиста и слаженное звучание группы.

Эти парни на сцене уже нашли свой голос, хотя были немногим старше Аннализы. Скоро и она найдет свой – иначе и быть не может.

Следующая песня оказалась балладой. Все парочки в зале сплелись в объятиях. Аннализа закрыла глаза, слушая музыку. Ее качало все сильнее, жаль, что нельзя было хоть немного протрезветь усилием воли.

Девушка плыла на волнах кайфа, когда возле нее раздался чей-то голос:

– Хочешь потанцевать?

Аннализа обернулась посмотреть, у кого хватило наглости к ней приставать.

Рядом стоял языкастый парень с побережья, сияя знакомой улыбкой.

– Аннализа в Стране чудес… Или правильнее сказать – Алиса?

– Вот так везение… – пробормотала она. Наверное, померещилось. Раз язык уже заплетается, значит, не стоит особо верить глазам.

Томас подошел ближе.

– Третий раз – это уже не шутки! – громко сказал он, перекрикивая музыку. – Похоже, судьба намекает, что мы обязаны станцевать хотя бы один танец. – Он предложил ей руку.

Аннализа воззрилась на нее с таким ужасом, словно ей в живот упиралось заряженное дуло пистолета.

– Нет уж, спасибо…

Да он издевается… Пусть сколько угодно расточает свое обаяние – даже пьяная и обдолбанная, она прекрасно видит, что это всего лишь заманчивая приманка, за которой прячется смертельно опасный крючок.

Томас опустил руку.

– Как скажешь, Аннализа… Надо же было попробовать.

Девушка с трудом выдерживала проницательный взгляд его светлых глаз, не понимая, чего ей больше хочется: ударить Томаса или поцеловать.

– Сколько раз повторять – я не хочу с тобой встречаться, – еле ворочая языком, объяснила она. Мимо пролетело облако дыма от марихуаны, еще глубже вгоняя ее в транс.

Томас шагнул вперед.

– Что?.. Я не расслышал. – Он кивнул на группу, выступающую на сцене, и наклонился совсем близко к девушке.

– Я сказала… – Аннализа сбилась с мысли: ее тянуло к Томасу; всю настороженность как будто рукой сняло. Глубоко вздохнув, она упрямо повторила: – Я сказала, хватит. Все равно я не стану с тобой встречаться… можешь не тратить на меня свое обаяние.

Томас просиял: в наркотическом дурмане ей казалось, что он светится, как маяк в ночи.

– Так ты считаешь меня обаятельным? Значит, я не зря стараюсь?

– Это все пиво… виновато… – Аннализа качнулась назад и на кого-то налетела. Зал закружился перед глазами.

– Эй, держись! – Томас поспешно вытянул руку.

Аннализа возмущенно ее оттолкнула, но поняла, что подвернула лодыжку. Уже падая, девушка видела, как Томас пытается ее поймать. С размаху сев на утоптанный земляной пол, она завалилась головой назад.

Аннализе чудилось, что то ли три, то ли четыре Томаса опустились возле нее на колени, бормоча какую-то чепуху. Над головой вспыхивали огни, рядом мелькали ноги людей, танцующих под оглушительную музыку. Потом в глазах помутилось, и все цвета перемешались и смазались.

Глава 5

Дорога домой

Голова сильно кружилась; Аннализе казалось, что ее сейчас вырвет. Остатки сознания подсказывали, что Томас поднял ее с земли и несет к выходу из амбара. Подхватив девушку под спину и колени, он проталкивался сквозь толпу, дергающуюся в энергичном танце. Хаотичные движения и вспышки прожекторов над головой лишь усиливали тошноту.

Люди оборачивались посмотреть, что с ней случилось. Хотя Аннализа слышала, как Томас с кем-то разговаривает, все было словно в тумане. Но прохладный ночной воздух ее встряхнул – в голове немного прояснилось. Какое счастье, что она оттуда выбралась. Вот бы сейчас оказаться дома, в своей постели.

– Куда ты меня несешь? – пробормотала девушка, почти не надеясь, что парень ее поймет.

Томас все еще разговаривал – кажется, кому-то объяснял, что надо отвезти ее домой.

– Не волнуйся, – успокоил он Аннализу. – Я всего лишь вынес тебя на свежий воздух.

Небо кружилось черным водоворотом, и глаза норовили закатиться. Еще никогда ей не было так плохо. Хоть бы все поскорее закончилось.

Парень нашел островок травы и усадил Аннализу. Ей казалось, что рядом маячат два или три Томаса.

– Мне надо домой, – заплетающимся языком пробормотала она.

Томас опустился рядом на колени и стал задавать какие-то бессмысленные вопросы. Девушка словно со стороны слышала, как объясняет, что пришла сюда с Нино. Томас спросил что-то еще, но она не могла разобрать ни слова. Она пыталась отвечать, только, похоже, безуспешно.

Кажется, он повторял одни и те же вопросы: с кем ты приехала, как выглядит твой кузен и что у него за машина. Аннализа пошевелила губами… к горлу подступила тошнота, и она зажмурилась, молясь, чтобы все прошло.

– … уехать отсюда, пока тебя не поймали… ты несовершеннолетняя… алкоголь… – уловила она.

Мысль показалась здравой, и Аннализа на всякий случай повторила:

– Я просто хочу домой…

Парень опять понес какую-то околесицу. Аннализа старательно вслушивалась. Что-то про машину кузена и про записку.

– Большой и раздолбанный коричневый автомобиль на краю поляны… – с грехом пополам объяснила она. – С ананасовым освежителем воздуха.

Снова что-то неразборчивое.

– Пожалуйста, домой… забери меня домой.

Томас взял ее за руку.

– Я отвезу тебя в Миллз. Помнишь Митча с игры в Давенпорте? Он передаст твоему кузену, что случилось.

Хотя Аннализа различала отдельные слова, они казались бессвязными и лишенными смысла. И все же голос Томаса внушал спокойствие и уверенность, поэтому она кивнула. Кажется, Томас куда лучше ее соображал, что надо делать.

В ту же минуту он вновь поднял Аннализу на руки и стал спускаться с холма, повторяя, что все будет хорошо. Девушка закрыла глаза. Почему-то она ему верила. Вскоре раздался звук открывающейся и закрывающейся двери, гул заводящегося мотора, и Аннализа наконец-то откинулась в кресле. Машину несколько раз тряхнуло, а потом она плавно покатилась по дороге, и Аннализа погрузилась в темноту под изнанкой век.

Когда она разлепила мутные глаза, за окном мелькала дорожная разметка, подсвеченная фарами. Девушка огляделась по сторонам и поняла, что едет в машине. Сквозь приспущенные окна проникал спасительный прохладный воздух. Слева сидел Томас – он держал одну руку на руле, а другой облокотился о дверцу машины.

– Проснулась? – заметил он. – Как ты себя чувствуешь?

Обрывки произошедшего стали всплывать в памяти, как замедленное кино. Вот Томас подходит к ней под мельтешащими огнями прожекторов. Вот они разговаривают, потом она валится назад, и он выносит ее на улицу.

– Куда мы едем? – Во рту отдавало ватой. Аннализа выпрямилась и заметила, что под ней бело-желтое полосатое сиденье. Может, это «Фольксваген»? Она стянула с шеи шарф и уронила его под ноги. – Долго я спала?

– Я везу тебя домой, – пояснил Томас. – Мы сейчас примерно на полпути к Миллзу.

– Мой кузен в курсе? – Нино ее убьет, когда хватится.

– Митч пошел его искать. Высокий итальянец с распятием, потрепанный коричневый автомобиль – верно? Если Митч не найдет твоего кузена, он оставит в машине записку. Не волнуйся, моему другу можно доверять.

– А как же концерт? Почему ты уехал?.. – Аннализа все еще не оправилась: ее сильно мутило.

– Пустяки, – заверил он ее. – Я не хотел, чтобы ты вляпалась в неприятности. Да ты и сама все время просила отвезти тебя домой.

Аннализа не верила своим ушам. Выходит, она сама уговорила парня, чтобы он ее подвез? Память отказывала: едва удавалось собрать мысли в кучу. Пора завязывать с пивом и травкой!

Томас указал на упаковку жвачки в сетке под приборной панелью.

– Хочешь?

Аннализу замутило еще сильнее.

– Кажется, меня сейчас стошнит.

– Уверена? Остановиться? – Он убрал ногу с педали газа.

Девушка пристыженно кивнула.

Томас притормозил у обочины. Время, как видно, близилось к полуночи, и на дороге не было других машин. Захоти Томас с ней что-нибудь сделать, ему никто не сможет помешать. Аннализе стало нехорошо от этой мысли. Открывая дверь и выбираясь из машины, она очень некстати вспомнила про серийного убийцу, вновь объявившегося в новостях.

Добежав до травы, Аннализа нагнулась и в считаные секунды рассталась и с ужином, и с выпитым пивом. Закончив, она отерла глаза и рот и обернулась. Томас выглядывал из своего бананово-желтого «Фольксвагена Битла», спрашивая, все ли у нее хорошо. Какое там хорошо… Хуже просто некуда. Но раз Томас ушел из-за нее с концерта и с виду внушал доверие, она кивнула:

– Да, спасибо.

Когда они отъехали, Аннализа последовала совету и взяла жвачку. Ей стало лучше, и вместе с прояснившимся сознанием нахлынул стыд. Отец вел себя точно так же, и маму воротило от такого поведения. Что бы подумала про нее Джеки Бертон?

Томас не мешал ее размышлениям, негромко подпевая песне Doors Tell All The People, игравшей по радио. Справа показалась автозаправка «Тексако», и он свернул с дороги.

– Я куплю лимонад и какую-нибудь еду. Чего тебе хочется?

– Мне все равно. Спасибо. – У Аннализы до сих пор не укладывалось в голове, как она могла быть такой идиоткой. Да еще задирала нос, когда парень просто пытался ей помочь.

Томас принес два коричневых пакета и, сев в машину, открыл первый.

– Выбирай – имбирный эль или кока-кола.

Аннализа взяла эль и сделала большой глоток. Ее благодарность росла с каждой минутой.

– С едой сложнее, – роясь в пакете, сообщил он. – Я не знал, что тебе подойдет, поэтому взял два рыбных хот-дога – один с кетчупом и один с горчицей. Если для твоего желудка это перебор, есть еще крекеры, сушки и печенье с кремом. Бери что хочешь.

– Ну ты даешь! – не выдержав, рассмеялась Аннализа.

– А ты как думала? Доставка первым классом прямиком в Пейтон-Миллз, – улыбнулся Томас. – Так что ты выбираешь?

– Пока обойдусь крекерами. Спасибо! – Кажется, кроме Нино в природе существуют и другие хорошие парни.

Томас распечатал упаковку и передал ей.

После того как они отъехали от заправки и Аннализа поела крекеров, она ожила еще больше. Допив остатки эля, девушка поставила бутылку под ноги.

– Как дела у твоей сестры? – спросила она.

После вечернего разговора возле старшей школы Давенпорта Аннализа не раз вспоминала о той одинокой девочке.

– Спасибо, в целом ничего, – краем глаза посмотрев на Аннализу, ответил Томас. – Честно говоря, я должен кое в чем признаться. Я пришел на концерт как раз из-за Эммы.

– При чем тут Эмма? – удивленно взглянула на Томаса Аннализа.

– Мы и так туда собирались, – объяснил Томас, – но, когда Эмма сказала, что ты тоже идешь, у меня появился еще один повод.

– Значит, она сдала меня с потрохами? – пошутила Аннализа, мечтая, чтобы туман в голове развеялся. – А я-то думала, мы союзники.

Томас отхлебнул кока-колы.

– Можно сказать и так. Ты сильно приглянулась сестре, а это о многом говорит. Она мало кого любит. Поэтому она и подсказала, где тебя искать. По ее словам, мне повезет, если мы когда-нибудь проведем время вместе.

Тут Эмма была права. Только замечание, возможно, было не по адресу, учитывая, что после сегодняшнего приступа подросткового бунта во рту у Аннализы до сих пор стоял привкус рвоты.

Аннализа посмотрела на мелькающие мимо деревья.

– Передай, что я на нее сержусь. – Хотя девушка еще не совсем пришла в себя, она с удивлением поняла, что ей нравится болтать с Томасом, и теперь не знала, что и думать. Тут как раз пригодился бы совет матери. Nonna всем была хороша, только не умела обсуждать девчоночьи вопросы.

– Обязательно, – уверенно усмехнулся Томас.

Интересно, ему хоть раз разбивали сердце? Очень сомнительно. Наверняка друзья зовут это ходячее обаяние не иначе как Вашим Сиятельством.

Томас напевал какой-то мотивчик; шоссе вытягивалось под колесами машины смазанной полосой.

– А что ты обычно слушаешь? – спросил он. – Есть самое любимое, на все времена? Погоди-ка, дай угадаю… Думаю, тебе нравится музыка в стиле Motown. Есть в тебе что-то от любителей ретро. – Тут он поправился: – Ах да, Эмма же говорила. Тебе вроде бы нравится Элвис?

Аннализа скрестила руки на груди и повернулась к Томасу.

– Сестра что, шпионит на тебя? А я-то думала, мы с ней друзья. И чем тебе не угодил Элвис?

Он на секунду встретился с ней глазами и опять перевел взгляд на дорогу.

– Да всем угодил… просто это уже вчерашний день.

Аннализа откинулась в кресле.

– Да, угадал, я люблю ретро. Может, все дело в ностальгии – меня приучила к Элвису мама.

Аннализа мысленно вернулась в те дни, когда отец был на работе, а они с мамой наводили порядок и слушали His Hand in Mine и G. I. Blues. В детстве случалось не только плохое, и Аннализа бережно хранила приятные воспоминания.

Томас стал расспрашивать дальше, и девушка рассказала кое-что о своей семье, поделилась планами уехать из Пейтон-Миллза и стать художницей. Томас заслужил каплю расположения и откровенности, ведь на концерте он не только оправдал себя в глазах Аннализы, но даже спас ее, если уж говорить начистоту. И надо признать, с ним было не скучно разговаривать: похоже, он искренне интересовался ее жизнью.

– Всю жизнь я мечтаю стать профессиональной художницей, как и моя мама, – поделилась она. – Но ей пришлось отказаться от своей мечты и заниматься семьей и домом. – Аннализа не упомянула, что мама не смогла зарабатывать кистью и красками по вине отца. Это он заставил ее бросить работу и сидеть дома.

Ловко переключая передачи и выжимая педаль сцепления, Томас обогнал по соседней полосе неповоротливый грузовик.

– А мама рисовала так же хорошо, как и ты?

– Куда лучше, – заверила Аннализа, разглядывая его выразительный профиль. Томас и правда красавчик. – Мама напоминала Джеки. За что бы она ни бралась – все превращалось в чистое золото. Она читала журналы моды и сама шила наряды. Друзья упрашивали ее что-нибудь им сшить. А как она рисовала… – Аннализа замолчала, погрузившись в воспоминания.

Томас оглянулся, ожидая продолжения.

– Мама владела определенной техникой в написании натюрмортов. Это проявлялось в выборе композиции, красок, наложении теней. – Вспомнив слова Джеки Бертон о собственном голосе в искусстве, Аннализа добавила: – У нее был ярко выраженный стиль, который ни с чем не перепутаешь. А этого не так легко добиться.

– Не сомневаюсь, – ответил Томас. – Вот бы взглянуть на ее работы.

– У нас осталась всего пара картин, – с сожалением призналась Аннализа.

Ее вдруг накрыла тоска по матери, смешанная с удивлением – почему она так разоткровенничалась, да еще, можно сказать, с незнакомцем?

Аннализа потянулась к сетке за жвачкой и задела рукой Томаса, который как раз взялся за рычаг, переключая передачу. По руке словно пробежал электрический ток. Аннализа подняла глаза, и они с Томасом обменялись улыбками. Трудно было отрицать притяжение, возникшее между ними в замкнутом пространстве машины.

Не готовая к неожиданному ощущению близости, Аннализа посмотрела в окно и увидела справа дорожный знак, указывающий направление к Пейтон-Миллзу.

– А ты тоже рисуешь натюрморты?

Она покачала головой. Пора взять себя в руки, нечего распускать нюни.

– Нет, это совсем не мое. Как бы я ни любила маму, с натюрмортами я больше не дружу.

– А что тебе ближе?

– До сих пор не пойму, в том-то и загвоздка.

– Хоть я и не такой знаток живописи, как ты, но тоже не вижу ничего особенного в натюрмортах, – признался Томас и гнусавым голосом занудливого экскурсовода пробубнил: – Перед вами изображена ваза с фруктами. Оцените красоту этой картины!

Они дружно рассмеялись.

– Да, знаю. Натюрморты бывают скучными. Хотя мама знала к ним подход.

Томас обернулся и смотрел на Аннализу, пока они не встретились глазами.

– Выходит, ты сейчас в поиске? Ищешь, куда бы приложить таланты Аннализы Манкузо?

Ему не откажешь в проницательности.

– Поэтому я и хочу уехать отсюда. Взглянуть на мир хоть одним глазком… набраться впечатлений.

Томас вновь перестроился, обгоняя машину.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – чуть дольше прежнего задержав на Аннализе взгляд, признал он. – Раньше я не встречал художников, особенно таких целеустремленных. Когда-нибудь ты многого добьешься. Я еще в музее заметил, как серьезно ты относишься к живописи, да и сейчас это видно из нашего разговора. В общем, я всеми руками за.

Ближе к Миллзу Аннализа начала расспрашивать Томаса. Он рассказал, что после Вестона надеется поступить в Стоматологический колледж при Нью-Йоркском университете, хотя отец настаивает, чтобы он в будущем пошел работать в семейную юридическую фирму.

– У меня нет ни малейшего желания заседать в суде с утра до вечера, – сказал Томас. Он так много смотрел на Аннализу, что она опасалась, как бы они не съехали с шоссе. – Тем более я не хочу работать с отцом и дедом – у обоих просто кошмарный характер. Только и делают, что спорят. Я думаю, отчасти потому отец и приходит домой такой злой. Кто угодно слетит с катушек, если будет всю жизнь защищать в суде преступников.

Аннализа то и дело невольно поглядывала на Томаса. Неужели он и вправду такой хороший парень, каким кажется?

– А твоя сестра не хочет работать в фирме?

Томас отчаянно замотал головой. Аннализа испугалась, как бы он не свернул себе шею.

– Не хочу вдаваться в подробности, но отец с сестрой не ладят друг с другом. Поэтому она ни за что на свете не станет у него работать. Если уж на то пошло, отец и не допустит в свою фирму женщину. «Барнс и Барнс» – это заведение только для мальчиков.

Аннализе стало тревожно за Эмму.

– Что все-таки происходит с твоей сестрой?

Томас остановился на перекрестке. Ехать оставалось всего несколько миль.

– Она начала хандрить, еще когда ей было десять или одиннадцать, а кое-какие семейные дела только все ухудшили. Да в придачу ее травят одноклассники – тоже мало хорошего. Ей просто по жизни не везет.

– А почему они ее травят? – спросила Аннализа. Почему людям неймется? После переезда в Миллз она и сама бы стала изгоем, если бы Нино не вступался на каждом шагу и не таскал ее повсюду с собой.

Томас повернул налево и переключился на более высокую передачу.

– Она плохо разбирается в людях – вечно ляпнет что-нибудь невпопад. Как бы сказать… Бывает, человек пошутит, а никто не смеется. Вот Эмма как раз из таких. Она слишком прямолинейна, поэтому никто и не хочет с ней дружить. Вот она и сидит весь обед в полном одиночестве – правда, и не ест ничего.

– Печально, – вздохнула Аннализа. Она прекрасно понимала, каково это, когда нет аппетита и хочется, чтобы никто тебя не трогал. – Тяжело быть четырнадцатилетней девушкой.

– Верно. И подозреваю, что все началось с родителей. Отец иногда ведет себя как самый конченый придурок во всем Давенпорте. Может, он и есть придурок. Одно из двух. А мать наглотается таблеток и мартини и бросается из крайности в крайность. Вечером одно, а утром – другое. То она его подпевала, то ей достаются все пинки. Не в прямом смысле, но ты меня понимаешь.

Да, она понимала – еще как понимала.

– В общем, зря я тебе все это наговорил.

– Между нами много общего, – призналась Аннализа. – Наши отцы очень похожи друг на друга.

Селия Манкузо никогда не злоупотребляла таблетками и алкоголем. По правде говоря, она бы устроила Аннализе разнос за сегодняшнюю выходку. Но все последние годы жизни отец точно так же срывал на маме злость. Теперь понятно, что не только Аннализе пришлось несладко.

Сейчас Томас ехал гораздо медленнее – может, нарочно тянул время. Одна-две дороги даже показались ей незнакомыми – видимо, он продлевал поездку. Аннализа особо не задумывалась об этом.

– У Эммы то и дело случаются взлеты и падения, – продолжил он. – Иногда мне кажется, что ей под силу захватить мир, а потом раз – и она словно другой человек. Родители не умеют с ней ладить, и в последнее время это стало моей заботой. Я нужен Эмме, вот почему до сих пор не переехал.

– Ей очень с тобой повезло.

Аннализа тоже не знала, что бы с ней было без бабушкиной поддержки.

– Не думай, что я прямо такой уж святой. У меня просто нет другого выхода. Дома не ладится, и я пытаюсь ей помочь, пока не переехал. Но лучше я на этом закончу. А то и так уже разложил по полочкам, почему тебе стоит держаться от меня подальше. Вот что значит сын адвоката.

Аннализа заметила, что они наконец вернулись к людным местам – мимо промелькнула еще одна автозаправка и магазин бытовой техники.

– Я тебя не осуждаю. У кого не бывает проблем в семье?

Своей добротой, а может, и порядочностью Томас все больше напоминал ей Нино.

Проезжая мост, ведущий в Пейтон-Миллз, Аннализа бросила взгляд на фабрику. Ее отец когда-то тоже был обаятельным, как и Томас, но со временем изменился.

Пусть Томас симпатичный и славный парень, пусть даже он и в самом деле влюблен, однако, если Аннализа станет его поощрять, – понятно, к чему это приведет. Может, они начнут встречаться, и им даже понравится. Но кто знает, на сколько их хватит? Рано или поздно их отношения все равно полетят под откос в прямом или переносном смысле, и Аннализе останется только горевать над пустым портфолио, да удивляться, как она умудрилась упустить свою мечту.

Они ехали по Мэйн-стрит мимо молчаливых старинных домов центральной части города. Миновали магазинчик «У Гарри», ютившийся между ателье и забегаловкой под названием «Ривер Плейс», где подавали самую вкусную в Миллзе жареную рыбу и моллюсков. Аннализа не стала говорить, что работает в магазине: вдруг Томас надумает завтра же туда заглянуть.

После того как они пересекли Миллз и оказались в пригороде, Томас, следуя указаниям Аннализы, довез ее до места. Девушка попросила остановиться, не доезжая двух домов.

– Я выйду тут. Мне недалеко.

– Хочешь, провожу?

– Боже упаси, даже не думай. – Почувствовав, что это прозвучало грубо, Аннализа немного сбавила обороты. – Бабушка прокрутит тебя в мясорубке: она не знает, что я уезжала.

Он достал с заднего сиденья пакеты из магазина.

– Возьмешь?

– Нет, спасибо, – натянуто улыбнулась Аннализа и взялась за дверную ручку. – Спасибо, что позаботился обо мне и подвез домой. Ты меня очень выручил.

К своему удивлению, девушка поняла, что говорит искренне.

Аннализа быстро сказала «до свидания» и выскользнула из машины, не дожидаясь, пока Томас попросит ее о следующей встрече. Поборов желание обернуться и помахать на прощание, она зашагала домой. Раз она задумала ехать в Портленд и прокладывать дорогу в мир искусства, Томас будет тянуть ее назад, а ей это совершенно не нужно.

Глава 6

Семья Манкузо устраивает допрос

На другой день, первого ноября, к ним нагрянуло двадцать с лишним гостей – почти вся семья Манкузо в полном составе. Аннализа хлопотала на кухне, помогая бабушке и двум теткам с субботним ужином. Если бы Nonna не заставляла ее готовить, она бы пряталась в своей комнате, отсыпаясь после вчерашнего. Родня бывала назойливой даже в обычные дни, а с похмелья у Аннализы было такое чувство, что к уху приставили рупор и поют арии оперным голосом.

В кухне висел густой аромат итальянских специй. Аннализа нарезала листья салата и ссыпала в огромную деревянную миску, как вдруг тетя Джулия, самая заядлая сплетница в семье, неожиданно спросила:

– А что это за молодой человек с букетом идет к нашему дому?

У Аннализы перехватило дыхание: ухажер с букетом – это явно не к бабушке. Кинувшись к окну, она вытянула шею – пышные волосы тети Джулии загораживали обзор – и увидела Томаса, который шел от «Фольксвагена» в их сторону. И он действительно нес цветы! Внезапно вспыхнувшая радость застала Аннализу врасплох.

Она выскочила из кухни, молча прошмыгнула мимо дядюшек, которые пили в столовой вино, и, не сказав ни слова остальным Манкузо, беседующим в гостиной, ринулась на улицу, рассчитывая перехватить Томаса, прежде чем его кто-нибудь увидит.

Открывая дверь, она слышала вопли тети Джулии, бежавшей за ней по пятам:

– У Аннализы гость! У Аннализы гость!

Вся родня роем пчел сгрудилась у окна, и Аннализу по-вчерашнему замутило от нехороших предчувствий. Со стороны Манкузо посыпались замечания на смеси английского и итальянского.

– Зачем ты сюда пришел! – спустившись с крыльца, накинулась она на Томаса.

Парень остановился и показал шарф, который держал в левой руке:

– Ты забыла его в машине, и я зашел вернуть. А цветы – для твоей бабушки. Познакомишь нас?

По правде говоря, Томас выглядел словно картинка в своем модном костюме цвета хаки с синим клетчатым галстуком, и в Миллзе смотрелся белой вороной. Его лохматые светлые волосы были зачесаны назад и уложены на косой пробор. В правой руке он сжимал букет маргариток. И, судя по очаровательной улыбке, самоуверенность он тоже прихватил с собой.

– Тебе сюда нельзя, – торопливо сказала Аннализа, оглядываясь на родственников, прилипших к окну. – У нас собралась вся семья.

Томас проследил за ее взглядом.

– Вижу… Извини, я всего лишь хотел узнать, как ты себя чувствуешь после вчерашнего.

Хотя Аннализа и не хотела этого признавать, она была очень рада его видеть. Другое дело, что она не рассчитывала показывать Томаса своей семье.

– Можно зайти поздороваться? – спросил Томас.

– Можно-можно, – откликнулся голос у Аннализы за спиной.

Девушка обернулась. Тетя Джулия приоткрыла дверь и выглядывала наружу. Она выскочила из дома, птичкой спорхнула по лестнице и с воодушевлением протянула руку Томасу.

– Я Джулия, тетя Аннализы. Как вас зовут?

Помимо пышных волос, тетя Джулия еще со студенческих времен, когда блистала в роли королевы бала, славилась своей выдающейся фигурой.

Томас пожал руку и представился.

– Рад знакомству.

– Вы как нельзя вовремя, – не обращая ни малейшего внимания на Аннализу, продолжила щебетать тетя Джулия. – Begli uomini вечно голодны, а у нас вот-вот подоспеет ужин.

«Боже упаси», – мысленно ахнула Аннализа.

– Даже не думай, тетя! – вмешалась она. – Он просто заглянул кое-что отдать.

Тетя Джулия выпятила грудь.

– А по мне, он мог бы составить нам компанию, если никуда не торопится. Что скажете, Томас? В Миллзе мало кто умеет готовить так же вкусно, как мы, Манкузо.

– Спасибо, я с удовольствием. – Томас взглянул на Аннализу: – Ты не против?

Пока Аннализа размышляла, как бы повежливее отказать, чтобы не показаться грубой и не задеть Томаса, стало уже поздно.

– Конечно, она не против, – заверила тетя Джулия. Она нарезала вокруг Томаса круги, буквально подталкивая его к крыльцу, как овчарка, пасущая свою отару.

– Вы только взгляните, что за bell'uomo я нашла у нас в саду, – объявила тетя, пропихнув Томаса в дверь.

Томас оглянулся на Аннализу – она стояла у крыльца, скрестив руки на груди. Парень беззвучно попросил прощения и ослепительно улыбнулся. И в следующую минуту его обступила родня Аннализы.

Покачав головой, Аннализа зашла следом за всеми в дом. Ее лицо могло бы поспорить красками с бархатным одеянием папы римского. Даже не верилось, что все это происходит наяву.

– Погодите минуту, – скомандовал Томас окружившей его толпе Манкузо. – Значит, ты Тони, и ты Тони, и вон там стоит еще один Тони?

– И не забудь про обеих Розмари! – воскликнул лысый дядя Фредо, указывая на тетю и кузину Аннализы.

– Так даже проще, – нашелся Томас. – Я буду называть мужчин Тони, а дам – Розмари, тогда и не прогадаю.

Фредо хлопнул в ладоши:

– Вот и ладненько!

Все дружно расхохотались.

В семье Манкузо было принято вести себя по-свойски. Томаса обступили со всех сторон, расцеловали, потрясли за руку и стали засыпать вопросами на смеси английского с итальянским. Откуда ты знаешь Аннализу? Почему она о тебе не рассказывала? Где ты живешь? Где вы познакомились? Сколько у тебя братьев и сестер? Не успел он ответить, как посыпались новые вопросы. Какого года твой «Фольксваген»? Кем работает отец? Ты католик?

Аннализе хотелось завизжать во все горло.

Наконец, выбравшись из толпы Манкузо, по пути пожимая руки и целуя подставленные щечки, Томас подошел к Аннализе.

– Если верить тете Джулии, по обычаю полагается целовать в обе щеки. Не хочу показаться грубым. – С этими словами он наклонился и коснулся губами сначала одной, а потом другой щеки девушки, развеяв ее похмелье.

Аннализу окатило волной жара. Отпрянув и увидев, что вся семья на них глазеет, она махнула рукой:

– А ну прекратите.

Когда все хотя бы сделали вид, что вернулись к своим делам, Томас спросил:

– Ты теперь никогда меня не простишь?

Надо же – она краснеет, а ему хоть бы что!

– Лучше подумай о другом, – напомнила девушка, пытаясь вернуть себе утраченный авторитет. – Не забудь, что ты согласился на трехчасовой обед с моей семьей.

Томас оглянулся через плечо на ее родственников.

– И что же тут такого?

– Сам увидишь, – победно улыбнувшись, пообещала девушка.

Хотя судьба упорно сводила Аннализу с Томасом и не давала держаться от него подальше, вечер с семьей Манкузо расставит все по местам. Но все равно ей льстило его упорство.

Томас приподнял букет с маргаритками:

– Давай разыщем твою бабушку?

– Да сколько угодно. Она там.

Аннализа с многообещающей улыбкой указала, как пройти через столовую на кухню. Тетки до сих пор вспоминали, какой ужас наводила Nonna на их ухажеров. Томаса она просто-напросто сотрет в порошок.

Парень отправился на кухню без особого трепета, а зря – он шел навстречу вражескому огню. Потихоньку разогнав самых любопытных родственников, Аннализа пошла взглянуть, как с кухни полетят искры, по пути невольно наслаждаясь приятным запахом одеколона, плывущим за Томасом по пятам.

Nonna стояла у плиты и помешивала красный соус из помидоров, которые выращивала на заднем дворике и замораживала на зиму.

– Миссис Манкузо?

Nonna неторопливо обернулась.

– Да?

– Меня зовут Томас Барнс.

Nonna постучала деревянной ложкой о край сковородки, окропив фартук красными каплями. Вооружившись ложкой на манер меча, она протянула:

– Томас Барнс… – И поцокала языком, меряя Томаса взглядом. – Ты пришел за моей внучкой?

– Выходит, что так, раз я зашел ее навестить. – Если Томасу и было не по себе, он успешно это скрывал.

– Понятно, – кивнула Nonna и что-то пробормотала себе под нос по-итальянски.

Томас выпрямился.

– Для меня большая честь с вами познакомиться. Аннализа рассказывала о вас много замечательного.

Nonna обожгла внучку взглядом:

– Даже не сомневаюсь.

Аннализа могла бы добавить, что никогда не поощряла Томаса и не скрывает никаких отношений, но она не хотела задевать парня и ставить его в неловкое положение.

Шагнув к бабушке, Томас протянул ей букет:

– Это вам.

– Он что, дамский угодник? – спросила Nonna у внучки.

«Еще какой», – подумала Аннализа, но только пожала плечами – дескать, откуда мне знать?

Nonna положила ложку на подставку для столовых приборов и взяла букет. Молодые люди молчаливо наблюдали, как она расхаживает по кухне, наливая в вазу воду и ставя цветы. Водрузив вазу на подоконник над мойкой, Nonna перешла к делу:

– Ты католик?

Ну все, сейчас начнется.

– Пресвитерианин.

– Пресвитерианин? – презрительно переспросила Nonna. – Такой религии нет.

Его Сиятельство выдавил из себя улыбку.

– Так меня воспитали. Боюсь, тут ничего не поделаешь, по крайней мере сейчас.

Аннализа подняла руку:

– Он не мой парень… в смысле… мы не встречаемся, Nonna.

Nonna не сводила с Томаса взгляда. Аннализа даже немного пожалела его.

– У тебя большая семья? – задала бабушка следующий вопрос, пропустив замечание внучки мимо ушей.

– Не до такой степени, – рассмеялся Томас.

Nonna скрестила руки на груди и кивнула, словно он только что подтвердил ее худшие предположения. Посверлив парня взглядом, она спросила:

– Ты остаешься на ужин?

Аннализа опешила: вместо того, чтобы прогнать Томаса, Nonna приглашает его поужинать.

Томас не смел отвести глаза:

– С удовольствием, если вы удостоите меня такой чести.

Nonna хлопнула в ладоши:

– Va bene. Mangiamo.

«Поужинаем и покончим с этим», – решила Аннализа, надеясь прогнать незнакомые и опасные чувства, которые начали пробуждаться в ее душе.

Глава 7

Решительный молодой человек

Когда у бабушки, как нередко бывало, собиралась вся семья – в столовую приносили карточные столы и стулья со всего дома, потому что за обеденным столом помещалось не более восьми человек.

Аннализа и Томас сидели в торце главного стола рядом с Нино и его девушкой из команды болельщиц. Из граммофона, стоявшего в гостиной, как обычно, доносилось пение великого тенора Марио Ланца. Ланца единственный имел хоть какие-то шансы однажды составить компанию великой троице в лице Синатры, Кеннеди и папы римского, украшавшей парадную дверь.

Nonna по привычке не садилась ни на минуту. Она появлялась из кухни с очередным блюдом, ставила его на ломящийся от еды стол и маршировала меж рядами гостей, как генерал на плацу, командуя своими уплетающими за обе щеки солдатами.

Возмущенные взгляды Аннализы не мешали бабушке поминутно дергать Томаса, приговаривая:

– Mangia, mangia.

Когда Нино доложил в тарелку Томаса еще две котлеты размером с бейсбольный мяч, на бедолаге уже лица не было.

– А ну-ка покажи нам, «Орел Давенпорта», как едят пресвитериане.

– Я больше не могу, честное слово, – запротестовал Томас.

– Тебе не нравится моя еда? – тут же надвинулась на него Nonna с таким видом, словно он нарушил общий строевой шаг. Все голоса в столовой смолкли.

Аннализа улыбнулась. Томас сокрушенно покачал головой: во что я только ввязался?

– Нино, – обратилась к внуку бабушка, – добавь-ка ему соуса. Тогда и дело пойдет на лад.

Томас замахал руками.

– Не надо, мне все нравится. Ничего вкуснее я в жизни не пробовал… я просто объелся.

– Чепуха, – отрезала Nonna. – Если хочешь пригласить мою внучку на свидание – доедай, чтобы ни крошки не осталось. Я готовила целый день.

– Он вовсе не хочет приглашать меня на свидание, – вмешалась Аннализа.

А вдруг Nonna решила, что Томас удержит ее внучку в Миллзе? Может, она поэтому такая добрая?

– Вообще-то хочу, – осторожно возразил Томас, словно пробуя острый перец на зуб: разгорится во рту пожар или нет?

«Разгорится, да еще какой, – подумала про себя Аннализа. – Весь рот обожжешь. Ты сам не знаешь, с кем связался. Нашел кого приглашать на свидание».

По столу прокатился хохот. Одна только Nonna стояла с непоколебимым видом и ждала, когда Томас начнет есть.

– А ну-ка тихо, – скомандовала она, и все замолкли. – Томас, доедай, пока не очистишь тарелку.

Послышались новые смешки. Томас умоляюще взглянул на Аннализу.

– На меня не смотри, – против воли улыбнувшись, ответила девушка. – Ты сам напросился.

«Поделом тебе», – мысленно добавила она.

Словно боксер, собирающийся с силами после того, как чуть не ушел в нокаут, Томас взял вилку. В лице у него не было ни кровинки. Он разрезал огромную котлету и положил ломтик в рот. Все наблюдали, затаив дыхание.

Томас проглотил кусочек и картинно закрыл глаза, изображая блаженство.

– Ммм… изумительно.

Еще бы: никто не готовит лучше бабушки.

– Нино, добавь еще sugo, – потребовала Nonna.

Нино с улыбкой полил котлету и спагетти маринадом.

– Еще, еще, – хлопая в ладоши, поторапливала Nonna. – Томас, ты ведь любишь чеснок?

– Просто обожаю, – пробормотал Томас, украдкой взглянув на Аннализу. – Кстати, ты не передашь мне хлеба? – Он положил в рот еще кусочек.

Тут рассмеялась даже Аннализа. Нельзя отрицать: он держался молодцом.

Томас собрал хлебом остатки соуса.

– Не знаю, как я теперь помещусь в машину, но чего только не сделаешь ради твоей улыбки. – Ему хватило совести заявить об этом на всю комнату.

– Какой языкастый, – восхитилась тетя Джулия. – Да он просто душка. Аннализа, даем добро! Даем добро!

Девушка взглядом пообещала тете перемолвиться с ней парой словечек.

Nonna нависла у Томаса за спиной.

– Не забудь оставить местечко для il dolce.

– Il dolce? – испуганно переспросил Томас у Аннализы.

– Это десерт, – шепотом объяснила девушка.

Она веселилась от всей души, но уже начинала жалеть Томаса.

– Вот именно, десерт, – подтвердила Nonna, наконец улыбнувшись.

Томас позеленел не хуже Аннализы после вчерашнего концерта. Пожалуй, пора было за него вступиться.

– Послушайте, давайте не будем смотреть, как он ест? – обратилась она ко всем. – Ему же неловко.

Манкузо в обеих комнатах разом затрещали на двух языках, уверяя, что ей не о чем беспокоиться.

Справившись со второй котлетой и двумя кусками хлеба, Томас помахал салфеткой над головой:

– Я сдаюсь. Не судите строго. Все очень вкусно, просто я не привык к такому сытному ужину. Мама любит варить суп, но не в таких же количествах.

– Так вот почему ты такой тощий! – посочувствовал дядя Майкл.

Посмотрев на Аннализу, Томас героически добавил:

– Но место для десерта я оставил.

Аннализа упорно не отводила от него глаза. Томас так пристально на нее смотрел, что это почти походило на соревнование.

– Вот это другое дело, – одобрила Nonna. Она хлопнула в ладоши, и половина Манкузо, включая Аннализу, встали из-за стола и начали убирать тарелки.

Аннализа принесла из кухни поднос канноли и банку вишни. Кто-то прибавил звук на граммофоне в честь десерта, и Марио Ланца громко запел Night and Day.

Аннализа положила два канноли на тарелку и посыпала их сочной вишней.

– Nonna каждый год настаивает вишню на виски и закатывает в банки, – пояснила она и, понизив голос, добавила: – Можно даже опьянеть, если съешь побольше.

Томас потер лоб.

– По-твоему, это нормально – так объедаться?

– Так бывает каждую субботу. Приходи завтра в гости доедать.

Едва договорив, она пожалела, что нельзя взять свои слова обратно.

– Я в деле, – тут же согласился Томас.

Неужели он никогда не сдастся?

Сжалившись, Аннализа посоветовала:

– В следующий раз сначала откусывай понемногу. Не торопись.

– Теперь-то я понял, – ответил Томас и поднял брови: – Погоди-ка, ты имеешь в виду, что мы обедаем не в последний раз?

Аннализа покачала головой и скорчила гримасу.

– Я и сама не знаю, что имела в виду.

И правда, она еще никогда не попадала в такую переделку. Робкий голос из глубины сознания подсказывал, что такие люди, как Томас, встречаются редко, и будет глупо не попробовать, что из этого выйдет. Но другой голос гораздо громче кричал: «Разве ты не помнишь, как поступил отец с твоей матерью?»

Пока Томас сражался с канноли, Nonna не отходила от него ни на шаг. Он сравнялся по цвету с ванильной начинкой пирожных. Родня Аннализы явно гордилась его героизмом и даже готова была его принять. Если бы Нино привел домой не чистокровную итальянку и католичку, а кого-то еще – его бы пристрелили на месте.

Когда все наперебой стали прощаться с Томасом в гостиной, Аннализа вспомнила, какое это счастье – иметь такую большую семью, и, хотя девушка частенько забывала о своем везении, сейчас она сполна ощутила их любовь и поддержку. Если бы родные не окружили ее любовью, неизвестно, как бы она справлялась после смерти родителей. Ей вспомнилось, как Nonna тогда сказала в июле: «Он был моим сыном! Моим сыном!»

Когда Аннализа вышла в холодную ночь проводить Томаса до машины, вся семья опять прилипла к окну.

– Это было здорово, – признался Томас. – Честное слово, у тебя потрясающая семья.

– Потрясающая – это точно.

Но Томас был прав.

– Тебе правда повезло.

В воздухе повисла неловкость, как после свидания – хотя Аннализа никогда не бывала на свиданиях, чтобы об этом судить.

– Наверное, да.

Томас задержался возле машины и помахал родственникам Аннализы, наблюдавшим из дома. Впервые она встречала парня, у которого хватало терпения на ее семью.

Обернувшись, он сказал:

– Мне бы очень хотелось увидеть тебя снова.

Вместо того чтобы отшутиться и спрятать румянец, Аннализа поймала взгляд зеленых, словно клевер, глаз Томаса и сказала:

– Почему бы и нет.

Трудно передать, как он обрадовался ее ответу.

Они не сводили друг с друга глаз. Аннализа подумала: почему бы не довериться сердцу? Ведь Томас способен подарить ей незнакомые впечатления, вдохновить на новые картины.

– Ну ладно, хватит развлекать мою семью, – наконец прервала она молчание. – Обойдемся без объятий – тебе пора.

Томас светился от счастья, словно только и ждал от Аннализы лишь толики внимания. Она наслаждалась его довольным видом. Хорошо, что за ними наблюдала семья – иначе бы Аннализа не удержалась и поцеловала его в щеку.

– Может, дашь мне номер телефона? – добил ее Томас.

Отказать было невозможно, несмотря на всю ее стойкость.

– У тебя есть в машине ручка? – сдалась она.

– Конечно! – просиял парень и нырнул в «Фольксваген». Аннализа в жизни не видела, чтобы кто-то так летал. Записывая номер телефона на его руке, она ощутила такой же заряд энергии, что и во время поездки, когда они случайно коснулись друг друга.

Уже закрывая дверь, он предупредил:

– Я скоро позвоню, ладно? Спокойной ночи!

– И тебе тоже.

Прощальные слова вызвали приятную дрожь во всем теле. Глядя вслед уезжающей машине, Аннализа задумалась: может, именно об этом ощущении всегда толковали влюбленные девушки?

Когда все ушли, Nonna, переодетая в длинную ночную рубашку, зашла к Аннализе в комнату.

– И давно ты с ним встречаешься?

– Мы не встречаемся, – возразила Аннализа, – просто часто сталкиваемся в последнее время, вот и все.

Nonna кивнула: будто поверила на слово.

– Он хороший молодой человек.

Аннализа удивленно села в кровати.

– Ты тоже так считаешь?

Nonna подняла указательный палец.

– Но он не для тебя.

Девушка обреченно облокотилась о стену.

– А что мне было делать? Тетя Джулия позвала его в дом, ты пригласила на ужин.

– Просто из вежливости.

Коснувшись груди, Nonna устало добавила:

– Не по душе мне это. Сердце не на месте. Ведь Томас из Давенпорта, он тебе не ровня.

Аннализа прикусила губу; глаза вдруг ни с того ни с сего защипало от слез.

– Я знаю… – шепотом согласилась она, – но похоже… он мне нравится.

– Прекрасное чувство, да? – понимающе откликнулась Nonna, подавшись вперед. – Однажды, Анна, ты встретишь идеального мужчину – каким был для меня Nonno. – Она присела на край кровати и положила ладонь на ногу Аннализы. – Мой совет вряд ли придется тебе по душе, но я не лгу, потому что люблю тебя. Приятно иногда поговорить с человеком другого круга, только жить лучше с тем, кто на тебя похож.

«Или вообще оставаться одной», – подумала Аннализа.

– Наверное, ты права.

Ее воодушевление улетучилось, как воздух из проколотого гвоздем велосипедного колеса. Влюбляться в Томаса слишком опасно. Если любовь смешает ее планы – то Nonna окажется целиком и полностью права.

– Я люблю, когда ты улыбаешься, – добавила Nonna. – Вот только не хочу, чтобы ты попала в беду. А теперь будь умницей и ложись спать. В этот раз я не дам прогулять церковь.

Аннализа кивнула. Скорей бы наступил май и выпускной. Пора бежать – но не от бабушки и даже не от жизни в Миллзе. Бежать надо от Томаса. Привязанность к нему может стать непреодолимым препятствием на пути к карьере, если не проявить осторожность. Нетрудно догадаться, к чему это все приведет.

Сначала она влюбится в Томаса, потом утратит вдохновение или забросит работу. Начнет рисовать бабочек на лавандовых полях. Выпускной пролетит незаметно, а она так и будет прозябать – вероятнее всего, до тех пор, пока не выпустится Томас. Там и глазом не моргнет, как окажется под замком за синим или зеленым – уж какой там нравится Томасу – заборчиком. На память останется только охапка пустых холстов да несбывшихся надежд.

Нельзя повторять за мамой ее тупиковый путь.

Глава 8

Уличный кинотеатр

Придя в понедельник из школы, Аннализа обнаружила, что Nonna сидит, пригорюнившись, за маленьким кухонным столом. Обычно Nonna день-деньской проводила на ногах, а если и присаживалась на минуту, то либо здесь, либо в гостиной, где стояло ее любимое кресло. Над столом висел календарь с изображением Девы Марии. Кроме редких пометок о визитах к врачу, он был исписан бабушкиными церковными обязанностями вроде сбора пожертвований на новое окно, поиска цветов для алтаря и распродажи домашней выпечки.

– О чем задумалась? – спросила Аннализа, заметив, что бабушкин лоб избороздили морщины.

Nonna только покачала головой.

– У тебя много уроков?

– Старшеклассникам ничего не задают. Наверное, потому, что нас надо жалеть, а то перетрудимся, – пошутила Аннализа, пытаясь ее развеселить. Девушка терпеть не могла, когда Nonna хандрила.

Nonna сняла очки и положила на стол.

– Bene, – подыгрывая Аннализе, кивнула она. – У нас скопилась гора дел. С чего начнешь? Пора почистить раковины и унитазы. Где взять чистящее средство и перчатки – ты знаешь.

– На самом деле нам еще никогда не задавали так много, как в этом году, – продолжила шуточную пикировку Аннализа. – Я даже боюсь, что не успею порисовать.

– Будет тебе сочинять. – Nonna позволила себе едва заметную улыбку – такую, которую без лупы и не разглядишь.

– Ты не поверишь, – язвительно ответила Аннализа, – нам задали уроки по алгебре, биологии и литературе. Сегодня велено дочитать «Великого Гэтсби».

– Как – сегодня? Ведь ты его недавно начала.

– Вот именно! А он мне даже не нравится. Меня бесит, что Джей сходит с ума по Дэйзи. Уж лучше бы я чистила унитазы.

– Рассказывай сказки, – закатила глаза Nonna.

Аннализа положила руку на бабушкино плечо.

– Я шучу. Можно я немного порисую? Потом обещаю драить дом до самого ужина.

Зазвенел телефон.

Nonna кивнула на гостиную.

– Даю один час на рисование, но сначала ответь на звонок.

Телефон стоял на деревянном столике, покрытом накрахмаленной салфеткой, между бабушкиным креслом и диваном. Аннализа взяла трубку и послушно отозвалась:

– Дом семьи Манкузо.

– Аннализа, это ты?

Девушка окаменела, словно статуэтка Пресвятой Девы Марии, взиравшая на нее из застекленного шкафчика у телевизора.

Томас.

Аннализа вспыхнула, как фейерверк; вверх по ногам побежали искры. Покосившись на Деву Марию, она одними губами произнесла: «Хватит глазеть» и обратилась к Томасу:

– Кто звонит? Представьтесь, пожалуйста.

Томас представился. Будто она его не узнала.

Девушка опустилась на окутанный целлофаном диван. Nonna пользовалась чехлами, чтобы сохранять мебель новенькой, а от насмешек Аннализы отбивалась отговорками, что у итальянцев слишком жирные волосы.

– Привет, Томас, – притворно беззаботным голосом сказала она, словно парни так и названивали ей целыми днями.

– Я подумал, не хочешь ли ты сходить завтра в кино?

Аннализа выпрямилась; ее охватило волнение.

– Эээ… – Она покосилась на кухню, проверяя, не подглядывает ли из-за угла Nonna. Судя по всему, бабушка ничего не слышала, но осторожность не повредит.

Томас прервал затянувшееся молчание:

– В семь вечера в уличном кинотеатре Давенпорта будут показывать «Ресторан Алисы». По-моему, нам подходит.

«Ресторан Алисы»? Очень смешно. Аннализа так и видела довольную улыбку Его Сиятельства.

– Ты всегда будешь припоминать мне тот случай?

– Не смог удержаться. А ты уже видела этот фильм?

– Еще нет… а кто там играет?..

Девушка пыталась выиграть время, чтобы собраться с мыслями. Вечерний разговор с бабушкой еще не изгладился из памяти, но Аннализу так и подмывало принять приглашение.

– Арло Гутри. Ну как, надумала? Будет здорово.

Внутренние голоса вели ожесточенный спор: «Пойти или не пойти. Подумаешь, пустяковое свидание… Это не пустяки! Так нельзя!» Но Томас нравился Аннализе всерьез, не на шутку.

Девушка с улыбкой вспомнила, как он махал за ужином салфеткой в знак поражения. Неужели такие старания не заслуживают хоть одного-единственного свидания?

– С удовольствием… в смысле, я не против.

Договариваясь с Томасом, Аннализа размышляла, стоит ли предупредить бабушку. Наверное, лучше что-нибудь присочинить. Положив трубку, она вернулась на кухню.

– Звонила Кристина. Она приглашает завтра после работы сходить в кино.

Nonna недоверчиво прищурила один глаз:

– Кристина?

– Ты разрешишь? Ну пожалуйста, Nonna. Там будут показывать комедию «Ресторан Алисы».

Аннализа не стала вдаваться в подробности: бабушка слабо разбиралась в фильмах. Еще не хватало проболтаться, что там играет Арло Гутри, выступавший в Вудстоке два месяца назад.

– Держишь меня за дурочку? – возмутилась Nonna. – Я прекрасно слышу, когда внучка сбегает из дома. И могу отличить, когда звонит молодой человек.

Аннализа округлила глаза. Выходит, бабушка в тот раз застукала ее побег?

– Вот именно, – подтвердила ее мысли Nonna. – Ты считаешь меня строгой, а я тебе многое позволяю. Можешь идти с ним в кино, только обещай больше не врать.

Аннализа чуть было не начала отпираться, но потом сообразила, что за подарок ей делает Nonna. Толика свободы дороже любых объятий. Как было не любить бабушку в эту минуту!

– Спасибо! Обещаю говорить правду. Я буду с ним осторожной.

– Не говори потом, что тебя не предупреждали, – погрозила пальцем Nonna.

Аннализа тепло вспоминала те дни, когда они с мамой смотрели в открытом кинотеатре Бангора Easy Come, Easy Go, Paradise, Hawaiian Style и многие другие фильмы Элвиса. Походы в кино были их негласно признанной лазейкой, ведь отец терпеть не мог короля рок-н-ролла. Аннализа до сих пор помнила, каким было на ощупь серое шерстяное одеяло, в которое они кутались вдвоем с мамой, до сих пор хранила в памяти слабый аромат маминых духов от «Ив Сен Лоран». И помнила, как они с мамой замирали, впервые увидев Элвиса на экране.

Солнце скрылось за уличным кинотеатром Давенпорта, по огромному экрану побежали вступительные титры, и из багажников машин стали вылезать зрители. Глядя на них, Томас и Аннализа умирали со смеху. На что только не пойдут люди, лишь бы не платить два доллара! Сноп света из проектора на экране, запотевшие окна машин, на задних сиденьях которых целовались подростки, аппетитный запах попкорна – все это было знакомо девушке со времен Бангора.

Аннализа и Томас болтали, дожидаясь начала сеанса. Между ними лежал пакетик попкорна; в руке у каждого был напиток.

– А почему ты решил стать дантистом? – спросила Аннализа. – Говорят, среди них полно самоубийц.

– Да, я слышал, – дожевав попкорн, ответил Томас, – только не очень-то в это верю. У меня есть знакомый дантист в клубе по гольфу – я у него кэдди. Отличный парень, хороший отец. Работает всего четыре дня в неделю, и в пять уже дома. Всегда находит время на своих мальчишек. Все, чего я хочу, – это добиться, чтобы моим детям было хорошо дома. Больше мне ничего не нужно. Наверное, с точки зрения художницы я просто размазня.

– Вовсе нет, звучит очень мило. – Неужели Аннализа произнесла это вслух? Но так и есть: Томас и правда милый парень. Что, если она не права насчет любви?

Глядя на Томаса, Аннализа видела по его глазам, что он говорит искренне, и подобная честность согревала сердце не хуже шерстяного одеяла.

– Для счастья мне не нужен наш особняк, яхта и загородный дом на севере. Я всегда хотел жить обычной жизнью. Иметь жену и детей, хороших соседей. Ну, может, парусную лодку поскромнее. А еще…

– Если ты сейчас начнешь про белый заборчик, то меня опять стошнит, – совершенно серьезно перебила она.

– Нет, белый забор не по мне… – Томас задумался. – Может, голубой? А что, красиво…

Аннализа потянулась за попкорном.

– Тогда ты пригласил в кино не ту девушку.

– Ну почему? – Его Сиятельство сверкнул фирменной улыбкой. – Если не нравится голубой, выбирай сама. Ты ведь художница.

«Очень похоже на Томаса, – подумала Аннализа, положив в рот два соленых комочка попкорна. – Он кажется таким податливым. Ради того, чтобы вписать меня в свою жизнь, он даже готов менять свои планы, начиная с цвета забора».

Через несколько минут после начала фильма Томас повернулся к Аннализе, закинув руку на спинку ее сиденья. Не обращая внимания на происходящее на экране, он склонился к девушке. Ей показалось, что сердце в ту же секунду выпрыгнуло из груди и, пробив окошко, умчалось в ночь.

– Если ты до сих пор не заметила, – начал он, – то знай: ты мне очень нравишься.

Аннализа судорожно протянула руки к переносному обогревателю, подключенному к пепельнице.

– Правда?

– Мне весело с тобой, – продолжал Томас, – даже когда ты не пытаешься меня рассмешить. Да что там – я даже у себя в Давенпорте смеюсь, когда вспоминаю наши перепалки.

Что отвечают в подобных случаях? Аннализа смутилась, как и любая другая девчонка. Видела бы ее сейчас мама. Селия Манкузо потеряла бы дар речи: она привыкла, что дочь постоянно гонит мальчиков. «Мама была бы в полном восторге от такого поворота», – подумала Аннализа, изучая лицо Томаса, излучающее искреннюю на вид симпатию.

– Во всем Мэне не найдется девушки, которая бы так сбивала меня с толку. И мне это нравится. Девчонки в Вестоне такие… ну в общем, поверхностные и самовлюбленные. А ты… – он запнулся, подбирая слова, в очередной раз показывая, что ничуть не кривит душой, – ты очень сложный человек – по-хорошему сложный. Ты словно ставишь все под сомнение, когда другие верят в то, что им скажут.

– Ты серьезно? – подняла брови Аннализа.

– Откуда в тебе это любопытство? Из-за того, что ты художница? И твоя воля, целеустремленность… хотел бы я столь же страстно о чем-то мечтать. Поверь, я неспроста все это говорю. Я восхищаюсь тобой, Аннализа.

Девушка убрала руки от обогревателя, заметив, что трет ладони с такой силой, что они того гляди загорятся, и положила их на колени.

– Не знаю, откуда это во мне, – призналась она. – Может, пытаюсь кому-то что-то доказать.

Томас пристально посмотрел ей в глаза, словно в поисках ответа.

– Думаю, когда-нибудь ты это докажешь, – наконец шепотом произнес он.

Аннализа знала, что сейчас будет поцелуй. Это было заметно по лицу Томаса: он скользнул взглядом по ее губам, задержал взгляд, склонил голову… Аннализа вспомнила мгновение перед прыжком со скалы Браден Рок в озеро Бангора, когда она смотрела на холодную воду, и восторг электрическим током прошивал все тело, вышибая дыхание из груди.

– Такой, как ты, больше нет, Аннализа, – тихо произнес он, – нет на всем белом свете.

Наклонившись, он обнял ее свободной рукой за талию, и девушка чуть не подпрыгнула от прикосновения. Их губы встретились – это был первый настоящий поцелуй Аннализы, и он унес с собой все ее тревоги, словно их никогда и не было.

Спустя долгое время Аннализа наконец удосужилась взглянуть на киноэкран через лобовое стекло «Фольксвагена». Их машина стояла примерно в десятом ряду.

– Как думаешь, это все тот же фильм? – пошутила девушка.

Томас усмехнулся, глядя наверх.

– Видимо, да, раз там показывают Арло.

Они не замолкали ни на минуту, отвлекаясь только на поцелуи, и пропустили почти все кино. Аннализа взглянула на его дверь и на микрофон, закрученный почти на самый минимум.

– Надеюсь, бабушка не станет расспрашивать о фильме. – Она погрозила пальцем. – Не то я напущу ее на тебя.

Томас взъерошил волосы.

– Думаю, все обойдется. Вряд ли она следит за новинками. Но предупреждаю, если твоя бабушка за меня возьмется, я убегу со всех ног.

Аннализа улыбнулась: он был прав.

– Nonna не знает других фильмов, кроме General Hospital и Days of Our Lives.

Болтать с Томасом оказалось так легко, словно они были знакомы всю жизнь.

И в то же время Аннализе казалось, будто она мчалась на мотоцикле с развевающимися волосами, а потом спрыгнула на землю и у нее дрожат ноги. Что она наделала? В этом ведь нет ничего плохого? Разве она не должна чувствовать себя виноватой, что не сидит сейчас дома перед мольбертом?

– Расскажи еще о своей мечте поехать в Портленд, – попросил Томас, повернувшись к ней и снова закинув руку на спинку сиденья.

– Это не мечта, – уверенно ответила Аннализа. – Я поеду в конце мая.

– Понятно. – Он сник, словно ее слова разбили ему сердце.

– Ты что, не веришь? – Аннализа среагировала на его ответ, как тигрица, которой бросили вызов в джунглях.

– Шутишь? Мне бы и в голову не пришло. Просто жаль, что мы будем жить еще дальше друг от друга. И все-таки чем тебе так приглянулся Портленд?

Аннализа рассказала, что всегда хотела туда уехать, а Джеки окончательно развеяла все ее сомнения.

– Мы разговаривали с ней в тот день, когда ты пристал ко мне в музее. Как раз перед этим я была в галерее.

Томас смотрел на нее, как на захватывающую картину.

– Ты вообще слушаешь? – рассмеялась она. – Может, хватит играть в гляделки?

– Я не нарочно. – Он убрал прядь волос с ее лица. – Просто задумался – почему за тебя приходится так бороться? Ведь мы… нам же хорошо вместе. Я могу часами с тобой болтать. Почему ты упираешься изо всех сил?

Аннализа посмотрела на экран. Арло Гутри через решетку беседовал с копом. За что его успели арестовать?

– Наверное, я просто не верю в счастливый конец. А может, и в настоящую любовь. Как тебе такое объяснение?

– Это вызов или мне только кажется? – Похоже, Томаса не смутил ее ответ – скорее, пробудил в нем любопытство.

Аннализе пришла голову странная мысль: ее слова, что она не верит в любовь, звучали примерно как заявление, что она не верит в гравитацию после того, как на голову упало яблоко.

Все еще обнимая спинку сиденья, Томас протянул свободную руку к Аннализе:

– Не стоит бояться любви.

Аннализа повернулась к нему поудобнее, наслаждаясь покалыванием от его прикосновения.

– И это говорит Его Сиятельство, любитель белых заборчиков. Еще бы ты не верил в любовь.

Он притянул ее руку и поцеловал костяшки пальцев.

– Я ничего особенного не прошу… просто расслабься.

Она взглянула на свою руку в плену его ладони.

– А разве я сопротивляюсь?

– Похоже, нет. – Понизив голос, он добавил: – Я не предам тебя, Анна. Обещаю.

Если это обман, то более лицемерного парня она в жизни не видела. Возведенная Аннализой стена недоверия рассыпалась по кирпичику. Девушка почувствовала необходимость объясниться. Она убрала руку и села прямо.

– Одно из последних воспоминаний о моих родителях – когда пьяный отец вломился домой, после того как пропадал несколько дней. У него была излюбленная привычка брать на неделю отпуск от семейной жизни. Мама рисовала, а я сидела на стуле, и мы разговаривали. Тут он ворвался и начал кричать.

Аннализа совершенно отчетливо помнила отцовское лицо – густые усы и бешеные темные глаза.

– Он сорвал с мольберта картину и переломил ее через колено. До сих пор в ушах стоит треск деревянной рамы. Потом, держа перед мамой холст, медленно его разорвал. Я набросилась на отца, и он отшвырнул меня на пол. Мама кинулась ко мне. У нас на глазах он сорвал со стены еще одну картину и тоже порвал. Потом еще, и еще, и еще…

– Не представляю, каково это было, – произнес Томас, осторожно сжав ее руку. – Как можно тебя не любить?..

Почему горькое воспоминание оставалось таким ярким и болезненным? Притом Аннализа так легко рассказывала обо всем Томасу, словно он единственный на свете мог ее понять. Он сказал, что не представляет, каково это, но ведь его собственный отец недалеко ушел от Тони Манкузо.

Глубоко вздохнув, Аннализа продолжила:

– Он требовал, чтобы она воспитывала меня, прибиралась и готовила, а все прочее воспринимал в штыки. Мама могла бы стать знаменитой художницей, если бы он не разрушил ее мечты.

– Не знаю, надо ли говорить, – сказал Томас, – но я бы никогда не стал разрушать твои мечты, Анна. Я бы просто не посмел.

Аннализа натянуто улыбнулась:

– Ну вот… теперь ты знаешь, с чем тебе приходится бороться.

Он прижался лбом к ее лбу; его дыхание отдавало попкорном.

– Нельзя, чтобы наши с тобой отцы испортили нам жизнь. А как же прекрасные истории о великой любви? Неужели ты сама не хочешь попробовать?

Она забрала у него руку.

– Ты про Ромео и Джульетту? Концовка просто отпад.

– У нас все будет иначе, – возразил Томас, отказываясь переводить разговор в шутку.

– Мы почти не знакомы друг с другом, – ответила Аннализа, вновь представляя упавшее яблоко. – Даже не начали встречаться.

Томас выпрямился.

– Я хочу встречаться с тобой.

Аннализа не сомневалась. Сердце подпрыгнуло, напоминая, что она и сама этого хочет. Однако слишком все сложно. Нельзя забывать о матери, которая так обожглась на любви. И о бабушке, которая не только против их отношений, но и сама еще не оправилась от потери мужа.

И все же… Аннализа не хотела отказываться от Томаса и потом жалеть об этом до конца своих дней. А уж если решилась, то лучше сразу рубить сплеча.

– Ну хорошо. – Девушка наклонилась к Томасу, призвала на помощь веру в себя и в свое решение, коснулась губами его щеки и прошептала на ухо: – Давай будем вместе.

Потом они потерялись во времени и очнулись, лишь когда в машине вспыхнул свет.

– Итак, мальчики и девочки, – прозвучало в микрофон. – Пора по домам.

Томас и Аннализа посмотрели наверх и увидели бегущие по экрану титры.

– Так быстро… – простонал Томас, доставая из кармана ключи. – Я бы все отдал за двойной сеанс.

Он потянулся за последним поцелуем. Аннализа чувствовала, в каком он восторге от того, что она согласилась встречаться. Она и сама ощущала душевный подъем. Еще бы – впервые у нее появился парень.

Томас завел «Фольксваген» и тронулся с места, следуя за другой машиной. Едва они отъехали, как раздался треск и хлопок.

– Черт! – воскликнул Томас. – Я забыл снять микрофон!

Они расхохотались как сумасшедшие. Томас дал задний ход, и Аннализа подумала, что даже если у них ничего не выйдет, сегодняшний вечер все равно удался на славу.

Глава 9

Уворачиваясь от пуль

После похода в кино картины Аннализы стали куда легкомысленнее – ближе к романтике в пастельных тонах с нелепыми сердечками. Во всем были виноваты бабочки, порхавшие у нее в животе. Вряд ли Джеки оценила бы такой творческий подход. Но сейчас Аннализе было все равно. Ей нравилось, что вместо мрачного реализма, вызванного смертью родителей, в ее картинах появились светлые краски и радужное настроение.

В следующие две недели они с Томасом встречались еще четыре раза, считая те два свидания, куда он брал с собой сестру. Тревоги Аннализы, что Томас разобьет ей сердце, что советы бабушки пропали впустую и отношения мешают творчеству, по-прежнему маячили на горизонте, словно черный седан в зеркале заднего обзора. Но вопреки всему Аннализа нырнула в отношения с головой. Она напоминала себе, что бабушка с дедушкой были счастливы в браке, и не у всех пар любовь заканчивается крахом, как у ее родителей.

Ведь бывают же художники, создающие шедевры под влиянием любви? В последнее время Аннализа рисовала обнаженных женщин. Сначала она копировала работы Гойи, какие удалось найти, а потом пустила в ход воображение. В Аннализе просыпался вкус к плотской любви, ведь чем дольше они с Томасом встречались, тем ближе становился день, когда они испробуют все до конца.

В воскресенье накануне Дня благодарения они припарковались в укромном местечке у озера Себаго. Аннализа дала Томасу снять с нее футболку, и они продолжили с того места, где закончили на пляже неделю назад. В приспущенные окна задувал холодный ветер, но девушке было тепло: Томас почти перебрался к ней на сиденье, и они согревали друг друга. Из радио доносилась песня Sly and the Family Stone. Аннализа притянула Томаса к себе и, не сдерживая стонов, охотно отвечала на его ласки. Казалось, она вот-вот согласится на большее. Однако стоило ему просунуть два пальца под резинку ее штанов, как Аннализа заледенела и перехватила его руку.

– Стой. Я… не хочу.

– Что-то не так? – замер он.

Она и сама не могла объяснить, откуда взялась внезапная паника. Может, вспомнились слова бабушки? Или сыграло роль то, что на глазах у Аннализы распался брак родителей? А может, отозвалась память об их смерти?

Аннализа чувствовала себя уязвимой; рука Томаса казалась какой-то чужой. При этом девушка прекрасно понимала, что ее внезапные скачки настроения – то можно, то нельзя – и его сбивают с толку.

Собравшись с мыслями, она ответила:

– Я не готова, понятно?

– Не беда – нам некуда торопиться, – не показывая огорчения, отстранился Томас.

Он целомудренно поцеловал девушку в щеку и понимающе взял ее за руку.

Аннализа не хотела, чтобы Томас подумал, будто он ей не нравится, ведь дело было вовсе не в этом. Чтобы поднять упавшее настроение, она достала из сумки на заднем сиденье две банки пива:

– Пойдем прогуляемся?

Они поправили одежду, надели куртки и перчатки – было холодно – и, взявшись за руки, пошли по тропинке, огибающей озеро. За почти облетевшими деревьями садилось солнце, окрашивая водную гладь в мандариновый цвет.

Томас рассказывал семейные новости: родители, по его словам, срочно хотят познакомиться с его девушкой.

– Они просят, чтобы я привез тебя в загородный клуб, – признался он, – но я постоянно откладываю. Надеюсь, ты не думаешь, что я тебя прячу? Как раз наоборот – я прячу их, а не тебя.

– Не переживай, я все понимаю. – Аннализа чуть было не добавила: можешь не торопиться, однако потом передумала. С одной стороны, она хотела познакомиться с родителями Томаса, но с другой – ей было не по себе. Меньше всего ей хотелось впускать в свою жизнь похожих на отца людей.

– Давай поговорим об Эмме, – сменила тему Аннализа: она была не против побольше узнать о семье Томаса. – Что с ней такое? Ты говорил, ее уже давно что-то гнетет.

Томас подобрал палку и зашвырнул в озеро. Раздался плеск, и по воде пошли круги.

– Она чуть не покончила с собой, – сказал он.

– Ох… Мне очень жаль, Томас.

Аннализа никогда не пыталась что-то с собой сделать, но после смерти родителей у нее определенно мелькали подобные мысли.

Томас повернулся к ней лицом.

– Ее спас Митч.

Митч был знаком Аннализе по игре; именно он разыскал в толпе Нино и рассказал, что Томас отвезет ее домой. Больше они не встречались: Митч проходил тренировки в составе пехоты в Форт-Полк в Луизиане.

Томас пнул сосновую шишку – она покатилась по тропинке и замерла у корней высокой ели.

– По крайней мере мы думаем, что она пробовала. Мы отдыхали втроем в загородном доме родителей к северу отсюда. Это я уговорил ее поехать: надо было любым способом вытащить сестру из дома. Мы переночевали, а наутро она исчезла. Мы с Митчем разделились и прочесали все окрестности. Когда он нашел Эмму, она стояла на краю утеса высотой добрых тридцать метров: если свалишься оттуда – это верная смерть. Она стояла с таким видом, будто собиралась спрыгнуть. Митч ее забрал.

Аннализа приобняла Томаса.

– Тяжело вам пришлось. Ужасно, что Эмме пришло такое в голову. – Девушка всем сердцем им сочувствовала. – Ты рассказал родителям? Может, твоей сестре нужна помощь…

Он вздохнул и скользнул взглядом по мандариновым бликам на воде, наблюдая за стаей уток, севшей возле упавшего дерева. Оранжевое небо украсилось лиловой каймой.

– Им бесполезно рассказывать. Разве с дочерью Билла и Элизабет Барнс может быть что-нибудь не так? Мы же идеальная семья. – Он безрадостно улыбнулся. – Идеальнее некуда.

Первого декабря Аннализа с Томасом и Эммой расположились в кафе по соседству с ее работой. С того места, где они сидели, был виден маленький телевизор, стоящий на автомате по продаже кока-колы. Ривер Плейс был небольшой забегаловкой и в основном предлагал еду навынос. Три девушки в одинаковых красных футболках стояли за прилавком и принимали заказы. За спиной у них висело огромное меню, предлагавшее разнообразные блюда из жареных морепродуктов на любой вкус.

Посетители кафе, занимавшие шесть столиков, были полностью поглощены первой с тысяча девятьсот сорок второго года трансляцией лотереи призывников. Справа на экране телевизора белела доска с колонками цифр. Скоро из урны, стоящей посреди сцены, начнут тянуть синие капсулы с датами рождения и сравнивать их с цифрами на доске. Участники лотереи, облаченные в смокинги, с торжественными лицами ждали начала действия.

Аннализа отодвинула корзину с картошкой фри и жареными моллюсками. Тревога не давала ей есть, несмотря на аппетитный запах. Сегодня вечером будут тянуть не только дату рождения Томаса – под призыв попадают и трое ее кузенов. Хотя Томас заверял, что его колледж дает отсрочку, у Аннализы было неспокойно на душе. Она приходила в ужас от одной мысли, что его могут забрать на войну.

До нее доходили слухи, что некоторые отсрочки аннулируются: во-первых, Служба призыва хотела беспристрастности, а во-вторых, из-за мощного антивоенного движения количество призывников заметно сократилось. Хотя Томас и утверждал, что Аннализа зря беспокоится, правительство могло в любую минуту отменить его отсрочку.

Александр Пирни, конгрессмен из Нью-Йорка, вынул первую капсулу. Аннализа обняла Эмму за плечи. Жизни Томаса и многих других молодых людей были в буквальном смысле слова поставлены на карту. Аннализа годами слушала жуткие истории о солдатах, погибших на войне или получивших ранения, – еще задолго до того, как научилась их понимать.

Слева на столе, рядом со стаканом лимонада, у нее лежал листок с датами рождения всех кузенов. В отличие от Томаса, ее братья не могли полагаться на отсрочку. Небольшое число почти означало для них смертный приговор. К счастью, Нино был пока слишком молод для лотереи.

Мистер Пирни протянул капсулу господину в черном костюме – скорее всего, из Службы призыва. Тот открыл капсулу и произнес в микрофон:

– Четырнадцатое сентября.

Эмма оглянулась, и Аннализа крепче сжала ее плечо. Девочка тоже ничего не ела. Аннализа подозревала, что ее отговорки, будто она перекусила перед уходом из дома, были враньем. Трудно обмануть того, кто и сам через все это прошел.

Кассиры и посетители кафе, обедавшие за столиками и стоявшие в очереди, замолчали. Наступившая тишина кричала о том, что творилось у граждан Америки в голове с самого начала войны. Люди в кафе – да и не только в кафе, а и во всем Мэне и даже во всей стране – пытались делать вид, словно все происходящее – вполне нормально. Но ничего нормального тут не было. Тень войны коснулась каждого.

Аннализа бросила взгляд на листок с датами. Те, кого она любит, пока вне опасности. Но какой это удар для людей, родившихся четырнадцатого сентября! Их посылают сражаться на войну, в которую не верит большая часть страны. Аннализа ощущала их смятение – у одних поднялась буря в душе, других сковал леденящий холод.

– Вряд ли я смогу это досмотреть, – обмакнув ломтик картошки в кетчуп, признался Томас с таким видом, будто у него было несварение. – Боже мой, тут триста шестьдесят четыре капсулы… может быть, лучше пойдем?

Аннализа покачала головой.

– Нет, это важно. Нельзя просто так уйти и сделать вид, что ничего не происходит. Правда, Эмма?

Как успела заметить Аннализа, Эмма обладала редкостной способностью полностью отключаться от окружающего мира. Увидев, что на нее все смотрят, девочка вздрогнула:

– Что?

Аннализа подсказала:

– Я думаю, что надо досидеть до конца. А ты как считаешь?

Эмма сцепила руки под столом и покачалась на стуле.

– Наверное, ты права.

Лотерея тянулась мучительно медленно. Аннализе казалось, что, перечисляя даты, ее участники играют в русскую рулетку, и к виску каждого молодого человека приставлено дуло пистолета. Трое друзей притихли, захваченные действием на экране телевизора, лишь изредка бросая взгляд на входящих и выходящих посетителей.

Томас родился шестого ноября. Когда прозвучала близкая к этому числу дата, Аннализу будто кто-то толкнул в спину. На глазах выступили слезы – она и не подозревала, что Томас ей так дорог. Эмма волновалась не меньше.

Томас повернулся к ним обеим:

– Чуть не попал, да? Не волнуйтесь, девчонки, все равно из Вестона никого не берут.

Может, он и прав, ведь Вестон – один из лучших колледжей Новой Англии. Но Аннализе от этого было не легче. Она закрыла глаза и произнесла молитву: «Боже, если Ты убережешь Томаса и моих братьев от войны, я больше никогда не стану пропускать церковь».

Шестьдесят капсул спустя, во время рекламной паузы, Томас отлучился в туалет. Аннализе было все еще не по себе. Утешало только, что в первой партии не оказалось ни Томаса, ни ее братьев. Судя по тому, что сказал ведущий, в будущем году вытянут не более половины номеров.

Эмма осталась сидеть с Аннализой, касаясь ее плечом.

– Ты так переменилась к брату с той встречи на футболе, когда говорила, что он не в твоем вкусе.

– Да… раньше он и правда мне не нравился. То есть… – Аннализа решила воспользоваться случаем и поговорить начистоту. – Перед смертью родителей мне плохо жилось дома, потому я и не верила в счастливую любовь. Представь, до Томаса я никогда ни с кем не целовалась.

Эмма сдвинула брови.

– Шутишь? Но ты же такая красивая. Разве парни не крутятся вокруг тебя целыми днями?

– Спасибо за комплимент. Просто я четко дала понять, что меня все это не интересует. – Аннализа подняла ладонь, словно давая клятву. – Отношения – это точно не мое. Никогда не думала, что стану с кем-то встречаться.

Эмма поскребла пальцем по столу.

– И я тоже. Но он очень упрямый, да?

– Упрямее некуда, – согласилась Аннализа. – И знаешь, по-моему, он хороший парень – если только не утаивает каких-то неведомых мне секретов.

– Поверь на слово – тебе завидуют все девчонки Давенпорта, – без колебаний ответила Эмма. – И он прекрасный брат, лучше не найти. – Она вдруг смутилась и бросила взгляд на дверь в туалет. – Можно я кое о чем тебя попрошу? Не говори Томасу о том, что я тебе сказала, ладно?

– Конечно, – пообещала Аннализа, коснувшись руки Эммы.

– Почему ты всегда такая веселая и уверенная в себе? Вы с моим братом как будто непробиваемые. А я… – Эмма запнулась и покачала головой.

В этот раз Аннализа взяла ее за руку.

– Приятно, что ты так хорошо обо мне думаешь, но вот здесь… – Она указала себе на лоб, – постоянно кипят разные мысли. Я до сих пор не могу прийти в себя от того, как отец обращался с матерью и как она позволяла ему себя топтать. А что уж говорить про аварию – я постоянно про нее вспоминаю. Каждый день.

– Тогда как это у тебя получается? Ты словно поднимаешься и идешь дальше как ни в чем не бывало. – Глаза Эммы светились, точно две маленькие луны, умоляя открыть секрет.

– Скорее всего, я просто хорошо все скрываю. – Аннализе хотелось дать Эмме совет, но она не знала, что еще добавить. Тут ее осенило, и она решила быть полностью откровенной. – Точнее, не совсем так. Без своих картин я бы вряд ли справилась. А если честно, и твой брат тоже сыграл важную роль.

Видно было, как заработали шестеренки у Эммы в голове. Аннализа спросила:

– Что все-таки с тобой происходит?

Она видела в Эмме себя – ту самую девочку, которая, положив руку на гроб матери, жалела, что не оказалась в машине во время аварии.

– Не знаю, – призналась Эмма. – Все плохо. Дома я словно в ловушке, но мне все равно некуда деваться.

Аннализа когда-то тоже была на ее месте – может, она сумеет помочь?

– Что тебя больше всего увлекает?

– Нет у меня никаких увлечений, – бесцветно ответила Эмма.

Аннализа не поверила.

– Ты же сама говорила, что тебе нравится музыка?

– Слушать нравится. Но я не умею играть.

Из туалета вышел Томас.

– Твой брат идет, – торопливо заметила Аннализа. – Хочешь, приходи как-нибудь ко мне в гости. Если тебе интересно, мы можем порисовать или, к примеру, послушать музыку.

– Ты серьезно? – Эмма так обрадовалась, словно ей подарили мешок с деньгами.

– Еще как серьезно. – Аннализа похлопала Эмму по руке. – Когда мне еще представится случай собрать досье на твоего брата? Попросим, чтобы он тебя подвез.

Томас подошел к столику. Девушки безуспешно прятали улыбки.

– И о чем вы тут болтали?

Эмма встала, чтобы его пропустить.

– Так, о своем, о девичьем, – ответила Аннализа. – Скорее всего, Эмма будет иногда ко мне приезжать.

– Ничего себе. – Томас с широкой улыбкой обернулся к сестре. – Вообще-то Аннализа – моя девушка, без меня вам нельзя встречаться.

– Это еще кто сказал? – парировала Эмма. В ее глазах сверкнула уверенность, которой ей так не хватало.

Реклама закончилась, из урны достали еще одну капсулу, и все подняли глаза на телевизор. Аннализа взглянула на американский флаг, уныло болтавшийся за спиной у людей, руководивших лотереей. Неужели Америка никогда не станет прежней? Вернутся ли те времена, о которых рассказывали родные Аннализы – те счастливые пятидесятые сразу после Мировой войны, когда люди радовались уже тому, что были живы?

Теперь из урны тянул другой чиновник. Он передал капсулу парню из Службы призыва, объявлявшему даты. Развернув маленький клочок бумаги с таким видом, будто это было счастливое предсказание из печенья, тот прочел:

– Шестое ноября.

У Аннализы перехватило дыхание. Она оглянулась на Томаса, пытаясь прочесть реакцию по его застывшему профилю. Он оказался семьдесят шестым, а это значило, что его почти наверняка призовут.

Прежде чем Аннализа успела что-нибудь сказать, он взял их с Эммой за руки.

– Я же говорил – это ничего не значит. Не стану же я единственным студентом Вестона, которого призовут в армию.

– Я ненавижу эту гребаную войну, – всхлипнула Эмма.

– Мы тоже, – в один голос согласились Томас и Аннализа, криво улыбнувшись грубому словечку, вырвавшемуся у Эммы.

– А что, если отсрочку отменят? – с тревогой спросила Аннализа. – Они ведь не будут забирать ее у тех, у кого она уже есть? Просто не станут предлагать новые?

– Именно так, – почти уверенно подтвердил Томас. – Анна, если ты ищешь повода поволноваться, лучше подумай о встрече с нашими родителями. – Он похлопал Эмму по руке. – Да, сестренка?

– Да, – прошептала Эмма, потянувшись за своей колой.

Девочку трясло от одной мысли потерять брата, если его призовут. И ничего удивительного. Чтобы ее защитить, он оставался дома, вместо того, чтобы наслаждаться жизнью в общежитии. Вполне возможно, что Эмма любит брата куда больше, чем на это способна сама Аннализа.

Томас с Аннализой украдкой от Эммы переглянулись. Парень выглядел встревоженным – и вовсе не из-за лотереи. Он волновался за свою сестру. Ведь он так или иначе однажды уедет, и ей придется защищать себя самостоятельно.

Прервав молчание, Томас сказал:

– Кстати, вчера мама опять спрашивала, когда сможет тебя увидеть, и я пообещал, что на следующей неделе. Ты не против?

Аннализа нашла руку Эммы:

– Ты ведь тоже там будешь, да? Если верить Томасу, мне понадобится группа поддержки.

– Я сделаю все, что смогу, – взглянув на Аннализу, пообещала Эмма.

У Аннализы потеплело на душе. Они снова повернулись к телевизору, и семь номеров спустя в капсуле оказалась дата рождения ее кузена Майкла.

Глава 10

Загородный клуб

Загородный клуб Давенпорта располагался в нескольких милях от живописного центра города, примечательного своими арт-галереями и ресторанами морепродуктов, и еще в пяти милях от священных чертогов и идеально вылизанной территории Вестона.

Когда Томас разыскал место на забитой шикарными автомобилями парковке, Аннализа окинула взглядом заснеженные поля для гольфа в обрамлении высоких елей и задумалась, каковы шансы встретить здесь Кеннеди или, к примеру, Рокфеллера. Выходя из машины, она чувствовала себя как на иголках: даже колючий мороз не смог ее встряхнуть. Разве не проще было встретиться в какой-нибудь забегаловке? Что, если ее красное праздничное платье окажется слишком скромным, а дюймовые каблуки – недостаточно высокими?

Главное здание белого цвета просто убивало своими размерами. На бесконечной террасе выстроились в ряд кресла-качалки – все кругом так и кричало о традициях и элитарности. Трудно представить, сколько сделок было заключено в этих креслах. От снобского акцента, принятого в высших кругах Бостона и Манхэттена, звенело в ушах.

– Давно ты здесь работаешь? – спросила Томаса Аннализа, поднимаясь по лестнице к главному входу. По обе стороны от дверей стояли бронзовые статуи игроков, замерших с клюшкой над головой за секунду до удара. В руках у девушки была перевязанная красной ленточкой белая коробка с приготовленным ее бабушкой панеттоне – подарок мистеру и миссис Барнс.

– Я носил сумки для гольфа с четырнадцати лет, – ответил Томас. – Или даже с тринадцати. Тут мой второй дом.

Услышав, как дрогнул его голос, Аннализа остановилась и взяла его за руку.

– По-моему, из нас двоих бояться надо мне.

– Тебе? – Томас непонимающе на нее посмотрел. – Да ты самый лучший человек, когда-либо переступавший порог этого клуба. Тебе нечего бояться. Только бы мои родители все не испортили.

– Обещаю, даже если испортят, я не буду тебе припоминать. – Аннализа поцеловала его в щеку. – Или буду, но не всерьез и недолго.

Томас завел Аннализу в холл, и ее взгляд приковала гигантская рождественская елка, которая, наверное, могла бы поспорить размерами с елкой из Рокфеллер-центра – хотя нельзя было сказать наверняка: Аннализа никогда не ездила в Нью-Йорк. На вершине сверкала золотая звезда. От восторга Аннализа даже перестала бояться – так она любила Рождество.

Томас, похоже, знал здесь всех. Сдав пальто, они потратили несколько минут на ничего не значащие разговоры с другими членами клуба, после чего Томас повел Аннализу в банкетный зал.

Музыкант в смокинге наигрывал на блестящем черном рояле God Rest Ye Merry, Gentlemen. Толпа разговорчивых щегольски одетых гостей оккупировала бар, поглощая экзотические коктейли. На столиках в обеденной зоне мерцали свечи; скатерти сверкали белизной. Со стен свисали гирлянды с колокольчиками и красной мишурой. У подоконников стояли горшки с пуансеттиями, а из окон открывался вид на частную бухту клуба. Аннализа заметила на воде свет одинокого прожектора и удивилась: неужели кто-то осмелился выйти в море в такой жгучий холод?

– А вот и она.

От толпы возле бара отделилась женщина. В руке она держала мартини с двумя оливками. Аннализа отчетливо увидела в ее лице сходство с Томасом.

– Ну наконец-то, – продолжила мать Томаса. – Где Томас прятал тебя все это время?

– Здравствуйте, миссис Барнс. Приятно познакомиться.

Миссис Барнс показалась Аннализе довольно приветливой и вовсе не страшной на вид. Может, и не стоило так бояться? Аннализа протянула подарок:

– Это панеттоне, приготовленный моей бабушкой. Рождественская традиция из Италии.

Миссис Барнс взяла коробку:

– Очень мило. Пожалуйста, поблагодари от меня бабушку.

– Не так уж мило, как вы думаете, – неловко рассмеялась Аннализа. – Сначала попробуйте: моя nonna не любит переслащивать.

Рядом с миссис Барнс появилась Эмма в длинном синем платье и со всеми поздоровалась.

Аннализа широко улыбнулась.

– Чудесно выглядишь, Эмма. Ты ведь не передумала в ближайшее время заглянуть ко мне в гости? – Аннализа прикрыла ладонью рот, чтобы не слышал Томас, и шепотом добавила для Эммы и миссис Барнс: – Кое-кто обещал мне сдать все секреты Томаса…

Девочка вознаградила ее старания улыбкой:

– Пожалуй, на это уйдет несколько часов.

Аннализа подмигнула:

– Тогда лучше не откладывать. Предлагаю встретиться сразу после Рождества, до того, как начнется школа. Как ты на это смотришь?

– Я за.

Миссис Барнс улыбнулась их дружеской болтовне.

– Я очень рада, что вы ладите. Томасу редко так везет с его девушками.

Эмма обернулась к матери:

– Все потому, что они чаще всего бестолковые.

Билл Барнс отошел от бара с улыбкой, видимо, вызванной шуткой одного из приятелей, и протянул Аннализе руку:

– Рад встрече. Добро пожаловать в клуб.

«Похоже, обойдется», – подумала Аннализа, глядя ему в глаза и пожимая руку.

На мистере Барнсе были дорогие брюки и свитер с эмблемой клуба. Редеющие волосы он продуманно зачесал так, чтобы прикрыть лысину на голове. Томас предупреждал, что его отец умеет быть обаятельным – и не солгал. Билл не отличался красотой Томаса, но напоминал его уверенной улыбкой и не стеснялся прямо смотреть в глаза. Аннализа поблагодарила мистера Барнса за приглашение – он ответил, что для него это честь.

Вначале беседа текла как по маслу. Аннализа с Томасом рассказали о том, как встретились в музее, а потом возобновили знакомство на футбольном матче.

– О, я и не знал, что ты живешь в Пейтон-Миллзе, – заметил мистер Барнс. – Я отчего-то считал, что ты учишься в Вестоне.

Аннализа искоса посмотрела на Томаса. Разве он им не сказал?

– Мне казалось, что я об этом упоминал, – ответил Томас.

Мистер Барнс раздосадованно откашлялся.

– По крайней мере, не при нас.

Пианист стал наигрывать вступление к White Cristmas. Аннализа потеребила скатерть, свисающую возле коленей:

– Я хожу в старшую школу Пейтон-Миллза.

– Вот как. – Элизабет Барнс промокнула губы салфеткой.

– Добрый старый Миллз, – язвительно протянул мистер Барнс.

Чтобы спасти положение, Элизабет, поминутно отхлебывая из бокала с мартини, стала рассказывать историю о том, как они с Биллом познакомились. Из рассказа Аннализе показалось, что их встреча была просто формальностью, но она смеялась вместе со всеми. Потом разговорилась – точнее, ненадолго выглянула из своего панциря – Эмма. Она поделилась впечатлениями о группе Stooges, которую слушала в последнее время.

Заказывая закуски и основное блюдо, Аннализа чувствовала себя кутилой и немного преступницей – что бы подумали про нее родные? Она выбрала рыбный суп и пикшу со спаржей.

Аннализа уже хотела было прошептать Томасу на ухо, что дела обстоят не так уж и плохо, когда разговор начал принимать плохой оборот. Словно теперь, когда еда заказана и с любезностями покончено, все решили, что настала пора выложить карты на стол.

– Аннализа, какой колледж ты выбрала? – спросил мистер Барнс.

Девушка почувствовала по голосу, что он перешел к сути дела.

– По правде говоря, никакой. Я… – Аннализа не хотела признаваться, что у нее нет денег на колледж. По вине отца, оставившего после смерти большой долг, она лишилась наследства. У остальных родственников тем более не было средств. Но все это не касалось мистера Барнса.

– Я художница и не вижу необходимости оканчивать колледж.

– Понятно, – сделав свои собственные выводы, подытожил мистер Барнс. – Я слышал, молодежи из Пейтон-Миллза раздают стипендии направо и налево. Странно, что ты не воспользовалась такой возможностью. Наверняка тебе есть чему поучиться, кроме живописи.

– Не сомневаюсь. Учиться никогда не вредно.

Интересно, что подумают остальные гости, если она вскочит из-за стола и воткнет в Билла вилку для крабов – или как там называется дурацкий серебряный прибор, поблескивающий слева от ее тарелки? Быстро же поменялось настроение за столом.

– Она скоро переедет в Портленд, – пришла на помощь Эмма.

– Да, это правда, – подтвердила Аннализа. – Я собираюсь вырваться из Пейтон-Миллза и переехать в большой город.

– А с какой целью? – осведомился Билл. – Куда ты денешься в городе без образования?

– Я не считаю, что художнику нужно высшее образование, – ответила на укол Аннализа.

– Ну и ну! – вмешалась миссис Барнс. – Это так смело с твоей стороны. А что ты рисуешь?

Аннализа улыбнулась, радуясь возможности сесть на любимого конька.

– Я уже давно перешла на акриловые краски, но начинала с масла – меня учила мама. Надеюсь, что Портленд поможет мне найти свой собственный голос.

– Она очень талантливая художница, – поддержал Аннализу Томас.

Аннализа благодарно улыбнулась ему и продолжила:

– У меня большие надежды на переезд в Портленд. Сами понимаете – это поможет расширить горизонты, стать независимой.

Пианист, будто подслушивающий их разговор, заиграл бодрую вариацию Jingle Bells.

– Ноль образования, зато кисти и краски при себе, – протянул Билл. – Ну-ну – мир только и ждет новых художников. – Он недобро усмехнулся, омрачив бодрые аккорды, слетавшие с клавиш рояля.

Аннализа застыла. Мистер Барнс ничем не отличался от ее отца – он говорил теми же словами. Со стороны бара послышался взрыв смеха, и ей стало еще неуютнее.

– Билл, ну сколько можно, – вмешалась миссис Барнс. – Оставь Аннализу в покое. Я не сомневаюсь, что она вполне способна найти работу.

Мистер Барнс покаянно поднял руки.

– Я всего лишь спросил.

– Ты оправдываешь свою дурную репутацию, отец, – бросил Томас.

– Томас, – шепотом одернула его Элизабет, покосившись на соседний столик, за которым молча сидела пожила пара, делавшая вид, что не слышит разгорающегося скандала. Хотя Аннализа не сомневалась, что в этом зале такие разговоры были привычны, как булочки к обеду.

Она вцепилась в свою ногу ногтями под прикрытием стола.

– Я не против. Обычные вопросы.

Девушка напомнила себе, что ссориться с мистером Барнсом – себе дороже.

– Ты собираешься замуж? Хочешь иметь детей? – продолжил допрос мистер Барнс. – Если не ошибаюсь, это в характере итальянцев. Есть и размножаться – вот и вся ваша забота… Какие интересы могут быть у девушки из Миллза? Ты же не хочешь стать еще одним… Микеланджело. Он ведь был итальянцем, верно?

– Сомневаюсь, что у всех нас, итальянцев, одинаковые интересы, – слегка заносчиво парировала Аннализа. – Пока я стараюсь не принимать серьезных решений. Как бы сказать… я будто всю жизнь просидела в клетке. Хочу вырваться на свободу и своими глазами увидеть то, о чем читала в книгах. Иногда Мэн кажется мне слишком маленьким. Я хочу познакомиться с чужой культурой, с другими художниками. – Она потянулась за рукой Томаса: они впервые показывали свою привязанность перед Элизабет и Биллом. – Но кто знает, чем все обернется?

– Вот как. – Мистер Барнс поправил воротник, будто вознамерившись вернуться к бару.

К тому времени как принесли первую перемену блюд, Аннализа чувствовала себя ужасно, платье от пота прилипло к коже. Вопросы, направленные на то, чтобы ее унизить, словно поджаривали девушку на медленном огне. Если мистер Бранс продолжит в том же духе, ему придется испытать на себе гнев Аннализы Манкузо. Не будь у нее Томаса и надежды на их совместное будущее, она бы уже снесла его отцу голову, использовав тарелку в качестве фрисби.

Эмма с отсутствующим видом смотрела на елку, блуждая мыслями в иных мирах. Томас из последних сил защищал Аннализу, но мистер Барнс и не думал сбавлять обороты.

Когда Аннализа подула на ложку горячего супа и в воздухе аппетитно запахло хересом, мистер Барнс промокнул рот.

– Могу ли я спросить о твоих родителях? Ты давно переехала к бабушке?

Пару минут назад Аннализа упомянула, что живет у нее в доме.

Начинается, подумала девушка. Видели бы ее сейчас родные. Что касается допросов, Манкузо и в подметки не годились Барнсам.

– Отец, не пора ли оставить Аннализу в покое? Это переходит все границы, – процедил Томас.

– Я не возражаю. – Аннализа со звоном опустила ложку в тарелку. – Мы всего лишь хотим узнать друг друга поближе.

– Именно так, – подтвердил мистер Барнс. – Мы приложили немало усилий, чтобы проложить Томасу дорогу к успеху. Еще рано для серьезных отношений: он только начал учиться. В молодости, когда приходит любовь – кажется, что ты знаешь всеее… – Последнее слово он протянул так, что, кажется, за это время успел остыть суп. – И вот ты идешь к алтарю, в голове пустота, и все труды идут прахом. – Он впился глазами в Аннализу. – Понимаешь, о чем я?

Она не осмеливалась отвести взгляд.

– Я вынуждена согласиться с Биллом, – снова спасла положение Элизабет. – Так и бывает, особенно когда между молодыми людьми слишком мало общего.

Мистер Барнс не сводил с Аннализы глаз, помешивая коктейль. Удивительно, как у него хватило терпения держать рот на замке, пока говорила жена.

– Да, мистер Барнс, я понимаю, что вы имеете в виду, – закипая, ответила Аннализа. – Я знаю, что девушка из Миллза не ровня вашему сыну. – Оторвав от Билла разъяренный взгляд, она посмотрела на Томаса. – Но он мне очень нравится.

– Какая прелесть, – саркастически произнес мистер Барнс.

Повисшая тишина резала ухо, пока ее не прервала Эмма: она стала намазывать булочку маслом, скребя по фарфоровому блюдцу ножом. Аннализа глубоко вздохнула. Как бы ей хотелось оказаться подальше отсюда. Неудивительно, что Эмма так мастерски научилась уходить в себя.

Аннализа кожей ощущала, как ее сверлят взглядами. Расизм и классовая дискриминация были знакомы ей не понаслышке, но впервые она сталкивалась лицом к лицу и с тем и с другим одновременно.

– Ты доволен, отец? – спросил Томас. – Роль хама, как обычно, тебе к лицу.

– Томас, – оборвала его Элизабет. – Здесь твоя сестра.

Аннализа взглянула на Эмму – однако девочка словно не слышала, что о ней говорят.

– Я и в самом деле доволен, – ответил Томасу мистер Барнс. И добавил: – Я ценю прямоту и смелость Аннализы. Но, несмотря на это, мы с твоей матерью, Томас, против серьезных отношений между вами. Зимой можете сколько угодно играть в любовь. Только проследите, чтобы на этом все и закончилось.

– Ты издеваешься? – воскликнул Томас, швыряя салфетку и вскакивая из-за стола. Он оглянулся на мать: – И ты не скажешь ни слова против? Да что вы понимаете в отношениях? Хуже вас советчиков не найти!

Миссис Барнс указала на стул и одними губами произнесла:

– Сядь.

Она украдкой обвела взглядом зал – явно в ужасе от того, что они устроили сцену.

– Не смей так с нами разговаривать, – добавил мистер Барнс.

Томас положил руку Аннализе на плечо, давая знак присоединиться к нему.

– Как разговаривать? – переспросил он. – Ты сам-то себя слышишь? По-твоему, ты можешь указывать мне, с кем встречаться? О, тогда ты глубоко ошибаешься.

Мистер Барнс недовольно откинулся на стуле с таким видом, словно его окружали одни идиоты.

– Семье из Давенпорта с сильными корнями нужна хорошая партия. Поверь, вы разрушите друг другу жизнь. Так подсказывает мне опыт. Страсть – это, конечно, хорошо, но когда вы познакомитесь ближе, то поймете, что между вами нет ничего общего. Извини, что развеял твои розовые иллюзии.

Он залпом допил коктейль.

«Может, Nonna и в самом деле была права?» – подумала Аннализа. Она не стала ввязываться в дальнейшую перепалку с Биллом Барнсом и посмотрела на мать Томаса, сверлившую суп таким взглядом, будто хотела, чтобы он разверзся перед ней, повторив чудо Моисея.

– Спасибо за обед, миссис Барнс.

Повернувшись к Эмме, девушка добавила:

– До скорой встречи.

Эмма покачала головой.

– Жаль, что так получилось.

Аннализа заставила себя ей подмигнуть.

Встав из-за стола, она вместе с Томасом пересекла обеденный зал. Остальные гости, бросив дела, наблюдали за уходящей парой.

Томас и Аннализа молча забрали пальто и заговорили, только выйдя на холод под звездами. Шагая к машине, Томас оглянулся и взял девушку за руку.

– Как он мог такое наговорить, – с отвращением покачал молодой человек головой.

Аннализа сжала его руку:

– Я не стала из-за них думать о тебе хуже. Все нормально.

– Вовсе нет! – отрезал Томас, отвернувшись от нее. – Где это слыхано – чтобы сын ненавидел отца? А вот я его ненавижу. Мать просто смотрит, как все катится к черту. Такая покорная… Неудивительно, что Эмма сходит с ума.

Они тронулись по запорошенной снегом дороге. Загородный клуб таял в зеркале заднего обзора, а в голове у девушки все вертелась мысль, что они взяли на себя слишком много. Они ехали в молчании до самого Миллза.

Припарковавшись, Томас пошел провожать Аннализу домой. Nonna сидела в гостиной в любимом кресле и смотрела новости. Слышала она плоховато, поэтому выкрутила звук погромче. По телевизору говорили что-то о Фреде Хэмптоне.

– Добрый вечер, миссис Манкузо, – громко сказал Томас, перекрикивая новости. – Я только зашел поздороваться.

– Какой ты молодец! – откликнулась Nonna. На столике рядом с ней стоял стаканчик бренди.

Аннализа подошла, чтобы убавить громкость. Диктор рассказывал о последствиях гибели Хэмптона, произошедшей в Чикаго несколько дней назад. Смерть лидера партии «Черные Пантеры» вызвала много толков и еще сильнее всколыхнула страну. «Пантеры» утверждали, что агенты ФБР вломились к Хэмптону в дом и хладнокровно застрелили его, спящего в постели.

Аннализа переключилась на Томаса, слушая, как он в очередной раз пытается очаровать бабушку. Новости напомнили, как сильно ей хотелось покинуть захудалый городок с его ограниченными в суждениях жителями. Сегодня мистер Барнс очень доходчиво обрисовал ей эту картину. Сколько можно прятаться в коконе? Если она хочет узнать, что творится в мире, единственный способ – уехать отсюда.

– Мой отец сегодня вел себя с вашей внучкой отвратительно, – признался бабушке Томас. – Честное слово, мне очень стыдно.

Nonna огорченно опустила плечи.

– Жаль это слышать.

– Я все время говорю Аннализе: ей очень повезло с семьей. – Томас натянуто улыбнулся. – Да что тут говорить. Спокойной ночи. Мне пора ехать: надо узнать, как там сестра.

Аннализа вышла с ним на крыльцо и взяла его за руку.

– Все хорошо, – снова повторила она, слушая тихий перезвон ветряных колокольчиков.

Томас повернулся в ней лицом; изо рта у него вырывался пар.

– Я бы хотел, чтобы все было иначе.

– Послушай, – набравшись храбрости, сказала девушка, – что бы ни говорил твой отец – нас это не касается. Я вовсе не собираюсь осуждать тебя из-за твоей семьи.

– Спасибо. – Томас наклонился и поцеловал ее в губы. – Я завтра позвоню, ты не против? По крайней мере, с этим делом мы покончили.

После ухода Томаса Аннализа села на диван рядом с бабушкой. По телевизору показывали, как люди прощаются с Хэмптоном, проходя мимо его открытого гроба в битком набитой церкви.

– Его отец – настоящий мерзавец, – сказала Аннализа. – Но пожалуйста, не говори, что ты меня предупреждала. Только этого мне сейчас не хватало.

– А я молчу, – положив ногу на ногу, заметила Nonna.

Аннализа рассказала про обед, и как они умчались оттуда.

Nonna бросила на нее взгляд:

– Я не буду говорить, что предупреждала, Анна. Ты и сама все видишь. Наша семья и такие, как мы, ценят в жизни другое. Потому я и хочу, чтобы ты нашла молодого человека из своего круга. Может, кого-то из церкви.

Аннализа закатила глаза и кивнула на телевизор.

– Пока кругом творится такое, я не могу отсиживаться в Пейтон-Миллзе.

Nonna повысила голос:

– Значит, ты хочешь попасть в самую гущу событий? И чего ты добьешься? Тебя ведь могут убить.

Возможно, Nonna говорила то же самое и отцу Аннализы, когда он был в ее возрасте.

– Может быть, я докопаюсь до правды. Или хотя бы познакомлюсь с другими взглядами на жизнь.

Аннализа до сих пор не могла отойти от лотереи. Несправедливо, что люди вынуждены сражаться за дело, в которое не верят! А если ты с чем-то не согласен – правительство может тебя убить, как Фреда Хэмптона.

– Ужасные времена, – подтвердила Nonna, скрестив руки. – Что тут скажешь. Жаль, что вашим детям придется расти среди такого безумия.

Аннализа выпрямилась; под ней зашуршал целлофан.

– Дети? Надеюсь, ты сейчас не про моих детей?

– Я лишь хочу тебе счастья, – напомнила Nonna.

– Тогда лучше оставь меня в покое. Я не такая, как остальные девушки из церкви и школы. У меня другие цели.

– Думаешь, я не знаю? – Nonna опустила руки. – Как по-твоему, почему я много тебе позволяю?

– Если знаешь, тогда поддержи. Хватит ругать меня за то, что я хочу поехать в Портленд. И вместо того чтобы качать головой, дай мне хоть раз в жизни насладиться отношениями. – Аннализа кивнула на дверь. – Томас – хороший парень.

Nonna тоже посмотрела на дверь.

– На первый взгляд, да.

– Томас не такой, как другие, – настойчиво повторила Аннализа: ей очень хотелось поверить собственным словам. – Он не похож на своего отца. Да и на моего тоже, – добавила она.

Nonna посмотрела на нее своими мудрыми глазами.

– Надеюсь, что ты права.

Глава 11

Удары судьбы

Через три дня после Рождества Томас привез Эмму в гости. Они обменялись парой слов о кошмарном ужине в загородном клубе, а потом Томас взял коньки и ушел кататься на соседний пруд. Аннализа не могла не восхищаться его готовностью менять свои планы ради сестры. Если он продолжит в том же духе, она окончательно в него влюбится.

Эмма хоть и успела немного освоиться с Аннализой, но сильно оробела, когда ее представили бабушке.

– Приятно познакомиться, миссис Манкузо, – с трудом роняя слова и дергая за подол зеленого свитера, пробормотала она.

К удивлению Аннализы, Nonna спокойно подошла к девочке, которая была намного ее выше, и, глядя на нее снизу вверх, приветливо ответила:

– Мне тоже, Эмма. Надеюсь, ты проголодалась?

Аромат итальянского печенья сфольятелла, приготовленного бабушкой к приходу гостей, наполнял кухню. Эмма с любопытством уставилась на духовку.

– Брат советовал как следует запастись аппетитом.

Nonna с улыбкой потрепала девочку по щеке.

– Всегда бери аппетит с собой, когда приходишь к нам в гости.

Эмма тут же расслабилась, и у Аннализы потеплело на душе. Бабушка умеет быть такой милой, если захочет!

Аннализа устроила подруге экскурсию по дому, показывая свои любимые картины, созданные за последние несколько лет. Эмма была в полном восторге – или хорошо притворялась. Большая часть картин, висевших в гостиной на самом виду, напоминала о счастливых периодах жизни Аннализы. Более мрачные творения Nonna предпочитала развешивать в неприметных местах – например, над дверью туалета – хотя никогда бы не призналась, что делает это нарочно. И все-таки она не обходила вниманием ни одну картину внучки – а это что-нибудь да значило.

Потом подруги зашли в спальню Аннализы.

– А здесь я сплю и работаю, – пояснила она. – Когда тепло, я рисую на улице, но зимой целыми днями сижу тут.

Девушки окинули взглядом комнату: кровать, вплотную придвинутую к шкафу, и порядком захламленное рабочее место, где стояли мольберт, стул и парта, заляпанная акриловыми красками и усыпанная тюбиками, кисточками и палитрами.

Эмма стала разглядывать последние работы Аннализы, развешанные по стенам, среди которых были две еще не просохшие картины с обнаженной натурой. Аннализа спохватилась, что их следовало убрать, прежде чем приводить сюда четырнадцатилетнюю подругу.

– Извини, наверное, тебе рановато на них смотреть.

Эмма покраснела.

– Мама бы ни за что не разрешила мне такое рисовать. Разве Nonna не против?

Девочка с таким ужасом смотрела на изображение нагой брюнетки, раскинувшейся на желтом диване, словно это было лох-несское чудовище.

– Я все-таки постарше, – заметила Аннализа. – К тому же в этом и заключается учеба. Ты никогда не слышала, что во всех художественных школах позируют обнаженные модели?

– Не может быть… – В голосе Эммы слышалось потрясение пополам с восторгом.

– Еще как может!

Оказывается, Эмма – очень милая девочка, когда немного осмелеет.

– И ты была на таком занятии? – не сводя с Аннализы глаз, восхищенно спросила она.

– Пока нет, – призналась Аннализа. Вряд ли в Миллзе разрешат занятия с голыми моделями даже для взрослых. – Но когда-нибудь обязательно схожу. А эти картины я частично срисовала с книг, а частично придумала сама. Хочешь порисовать? Не обязательно обнаженную натуру – что угодно, лишь бы тебе понравилось.

Эмма наконец отвела глаза.

– Думаешь, стоит попробовать?

– Почему бы и нет? – пожала плечами Аннализа. – Если я что и умею – так это рисовать. Если хочешь, с удовольствием тебя поучу.

– А что мы будем рисовать? – Эмма обвела взглядом краски и кисточки на столе.

Аннализа подошла к мольберту и махнула рукой – иди сюда.

– Для начала можно что-нибудь абстрактное. Чем меньше думаешь – тем лучше. Иногда выходит интересно.

Хотя Аннализа предпочитала рисовать на холсте, из-за нехватки денег ей приходилось обходиться плотной бумагой. Когда Эмма села, Аннализа дала ей специальную блузу, чтобы не испачкалась красками, и прикрепила к мольберту заранее загрунтованный лист бумаги. В большинстве случаев прежде, чем смешивать краски, она делала на отдельном листе набросок, но сегодня не хотела усложнять.

За час она показала Эмме основы: как выбрать кисть, как пользоваться смывкой и как, смешивая краски, добиться нужного цвета.

– Забудь о правилах, – учила она подругу, – и развлекайся. Рисуй тем цветом, который тебе нравится, и ни о чем не думай.

– Значит, можно рисовать что угодно?

Глядя на Эмму, можно было подумать, будто ей впервые в жизни разрешили поступать по-своему.

Аннализа протянула кисть.

– Сегодня будет только одно правило: рисуй так, как подскажет сердце. Что выйдет, то и выйдет. Поддайся чарам и наслаждайся движением кисти.

Окончательно отбросив робость, Эмма расслабилась и, кажется, прониклась удовольствием водить кисточкой по бумаге. Картина, состоящая из бесформенных мазков, оживала под ее рукой, а тем временем между подругами завязался разговор.

Аннализа понимала, что Эмме надо отвести душу, поэтому поделилась кое-чем из собственного опыта, чтобы ее разговорить. Эмма начала с историй из детства, и, похоже, все ее воспоминания крутились вокруг Томаса.

– Я так рада, что он все время рядом, – закончив рассказ, добавила она. – Ведь он остался дома из-за меня, хотя сам ни за что в этом не признается.

Аннализа знала, что девочка права насчет брата, и не уставала удивляться преданности Томаса. Эмма взяла веерную кисть и мазнула в верхнем углу картины бирюзовой краской.

– Попробуй нажимать не так сильно, – опустившись на колени рядом с Эммой, посоветовала Аннализа. – Давай я покажу?

Забрав кисть, она легко, будто перышком, провела кистью по бумаге. Аннализа заметила, что девочка отчего-то предпочитает круговые движения.

Эмма повторила мазок за Аннализой, продолжая рассуждать вслух:

– Если бы он меня бросил, не знаю, что бы я делала. Наверное, сбежала бы из дома. Отец меня не любит, а мама часто вообще не в себе. Да ты сама видела. Она стала такой с тех пор, как узнала, что отец ей изменяет. Томас тебе наверняка говорил.

– Вообще-то нет, – удивилась Аннализа.

Странно, что он не рассказал, ведь они почти ничего друг от друга не скрывали. Хотя новость о том, что мистер Барнс оказался неверным мужем, ничуть ее не удивила.

– Это случилось несколько лет назад, – продолжила Эмма. – Как-то раз, когда мама гостила у бабушки с дедушкой в Нью-Гемпшире, я заболела, вернулась раньше времени домой и увидела отца, выходящего из спальни с другой женщиной.

– Кошмар. – Аннализа сочувственно коснулась ее руки.

Эмма продолжала рисовать, словно, как и Аннализа, находила в этом утешение.

– Он уговаривал, чтобы я ничего не говорила маме. Сначала я молчала. А два года назад рассказала. Просто не могла больше скрывать.

– Так вот почему отец тебя не любит… – Аннализа поморщилась от отвращения. – Не хватило совести самому во всем признаться?

Эмма опустила кисть.

– Вот такая мы семья. Со стороны высший класс, а стоит копнуть чуть поглубже – и добро пожаловать в сумасшедший дом. Пока он пытался удержать меня на своей стороне – угождал во всем, а когда я не оправдала доверия – повернулся ко мне спиной. И не только ко мне, а ко всей нашей семье.

«Так она из-за этого тогда пошла на скалу?» – подумала Аннализа.

– А когда узнал Томас?

– Первым делом я призналась Томасу, потом мы вместе рассказали маме. – В словах Эммы было столько горечи, словно это случилось вчера. – В тот день разрушилась наша семья. Томас возненавидел отца и стал за меня вступаться. Поэтому он и не переехал – чтобы меня защитить…

– Вот что значит – хороший брат, – похвалила Аннализа. – Черт возьми, ты, наверное, мечтаешь сбежать из Давенпорта не меньше, чем я из Миллза. Тебе бы надо было ехать со мной.

– Я бы с радостью! – оглянувшись, воскликнула Эмма.

Испугавшись, что девочка приняла ее слова слишком всерьез, Аннализа пошла на попятный:

– Мы с Портлендом будем тебя ждать, когда ты окончишь школу.

Эмма сникла.

– Я знаю. Осталось три года, а потом я уеду, если ничего не помешает. Жаль бросать маму с отцом, но я так больше не могу.

– Куда бы ты поехала после школы, если бы перед тобой был открыт весь мир? – спросила Аннализа, желая ободрить подругу.

Эмма окунула кисточку в краску и поднесла к бумаге.

– Если брат поступит в Нью-Йоркский университет, я хочу учиться там, с ним вместе. Главное, не испортить оценки.

Аннализа подумала, что однажды Эмме придется отпустить Томаса и жить своей жизнью.

– Давай сменим кисть, – предложила она.

Аннализа забрала веерную кисть, поставила в воду и протянула Эмме маленькую круглую кисточку.

– Вот этой я рисую чаще всего. Она умеет выписывать мельчайшие детали – главное, чтобы не дрожала рука.

На этот раз Эмма выбрала еще более светлый голубой оттенок. Аннализа вернулась к разговору:

– Прежде чем ехать в Нью-Йорк, тебе надо понять, что ты больше всего любишь. Я с удовольствием буду учить тебя рисованию, но если хочешь – найди другое занятие. Например, купи себе гитару. Или, как Томас, попробуй смотреть хоккей. Хотя, как я понимаю, мы с тобой обе терпеть не можем спорт.

Девушки обменялись понимающими улыбками.

Раздался стук, и в комнату заглянул Томас.

– Привет, девчонки. Как дела?

Будто солнечный луч забрел к ним в гости.

– Ты уже вернулся? – разочарованно протянула Эмма. – Но мы не закончили.

Он шагнул назад.

– Не спеши, сестренка. Я пока поболтаю с бабушкой – в общем, найду, чем заняться. – Томас вопросительно взглянул на Аннализу.

– Еще несколько минут, – улыбнулась своему парню Аннализа.

Да, он ведь мой парень! – напомнила себе она.

Когда дверь закрылась, подруги продолжили разговор. Наконец Эмма опустила кисточку в стакан.

– Можно я закончу в следующий раз?

Аннализа внимательно оглядела ее работу. Округлые элементы рисунка и выбор цветов радовали взгляд. Эмма явно выучила сегодняшний урок и следовала велению сердца.

– По-моему, в тебе сидит художница: я так и вижу, как она просится наружу.

– Мне очень понравилось рисовать! – обрадовалась похвале Эмма.

Подруги обнялись.

– Скоро повторим занятие, – пообещала Аннализа.

Томаса они нашли в гостиной: он сидел на диване и разговаривал с бабушкой, занимавшей свое любимое кресло. Удалось ли ему еще немного подточить ее защиту или Nonna по-прежнему удерживала свои позиции? Даже если не удалось, Аннализа была благодарна ему за старания.

– Спасибо, что пригласили меня в гости, – сказала Эмма бабушке.

– Приходи, когда захочешь, мы всегда тебе рады, – радушно отозвалась Nonna.

Проводив брата и сестру, Аннализа вернулась домой. Интересно, что на самом деле думает обо всем этом Nonna? Как она относится к тому, что у нее побывали двое гостей из Давенпорта? Самой Аннализе нравилось проводить с ними время, она считала, что у них с Томасом и Эммой много общего – в жизни появился иной смысл, кроме рисования.

Зайдя в гостиную, она села на диван.

– Ну? Ты ведь хочешь мне что-то сказать?

– Я бы на твоем месте была осторожнее, – кивнув на дверь, заметила Nonna.

– С кем, с Томасом? – переспросила Аннализа. – По-моему, ты меня уже несколько раз предостерегала.

Nonna выпрямилась в кресле, собираясь вставать.

– Нет, с Эммой. Ты ей очень нравишься. Но ты разобьешь ей сердце, если поссоришься с Томасом.

– Разве это от меня зависит?..

– Ты молодец, делаешь доброе дело. Но Эмма – очень непростой человек, – веско добавила Nonna. – Тебе до нее далеко, хотя ты тоже была трудным подростком.

С этими словами бабушка скрылась в коридоре.

Всю зиму Томас навещал Аннализу по два-три раза в неделю, и она все время по нему скучала. Еще дважды он брал с собой Эмму, и пока убивал время в Миллзе или беседовал с бабушкой, подруги развлекались рисованием и болтовней. Томас никогда не забывал благодарить Аннализу за помощь Эмме: по его словам, сестренка в последние дни очень повеселела.

Аннализа еще никогда столько не рисовала, мечтая скакнуть во времени вперед, чтобы наступил выпускной. Она была поглощена последними новостями и так старалась их понять, что черпала вдохновение в основном из происходящих вокруг событий. Например, она запечатлела на картине выступление группы демонстрантов в Бостоне против полиции. Нарисовала Никсона с обритой наголо головой – потому что не могла выкинуть из головы лотерею. Насмотревшись на фотографии и плакаты, она рисовала солдат во Вьетнаме, пытаясь представить, как они день за днем выживают в чужой стране.

Аннализе хотелось получить доступ к внешнему миру, к миру искусства, и она считала дни до упомянутого Джеки апрельского шоу, которое устраивала Шэрон Максвелл – последовательница абстрактного импрессионизма, преподававшая в Портлендской школе изящных и прикладных искусств. Но самое главное, ей было необходимо своими глазами видеть произведения искусства. Отныне никаких книг.

В третью субботу февраля Аннализа поддалась уговорам Томаса и взяла выходной, чтобы покататься на лыжах. Жаль было пропускать смену и терять деньги, но ей так хотелось хоть разок покататься, что она сдалась. Тем более она так закрутилась со своим рисованием, дневными, субботними и воскресными сменами у Гарри и домашней работой, что ей нужен был выходной.

Надев теплую куртку, Аннализа выскользнула за дверь и покачала головой: всего час назад она почистила садовую дорожку – и вот опять все засыпал снег. И стоило так стараться? Хорошо, что у них нет машины, а то Nonna заставила бы ее чистить заодно всю подъездную дорогу.

На крыше «Битла» красовались две пары лыж; на Томасе была лыжная шапка и белый свитер. Аннализа запрыгнула в машину и торопливо поцеловала своего парня в щеку, надеясь, что Nonna не смотрит в окно. В последнее время бабушка начала привыкать к Томасу – по крайней мере, больше не отговаривала с ним встречаться – но Аннализа не хотела заработать вечернюю лекцию о птичках и пчелках.

Когда их квартал остался позади, Аннализа заговорила:

– Забыла сказать. Помнишь моего кузена Майкла, которому выпало в лотерее маленькое число? Сегодня он вызвался добровольцем во флот.

В последнее время они только и говорили об армии: три дня назад призвали парней, родившихся в один день с Томасом. К счастью, как Томас и обещал, его самого спасла отсрочка.

– И правильно, – прямо ответил Томас. – Какой смысл ждать, пока назовут твое число?

Все знали, что лучше идти добровольцем, чем ждать вызова по лотерее – так больше шансов выжить. Тот, кто шел по лотерее – обычно попадал на передовую, а доброволец мог выбирать и часто попадал туда, где безопаснее.

– Вот именно, – согласилась Аннализа. Голос Томаса звучал странно – или ей показалось? К тому же они ехали медленнее обычного. – А ну-ка признавайся, что случилось? Ей-богу, ты не умеешь скрывать, когда что-то не так.

Томас серьезно посмотрел на нее.

– Ты и представить себе не можешь.

Радость от грядущего катания на лыжах испарилась бесследно.

– В последнее время я могу представить что угодно.

Он молчал, пока они не доехали до знака «стоп».

– Отец сказал, что больше не даст мне денег. Он требует, чтобы я съехал из дома до конца семестра, если буду и дальше с тобой встречаться. Мало того, он угрожает лишить меня наследства.

Аннализа стиснула зубы.

– Ты не шутишь? Серьезно?

Томас кивнул, по-прежнему не трогаясь с места.

– Он говорит, что к лету я обязан с тобой порвать, а если буду поддерживать с тобой отношения и отвлекаться, то он больше не станет мне помогать.

Аннализа взмахнула руками. Она чувствовала горечь на языке.

– Откуда он вообще знает, что мы все еще встречаемся? Он что, нанял частного сыщика?

– Нет, – брезгливо ответил Томас, провожая взглядом машину, промелькнувшую по соседней полосе. – Это я ему сказал. Мне надоело скрывать, что мы вместе. И знаешь что? Если он не хочет мне помогать, то и не надо, обойдусь сам.

Неужели Аннализа настолько плохой человек и до такой степени не подходит Томасу, что его отец готов разрушить сыну жизнь? Пусть катится к черту со своими предрассудками. Недалекий мерзавец. Неужели он не видит, что за чудесный человек его сын? Почему он не верит Томасу?

– Прости, – наконец выдавила Аннализа.

Почему жизнь так жестока?

Томас покосился на нее и чуть ли не прошипел сквозь зубы:

– За что «прости»? За то, что мой отец – придурок? Ты-то тут при чем?

Аннализа молчала, уставившись в приборную панель, пока машина не тронулась с места, удаляясь от города. Как бы она ни старалась открыться и верить Томасу, в подобные минуты ей казалось, что она делает большой шаг назад.

В салоне машины буквально искрило от гнева Томаса. Может, так оно и начинается? Неужели они стали помехой друг другу?

– А что, если я переведусь на бюджет в Портлендский университет? – вдруг предложил он.

От неожиданности у Аннализы перехватило дыхание.

– Тебе нельзя бросать Вестон.

Тогда пропадет отсрочка.

Томас сильно стиснул рулевое колесо, даже на предплечьях проступили жилы.

– Еще как можно. Все равно без денег родителей он мне не по карману.

Аннализа успокаивающе положила руку ему на бедро и негромко спросила:

– А стипендию тебе не дадут?

Томас слегка расслабился.

– В Вестоне не дадут, а в Портлендском университете – запросто. Об этом я и говорю.

У Аннализы упало сердце: неужели из-за нее Томас лишится мечты стать стоматологом и останется без наследства? А что, если они расстанутся, после того как переедут? Нельзя, чтобы он подстраивался под ее жизнь. Один только стресс станет айсбергом, который потопит корабль их любви.

– Будет глупо бросать одну из лучших школ Новой Англии, а то и всей страны ради того, чтобы переехать в Портленд. И не забудь про сестру.

Деревья становились все выше, а дома попадались все реже.

Томас вдруг утопил педаль газа, припустив к горнолыжному курорту на полной скорости.

– Отец считает меня идиотом. Но по мне – глупостью будет отказаться от тебя ради образования и наследства.

Аннализа не знала, что ответить: ей было и лестно, и в то же время страшно.

– А сестра… она меня поддержит. Она понимает, что я не смогу вечно оставаться дома.

– Я в этом сильно сомневаюсь.

Эмма была совершенно не готова терять брата.

Томас потянулся за ее рукой, как видно, пытаясь расслабиться.

– Я люблю тебя, Анна, и хочу на тебе жениться. А без диплома Вестона я обойдусь.

Эти два слова – люблю и женюсь – пугали Аннализу. Конечно, она и сама сильно привязалась к Томасу. Он поддерживал ее везде и всюду, но каждый новый день ставил под удар их чувства, их будущее, и даже будущее Эммы.

Раздираемая борьбой между сердцем и разумом, Аннализа решила указать на самое очевидное:

– А как же стоматологический колледж?

– С тем же успехом я могу поступить туда из Портлендского университета. – Томас отпустил ее руку, переключая передачу. – Подумай как следует, Анна. Ты выпустишься из школы через несколько месяцев, я закончу семестр и переведусь. Отсрочка никуда не денется. И вдобавок мы переедем в Портленд вдвоем, будем жить вместе.

Хорошо, что он не видел ее лица. У Аннализы было такое чувство, что они вдруг свернули с дороги и припустили по холмам и буеракам через лес.

– Только подумай, – продолжал он. – Мы с тобой… вдвоем… в большом городе. Сбежим наконец от всего этого дерьма.

На первый взгляд казалось, что ничего прекраснее и быть не может, если бы не одно «но».

– Я не готова к браку, Томас. Я даже не готова его обсуждать. Это не значит, что я тебя не люблю. Просто… всего три месяца назад я и не думала ни с кем встречаться.

– Однако теперь все изменилось? – Томас оглянулся на нее. – Не только для тебя, но и для меня. Я ведь тоже не подозревал, что тебя найду. Накануне нашей первой встречи я уже подумывал о том, чтобы сбежать из Мэна на поиски своей второй половины.

– И зачем ты меня встретил?.. – в сердцах пробормотала Аннализа. Томас был прав: они родственные души, просто слишком рано нашли друг друга. – У меня все было так хорошо. Я уже продумала, как буду жить.

Томас сделал поворот.

– Ну прости. Что я могу сказать? Мы встретились, и теперь мы вместе. Мы уже не сможем стать прежними. По крайней мере, я точно не смогу. Я люблю тебя. Вся моя жизнь изменилась с той минуты, как я увидел тебя в музее. Да, мы разные, и нам придется преодолеть не одну преграду, но мне безразлично. Меня ничто не остановит – нас ничто не остановит.

Аннализа вцепилась в джинсы, едва сдерживаясь, чтобы не сказать Томасу о своих чувствах.

– Я… я…

Нет, она не могла.

– Что? – переспросил он.

Неужели так трудно признаться парню в любви? К сожалению, ей казалось, что на признание ее толкает чувство вины, а вовсе не симпатия к Томасу. Разговор принял слишком серьезный оборот. Залезая в машину, Аннализа думала только о лыжах и не собиралась планировать остаток своей жизни. Ее распирало от мыслей и чувств. Да, она любит Томаса, но разве этого достаточно? Признание только может все испортить.

Аннализа сдалась.

– Я не знаю, что ответить, Томас. Хотя ты появился в моей жизни внезапно, ты и в самом деле для меня важен. Но мы очень молоды. Что, если мы еще не готовы принимать такие серьезные решения? И в итоге пожалеем, оставшись вместе?

Томас прикусил губу.

– Я не прошу ради меня отказываться от карьеры. Тебя ведь волнует карьера? Такого я никогда не потребую. Что бы ты ни задумала, я всегда буду с тобой. Ты художница, рисование для тебя важнее всего, и мне это нравится. Может, даже нравится больше всего остального. Я всего лишь хочу объяснить: тебе незачем выбирать. Давай стремиться к мечте вместе. Понимаешь, для меня… именно ты важнее всего.

От такого потока любви Аннализе стало нехорошо, ей даже в какой-то момент захотелось открыть дверь, выпрыгнуть из машины и укатиться в какую-нибудь безопасную канаву.

– Мне страшно.

Он положил руку ей на бедро.

– Я знаю, и мне тоже. Но еще больше я боюсь того, что мы с тобой расстанемся. Мне ни к чему благословение родителей. Мне нужна только ты. А остальное уладится.

Уладится? Откуда ему знать? Что, если они, наоборот, съедут с проторенной дороги, и все закончится аварией?

Глава 12

Смена курса

Теплые дни в середине марта растопили остатки снега, наметенного вьюгой неделю назад. Началась слякоть, но зато можно было снова рисовать на улице.

Готовясь к приезду Эммы, Аннализа раскатала на веранде большой кусок холста, заляпанного краской, чтобы защитить кирпичный пол. Не успела она поставить перед мольбертом второй стул, как у их дома притормозил знакомый желтый «Битл».

Брат и сестра Барнсы помахали ей, подходя к крыльцу. От одного вида Томаса в модной толстовке сердце Аннализы таяло не хуже весенних снегов. Даже если на минуту забыть о колоссальном физическом влечении, перед преданностью этого парня невозможно было устоять. Не обращая внимания на отцовские запреты, Томас по-прежнему встречался с Аннализой и всеми возможными способами доказывал свою любовь. Да, когда он заговорил о любви и собрался переезжать с Аннализой в Портленд, она в первую минуту испугалась. Но если подумать – что тут такого? Ну поедет он следом за ней, ну и что? Когда идешь на такую авантюру, всегда приятно иметь сообщника.

Вдобавок девушку трогало, как он заботится о других, забыв о собственных семейных проблемах. Ведь ради того, чтобы вытащить сестру из депрессии, он убивал целый день, да еще и жертвовал свиданием с Аннализой. Такие парни каждый день не встречаются.

Перепрыгивая через две ступени, Томас взбежал по лестнице за поцелуем.

– Смотри-ка, – впервые увидев ее летнюю мастерскую, заметил он, – значит, здесь ты и работаешь?

– По крайней мере, в такую погоду, как сегодня, – щурясь на пригревающее кожу солнце, кивнула Аннализа и обняла Эмму, поднявшуюся на крыльцо. – Подходящий денек для встречи! Я очень рада, что ты приехала.

– И я тоже, – ответила Эмма и, кажется, совершенно искренне.

В каком-то смысле девушки заменяли друг другу сестер, которых у них никогда не было.

– Вы пока поболтайте, – предложила осмелевшая в последнее время Эмма, – а я пойду поздороваюсь с бабушкой. Скоро вернусь.

– Мы не против, – беспечно откликнулся Томас. По его жизнерадостному лицу было видно, что он считает бойкое поведение сестры самым настоящим чудом.

Когда за Эммой закрылась дверь, Томас взял Аннализу за руку.

– Она понемногу приходит в себя, ты заметила?

– Наверное, все дело в погоде, – пошутила Аннализа, рисуя пальцем у него на груди.

Томас откинул волосы с лица девушки и поцеловал ее в лоб.

– А по-моему, в тебе. Честное слово, она от тебя в восторге. И любит сюда приезжать. Ты пробудила ее от спячки.

– Мне нравится проводить время с Эммой, – смущенная чересчур щедрой похвалой, отмахнулась Аннализа. – Где я еще найду подругу, которая согласится не только со мной рисовать, но и смеяться над спортом?

Томас покачал головой – это был камешек в его огород.

– Между прочим, – сменила тему Аннализа, – у меня есть к тебе довольно серьезное предложение.

– И какое же? – склонив голову набок, полюбопытствовал Томас.

Аннализа скрестила руки на груди и пытливо на него посмотрела.

– Как ты смотришь на то, чтобы поехать со мной в апреле на арт-шоу Шэрон Максвелл?

Томас удивленно округлил глаза.

– Я и не думал, что ты попросишь.

Раньше Аннализа и сама в этом сомневалась, но теперь сомнения исчезли. Конечно, она еще не созрела для того, чтобы переехать и жить с парнем вместе, однако все равно это был серьезный шаг, означающий, что она готова впустить Томаса в свой мир искусства.

– Кто-то же должен меня подбросить, – поддразнила она парня.

– Ах вот как? – ничуть не обидевшись, откликнулся Томас. – А я-то думал, ты соскучилась по моей художественной критике.

У Аннализы вырвался смешок.

– Куда же без нее. – Она поцеловала Томаса, словно купаясь в лучах солнца и любви. – Я правда очень хочу поехать с тобой.

Как раз в эту минуту к ним присоединилась Эмма.

– Ну все, Томас, тебе пора. Время для девочек.

Томас усмехнулся, переводя взгляд с сестры на Аннализу.

– Прогоняешь… ну ладно же. Только предупредите, когда будете обсуждать хоккей. Я с удовольствием составлю компанию.

Аннализа приобняла Эмму.

– Пока-пока, Томас.

Девушки дружно помахали ему на прощанье.

Томас лучился счастьем, видя сестру такой бодрой. Уезжая, он напоследок встретился с Аннализой взглядом. В ту же минуту налетел ветерок, пощекотал ветряные колокольчики, и у Аннализы промелькнула мысль: как жаль, что мама не может познакомиться с Томасом. Он бы ей обязательно понравился.

Выпуская Эмму из объятий, Аннализа уже не впервые заметила, с каким трудом девочка расстается с братом даже на пару часов. Она не отводила глаз до последнего, пока желтый «Битл» не скрылся из виду. Когда Томас предложил Аннализе поехать с ней в Портленд, именно эта нездоровая привязанность – или правильнее сказать зависимость? – пугала ее чуть ли не больше всего. Не то чтобы это напрямую касалось Аннализы, но вряд ли Эмма спокойно воспримет переезд брата. Увы, с учетом их нынешней дружбы, теперь Эмму затронет даже переезд самой Аннализы. Вопрос в другом – что теперь делать? Больше не приглашать ее в гости?

– Ты готова? Начнем? – спросила Аннализа. Она взяла тюбик и выдавила на палитру немного коричневой краски. – Давай сегодня потренируемся на деревьях, раз уж листья наконец проклюнулись из почек…

– А она всегда тут висела? – не слушая, перебила Эмма.

Аннализа обернулась. Девочка зачарованно смотрела на музыкальную подвеску. Ветер еще не оставил ее в покое, и старинные ложки отплясывали вокруг серебряных колокольчиков.

– Мы с мамой сделали ее уже давным-давно.

Эмма не сводила глаз с колокольчиков.

– Очень нежный перезвон… Мне нравится, как они звенят.

Аннализа тоже засмотрелась, погрузившись в воспоминания.

– Это с нами разговаривает дух моей матери.

Девочка улыбнулась и, помолчав, добавила:

– Я могла бы закрыть глаза и слушать эти колокольчики целый день.

– Обычно я так и делаю, – призналась Аннализа, перебирая тюбики с красками. – Вот мой кузен, например, почти до шести лет слюнявил свое одеяло – coperta, как он его называл. Наверное, эти колокольчики для меня то же самое. Когда они звенят, меня словно опять обнимает мама. Мы любили их слушать, рисуя вдвоем.

– А представь, если бы их были тысячи, – задумчиво произнесла Эмма. – Тогда это было бы настоящее волшебство.

Аннализа замерла, захваченная фантазией девочки, хотя раньше такая идея никогда не приходила ей в голову. Она будто наяву представила себе это зрелище.

– Однажды я так и сделаю, – с непривычной уверенностью пообещала Эмма. – Соберу из них целый оркестр – большой такой лес поющих деревьев. Буду сидеть и часами слушать их музыку, забыв обо всем на свете.

От красоты этой картины хотелось плакать. Аннализа обернулась к девочке, которая, закрыв глаза, наслаждалась мелодией – и сказала:

– Какая прекрасная мечта…

– Я слышу их сейчас, – прошептала Эмма.

И я, мысленно согласилась Аннализа. Положив краски, она подошла к девочке и взяла ее за руку.

– Ты чудесный человек, Эмма… Мне кажется, или в тебе опять заговорила художница?

На губах Эммы заиграла улыбка.

Следующие два часа Эмма не замолкала – казалось, что болтать ей куда интереснее, чем рисовать. Но почему бы и нет? В этом не было ничего плохого.

Закрашивая неровный круг оттенками коричневого, Эмма шепотом спросила:

– А что сегодня с бабушкой? Она какая-то грустная. Или притихшая.

– Вы с Томасом тут ни при чем, – успокоила ее Аннализа. – Завтра будет годовщина: шесть лет со смерти дедушки, поэтому Nonna горюет. Она всю неделю носит траур.

Эмма безостановочно водила кисточкой по кругу.

– Поэтому я и не хочу замуж. Кому надо потом так страдать?

– Ты говоришь прямо как я, – заметила Аннализа.

– Я серьезно. Кроме брата, мне никто не нужен. Только он обо мне заботится… да еще, похоже, ты.

– Я – ладно, но не забудь про свою маму, – почувствовав неловкость, напомнила Аннализа.

Эмма возлагала на нее слишком большую ответственность.

– Наверное, ты права. А если не считать маму и Томаса… только ты одна. У меня больше нет друзей.

Эмма продолжала говорить, и Аннализа отчетливо вспомнила, как мучительно одиночество. Конечно, она не хочет, чтобы Эмма осталась одна… но готова ли она к тому, что девочка будет полностью на нее полагаться?

На веранду ворвался сильный порыв весеннего ветра, и музыкальная подвеска зазвенела еще громче. Может, Селия Манкузо услышала мысли дочери и уговаривает не ломать попусту голову?

Вернувшись, Томас ушел, как обычно, сидеть с бабушкой, пока Эмма и Аннализа заканчивали урок. К удивлению и радости Аннализы, Nonna пригласила Барнсов остаться на обед – словно таким образом ненавязчиво выражала одобрение встречам Томаса и Аннализы.

Хотя бабушка редко садилась за стол во время еды, когда гости добрались до огромного блюда с маникотти, она все-таки составила им компанию. И даже смеялась, когда Эмма с Аннализой поддразнивали Томаса за его любовь к хоккею и мечты о голубых заборчиках. Он легко и с юмором воспринимал их насмешки, и Аннализа подумала: ну разве Nonna не видит, какой он чудесный парень, как умеет радоваться жизни? Разве не счастье, когда рядом с тобой такой человек?

После ухода гостей Аннализа стала помогать бабушке убирать со стола.

– Nonna, кажется, я не против, чтобы он поехал со мной в Портленд, – поделилась она, накрывая пластиковой крышкой блюдо со спагетти.

Nonna коротко усмехнулась, приступая к мытью тарелок.

– Вот уж не подумала бы.

Аннализа поставила блюдо в холодильник и облокотилась о кухонную тумбу, чтобы видеть лицо бабушки.

– Я знаю, по-твоему – он мне не пара. Но я влюбилась. Не хочу и думать о том, чтобы с ним расстаться. Ты чувствовала то же самое, когда встретила Nonno?

Бабушке явно было что сказать, но она ограничилась простыми словами:

– То же самое, хотя это было давно.

Аннализа взяла тряпку и стала вытирать столешницу. Бабушка с внучкой работали слаженной командой: уже два года они прибирали кухню чуть ли не каждый день.

– Я просто разрываюсь на части, – вслух размышляла Аннализа, ссыпая в горсть крошки со стола. – Как будто что-то мешает мне целиком отдаться любви, но при этом я понимаю, что Томас – часть моей жизни. Мне просто страшно. Допустим, мы поедем в Портленд. Вдруг что-то пойдет не так? Ему придется все бросить ради меня. А если он станет мешать моей карьере? Я не могу этого допустить. А как воспримет новости Эмма? Даже думать не хочу.

Nonna поскребла тарелку.

– Ты задаешь правильные вопросы. Поэтому я и сомневалась.

– Но он хороший человек.

– Бывает и хуже, – нехотя согласилась Nonna. – Только чем ты заплатишь за эту любовь? И чем за нее заплатят Томас и Эмма?

– Значит, по-твоему, я не права?

Аннализа мечтала, чтобы Nonna ответила: вперед, забудь про все свои страхи и отдайся любви, расцветающей в твоем сердце.

Бабушка поставила тарелку на стол и посмотрела на небо в окошке.

– Откуда мне знать, что задумал Господь Бог. Боюсь, что выбор за тобой, nipotina. – Нахмурившись, она покачала головой. – Что скрывать – я тоже волнуюсь. Но я не стану ссорить тебя с Томасом и отговаривать брать его в Портленд.

Аннализе не понравился ответ бабушки.

– Что бы ты сделала на моем месте? Порвала бы с ним и нашла другого?

Nonna стала мыть другую тарелку. И под конец ответила:

– Нет. Слушай только себя. Свое сердце и Бога. Только так ты повзрослеешь. Не мое дело тебе указывать, но, что бы ты ни решила, я всегда буду на твоей стороне.

– На моей стороне? – удивилась Аннализа.

Nonna уверенно кивнула.

– Мы с твоими родителями вложили в тебя все, что могли, и ты выросла достойным человеком. Я очень тобой горжусь. Я знаю, что ты примешь правильное решение.

Аннализа положила тряпку на стол и обняла бабушку.

– Спасибо. Для меня это очень важно.

Nonna похлопала внучку по спине, намекая, что пора бы вернуться к уборке. Тяжело будет променять бабушку на Портленд.

Но это не повод оставаться. У любого решения будут свои последствия. Закрыв глаза, Аннализа прислушалась к себе. Она знала, что тут не о чем думать. Ее любовь к Томасу сильнее всего, что было прежде, и она будет ненавидеть себя всю жизнь, если не прыгнет к нему в объятия без оглядки.

Раз он готов поставить все на карту, то и она тоже готова.

Глава 13

Серебристые глаза Шэрон Максвелл

Первое, что подумала Аннализа, увидев Шэрон Максвелл – она неземное создание. Не только как художница, но и сама по себе – произведение искусства. Полная противоположность всему, что представляет собой Пейтон-Миллз. Экстравагантное платье Шэрон вызвало у Аннализы желание выбросить собственный гардероб.

Длинные белые волосы Шэрон с фиолетовой прядью были подвязаны фиолетовой банданой. В ушах покачивались крупные бирюзовые серьги в форме колец – под цвет многослойного платья, облегающего ее внушительную фигуру. Шею обвивал шарф с кричащим рисунком из ярких перьев, хотя и не подходящий по цвету к платью, но смотрящийся очень эффектно.

А серебристые глаза и спокойная улыбка Шэрон… Они так умиротворяли… Аннализа еще ни разу не видела в женщине такой уверенности в себе, такого принятия своей женской природы. Обаяние Шэрон притягивало как магнит. Аннализа буквально глаз не могла отвести от художницы в кругу ее собеседников. Никто бы не назвал Шэрон красавицей, но она производила неизгладимое впечатление. Даже Томас не мог устоять.

Время было – около часа дня. Томас и Аннализа разгуливали по арт-выставке Шэрон, размещенной в принадлежащем ей складском помещении на Эксченьдж-стрит. Они любовались чудесными экспонатами с заоблачными ценами – часто с очень рискованной тематикой – собранными со всех уголков Новой Англии. Аннализе оставалось шесть недель до выпускного. Скоро ее жизнь будет неразрывно связана с миром искусства. Ожидание казалось ей таким долгим…

Сейчас они находились в Старом Порту – малообитаемых кварталах Портленда, где располагались в основном старые и давно пустовавшие корабельные склады. Аннализа однажды в шутку сказала бабушке, что, если у нее не хватит денег на жилье, она поселится на таком складе. Но Шэрон сумела приспособить эти склады под свои нужды и превратить огромный первый этаж в выставочную галерею и студию. Аннализа завидовала ей и восхищалась ее предприимчивостью.

Девушка никогда не думала о том, чтобы завести собственную галерею, хотя ее мать лелеяла такую мечту. Но сегодня Аннализа поняла, как это здорово. У Шэрон можно было найти все что угодно: одну стену занимали ее собственные работы в стиле абстрактного импрессионизма, которые Аннализа нашла просто гениальными, а на остальных были развешаны картины, которые были созданы ее учениками за прошедший год. У Шэрон оказался просто исключительный вкус. Возможно, хороший учитель владеет навыками не хуже талантливого художника. А может, прежде чем идти в учителя, надо сначала стать отличным художником.

Рабочая студия Шэрон, открытая для посетителей, оказалось просто мечтой. Впервые Аннализа начала замечать красоту абстрактного импрессионизма – может, благодаря тому, что ей попались на глаза и менее абстрактные работы Шэрон. Много раз Аннализа слышала выражение: сначала выучи правила, и тогда ты сможешь грамотно их нарушать. Очевидно, Шэрон заслужила право отклоняться от стиля после того, как в совершенстве усвоила основы.

– Иди поговори с ней, – пихнул подругу в бок Томас.

– Я не хочу ей надоедать, – ответила Аннализа, выглядывая из-за одной из кирпичных колонн, помогавших зонировать огромное пространство галереи. В животе у девушки плясали бабочки.

– Да что ты робеешь? – подбодрил он. – Это ей нужно перед тобой робеть.

Аннализа обняла парня за талию и с благодарностью поцеловала в щеку.

– Главное, чтобы она позвала меня участвовать в ее следующей выставке. А остальное не так важно.

Парень посмотрел на нее влюбленным взглядом. Аннализа мечтала, что скоро будет видеть этот взгляд, просыпаясь, каждое утро.

– Раз ты этого хочешь, то обязательно добьешься.

От цен, обозначенных на табличках под каждой картиной, у Аннализы голова шла кругом. Она рисовала в воображении, как будет жить чудесной полной жизнью, заниматься тем, что умеет лучше всего, и зарабатывать достаточно, чтобы не думать больше о деньгах. Аннализа не стыдилась своей бедности, но хотела принимать решения, не оглядываясь на счет в банке.

В эту минуту на выставке Шэрон Аннализа ощущала всю полноту жизни – и как женщина, и как художница. Она еще не сказала Томасу, что хочет позвать его в Портленд, но их прогулка по городу перед выставкой, когда они обсуждали все достопримечательности, доказала, что Томас ей нужен. Если бы не он, она бы не испытывала сейчас такого восторга.

– Аннализа? – послышался голос из-за соседней колонны. – Звучит прямо как Мона Лиза… Очень легко запомнить.

К ним подошла Джеки Бартон, хозяйка галереи из Портленда с ежевично-черной шевелюрой, первая рассказавшая Аннализе о сегодняшней выставке.

– Как я рада вас видеть, – поздоровалась Аннализа. – Спасибо, что рассказали об этом мероприятии. Я в полном восторге.

– Ну разве не чудо? – Джеки жестом указала на некоторые картины. – Кто знает, может, в один прекрасный день и твои работы окажутся здесь.

Аннализа коснулась груди. Если она вытащит счастливый билет, ее счастью не будет предела. Она познакомила Джеки и Томаса, и все трое отошли в сторону, чтобы поговорить.

Джеки упомянула несколько обязательных к просмотру картин и спросила:

– Ты еще не разговаривала с Шэрон?

– Не было случая, – уклончиво ответила Аннализа, не желая признаваться, что у нее просто не хватило на это духу.

Джеки развела руками.

– А ты знаешь, что она будет давать здесь уроки? Причем независимо от колледжа?

– Правда?

Аннализе словно протянули последний кусочек пазла, и картина ее жизни окончательно сложилась.

– Правда. Иди и запишись немедленно, не теряя ни минуты. Не знаю, остались ли у нее места, но учитель она прекрасный.

Всю робость Аннализы как рукой сняло: теперь она была готова мчаться вперед, не замечая препятствий.

– Вы не откажетесь меня представить?

– Идем.

Джеки пошла прямиком к Шэрон. Аннализа шепотом предупредила Томаса, что скоро вернется, и поторопилась за ней следом, размышляя на ходу, что, если класс окажется переполнен, она просто прикончит одного из студентов, и дело с концом. Ничего личного: это будет легкая и безболезненная смерть. Разве можно упустить такую возможность? Да ни за что на свете.

Джеки увела Шэрон в сторону от пятерых гостей, засыпавших ее вопросами о работе. Знаменитая художница выглядела лет на пятьдесят с небольшим – примерно столько было бы матери Аннализы, будь она жива. Теперь девушка поняла, что в присутствии Шэрон ее одолевал не страх, а кое-что другое. Это было все равно что оказаться рядом с человеком со сверхспособностями. Аннализу охватил трепет.

Джеки хлопнула в ладоши и представила их друг другу.

– У Аннализы настоящий талант, Шэрон. И будущим летом она перебирается в Портленд. Ты еще проводишь здесь занятия? Но самое главное: у тебя остались места?

Аннализа затаила дыхание, ища на лице Шэрон хоть какой-то намек на то, что она подарит ей тот счастливый билет в будущее.

Шэрон положила руки на пояс и пристально посмотрела Аннализе в глаза, словно читая у нее в душе. Потом перевела взгляд на Джеки и снова на Аннализу.

– Как ни странно, одно место еще осталось. – Даже в ее речи слышалось что-то волшебное: словно ее устами говорил ангел. – Если Джеки тебя рекомендует, мне этого достаточно.

Аннализа онемела. У нее пропало всякое желание шутить, на что она пойдет ради этого места. Все было слишком серьезно. По рукам девушки пробежал холодок. Она давила в себе бурю эмоций, с трудом веря, что все это происходит наяву.

Прошло неизвестно сколько времени. Аннализа очнулась от того, что Джеки махала у нее перед глазами рукой:

– Эй, ты еще здесь? У Шэрон есть свободное место.

Придя в себя, Аннализа отчаянно закивала и, поймав серебристый взгляд Шэрон, твердо ответила:

– Да, мне нужно это место.

– Я очень хочу, чтобы ты поехал со мной, – без оглядки прыгнув навстречу неизвестности, сказала Аннализа.

По пути в Пейтон-Миллз молодые люди остановились возле укромного пляжа в заливе Маквойт, о котором знал Томас. Оставив машину у дороги, они взяли по пиву и, кутаясь от ветра в куртки, пересекли небольшой лесок. За деревьями открывалась спокойная водная гладь. Кроме голосов влюбленных, тишину нарушал только щебет птиц, прятавшихся в древесных кронах.

Томас сидел, скрестив ноги, лицом к Аннализе.

– Погоди, ты серьезно?

Аннализа лежала на боку в нескольких шагах от Томаса и делала с него набросок. Она до сих пор была на седьмом небе от выставки и от встречи с одной из самых интересных, по ее мнению, женщин на земле. Подумать только, ей выпал шанс брать у этой женщины уроки, и надежда на то, что в один прекрасный день она во что бы то ни стало украсит своими картинами ее галерею.

Но кроме всего прочего, ее опьяняла близость Томаса.

– Если ты все еще не против, – кивнула Аннализа.

Томас – единственный, кого она захотела взять на выставку, единственный, кого она любит. Почему бы не доверить ему и все остальное?

Томас воткнул банку с пивом в песок и с преувеличенной серьезностью ответил:

– Честно говоря, уже нет. Я решил остаться в Вестоне. Прости, что разрушил твои надежды, но мне нравится жить с родителями. Да и отец уже пришел в чувство.

Аннализа приподняла бровь, подыгрывая Томасу:

– Неужели?

– Ты не поверишь. Когда мы вчера играли партию в гольф, он говорил, что гордится мной и ему очень стыдно, что он хотел лишить меня денег. Между прочим, он и о тебе спрашивал. Просил, чтобы ты заглянула поиграть в теннис и приглашал пообедать вместе. Он даже хочет заказать у тебя картину.

Никто не умеет лучше Томаса ее рассмешить. Даже если шутка иногда не очень, его улыбка слаще конфет из магазинчика Гарри.

Затеняя карандашом глаза на рисунке, Аннализа размышляла, смогут ли они с Томасом идти рука об руку, будут ли эти глаза всегда смотреть на нее.

– Жаль, тогда мне придется взять в Портленд другого парня. Все равно мне никогда не нравились скульпторы.

Томас скрестил руки на груди.

– Только попробуй.

– Вот увидишь.

Аннализа пожала плечами, не отрываясь от портрета. На Томаса было приятно смотреть, а еще приятнее было его рисовать.

Отбросив шутки, он спросил:

– Значит, ты правда хочешь, чтобы я поехал с тобой?

Стены, возведенные Аннализой, пали перед парнем, ставшим ее судьбой. Он спрашивает, серьезна она или нет? Ну что ж, ему не придется долго ждать.

– Если ты готов, то и я готова.

– Хм, тогда давай прикинем, какой у меня выбор. – Томас поднял руки ладонями вверх, словно чаши весов. Взвесив воображаемый груз правой рукой, он сказал: – Провести еще несколько лет в обществе моего невыносимого, твердолобого папаши? – Взвесив левой, добавил: – Или отправиться на поиски приключений с гениальной, талантливой, веселой, влюбленной в Элвиса девушкой моей мечты? Как думаешь, что лучше?

Сердце Аннализы вдруг накрыло волной чистейшего восторга, и эта волна выплеснулась наружу улыбкой, растопившей все ее сомнения. Это был всплеск на поверхности воды после ее отчаянного прыжка – и он с лихвой оправдал ожидания. Бог с ними, с сомнениями и страхом, что они будут тянуть друг друга назад – все это не имеет значения. Ведь ради подобных минут и стоит жить.

– Знаешь, что меня в тебе удивляет, Томас Барнс? – заметила Аннализа. Он смотрел на нее с блаженной улыбкой Будды. – Из-за тебя я уже забыла, что такое грусть. Ты словно взял и стер все мои печали, и мне остается только благодарить судьбу за то, что я тебя встретила. Кто же от такого откажется?

Кажется, Томаса искренне зацепили ее слова.

– Это самое трогательное, что я от тебя слышал, – ответил он. И добавил: – Не только от тебя – и от других тоже.

– Тогда запомни мои слова хорошенько, – посоветовала она, – они дались мне не так-то просто.

Томас сделал движение, чтобы подняться и подойти к ней, но Аннализа протестующе вытянула ладонь.

– Стой, я еще не закончила. Не шевелись.

Она стала растушевывать пальцем тень, которую он отбрасывал под лучами заходящего солнца, чтобы навсегда запечатлеть это мгновение.

Внезапно Аннализа вспомнила единственное, что ее огорчало:

– Нам надо быть помягче с твоей сестрой и все ей объяснить. Ты же знаешь, что твой отъезд разобьет ей сердце.

– Знаю… – согласился он, – но я не могу вечно быть рядом. У меня своя жизнь. И ты права – надо ей объяснить, что мы все равно ее любим. Пусть приезжает, когда захочет, я с радостью ее подвезу.

Аннализа вздохнула. Она хотела прояснить все до конца: у нее осталось последнее неразвеянное сомнение, и ей хотелось окончательно его истребить.

– Я полностью готова, Томас, но не хочу, чтобы по моей вине пострадала твоя семья.

– Знаешь, что я скажу? – слегка поменяв позу, ответил он. – Тогда тебе не надо было приходить в тот музей и ехать на игру с «Орлами» тем вечером. Не надо было быть собой… А теперь уже поздно – я увяз по уши и больше никуда не уйду. Забудь про моего отца и мой престижный колледж. Сразу после окончания семестра мы поедем в Портленд и больше не будем оглядываться назад.

Вот так его любовь развеяла остатки ее сомнений. Теперь их ничто не остановит – если не считать рисунка, который надо дорисовать, пока Томас сидит на месте.

Сообщив об этом Томасу, Аннализа снова взялась за карандаш и добавила:

– Но нам нельзя жить в одной квартире – Nonna убьет нас обоих. И перестань дергаться – ты портишь мне свет.

– А откуда Nonna узнает? – спросил Томас, почти не шевеля губами, будто чревовещатель. – Кроме того, по-моему, она ко мне подобрела.

– Губами можно шевелить, глупый, – ответила Аннализа, посматривая то на рисунок, то на него. – Только руками не мельтеши: я почти закончила. Даже если ты ей нравишься, она ни за что не одобрит, если мы будем жить вместе.

Аннализа чуть не добавила: пока мы не поженимся. Но в последний момент прикусила язык. Ничего, не все же сразу.

– Ну правда, как она узнает? – ухмыльнулся Томас.

– Что значит – как она узнает? – сделав вид, что в шоке от такого глупого вопроса, возмутилась Аннализа. – Ты что, первый день знаком с бабушкой? Мы вообще-то не в Нью-Йорк собрались, до Портленда рукой подать. Первым делом она пошлет кого-нибудь из родни на разведку, да и сама обязательно нагрянет в гости. Нам ни в коем случае нельзя жить вместе.

Аннализа заканчивала рисунок второпях: ей хотелось быть поближе к Томасу. Чтобы он сел рядом с ней.

– Ладно, договорились, снимем две квартиры. – Томас вызывающе скрестил руки на груди. – Но будем жить по соседству, дверь в дверь. И только пока не распишемся.

Аннализа обвиняюще наставила на него карандаш.

– Что я говорила? Хватит двигать руками.

Он опустился на колени и двинулся к ней.

– Отсюда плохо слышно.

– Кто-то у меня сейчас получит.

Аннализа бросила карандаш и блокнот на песок. Кому нужен дурацкий рисунок, когда перед ней сам натурщик?

Томас демонстративно подобрался к Аннализе на четвереньках, подкрадываясь, будто лев. Заразившись от него дурашливостью, Аннализа со смехом стала изображать тигрицу, вокруг которой наматывает круги ее самец. Добравшись до Аннализы, Томас оседлал ее.

Аннализа откинулась на песок. Он смотрел на нее сияющими, словно россыпь звезд, глазами. Где-то далеко в лесу завыл волк. Или не в лесу, а глубоко в ее сердце?

Томас медленно опустил голову и замер в нескольких сантиметрах от ее лица.

– Я люблю тебя, Анна. Ты не представляешь, как я тебя люблю.

Она зарылась пальцами в его волосы, заглянула в полные обожания глаза и ответила без тени сомнений:

– Я тоже тебя люблю.

Глава 14

Эмма преподносит сюрприз

В те же выходные Томас сообщил новости родителям и сестре, и, судя по тому, что он рассказал Аннализе по телефону, все прошло, как они и думали. Они с отцом накричали друг на друга, мистер Барнс заявил, что больше не даст сыну ни гроша, и ушел, хлопнув дверью. Миссис Барнс допила стакан и налила себе второй. Эмма ушла в свою комнату.

На следующей неделе Эмма не брала трубку, сколько Аннализа ей ни звонила. Встретив такое отношение со стороны Барнсов, трудно было не пасть духом. Но Аннализа с Томасом уже приняли решение, и, как правильно сказала Nonna, оно касалось только их двоих.

В конце апреля, когда окончательно сошел снег, Аннализа впервые собралась к своему парню в гости. Сколько бы Томас ни старался, ему никак не удавалось вытряхнуть Эмму из депрессии, и Аннализа надеялась, что ей повезет больше. Она прекрасно помнила, что такое одиночество, и хотела доказать Эмме, что никто ее не бросил.

Главное было найти время, когда мистера Барнса нет дома. И Томас предложил субботу. Его отец за долгую зиму изголодался по тренировкам и хотел сыграть партию в тридцать шесть лунок, после чего отобедать с друзьями в клубе.

Рано утром Томас забрал Аннализу из Миллз и, как в последние поездки, на выезде из города уступил девушке водительское место – потренироваться на безлюдной проселочной дороге. Томас подкатил к дороге два бревна, и Аннализа училась параллельной парковке. На то, чтобы освоить трюк, понадобилась не одна попытка. Девушка наградила своего инструктора поцелуем, и они поехали к Эмме, надеясь, что вдвоем сумеют ей помочь.

Дом Барнсов впечатлил Аннализу даже сильнее, чем она думала.

– Надеюсь, это не твой дом? – спросила девушка.

Шурша гравием, они ехали по длинной подъездной дороге к массивному белому особняку в колониальном стиле с высокими колоннами.

– Знаю, выглядит почти нелепо.

Почти? – фыркнула про себя Аннализа.

Томас припарковался с левого края стоянки и указал на берег моря, видневшийся в ветровое стекло.

– Вон там за бухтой – остров Уилби.

До Аннализы впервые дошло, как много теряет Томас, уезжая отсюда. Конечно, он упоминал, что у него богатая семья – и, учитывая, что его отец работал адвокатом и они жили в Давенпорте, в этом не было ничего удивительного. Но не до такой же степени!

– Даже не верится, что ты вырос в таком огромном доме. Ты точно готов попрощаться с роскошной жизнью… ради меня?

Томас взял Аннализу за руку и поцеловал в щеку.

– Будь я императором, отказался бы ради тебя от целой империи. Зачем она нужна, когда нет любимого человека и не с кем радоваться жизни?

Не будь он таким серьезным, она бы закатила глаза. Хотя Томас и любил спорт, в душе он был поэт, как и его сестра.

Ну и ладно, подумала Аннализа. Он опять победил. Так здорово знать, что он ни за что не откажется от их любви и от принятого решения. Удивительное доказательство симпатии – отказаться ради нее от всего этого великолепия. Нет, не симпатии, а преданности.

Выйдя из машины, они обошли чудовищный особняк, чтобы взглянуть на бухту. От дома к кромке воды будто кто-то раскатал широкий травяной ковер, уже начавший зеленеть после зимы. Чтобы его прополоть, у Аннализы наверняка ушло бы не меньше шести часов, но у Барнсов, скорее всего, работала целая бригада ландшафтных дизайнеров. Был чудесный безоблачный день, ветреный, но великолепный. По воде пробегали белые барашки. Интересно, каково это – жить в таком месте, не думая о деньгах, и каждый день, просыпаясь, видеть море? Неужели она завидует? Нет, скорее это тоска по несбыточной мечте.

На высоком шесте, торчавшем у берега, полоскались на ветру флаг штата Мэн и желто-голубой флюгер. Томас указал на парусник, покачивающийся на волнах у причала.

– Это наша новая яхта – отцовская радость и гордость. – Аннализа посмотрела, куда он указывает, и увидела парусную шлюпку поменьше по другую сторону причала. – А вон та лодка – моя. Вернее, была моей – теперь отец, конечно, заберет ее себе.

Томас проводил Аннализу через черный ход на кухню. Там их встретила миссис Барнс с подносом печенья.

– Честное слово, я очень рада, что ты пришла, Аннализа.

Ярко-зеленый фартук миссис Барнс выглядел так, будто раньше его никогда не надевали.

Аннализа взяла с подноса посыпанное шоколадной крошкой угощение и откусила кусочек.

– Очень вкусно, – соврала она.

Если встречаешься не с итальянцем, не стоит ожидать от еды слишком многого. Девушка старалась не пялиться чересчур откровенно на дорогую технику, которой была нашпигована продуманная до мелочей кухня. Nonna бы на ее месте не выдержала.

Миссис Барнс поставила поднос.

– Я хочу вам кое-что сказать. Послушайте, пожалуйста.

Аннализа переглянулась с Томасом. Он был удивлен не меньше ее.

– Я… – У миссис Барнс покраснели глаза. – Я очень рада за вас. Мне очень жаль, что Билл так плохо принял новости. Я пыталась его переубедить, но он упрямец, каких мало. Как я уже миллион раз говорила, Томас, он просто хочет для тебя лучшего…

– И никто лучше его не умеет это показать, – перебил Томас.

– Позволь мне закончить, – строго сказала миссис Барнс. – Боюсь, что он просто не понимает, что хорошо, а что плохо. Его родители были такие же. Фактически они вынудили его пойти на юридический факультет и приговорили к работе в семейной фирме. Я рада, что ты поступаешь по-своему, и, наверное, в эту самостоятельность входит и выбор любимой женщины.

Она обернулась к Аннализе, которая была очень рада подобной откровенности.

– Судя по рассказам Томаса и Эммы, ему повезло, что он тебя встретил… – сказала миссис Барнс. – И он так много о тебе думает… Что бы ни говорил Билл, для меня важно будущее моего сына. Ваше общее будущее. И я поддерживаю ваше решение. Я рада, что вы полюбили друг друга. Верите или нет, давным-давно и мы с Биллом были похожи на вас… – Ее лицо вдруг исказилось от горечи.

– Спасибо, миссис Барнс. – Аннализу искренне тронули ее слова.

Томас шагнул вперед.

– Спасибо, мама. Нам было важно это услышать.

Мать и сын неловко обнялись, и Аннализа подумала, миссис Барнс кажется ужасно одинокой, совсем как Nonna.

Разомкнув объятия, миссис Барнс вытерла руки о фартук, словно стряхивала с них пыль прошлого.

– Вот и все, что я хотела сказать. А теперь идите, займитесь своими делами.

– А где Эмма? – спросила Аннализа. Может, она сейчас сюда придет, как и миссис Барнс? – Я хочу с ней поздороваться.

Томас собрался уходить из кухни и поманил девушку за собой.

– Она наверху.

Миссис Барнс развязала фартук, словно в знак того, что ее дело сделано.

– Эмма скоро спустится.

Аннализа пошла по коридору за Томасом. Они свернули налево, потом направо, потом пошли по другому коридору и оказались в гостиной. У Аннализы было такое чувство, что весь ее дом мог бы поместится в этой комнате, но она прятала свою робость. Дело ведь не только в доме. Сколько бы печенья ни напекла миссис Барнс и как бы она ни извинялась – все равно здесь не станет уютнее. Не поможет ни голова лося над камином, ни акварели на тему гольфа, висевшие на стене.

– За всю свою жизнь я не видела столько подушек, – шепотом призналась Аннализа, разглядывая роскошный диван, повернутый к эркерным окнам с видом на бухту. Девушка уставилась на массивную масляную картину, висевшую над диваном. Знакомый пейзаж: осеннее побережье Мэна – парусники и рыбацкие лодки покачиваются на волнах, чайки ныряют в воду, охотники на лобстеров сгружают добычу на причал, ветер гнет мачты и тревожит море.

Давенпорт как он есть. Аннализе никогда не интересно было его рисовать: красивый пейзаж, но в нем не было вызова. Она села на диван, чувствуя, какой он упругий. Она закинула руки за голову и посмотрела на море.

– Так вот значит каково это – быть Томасом Барнсом. Вот это жизнь.

Томас сел рядом.

– Давай меняться.

Поймал ее на слове.

– Ну если только на один день. Но я не буду рисовать вид из этого окна.

– И все равно все это скоро будет не мое, чтобы меняться, – с непривычной холодностью добавил Томас.

Отчего-то чувствуя себя обязанной немного оживить этот дом, Аннализа спросила:

– Ты не против, если я поищу Эмму? Что-то я за нее волнуюсь. В какой из пятидесяти комнат она живет?

Следуя указаниям Томаса, Аннализа поднялась по лестнице и пошла по длинному коридору, где гулко отдавалось эхо ее шагов, по пути любуясь семейными фотографиями на стенах. Дойдя до комнаты Эммы, она торопливо постучала. По другую сторону двери играла пластинка с записью «Битлз».

– Эмма, привет, можно войти? Это я, Аннализа.

Она приложила ухо к двери и прислушалась, но услышала только голос Пола Маккартни, который объявлял, что сейчас споет колыбельную.

Постучав второй раз, она повысила голос:

– Эмма?

– Чего тебе надо? – раздался из-за двери злой голос. – Мне не о чем с тобой разговаривать.

С тех пор как Томас сообщил новости, прошло больше недели, но ясно было, что рана еще не зажила.

– Пожалуйста, впусти. Я просто хочу поговорить.

Не услышав ответа, Аннализа попробовала повернуть ручку и открыла дверь.

Бледная как смерть Эмма сидела в дальнем конце комнаты на пуфике рядом с проигрывателем, босая, обхватив ноги руками.

– Я не разрешала тебе войти, – буркнула она.

– Я хочу все объяснить, – тихо ответила Аннализа и, не дожидаясь приглашения, вошла в комнату. Стены были окрашены в горчично-желтый цвет, и, кроме разбросанных по полу пластинок, кругом царили чистота и порядок. В окне за спиной у Эммы виднелся парусник.

– Я знаю, что тебе тяжело, – начала Аннализа, – но, пожалуйста, не думай, что мы тебя бросили. Первым делом мы стали обсуждать, с каким удовольствием будем брать тебя в Портленд… ты сможешь приезжать, когда захочешь.

– Ты отбираешь его у меня, – даже не глядя на Аннализу, ответила Эмма.

Ничуть не удивившись выпаду, Аннализа сделала еще шаг вперед и заметила, что с Эммой что-то не так. Остекленевшие глаза и сбивчивая речь… Она просто злится?

– Ты неправильно на это смотришь. Никого я не отбираю. Нам хорошо втроем, когда мы вместе. И наш переезд ничего не изменит. Мы все равно все время будем видеться. Я люблю твоего брата, Эмма. Ты ведь понимаешь, о чем я?

– Еще как понимаю.

Песня «Битлз» закончилась, только шуршала пластинка. Эмма распрямилась и опустила босые ноги на ковер.

– С тех пор как ты появилась, я его почти не вижу, – прорычала она. – Он бросает меня, и все из-за тебя!

– Неправда, – возразила Аннализа. Не верилось, что эта же самая девочка рисовала с ней на веранде и мечтала создать лес поющих деревьев. – Я никогда еще не видела, чтобы брат так любил сестру. И никто не сможет этого изменить. Томаса хватит на нас обеих, понимаешь? – Аннализа опустилась на колени, не доходя нескольких шагов, чтобы не пугать Эмму. Она старалась сохранять спокойствие, но внутри бушевала буря. – С тобой все хорошо?

Эмма посмотрела на нее стеклянными глазами.

– Терпеть тебя не могу, и уроки твои тоже. Ты и рисовать-то как следует не умеешь.

– Ты это не серьезно, я знаю.

Слова девочки больно укололи.

Снова заиграла музыка: теперь группа Fab Four исполняла Carry That Weight. Эмма неуклюже оттолкнулась от пуфа. Аннализа боялась, что девочка накинется на нее, но вместо этого она покачнулась и упала на пол.

Перепугавшись, Аннализа бросилась к ней.

– Что с тобой?

Музыка вдруг заорала так громко, что напряжение в комнате еще сильнее возросло.

Аннализа заметила в кресле бутылочку с таблетками, и жуткий страх стиснул горло. Девушка схватила бутылочку и прочитала этикетку: «Валиум».

Взвинченная страхом, она положила Эмму к себе на колени, вгляделась в ее лицо и похлопала по щекам, надеясь привести девочку в чувство. Глаза были открыты, но сознание блуждало где-то далеко. Аннализа инстинктивно сунула два пальца девочке в рот, надеясь нащупать таблетки.

– Сколько штук ты приняла? – спросила она.

– Какая разница, – вяло пробормотала Эмма. – Я не смогу жить здесь одна. Какое тебе дело? – Ее мутные глаза закатились. – Я всем мешаю…

Кажется, ее покидало сознание; глаза закрылись.

– Томас! – стараясь не терять присутствия духа, крикнула Аннализа. – Мне нужна помощь!

Она не знала, что делать, но понимала, – надо действовать быстро. Девушка крикнула еще раз, однако шансов, что ее кто-то услышит в этом гигантском доме, было мало. Значит, желательно вызвать у Эммы рвоту. Раньше она такого не делала, но надо было попробовать, прежде чем бросать девочку и бежать за помощью. Эмма безвольно перекатилась на бок, и Аннализа сунула два пальца ей в горло.

– Эмма, – отчаянно взмолилась она, – ну помоги мне. Надо, чтобы тебя стошнило.

Девочка что-то промямлила.

– Томас! – закричала Аннализа.

В ее голосе слышался страх.

Эмма стала давиться, и Аннализа засунула пальцы еще глубже. Тогда наконец сработало, и на ковер полилось содержимое желудка Эммы. Аннализа увидела в луже рвоты полурастворившиеся оранжевые таблетки и густую оранжевую жидкость.

Аннализа встала – больше она ничем не могла помочь.

– Эмма, я за помощью. Скоро вернусь.

И она выбежала из комнаты.

Мистер Барнс прибежал в комнату ожидания Медицинского центра Давенпорта прямо с гольфа.

– Где она?

В его вопросе сквозили гнев и страх. Манжета правой штанины была испачкана травой; из заднего кармана торчала перчатка для гольфа.

Томас и Аннализа уже час провели в больнице. Они сидели на стульях возле стены, половину из которых занимали другие посетители, с тревогой ждавшие новостей о своих родных. В зале пахло болезнью, хлоркой и горем.

Услышав голос мистера Барнса, оба подняли головы. Томас указал направо, в коридор.

– В палате 301. С ней мама. Она поправится, отец. Аннализа спасла ей жизнь.

Мистер Барнс свирепо покачал головой, промчался мимо стойки регистрации и толкнул распашные двери.

Томас сгорбился. Аннализа положила руку ему на спину. Она не знала, что еще сказать. Ей ужасно не нравилось, что он считал себя в ответе. С тех пор как они приехали в больницу, Томас почти только об этом и говорил. К счастью, Эмма была вне опасности. Врачи промыли ей желудок и поставили капельницу. Она уже разговаривала.

Аннализа и сама чувствовала вину. А как иначе? Конечно, не она дала Эмме таблетки. Но разве она не знала все это время, что девочка плохо воспримет новости об их переезде в Портленд? Надо было заранее пойти с Томасом и рассказать новость вместе. Или, если уж на то пошло, вообще не звать Томаса с собой. Аннализу раздирали противоречивые чувства. Ей было больно, ведь Эмма пошла на такой страшный шаг, потому что хотела умереть. Теперь это событие никогда не изгладится из ее памяти.

Пока они молча сидели и ждали, Аннализу стали переполнять сомнения. Еще утром она была твердо уверена в своем решении, но теперь лицо Эммы, перед тем как она потеряла сознание и из рта у нее полилась рвота, не шло у нее из головы.

Надо было всего лишь прислушаться к тому, что говорили другие, и ничего бы не случилось. Ведь даже Nonna, у которой не было никаких скрытых мотивов, ее предупреждала. Даже мистер Барнс в данном случае оказался прав, требуя, чтобы они с Томасом расстались.

Но нет, Аннализа поддалась велению сердца. Махнула рукой на мнение бабушки и родителей Томаса, а самое главное – на то, что подсказывал ей здравый смысл, и решила, что надо разобраться в чувствах к Томасу. И что же хорошего из этого вышло? Она успешно разрушала семью Барнс.

Аннализа пыталась убедить себя, что дело не в ней. Что даже если бы Томас не уезжал из Давенпорта, Эмма с ее ранимым характером все равно рано или поздно попала бы в больницу… Ведь она и до этого однажды пыталась покончить с собой. Но от таких мыслей было мало проку.

Она закрыла глаза. Вот бы ничего этого не случилось. Как сложилась бы жизнь Эммы, если бы Аннализа не поехала на концерт Cold River или у нее хотя бы хватило благоразумия не напиваться и не курить траву до полного помрачения? На следующий день она ведь могла выпроводить Томаса еще до того, как тетя затащила его на субботний ужин. Или не писать у него на руке номер своего телефона, будто глупая школьница. С этого все и началось. С той минуты жизнь бедняжки Эммы вошла в новую колею и привела ее в больницу. И теперь Аннализа гладит по спине парня, которому почти сломала жизнь.

Конечно, Аннализа любила Томаса – и Эмму тоже – иначе у нее не болело бы за них сердце. По Томасу, который ссутулился на стуле, закрыв лицо руками, было видно, что он винит во всем себя. Если бы только Аннализа могла вывести его из этого состояния! Она уже пыталась его убедить, что он не виноват – он единственный скрашивал Эмме жизнь. Аннализу мучила вина за то, что она натворила, вклинившись между Барнсами.

Интересно, Томас тоже жалел, что добивался внимания Аннализы? Или он думал иначе? Но даже если он не сомневался, что хочет быть с ней, он наверняка ругал себя за то, что решил поехать в Портленд.

Аннализа тоже начала сомневаться в своем решении. Как бы она ни любила Томаса, как бы ни мечтала не расставаться с ним ни на минуту, в жизни не все дается так просто. В конце концов, его решение уехать в Портленд предсказуемо проехалось не только на нему, но и по Эмме. У Аннализы перехватило горло. Терзаясь угрызениями совести, она погладила Томаса по спине.

Распахнув двери, мистер Барнс выскочил из палаты и, не обращая внимания на других людей с такой же, как у них, бедой, закричал:

– Видишь, Томас? Теперь ты видишь?

Его негодующий вопль оглушительно прозвучал в гнетущей тишине. Все повернули к нему головы. Аннализа сжалась, а Томас с вызовом посмотрел на отца.

Мистер Барнс двинулся к ним и остановился в трех шагах от Томаса. Он обвиняюще указал на сына, совсем как Эмма недавно с Аннализой.

– Гордишься собой? Теперь ты видишь, к чему приводят твои дурацкие решения? Это все равно что запустить цепную реакцию, понимаешь?

Дыша с таким видом, словно его скоро хватит удар, отец Томаса перевел палец на двери палаты.

– Это все ваша вина.

Аннализе нечего было возразить. Томас еще сильнее сгорбился на стуле.

Мистер Барнс подался ближе.

– Я лишь хочу, чтобы ты и твоя сестра добились в жизни успеха. У тебя есть все: Вестон, гарантированная работа в фирме, но ты выбрасываешь свою удачу на помойку ради девчонки, которая недостаточно хороша для нашей семьи. Посмотри на меня, сын.

Томас сжал зубы и посмотрел на отца. Аннализа была слишком напугана, чтобы его поддержать. Точно так же она съеживалась, когда выходил из себя ее собственный отец.

– Делал бы, что велено, только и всего! – продолжал распаляться мистер Барнс. – Может, я и прожженный сухарь, но повидал всякое. – Подняв палец, он рявкнул: – Уж я-то знаю, о чем говорю!

Дрожа от страха, Аннализа увидела, что к ним бежит женщина с короткой стрижкой: местная медсестра.

– Простите, здесь не положено так себя вести.

Мистер Барнс выдохнул – видимо, он наконец выговорился. Или так только показалось Аннализе. Переведя дух, он продолжил:

– Твое счастье, что у Эммы все обошлось.

У Томаса все же кончилось терпение.

– С какой стати ты сваливаешь вину на нас, ты, безмозглый ублюдок? Именно ты своим жалким существованием отравляешь нашу семью. Прости господи, да с таким отцом, как ты, у Эммы не было ни малейшего шанса вырасти нормальным ребенком!

– Господа, – прервала его медсестра, – я позову охрану, если вы не умолкнете и не покинете помещение.

Мистер Барнс налился краской – Аннализе показалось, что у него того гляди лопнут сосуды на лбу. Коснувшись Томаса дрожащей рукой и храбрясь изо всех сил, она сказала:

– Пойдем, Томас.

– Нет, Анна, надо закончить дело. – Вскочив со стула, Томас приблизил лицо к мистеру Барнсу и яростно прошипел: – Это из-за тебя моя сестра пыталась покончить с собой. Ее отравил ты и твоя проклятая интрижка.

– Я зову охрану, – громко объявила сестра, торопясь к своему столу.

Собрав остатки сил, Аннализа вскочила. Голова кружилась от смеси страха и гнева.

– Прекрати. Томас. Идем.

Больше всего ей хотелось убежать отсюда, но надо было защитить Томаса.

Мистер Барнс резко повернулся к Аннализе, уставившись на нее горящими красными глазами.

– А ты, деревенщина, лучше не лезь, куда не просят. Не будь тебя, ничего бы не случилось.

Его выпад был словно пощечина.

Защищаясь, Аннализа подняла руки – ей казалось, что она видит перед собой отца. В ту же минуту Томас замахнулся и со всей силы врезал отцу кулаком. Мистер Барнс отшатнулся и упал на пол.

Томас кинулся следом. Застыв от ужаса, Аннализа смотрела, как ее любимый парень прыгнул на отца. Мистер Барнс не уступал ему и дрался точно одержимый, пока их не растащили двое охранников.

Дрожа от страха, Аннализа смотрела, как охранники выводят драчунов, все еще кидающих друг другу оскорбления, из зала ожидания. Сворачивая за угол в сторону выхода, Томас обреченно посмотрел на Аннализу подбитыми глазами.

Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга – и это было похоже на долгий разговор без слов – так много чувств заключалось в их взгляде, что у Аннализы окончательно перехватило дыхание.

Охранники наконец утащили Томаса. Аннализа все сильнее убеждалась, что именно она испортила ему жизнь.

Глава 15

Смирительная рубашка

Как бросить человека, которому ты, возможно, нужна больше всего на свете? И которого ты любишь до боли в сердце? Эти вопросы мучили Аннализу все последующие дни после попытки самоубийства Эммы. В тот день забирать Аннализу в Пейтон-Миллз пришлось Нино. Девушку так потрясло случившееся, что, почти ни слова не сказав кузену и бабушке, она убежала в свою комнату и спряталась под одеялом.

Несколько дней она плакала. Кажется, все спокойствие, достигнутое за два года после смерти родителей, просто исчезло. Словно страдания, которые доставлял ей отец, когда кричал на маму, и горе, которое она ощущала на похоронах родителей, были вытащены на поверхность. Хотя вся ее вина – в том, что она влюбилась, да еще попыталась помочь девочке в похожих обстоятельствах.

День за днем она отказывалась от еды и от рисования, и только любовь к Томасу грызла ее изнутри. Nonna была сама доброта – приносила еду, разрешала прогуливать школу – потому что видела, как тяжело приходится внучке.

Кроме ванной, Аннализа вышла из комнаты только один раз – посмотреть репортаж о расстреле в Кентском университете, который только подтвердил, насколько ужасная штука – жизнь. Никсон по-прежнему нарушал обещания, посылая людей на смерть, теперь ко всему прочему распорядившись ввести войска в Камбоджу. Подростки возраста Аннализы пытались отстаивать то, во что верили – то есть права всех граждан Америки – по крайней мере, им так казалось. Но солдаты Национальной гвардии хладнокровно их расстреляли, точно так же, как агенты ФБР застрелили лидера «Черных пантер» Фреда Хэмптона.

Какой смысл вообще вылезать из кровати?

Несколько раз Аннализа разговаривала с Томасом по телефону. Эмма уже поправилась и была дома, в полной безопасности. Томас хотел приехать к Аннализе, но она отвечала, что еще не готова. Она знала, он нуждается в ней, однако ничем не могла помочь.

Ей до сих пор снилось по ночам, как мистер Барнс обвиняюще смотрит, бьет и осыпает ее бранью. Когда она наконец рассказала обо всем бабушке, Nonna долго ругалась по-итальянски, взывая к Богу об отмщении.

После недели пропусков школы Nonna строго поговорила с внучкой и велела возвращаться к нормальной жизни.

– Ты только и твердила, как бы поскорее окончить школу, а теперь прячешься в кусты? Нельзя валяться в кровати день-деньской.

– Почему, Nonna? Какой в этом толк?

Не успела Аннализа это сказать, как вспомнила Эмму, которая твердила то же самое. Господи, неужели и она пошла по дорожке отчаяния и безнадежности? Любовь отравляет. Разве можно винить Эмму за то, что она замкнулась в себе и выбрала легкий путь?

Когда Аннализа задала этот вопрос бабушке, та ответила:

– Господь поможет тебе в пути, но ты должна сама сделать первый шаг.

Аннализа задрала одеяло к подбородку.

– И что же за шаг?

– Ты должна встать с кровати.

Как будто это очень просто.

Аннализе понадобилось несколько дней, чтобы принять совет бабушки, однако было понятно, что Nonna права. Сколько дней Аннализа смотрела на краски, кисти и мольберт и представляла, что будет, если взять кисть в руки… Может, рисование станет решением ее проблем?

В конце концов она вылезла из кровати и встала на колени. Сложив руки, она произнесла длинную молитву, прося Бога указать ей путь. Nonna права: нельзя больше лежать в постели. Поднявшись с коленей, Аннализа обернулась к мольберту. Она не знала, что будет рисовать, но надо было с чего-то начать – а какие еще варианты? Хотя весь апрель Аннализа рисовала на улице, пока она была не готова подставлять лицо солнцу и слушать мелодию маминой музыкальной подвески.

Чувствуя, что совершает подвиг, девушка села перед чистым листом бумаги и уставилась на него. Она мечтала очутиться внутри и начать все сначала. Почувствовав желание приступить к делу, Аннализа взяла тюбики с изумрудно-зеленой и черной краской и выдавила на палитру. Взяв широкую плоскую кисть, она обмакнула щетинки в краску, стала смешивать и получила темно-зеленый оттенок цвета зависти.

Удовлетворенная цветом, Аннализа набрала побольше краски и поднесла кисть к мольберту. Она понятия не имела, что будет рисовать, но ей было все равно. Она сделала первый шаг – выбралась из постели. Теперь настало время сделать второй – нанести на бумагу краску. Не используя смывку, Аннализа нарисовала на белом листе длинную темно-зеленую полосу. Она надеялась, что теперь в ней пробудится художница, однако ничего подобного не произошло. Скорее ее старания походили на пустой расход краски – все равно что бессмысленно махать рукой на врага.

Аннализа мазнула еще и еще – она чувствовала себя кораблем с ветром в парусах, но без компаса. Вдруг на нее нахлынула такая сильная печаль, что она махнула кистью, забрызгав бумагу и ковер темной краской. Горло перехватило, словно ее душили, и она стала размахивать кистью, будто сумасшедший Джексон Поллок, осыпая брызгами комнату.

Откуда-то пришло примитивное желание заорать, и Аннализа закричала как дикий зверь, выплескивая с криком и взмахами кисти все скопившееся наружу. Только это был вовсе не прорыв в искусстве – Анализа не пыталась выразить себя путем абстракции – она просто-напросто сходила с ума.

Девушка швырнула кисть, и та полетела через комнату, будто нож, забрызгав кровать и потолок. Пылая от гнева, Аннализа схватила мольберт и швырнула его на пол. Потом смахнула со стола палитру с ядовито-зеленой краской, тюбики и банку с кистями на пол – все в одну кучу – именно такой хаос творился у нее сейчас в душе.

В комнату вбежала Nonna:

– Господи помилуй! Что тут творится?

Аннализа посмотрела на нее взглядом человека, который только что избавился от смирительной рубашки. Она не знала, что сказать, но понимала, что нашла ответ. Искусство и любовь не могут ужиться вместе – у нее больше не было в этом сомнений.

– Ты хочешь со мной порвать? – растерянно спросил Томас.

Они шли по тротуару по соседней с Аннализой улице. Это было на следующий день. Томас попытался взять Аннализу за руку, но она спрятала ладони в карманы своего красного пончо.

Они радовались весне, которая пришла на смену непогоде. Каждый маленький газон зазеленел ярко-зеленым цветом. В садах просыпались к жизни ростки. Какая-то часть Аннализы Манкузо расцветала вместе с ними, словно бутон, которому наконец пришла пора распуститься – или цветок, поднимающийся из пепла.

– Да, – сочувственно глядя на него, ответила она.

Томас пал жертвой – только не Вьетнамской войны, а войны на любовном фронте, как случалось со многими молодыми парами. А еще жертвой борьбы за искусство, потому что Аннализе пришлось принять решение. Когда ее одолевали сомнения, она сразу вспоминала Шэрон Максвелл. Шэрон добилась нынешних успехов лишь благодаря непоколебимой преданности искусству.

Преданность – вот правильное слово. Разумеется, Томас предан ей, и Аннализа предана ему во всем, кроме одного. На самом деле именно из-за этой преданности она отпускала его на свободу, чтобы жизнь любимого не пошла под откос. Пройдет несколько недель или месяцев, и он вернется к привычной жизни, и будет рад, что они расстались.

Но видеть его горе было невыносимо. А что он ожидал услышать от Аннализы, когда она наконец ему позвонит? Хочешь знать, чем я занималась? Всякой ерундой… рисовала, делала уроки… сам понимаешь. Что я думаю про ту историю с Эммой и как отношусь к тому, что твой отец на меня накричал? Какие пустяки. Волнует ли меня твоя драка с отцом? Она уже вылетела у меня из головы. Все отлично. Ты уже собрал чемодан, чтобы ехать в Портленд?

Прошло две недели с попытки самоубийства Эммы, и Аннализа как никогда была уверена в том, что любит Томаса и Эмму до такой степени, что готова поставить их благополучие на первое место. Порвать с Томасом оказалось просто мучительно, но это решение было наилучшим выбором для них троих. Аннализа постоянно напоминала себе, что, если ты кого-то любишь, ты должна его отпустить.

Кроме того, Аннализа эгоистично напоминала себе, что после своего срыва ровным счетом ничего не нарисовала. А значит, ее любовь к Томасу мешала не только его семье – она мешала и ее вдохновению.

Однако оставалось одно «но»…

Как только Аннализа приняла решение расстаться с Томасом, страсть к творчеству стала пробуждаться, точно клокочущий вулкан. Листок бумаги с пятнами зеленой краски на мольберте больше не казался ей насмешкой. Он ее манил. Аннализа была готова. Единственное, что ее останавливало: надо было покончить с их отношениями и двигаться дальше. Разрыв с Томасом ранил сильнее, чем показывала Аннализа, но зато пробуждал в ней гордость. Она сделала выбор, он дался нелегко, однако был единственно верным. Выбор Шэрон Максвелл – который не смогла сделать мать Аннализы. Она больше не будет такой уязвимой и не допустит, чтобы ей снова причинили боль.

В конце концов, нельзя забывать о своей работе и обязательствах перед собой и своей судьбой. Основная задача Аннализы – вооружившись кистью, отправиться в Портленд и следовать своему призванию. Надо сделать все возможное, чтобы ее картины висели у Шэрон Максвелл на следующей апрельской выставке.

– Только не говори, что все осталось по-прежнему, – скрестив руки на груди, наконец ответила Томасу Аннализа.

Что бы он ни говорил, он все равно не изменит ее мнения.

Крайне расстроенный, Томас стиснул кулаки.

– Вот именно, что по-прежнему. Случившееся никак не влияет на мои чувства к тебе. Я долго думал о переезде и все равно готов. Я искал тебя всю свою жизнь – по крайней мере, большую часть жизни. Разве я могу тебя отпустить? Эмма справится и найдет себя, а мы ей поможем. Но я хочу поехать с тобой в Портленд. Хочу, чтобы мы начали жизнь с чистого листа.

Они перешли на другую сторону улицы.

– Томас, тебе нужна жена, дети, работа в стоматологии и маленький заборчик. Я не смогу этого дать, неужели ты еще не понял?

Может, Аннализа немного лукавила, но важнее всего было выстроить между ними стену, которую Томас не сможет сломать.

– Понял! Но я ведь тебе уже говорил, что… готов от этого отказаться.

Оказывается, недостаточно ему объяснить, что она не может рисовать и что отношения с ней не стоят того, чтобы лишиться семьи и образования – а последнее утверждение Томаса доказало, что к этому все и шло.

Перейдя через дорогу, они свернули налево, чтобы сделать круг и вернуться к дому Аннализы.

– Сейчас тебе кажется, что ты готов, но поверь, однажды ты меня за это возненавидишь. Мы начнем ссориться из-за того, что портим друг другу карьеру, и ты окончательно лишишься семьи и наследства – и не сможешь меня простить. – Аннализа замолчала, когда они проходили мимо голого по пояс соседа, прилаживающего новый почтовый ящик. Оказавшись на приличном расстоянии, Аннализа шепотом добавила: – А я не смогу простить тебя, а себя буду ненавидеть.

– Разве ты не понимаешь? – спросил Томас. – Ты не станешь знаменитой художницей, пока не откроешь сердце…

– Чему? Любви?

Аннализа остановилась и повернулась к Томасу. Несмотря на весь его ум, в нем оставалось еще слишком много наивности.

– Да, любви, – убежденно ответил Томас, буквально вонзая ей кинжал в сердце.

Аннализа посмотрела ему в глаза, стараясь донести свою мысль.

– Неужели ты не видишь, что я тебя люблю? Так люблю, что хочу только лучшего для тебя и твоей сестры, даже если ты этого не понимаешь.

Принять решение было проще, чем сказать об этом Томасу: все ее существо жаждало кинуться ему в объятия. Но Аннализа отмела все желания в сторону, напоминая себе, что любовь требует жертв.

– Не твое дело решать, как мне жить, – возразил он. – И не тебе защищать Эмму.

Аннализа рубанула воздух рукой. Она должна быть сильной.

– Поверь, однажды мы поймем, что были правы, расставшись именно сейчас. Я всегда буду оглядываться назад и вспоминать, как сильно тебя любила.

Томас взъерошил волосы и вцепился в них.

– Я никогда не пожалею о том, что мы встретились, это точно.

Аннализа пошла дальше, отчаянно надеясь, что приняла верное решение. Как легко было обо всем рассуждать, когда Томаса не было рядом!

Когда он двинулся за ней, она добавила:

– Если мы не расстанемся, боюсь, я буду жалеть, что мы остались вместе. Послушай, это ответственное решение. Для нас обоих. Я поеду в Портленд одна, а ты окончишь Вестон и поступишь в Стоматологический колледж в Нью-Йорке, а потом найдешь девушку в сто раз лучше, чем…

Аннализа запнулась – эти слова ее душили.

– Лучше, чем я, – с разрывающимся сердцем закончила она.

Сама мысль о том, что Томас будет с другой, была чистым адом, и Аннализа отмахивалась от нее.

Томас страдальчески свел брови и дрожащими губами произнес:

– Ты сама не веришь в то, что говоришь, Анна. Не знаю, кто виноват – твои родители, мои… или тебе просто страшно, но только послушай меня – нельзя расставаться с тем, кого любишь.

Аннализа снова остановилась и посмотрела на него.

– Можно, Томас. – Она взяла его за руку, и от его прикосновения в сердце будто повернулся нож. – Иногда именно так и приходится поступать.

– А ты настолько хорошо в этом разбираешься? – покачал он головой.

– Вовсе нет. Но я ведь не идиотка. Только посмотри, что происходит. Твоя сестра думает о самоубийстве, и ты ей нужен. И твоей матери, скорее всего, тоже. А ты хочешь бросить их, свое образование и наследство ради девушки, которая не может обещать тебе то, о чем ты мечтаешь. Мне надо рисовать: вот и все, что я сейчас знаю.

Томас прижал ладони к глазам, сжал губы и опустил голову. Она его растоптала. Хотя что говорить? Она растоптала и себя тоже.

Глубоко вздохнув, Томас сказал:

– Рвать с тем, кого ты любишь, – это всегда ошибка. В любом случае. Господи, Анна. Всегда найдется какой-нибудь повод. Не будь моей сестры, наших родителей и Вестона, ты придумала бы что-нибудь еще.

– Может быть.

У Аннализы сердце обливалось кровью, а Томасу следовало пойти в адвокаты: так пылко он защищал свои доводы.

– Дело в том, что когда мы влюблены, – продолжал Томас, – мы поддерживаем друг друга и встречаем беды вдвоем. Поэтому нам незачем расставаться – надо найти способ вместе преодолеть преграды.

По ее щеке скатилась слеза.

– Я смотрю на это иначе. Все меняется. А если мы разлюбим друг друга? Тогда жертвы будут напрасны. Я не готова отказаться от живописи, но если мы останемся вместе, у меня пропадет стимул, и со временем я стану ненавидеть себя за то, что в эту минуту мне не хватило стойкости. Тебя я тем более возненавижу. Я слишком тебя люблю, чтобы допустить такое.

Сегодня у него были голубые глаза – самые грустные голубые глаза на свете.

– Отпусти меня, – прошептала Аннализа и разомкнула руку, которой сжимала его ладонь.

– Как я могу тебя отпустить?

Он выглядел так, словно только что лишился всего на свете.

Аннализа больше не могла видеть его таким.

– Если сильно любишь, то отпусти…

Еще никогда ей не приходилось так переступать через себя.

Слова Аннализы повисли в воздухе, словно затихающие отзвуки рояля, знаменующие окончание пьесы. Пропади оно все пропадом, это было все равно что снова терять родителей, но приходилось держаться. Черт возьми, она просто обязана быть сильной.

Дойдя до бабушкиного дома, Аннализа окончательно упала духом и чувствовала себя так, словно из нее вынули все жилы – словно от нее отвернулся и мир, и сам Господь Бог.

Остановившись возле своей машины, Томас втянул воздух и шумно его впустил, будто пытался избавиться так от отчаяния. Аннализа стояла в нескольких шагах, но не могла на него смотреть и мечтала, чтобы он просто уехал, пока у нее не подломятся ноги.

– Будь счастлива, Анна, – наконец сказал он, оборвав последнюю нить, которая их связывала. Он смирился с ее решением, и теперь все было кончено.

Аннализа заставила себя взглянуть на него в последний раз. Она открыла рот, однако слова не шли с языка. Она уже сказала, что требовалось – он должен уехать, пока она не забрала все назад. Аннализа хотела сказать, что любит его… но не имела права. Ну разве не смешно? Она так любила Томаса, что даже сейчас не решалась ему об этом сказать.

– Прощай, Томас, – все же выговорила она, ощущая на языке пепел их погубленной любви.

Он отвернулся и сел в машину. Еще прежде, чем «Фольксваген» тронулся с места, из глаз у Аннализы хлынули слезы. Но она спрятала их от Томаса и, собрав последние силы, подошла к дому и поднялась по лестнице.

А потом он уехал.

Аннализа рухнула в кресло на веранде и разревелась – так горько она не плакала с самой смерти родителей – слезы будто высасывали из нее жизнь, как гробовщик обескровливает труп. От рыданий у девушки дрожали губы, она молилась Богу, чтобы все было не зря.

Ветряные колокольчики у нее над головой тихо звякнули. Значит ли это, что мама одобряет решение дочери, велит встать и бороться дальше?

Глава 16

Незабываемое прощание

За те несколько недель, которые ушли у Аннализы на сборы в Портленд, на нее иногда накатывали тоска и одиночество, но она захлопнула за собой все двери и запретила отчаянию от потери Томаса и Эммы терзать ей душу.

Сосредоточившись на своем главном деле, Аннализа работала над картиной по мотивам попавшегося ей изображения Мэри Энн Веккио, одной из жертв того ужасного дня в штате Кент, стоявшую на коленях над телом Джеффри Миллера. Она рисовала то, что видела про «Бунт касок» в Нью-Йорке и про расстрелы в штате Джексон. Пытаясь понять обе стороны конфликта, она, кроме того, рисовала полицейских и рабочих со стройки. Но сколько бы Аннализа ни старалась, она не могла понять их мыслей. И в самом деле – откуда ей было знать, что думают те или иные люди? С чего она взяла, что сможет рисовать, глядя на экран телевизора?

Nonna смотрела эти жуткие репортажи и говорила:

– Потому тебе и нельзя отсюда уезжать.

На что Аннализа отвечала, не забывая отмечать для себя кадры, которые мечтала воплотить на бумаге:

– Как раз наоборот: мне надо уехать. Там я смогу рисовать то, что действительно важно.

А на другой день Аннализа дала дяде Тони пощечину – он пытался отправить ее на кухню, где, по его словам, ей самое место.

Как можно было оставаться в вакууме, который представлял собой Миллз, не обращая внимания на подобные выпады и на ужасные новости в стране? Аннализа не делала вид, будто понимает в политике и знает всю подоплеку происходящего, но она могла хотя бы рисовать и пытаться с помощью рисунка поставить себя на место участников событий.

В пятницу, после расстрелов в штате Джексон, когда вся семья была в сборе, Аннализа спросила Нино, не поможет ли он ей подыскать работу и жилье в Портленде.

– Значит, надумала наконец проветриться? – спросил он, сунув в рот полную вилку орекьетте.

– А кто меня уговаривал, чтобы я начала с кем-нибудь встречаться? – поддела его Аннализа. – Но ты прав, я опять в строю.

Девушка уже несколько месяцев забывала про Нино, но, как ни заманчиво было снова взять его в компанию, все затмевала мечта поехать в Портленд с Томасом и начать с ним совместную жизнь. Аннализа подавила эту мысль так же беспощадно, как Нино поглощал макароны. Если бы да кабы – что толку гадать?

– Извини, – сказала она Нино. – В последние месяцы просто ужас что творилось.

На другой день кузен повез Аннализу в Портленд на поиски квартиры и работы. Трудно было поверить, что все это происходит на самом деле. Позади осталась долгая тернистая дорога, подумала Аннализа. Ей не понравилась ни одна из квартир, на которые хватало ее сбережений. У лучшей из шести осмотренных владельцем оказался скользкий тип: от одного его вида Аннализу замутило. Остальные либо оказались грязными и кишели крысами, либо располагались слишком далеко от центра. Так как у Аннализы не было машины, она хотела поселиться недалеко от Конгресс-стрит – источника постоянного вдохновения.

И с работой ей не везло – ее предлагали только рестораны. Если другого выбора не будет, Аннализа согласна пойти и в официантки, но пока она не теряла надежды найти зарплату повыше или с перспективой карьерного роста. Тогда ей хватит и на художественные принадлежности, и на оплату занятий у Шэрон Максвелл, да еще найдется, что отложить в копилку.

Аннализа думала, что лучше всего будет работать в галерее: там она встретит других художников, а если повезет, уговорит владельца галереи продавать ее картины. Но оказалось, что в Портленде не так много галерей, как она воображала, живя в Миллзе.

Первым делом девушка попытала удачи у Джеки Бартон, ведь именно у нее Аннализа мечтала повесить свои картины. Мисс Бартон обрадовалась, что Аннализа занимается переездом, но не могла предложить ей работу. И в других галереях тоже не нашлось вакансий. Аннализа не стала терять время, показывая портфолио: она точно знала, что пока не нашла своего голоса. Раз уж на то пошло, ее отвлекали отношения с Томасом.

После длинного дня бесплодных поисков Нино отвез Аннализу обратно домой. Разочарованная неудачами, она начала сомневаться в затее с Портлендом. А если через несколько месяцев ей придется точно так же вернуться в Миллз, поджавши хвост? Столкнувшись с трудностями переезда в большой город, девушка поддалась сомнениям. Мечтать легко, а вот попробуй осуществить эти мечты на деле! И без Томаса они утратили часть своей привлекательности, хотя Аннализа и отказывалась это признавать. Будь они вместе, было бы гораздо приятнее бороться с трудностями. Не раскисай, напоминала она себе. Эта рана затянется, Томас останется в прошлом и забудет о ней.

На другое утро Аннализа вытеснила мысли о Томасе в дальний уголок сознания, подавила сомнения и снова стояла перед мольбертом. За все в жизни приходится платить. Если она сейчас отступит, какой смысл было городить этот огород?

До окончания школы оставалось два дня, Аннализа самозабвенно рисовала на веранде, из окна доносилось пение Элвиса… И вдруг с дороги послышалось знакомое урчание «Битла». Сердце девушки остановилось на полном скаку, словно лошадь, споткнувшаяся о препятствие.

Аннализа думала, что Томас не сдастся без боя, но шли недели, а от него не было ни слуху ни духу. Иногда ей даже становилось горько от того, что он не захотел за нее бороться. Однако стоило Аннализе вспомнить, какой уверенностью горели серебристые глаза Шэрон Максвелл, и она снова начинала верить в принятое решение и радовалась, что Томас ее отпустил, как она и просила.

И вот он опять здесь. Зачем он приехал?

Аннализа замерла на верхней ступени лестницы, глядя, как Томас вылезает из машины. Она вдруг почувствовала себя канатом, который перетягивают из стороны в сторону две вражеские команды: одна за любовь, другая – за мечты, несовместимые с любовью.

Подъехало такси и встало позади машины Томаса. Аннализа озадаченно нахмурилась. Томас помахал ей рукой и пошел поговорить с водителем. Когда парень наконец направился к Аннализе, она уже была в полной растерянности.

– Что ты задумал? – спросила она, глядя на такси.

В конце мая потеплело, и Аннализа впервые в этом году вышла на улицу в футболке.

Томас дошел до крыльца, взглянул на девушку и только тогда подал голос:

– Привет.

Он словно мгновенно подключился к Аннализе и наполнил ее энергией.

Прикусив губу, Томас объяснил:

– Я заехал, чтобы спросить, согласишься ли ты присмотреть за моей машиной. Мне надо будет уехать.

– Уехать?.. А куда?..

Хотя Аннализа и рассталась с Томасом, у нее не укладывалось в голове, что Томас может куда-то уехать.

Не отводя от нее глаз, Томас почесал подбородок. Какие бы новости он ни принес, видно было, что ему трудно рассказать о них Аннализе.

– Завтра утром я отправляюсь на базовую подготовку.

В груди все оборвалось. Аннализа помотала головой.

– Что ты имеешь в виду?

Томас переступил с ноги на ногу. Руки бессильно висели у него по бокам.

– Меня призвали, Анна.

Аннализа не поверила. Она думала, он сейчас улыбнется, и станет понятно, что это просто неудачная шутка. Но Томас не улыбался.

– А куда подевалась отсрочка? – спросила она, спустившись на лестнице, чтобы стоять рядом.

Его призвали? Он едет во Вьетнам? Томас выглядел изможденным, будто несколько дней не ел или пропадал в море, страдая от нехватки витаминов.

– В последнее время у меня испортились оценки, – объяснил он, не глядя ей в глаза. – Слушай, я не за жалостью пришел – просто хотел увидеть тебя, а еще спросить, не присмотришь ли ты за машиной. В ближайшие два года она мне будет ни к чему.

Перед Аннализой будто разверзлась пропасть. Она снова пережила ту минуту, когда они смотрели лотерею в кафе и по телевизору назвали номер Томаса.

– Это займет два года?

Томас кивнул.

– Почему ты не рассказал? – Как она могла быть такой эгоисткой: бросить его в самую трудную минуту? – Я бы тебя поддержала.

– Я знаю, – погладив ее по руке, ответил он. – Просто не хотел тебя волновать. Кроме того, я думал, что смогу оспорить решение, или отец меня выручит. Он знает одного парня из команды. Но оказалось, что стоит только получить повестку – и даже первоклассный марочный виски не спасет от двухлетней повинности.

Аннализа скрестила руки на груди. Ей хотелось обнять Томаса, но она не имела права.

– Почему у тебя испортились оценки?

Томас только махнул рукой.

Ах вот оно что… Все было видно по его глазам. Он забросил учебу из-за истории с Эммой. Ну и конечно, из-за разрыва с Аннализой. Вина обрушилась на девушку с новой силой.

– Месяц выдался непростой, вот я и пропустил несколько тестов.

От одного вида Томаса у Аннализы разрывалось сердце. Черт возьми, это она во всем виновата! Не согласись она тогда встречаться, он бы не собирался сейчас во Вьетнам.

– У тебя все готово? – спросила Аннализа.

Она принимала его судьбу так же близко к сердцу, как и свою.

– Да, утром я уплываю в форт Дикс. Все решено.

Он говорил так уверенно, словно уже принял выпавший жребий с привычным ему достоинством.

– Ты точно попадешь во Вьетнам?

Аннализа видела бесконечные мешки с трупами, которые выгружали из самолетов. Мысль о том, что его тело может оказаться среди них, жгла ей сердце.

– Заранее нельзя сказать, – пожал плечами Томас. – Митч попал туда только через девять месяцев. После лагеря базовой подготовки я пройду дополнительное обучение, а там – кто знает. Может, к тому времени война закончится. А может, мне повезет, и меня отправят на базу в Германии или в более безопасное место.

– О господи, Томас.

Из глаз Аннализы покатились жгучие слезы. Она распахнула объятия. Девушка надеялась, что они с Томасом немного охладели друг к другу, но снова оказаться в надежном кольце его рук было все равно что вернуться домой.

Запах его кожаной куртки напоминал об их прежней близости, а сегодня Томас говорил «прощай», и дела оказались намного серьезнее, чем при прошлом разговоре. Аннализа плакала у Томаса на груди от страха, что любовь всей ее жизни может и не вернуться домой. В голове мелькали мысли об упущенных возможностях. А если бы она не расставалась с Томасом? Или отказалась от того первого свидания? Или не приглашала Эмму в гости?

Наконец отстранившись, она вытерла глаза.

– А если уехать в Канаду?

Томас решительно покачал головой.

– Я не стану сбегать. Все нормально. Я уже свыкся с тем, что мне предстоит.

Аннализа посмотрела наверх. По небу медленно проплывало облако. Ее мысли приняли мрачный оборот: она вспомнила новости из газет и репортажей за последние несколько лет. О солдатах, которые не вернулись домой. Или вернулись, но без рук и без ног. Или остались целыми и невредимыми с виду, но война так поломала их психику, что они не смогли жить нормальной жизнью.

Самое ужасное, что даже если он вернется домой, то станет другим человеком. Как и все остальные солдаты.

Ведь это Вьетнам.

– Анна, я серьезно. Это будет не страшнее моих домашних скандалов. Одной пушкой больше, одной меньше… Я готов. Митч все еще там. Может, мне повезет, и мы встретимся. Я пришел попрощаться и… – По щеке Томаса скатилась слеза. – И еще хотел спросить: ты не откажешься мне писать? Я знаю, тебе не нужен парень и уважаю твое решение, но я подумал – может, мы останемся друзьями? Но если не хочешь…

Аннализа не выдержала и снова зарыдала.

– Да, я буду тебе писать. Куда же я денусь…

Томас снова ее обнял.

В этот раз, когда они разомкнули объятия, Аннализа спросила:

– А как справляется Эмма?

Девушка вытерла лицо. Она вспомнила, что война отнимает Томаса не только у нее одной.

– Эмма, понятное дело, сильно переживает. Я не хочу ее бросать, но у меня нет другого выбора… – Он хотел добавить что-то еще, однако остановился. Неужели есть братья, которые любят сестру так, как Томас?

Аннализа потянулась за его рукой: она не хотела его отпускать, не хотела терять его. Все прежние заботы утратили смысл.

– Не представляю, каково сейчас Эмме. Жизнь несправедлива, да? Звучит по-детски, но это правда. А мы-то думали, что хуже уже некуда.

Томас посмотрел на их переплетенные пальцы.

– И не говори.

Он тоже ощущал связующую их нить? Или мысленно уже был на войне и ему некогда было думать о любви?

– Я буду навещать Эмму из Портленда, – пообещала Аннализа. – Ей наверняка понадобится поддержка. Передай, пожалуйста, что я всегда ей рада… если она когда-нибудь захочет меня видеть.

Томас ответил улыбкой.

– Спасибо за то, что так добра к ней. Я обязательно передам. Что скажешь насчет машины, Анна? Присмотришь? Она понадобится тебе, чтобы навещать бабушку.

– Не нужна мне твоя машина, глупый, – рассмеявшись сквозь слезы, ответила Аннализа.

Томас оглянулся на такси.

– Я уже заплатил таксисту, чтобы он приехал сюда со мной. Я в любом случае оставлю машину, Анна. И я хочу тебе помочь. Прими ее как подарок от друга.

Хотя Аннализе ужасно не хотелось брать машину и она считала, что, если сядет за руль, у нее просто разобьется сердце, ей пришло в голову, что Томасу и самому нужно, чтобы машина была у нее. Может, это сохранит связь между ними, и у него будет лишний повод остаться в живых и вернуться домой.

– Тогда я почту за честь.

Томас отпустил ее руку, чтобы достать из кармана ключи. Неужели они коснулись друг друга в последний раз? Господи, умоляю, позаботься о нем, взмолилась Аннализа.

Девушка взяла ключи и поблагодарила. Ей было недостаточно просто стоять рядом – хотелось снова схватить Томаса за руку и утащить его куда-нибудь, хоть в Канаду. Господи, пожалуйста, не отнимай его у меня.

– До встречи, Анна, – стараясь держаться, попрощался он.

– До свидания, Томас, – снова не удержавшись от слез, прошептала Аннализа.

Томас вытер глаза.

– Я люблю тебя, – сказал он и, не дожидаясь ответа, отвернулся и пошел к такси, высоко подняв голову.

– Я тоже тебя люблю, – тихо ответила она – так, чтобы он не услышал.

Часть 2

Июнь 1970 – январь 1972

Глава 17

На свободу из клетки

На поиски квартиры ушло больше времени, чем рассчитывала Аннализа. Она уже беспокоилась, что не найдет жилье к тридцатому июня, когда начнутся занятия у Шэрон Максвелл. В мае они с Нино четыре раза ездили в Портленд и все еще подыскивали варианты. Аннализа отказывалась переезжать, пока не подыщет идеальную квартиру, а идеальных пока не было. В конце концов, нужно ей вдохновение или нет? Хотя не исключено, что даже самая лучшая квартира во всем Портленде не даст ей необходимого вдохновения.

Томас уехал, он того и гляди отправится на войну, и виновата в этом только она одна.

Через три недели после того, как Томас оставил Аннализе машину, ей наконец-то повезло – если можно так выразиться, учитывая все обстоятельства. Привычно просматривая портлендскую газету, Аннализа наткнулась на свежее объявление о сдаче небольшой комнаты в квартале от Конгресс-стрит. Она позвонила ворчливому хозяину и договорилась о встрече в тот же день. После недолгих уговоров (а точнее, очень даже долгих) хозяин нехотя согласился пока никому не показывать комнату.

В машине ощущалось присутствие Томаса, и Аннализа жалела, что его с ней нет. Ни время, ни расстояние, ни теплое летнее солнце не могли заглушить ее любовь – она только крепла с каждым днем. Очень тяжело было отвязаться от мысли, что Томас сейчас мог бы быть с ней. А если бы Аннализа осталась с ним, махнув рукой на Эмму, его отца и свои страхи? Может, он бы сдал тесты на хорошие оценки и сохранил отсрочку? Они могли бы быть вместе, а Томас – в безопасности.

Аннализа получила права всего пару недель назад, и водитель из нее был не очень, о чем сигналили возмущенные гудки встречных машин после въезда в Портленд. Она махала в ответ, прося прощения, пока искала дорогу к центру города. Аннализа уже более-менее освоилась в Портленде, но все равно ей пришлось остановиться раз-другой, чтобы свериться с газетой, развернутой на соседнем сиденье.

Анализа проехала мимо универмага «Прайд», где оставляла заявку на вакансию художницы по дизайну модной одежды. Из крутящихся дверей универмага то и дело выплывали довольные дамы, одетые по последнему слову моды и нагруженные объемными сумками. Подъезжая к дому, указанному в объявлении, Аннализа увидела свободное место между бронированным грузовиком и небесно-голубым винтажным автомобилем. Только вот беда – тут надо было аккуратно вписаться между двумя машинами, но Аннализа, несмотря на все старания Томаса, до сих пор не освоила параллельную парковку. Вспомнив, как Томас покатывался со смеху, когда она впервые парковалась в Давенпорте, Аннализа, боясь расклеиться, торопливо выкинула эти мысли из головы.

Первая попытка была просто курам на смех: между ее машиной и тротуаром легко помещался мотоцикл. Аннализа и так накрутила себя надеждой, что наконец нашла подходящую квартиру, а тут еще эти заморочки с параллельной парковкой. Вторая попытка оказалась успешнее, но все равно оставляла желать лучшего. Теперь между «Битлом» и тротуаром втиснулся бы только мопед. Аннализа подала вперед и попробовала выровнять колеса по колесам грузовика, как советовал Томас. Позади уже выстраивалась цепочка машин, что только усугубляло ее панику.

С третьей попытки, после того как доведенный до белого каления водитель седана начал сигналить и кричать в окно, чтобы она пересела на автобус, Аннализа все-таки справилась. Она выровняла колеса, выкрутила руль до упора направо и дала задний ход. Посмотрев в зеркало заднего обзора и убедившись, что наконец сделала все правильно, Аннализа немного приободрилась. Томас гордился бы ее работой. Ей даже показалось, что он подбадривает ее с заднего сиденья: «Вот и молодец, Анна. Не торопись».

Опустевшее сердце Аннализы откликнулось на его голос тоской. Если бы только Томас был здесь…

Водитель сзади ударил по тормозам и стал сигналить. Приятные воспоминания девушки сменились бешенством. От любви одно расстройство! Разъяренная Аннализа решила остановить машину, чтобы собраться с мыслями. А идиот с сигналкой пусть катится к черту!

Она сильно уперлась в неправильную педаль и врезалась задом в красивый голубой автомобиль. Аннализа чуть не оглохла от удара кузова о кузов; затылок стукнулся о спинку сиденья.

– Нет, нет, нет, – забормотала она, нажимая на газ и отъезжая от машины. Остановив «Битл» посреди дороги, она вылезла наружу.

Сигналивший ублюдок только по-дурацки помотал головой и без зазрения совести умчался прочь. Не удержавшись, Аннализа сделала ему вдогонку оскорбительный жест и разразилась итальянскими ругательствами, которые сделали бы честь ее бабушке.

Не обращая внимания на проезжающие мимо машины, она стала изучать последствия аварии. На небесно-голубом капоте красивого автомобиля серебряными буквами было написано «Плимут». «Плимут» отделался только длинной царапиной, но «Битлу» Томаса повезло гораздо меньше: справа от разбитой задней фары была огромная вмятина.

Аннализа почти не разбиралась в машинах и тем более не представляла, как их ремонтировать. Но, собирая мысли в кучу, она прежде всего подумала, что эта авария – знак того, что она все испортила. Ей не место в Портленде – особенно после того, как она предала Томаса. А следующая мысль была о том, что ей придется выложить немаленькую сумму. Плакали ее сбережения.

Она окинула взглядом улицу, разыскивая дом, ради которого приехала. Аннализу подмывало залезть обратно в машину и вернуться домой. Неужели она думала, что восемнадцатилетняя девчонка из Миллза сможет чего-нибудь добиться? Это же просто смешно. Может, авария – просто знак свыше, указывающий ей на ее место? И вообще, чем она думала, когда брала машину Томаса? Ну что за идиотка.

Бросив взгляд на наручные часы, Аннализа решила все-таки встретиться со своим возможным арендодателем. Но первым делом надо разобраться, как быть с ремонтом. Учитывая, что на «Плимуте» только царапина, лучше не связываться с полицией и страховкой. Аннализа нырнула на водительское место и припарковалась. Оказалось, что она чувствует себя гораздо спокойнее, когда авария уже позади. Девушка быстро набросала записку, указав бабушкин номер телефона, и прикрепила ее на лобовое стекло «Плимута». Она поморщилась, представив, что скажет на это Nonna, но куда теперь деваться?

Пытаясь выкинуть произошедшее из головы, она зашагала по Конгресс-стрит, читая таблички с номерами домов, пока не нашла нужный адрес. На маленьком коричневом тенте над огромной витриной с красивыми часами значилось: «Мастерская Уолта Бурзински. Ремонт настенных и ручных часов». Кирпичный трехэтажный дом выглядел неуместно, словно памятник прошлых веков – вокруг него возвышались более современные здания. Аннализа подняла глаза выше тента, разглядывая маленькие балкончики на втором и третьем этажах. Две квартиры на этаж. Неужели ей достанется одна из этих квартир?

Аннализа толкнула застекленную дверь; сверху отозвался колокольчик. Никогда она не видела столько часов, собранных в одном месте. Ими были увешаны все стены и заставлен почти весь пол. Они тикали и стучали на разные лады – со всех сторон мерно звучал волшебный оркестр, заглушая огорчение из-за разбитой машины Томаса. Разглядывая часы, Аннализа почувствовала знакомый запах мыла, которым пользовался ее дедушка и она сама, когда мыла пол.

– Уже иду, – послышался хриплый и, как видно, чем-то недовольный мужской голос. – Надеюсь, вы ничего не продаете – у меня нет на это времени.

Ориентируясь на звук, Аннализа протиснулась между двумя старинными напольными часами и миновала стеклянную витрину, сверкающую золотом и серебром. Хотя стекло было отполировано, девушка чуть не чихнула, вдохнув застоявшуюся пыль магазина.

За стеклянным прилавком с антикварным кассовым аппаратом обнаружился старичок примерно лет семидесяти. Он стоял к Аннализе боком, согнувшись над рабочим столом и ковыряясь при свете лампы во внутренностях будильника. За его спиной на пробковой доске с крючками висели часы и ключи, помеченные белыми этикетками. Поверхность рабочего стола была усыпана крошечными отвертками, чем-то вроде масленок и множеством других, незнакомых Аннализе инструментов.

Старичок носил заношенную кофту поверх грязной белой рубашки и галстук. У него был большой нос и уши, на голове блестела лысина с остатками всклокоченных седых волос. Густые седые брови тоже торчали во все стороны. На носу у старика сидели круглые очки с увеличительным стеклом, прикрепленным к правой линзе.

– Я не собираюсь ничего покупать, – проворчал он, не поднимая глаз от будильника. Длинные узловатые пальцы часовщика немного дрожали за работой.

– Это вы мистер Бузински? – встав перед кассой, спросила Аннализа.

Часовщик покосился на гостью краем глаза и вернулся к работе.

– Либо ты пришла мне что-то продать, либо ты и есть Аннализа.

Она улыбнулась как можно приветливее.

– Второе: меня интересует квартира на третьем этаже. Если хотите, зовите меня Анной.

Мистер Бузински поднял будильник ближе к лампе, чтобы внимательно его рассмотреть.

– Что привело тебя в Портленд?

Интересно, это был вопрос с подковыркой?

– Я художница и надеюсь ближе познакомиться с миром искусства. В Портленде живет учительница, к которой я буду ходить на занятия.

– Мир искусства, говоришь? Хммм… – Часовщик усмехнулся себе под нос. – Не слыхал, что он у нас тут есть.

– По сравнению с нашим Пейтон-Миллзом – точно есть. Я только что окончила школу, но переехать хотела уже давно.

С того самого дня, как погибли родители, и я уехала из Бангора, мысленно закончила Аннализа.

– Ты молода. Мне тут не нужны вечеринки. Если собралась приводить домой чокнутых дружков и устраивать шумиху, мой дом тебе не подходит. Я живу этажом ниже и такого не потерплю.

Аннализа заверила мистера Бузински, что будет целыми днями оттачивать свое мастерство и не намерена гулять допоздна и устраивать вечеринки.

– Тогда другое дело. – Часовщик впервые удостоил гостью более внимательным взглядом. – Свою плату за аренду я считаю справедливой. И требую, чтобы деньги были в срок. Где ты будешь работать?

– Пока еще не знаю, но скоро я найду работу.

Аннализа перечислила несколько мест, куда уже обращалась, и мистер Бузински скептически на нее посмотрел. В этот момент девушка поняла, кого же он ей так сильно напоминает. Несмотря на внешнюю строгость, часовщик был каким-то очень уютным – в нем ощущалось то же обаяние под слоем пыли, что и у его магазинчика. Просто вылитая Nonna. Бабушка могла запугать кого угодно, но сердце у нее было золотое. Аннализа умела находить подход к таким людям, поэтому решила попытать удачу.

– Я буду идеальным жильцом, мистер Бузински.

Часовщик не ответил, продолжая работать. Интересно, надолго ли его хватит? Он же не знает, что Nonna тоже любит изводить собеседников такими приемчиками, и, если надо, Аннализа может пережидать это молчание целый день.

Пока девушка старалась мысленно себя приободрить, магазин вдруг ожил какофонией звуков. Чуть только стрелки показали двенадцать часов, кукушки выскочили из окошек, антикварные часы стали отбивать полдень, а все настенные часы зазвенели на разные лады. Аннализа вертела головой, завороженно впитывая магию этого места. Мистер Бузински был старым ворчливым часовщиком из сказки, хозяином магазинчика, который поет каждый полдень.

Когда часы умолкли, Аннализа сказала:

– Никогда в жизни такого не слышала… Вот так чудо…

– Плата за квартиру – семьдесят долларов в месяц, – пропустив ее слова мимо ушей, сообщил мистер Бузински. – Я беру залог за первый и последний месяц и требую подписать договор об аренде сроком на один год.

Можно попрощаться с деньгами на учебу у Шэрон, подумала Аннализа. Она провела всего час в Портленде, а уже на мели. С арендной платой было понятно и раньше, но дополнительные условии застали ее врасплох. Может, рассказать про аварию? Как же не хочется терять эту квартиру! Здесь просто сказочное место.

– Мистер Бузински, еще одно. Я только что попала в аварию.

– В аварию? – озадаченно уставился на нее часовщик.

Аннализа начала рассказывать, от волнения размахивая руками.

– Так вышло, что я стукнула задним бампером о дорогую на вид машину и поставила вмятину. Ничего такого уж страшного, но мне понадобится ремонт. Эту машину одолжил мне один… друг, и он ее очень любит. Пожалуйста, разрешите пока заплатить только за первый месяц.

Мистер Бузински посмотрел на нее так, будто она попросила разрешения жить у него бесплатно.

– Я очень работящая, – заверила Аннализа. – Не знаю, сколько денег уйдет на ремонт, но мне надо уладить это дело, прежде чем мой друг вернется из форта Дикс. Дайте только срок, и я сделаю все возможное, чтобы скорее найти работу, и буду отдавать вам деньги до последнего цента, пока мы не рассчитаемся. И цена, и место меня полностью устраивают.

По правде говоря, эта квартира была единственным доступным жильем по соседству с Конгресс-стрит.

– Я даже могу ее не смотреть, – с отчаянием добавила Аннализа. – Просто дайте мне маленькую отсрочку. Прошу вас… Я тихая, вежливая…

Часовщик жестом попросил ее умолкнуть.

– А еще, без сомнений, болтушка. Переведи-ка лучше дух, юная леди. – Аннализа последовала его совету, а он продолжил: – Почему ты так рвешься уехать из Пейтон-Миллза? Разве нельзя рисовать там?

Тщательно обдумав ответ, девушка положил руку на прилавок возле кассы.

– Потому что здесь центр событий. Портленд – огромный город для девушки, которая выросла в Бангоре и Пейтон-Миллзе. Здесь и художники, и галереи, и учителя. Музей. В Пейтон-Миллзе я не смогу достичь уровня, о котором мечтаю. Там нет для меня вдохновения.

Мистер Бузински хмыкнул.

– Да, попробуй-ка тебе откажи. Торговаться ты умеешь.

Аннализа мысленно произнесла короткую молитву. Только бы часовщик дал ей шанс.

Мистер Бузински положил будильник и потянулся за одним из ключей, что висели на доске у него за спиной.

– Квартира твоя, раз ты так этого хочешь. Но смотри не забудь, что сказала.

– Обещаю, – ответила Аннализа.

Если бы мама могла ее сейчас видеть!

Часовщик вывел гостью из магазина, и они обогнули дом.

– Только бы хозяин «Плимута» меня не убил, – сказала Аннализа. – Я, конечно, оставила записку…

Мистер Бузински остановился как вкопанный.

– Так ты врезалась в «Плимут»?

– Да, и к тому же такой красивый и ухоженный… На его бампере осталась длинная царапина. Боже, я так волновалась, и люди сигналили…

– Голубой «Бельведер»? Рядом с Конгресс-стрит?

– Да, мистер Бузински.

Тут ее осенило.

– Это была моя машина! – рявкнул часовщик.

– Не может быть… – Горло Аннализы свело спазмом. Ей захотелось убежать со всех ног или просто исчезнуть.

Ни говоря ни слова, мистер Бузински заторопился к месту происшествия. Аннализа бросилась его догонять:

– Как же так, мне просто не верится…

Часовщик что-то пробормотал себе под нос, свернул за угол и засеменил по Конгресс-стрит с такой скоростью, что заработал себе одышку и закашлялся. Но даже это его не остановило.

Оказавшись возле места крушения, мистер Бузински первым делом подошел к бамперу своего «Плимута» и покачал головой. Схватившись рукой за лоб, он возвел глаза к небесам, бормоча то ли молитвы, то ли проклятия.

Выдержав, наверное, самую неловкую в жизни Аннализы паузу, Уолт Бузински повесил голову.

– Я владел этой машиной восемнадцать лет, – с непередаваемой горечью возопил он, с каждым словом все сильнее выдавая свой польский акцент. – Она проехала так мало миль… И как раз сегодня утром я забрал ее из гаража немного проветриться. Долгие годы на ней не было ни единой царапинки. И тут появилась ты.

– Мистер Бузински, я не знаю, что сказать, но я обязательно все оплачу… так или иначе. Это ведь легко исправить, верно? Это же всего лишь…

– И кто только доверил тебе водительские права? Ох уж эти современные дети. Даже не умеют парковать машину.

Аннализа смотрела на дело своих рук и размышляла о том, готова ли она жить в большом городе. Даже если не обращать внимания на болтовню прохожих и автомобильные гудки, здесь постоянно стоял гул. То шум стройки, то визг шин, то грохот машин.

– Я уже давно учусь. Правда, параллельная парковка пока плохо мне дается.

– Заметно, – проворчал мистер Бузински, нагибаясь и проводя рукой по царапине.

Аннализа снова извинилась. Скорее всего, из-за этой аварии она теперь лишится не только денег, но и квартиры. Может, это еще один знак, что она совершила ошибку, расставшись с Томасом? Или это ее наказание за то, что она сама его обнадеживала? Плакать не хотелось, однако слезы хлынули сами собой, вместе с извинениями.

– Только не надо вот этого. – Мистер Бузински снял и скомкал записку с лобового стекла.

Девушка вытерла щеки.

– Хотите, я прямо сейчас выпишу вам чек.

– Откуда я знаю, сколько он будет стоить? Ты видела у меня в магазине шар гадалки?

– А у вас есть знакомый автомеханик? – спросила Аннализа.

Мэри Кассат точно нашла бы выход. И Шэрон Максвелл тоже.

– А вот дальше я сам. К нему я сейчас и поеду.

– Вы теперь не разрешите мне снимать квартиру? – собравшись с духом, спросила сквозь слезы Аннализа.

Часовщик громко хохотнул, а потом вздохнул:

– Надеюсь, ты не из тех людей, которые ломают все, до чего дотронутся? Мне не придется волноваться, что ты спалишь мой дом дотла?

– Нет, что вы. Я просто волновалась, когда ехала сюда. Сколько себя помню, я всегда мечтала переехать в Портленд, и поэтому… – Аннализа всхлипнула.

– Ох, да будет тебе, прекращай. Я дам тебе квартиру, только обещай срочно найти работу. Ты должна мне немало денег.

– Обязательно найду. Спасибо вам огромное. – Сквозь пелену отчаяния к Аннализе пробился лучик надежды.

– Я просто рад найти постояльца, который не будет надоедать мне шумом. Вас, художников, обычно не видно и не слышно. – Часовщик еще раз осмотрел бампер своего «Плимута» и перевел взгляд на «Битл». – Мой парень может починить машину твоего друга, и она будет как новенькая. Это обойдется недешево, но такова жизнь. А теперь пойдем-ка посмотрим квартиру.

Аннализа благодарно всплеснула руками.

– Я вам так благодарна. И кстати, у вас просто замечательная машина.

Часовщик медленно поднял голову и посмотрел на Аннализу. И без лишних слов было понятно, что хотела сказать девушка своей похвалой.

Глава 18

Вперед и с песней!

Уолт открыл дверь, ведущую на лестницу, и пропустил Аннализу вперед. На белой оштукатуренной стене, которую не мешало бы помыть, висели почтовые ящики.

Старый хозяин магазинчика взбирался по лестнице медленно, и у них ушло немало времени, чтобы подняться наверх.

– Вторую квартиру на третьем этаже снимает женщина по имени Элби – скрытная особа и, похоже, немного рассеянная. – Голос мистера Бузински отдавался эхом.

– Рассеянная?

Старый часовщик закашлялся и остановился на лестнице.

– С вами все хорошо, мистер Бузински?

Он отмахнулся и пошел дальше.

– Да, да, да, не о чем беспокоиться. – Через несколько ступенек мистер Бузински добавил: – Рассеянная… по-другому и не скажешь.

Аннализа улыбнулась. Они прошли по коридору, часовщик распахнул дверь и пригласил девушку войти. К ее радости, маленькая квартира с одной спальней оказалась чистой. Вдохнув воздух полной грудью, Аннализа почувствовала, что перед ней открылась следующая страница ее жизни. Стены радовали глаз белизной. И даже потрескавшийся кожаный диван и видавшие виды стулья с матерчатыми сиденьями не так уж плохи.

Кухня – небольшая, но чистая – ютилась в углу основной комнаты. Напротив дивана стоял маленький телевизор с антеннами, смотревшими в потолок. Заглянув в спальню, девушка обнаружила двуспальную кровать чуть больше той, что была у нее в Миллзе. Возле окна было достаточно места, чтобы обустроить рабочий уголок на холодное время года.

Мистер Бузински наблюдал с кухни, как Аннализа осматривает квартиру, заглядывая в каждый уголок. Наконец она добралась до балкончика шириной в метр, а длиной в два, а то и меньше. Отодвинув дверную створку, девушка вышла наружу и положила руки на перила, наслаждаясь прекрасной погодой. Она чувствовала себя Клеопатрой, перед которой раскинулся весь ее город.

Через дорогу были кондитерская, юридическая фирма и пекарня. Возле кривой ели, клонившейся налево, стояла телефонная будка, и кто-то там звонил, опуская в щель монеты. Дом часовщика находился в квартале от Конгресс-стрит и от кипевшей там жизни, но и здесь было довольно-таки оживленно – найдется что рисовать еще несколько лет. Аннализа уже представляла свой мольберт на этом месте возле перил, а под ним – ящик с красками. Подняв глаза, она увидела свисавший сверху папоротник с бурыми листьями. Мамины ветряные колокольчики подойдут сюда в самый раз. По другую сторону двери был еще один крючок – почему бы не сделать вторую музыкальную подвеску? Этот маленький балкончик – просто мечта любого художника.

– Ну, что скажешь, юная леди? – спросил мистер Бузински, когда Аннализа вернулась в комнату.

– Скажу, что растение на балконе не мешало бы полить. У вас ведь найдется кувшин? А если вы про квартиру – то она мне нравится. Клянусь – я вас не подведу.

Аннализу накрыло волной счастья, и в ее душе не было ни капли сомнений, пока она рылась в кухонном шкафчике в поисках кувшина.

– Когда ты хочешь переехать?

Девушка обернулась с кувшином в руке.

– Можно завтра утром?

Мистер Бузински усмехнулся, на этот раз куда дружелюбнее. Когда человек, который держит сердце на замке, вдруг открывается тебе – в этом есть что-то волшебное. Аннализа надеялась, что еще не раз услышит его смех. С бабушкой она испытывала ту же радость первого касания кисти к чистому холсту. Эмма тоже была из числа этих редких людей с ранимым, но добрым сердцем, которым не хватало глотка свежего воздуха. Аннализа не в первый раз вспомнила ее лес поющих деревьев. Девушка искренне надеялась, что однажды Эмма воплотит свою мечту.

Мистер Бузински извлек из кармана брюк серебряные часы на цепочке, и они привлекли внимание Аннализы. Наверное, часовщик держит у себя только самые лучшие часы. Мистер Бузински убрал их обратно в карман и сказал:

– У меня сейчас встреча, но завтра можешь приезжать в любое время. Я всегда в магазине.

Вот так, несмотря ни на что, Аннализа сделала большой шаг навстречу мечте.

Вечером, вернувшись домой, Аннализа с трудом скрывала свою радость. Даже случившаяся перед этим авария не могла омрачить ее прекрасное настроение.

– Он прямо как ты, – сообщила она бабушке.

– В каком смысле? – Nonna не отводила глаз от вечерних новостей.

Аннализа попробовала отключится от ведущего, говорящего про солдат в Камбодже. Она села на диван рядом с бабушкой.

– Такой же брюзга. Но когда смеется, нет ничего лучше на свете.

Nonna нахмурилась и погрозила кулаком, но в уголке ее рта притаилась улыбка.

– Это кто сказал, что я брюзга?

– Да все так говорят, Nonna.

Аннализа ушла к себе собирать вещи. Их было не так уж много – одежда, ящик с художественными принадлежностями, ее лучшие рисунки, швейная машинка, их с мамой музыкальная подвеска, проигрыватель и несколько пластинок. Nonna собрала и коробку со старой кухонной утварью – там была даже чеснокодавилка и одна из ее любимых деревянных поварешек. Это был поступок самурая, доверившего меч своему ученику, и он наполнил Аннализу искренней благодарностью.

После того, как вся одежда была сложена и утрамбована в чемодан, Nonna зашла в комнату и бросила на кровать белый конверт. Аннализа открыла – там лежали две двадцатки. Девушка чуть не села на кровать от такой щедрости.

– Это совсем не обязательно.

– А я так хочу.

Аннализа закрыла конверт и вернула его бабушке.

– Я не могу их принять.

– Очень даже можешь.

После долгого спора, в котором у Аннализы не было шансов одержать победу, девушка прижала конверт к груди и подумала о том, сколько же ей всего надо купить: тарелки и столовые приборы, одеяло и простыни, щетку и совок.

– Спасибо, – поблагодарила Аннализа, и по ее щеке сбежала слезинка.

Nonna заменила ей все на свете, в свои почти семьдесят она отлично вписалась в роль ее матери. Хотя Аннализа горячо мечтала уехать из Пейтон-Миллза и временами металась тут, как тигр в клетке, ей стало очень грустно оттого, что она больше не увидит бабушку по утрам и возвращаясь домой.

Аннализа так хотела уйти, и вот теперь, когда время пришло, ей было немного страшно. А вдруг она не найдет работу? Вдруг закончатся деньги? Что, если она так и не станет профессиональной художницей? Да и стоит ли это того, чтобы бросать сейчас бабушку?

– Я буду по тебе скучать, – обняв бабушку, сказала она.

Nonna, по своему обыкновению, приобняла внучку в ответ и легонько похлопала ее по спине.

– Ох, да будет тебе, bologna. Сама же обрадуешься, что избавилась от меня.

– Нисколько, – возразила Аннализа.

Конечно, она сгорала от желания стать самостоятельной, смотреть свои собственные выставки по телевизору и обходиться без уборки по субботам. Но бабушка все равно была ей очень дорога.

– Обещай, что будешь меня навещать, – попросила Аннализа.

– Машина у тебя, а не у меня. Если захочешь, сама приедешь.

– Я за тобой заеду, или тебя подвезет Нино. Мы пойдем по магазинам и будем бродить по городу. Я даже свожу тебя в церковь. Я слышала, в соборе Святого Петра читают мессу на латыни.

Nonna поднесла ладонь к лицу и отвернулась.

– Эй, ты плачешь, Nonna? Ты ведь никогда не плачешь!

Аннализе на мгновение показалось, что она бросает бабушку. Девушку так захватила мечта уехать из Миллза… ей и в голову не пришло, как будет обходиться без нее Nonna. Может, ей нравилось жить с внучкой, несмотря на то, что от нее сплошные неприятности?

Охваченная виной, Аннализа представила себе бабушкину жизнь в ближайшие несколько лет. Хотя остальная семья никуда не денется, Nonna потеряла сына и мужа, с которым прожила сорок лет. А теперь и Аннализу.

Стоя к внучке спиной, Nonna велела:

– Веди себя хорошо и ходи к мессе каждую субботу. Ты поняла? Каждую субботу. И не забывай молиться.

Аннализа подошла и коснулась ее руки.

– Обещаю.

Nonna покачала головой, по-прежнему пряча мокрые глаза.

– И по церковным праздникам тоже.

Бабушка обернулась, и они обнялись так крепко, как никогда не обнимались прежде и проглотили все, что хотели сказать. Обе преодолели немало трудностей и смогли перед ними устоять.

Отстранившись, Аннализа предложила:

– Почему бы тебе не поехать в Портленд со мной? Продай дом и переезжай. Конечно, не в мою квартиру, а в свою, но куда-нибудь по-соседству – не слишком близко, но и не далеко.

– Pazza! – шумно вздохнула Nonna. – Мой дом здесь.

Как несправедливо! Nonna всю жизнь любила мужа, но доживает остаток дней одна. Честно говоря, любовь – страшная штука. И все-таки хорошо бы Nonna кого-нибудь себе нашла. С ее упрямством она запросто проживет еще добрых двадцать лет.

– Я от тебя так просто не отстану. Для нас обеих это шанс начать новую жизнь.

Nonna скрестила руки на груди.

– Я никогда не покину этот дом.

Аннализа улыбнулась бабушкиному упрямству – ну словно смотришься в зеркало.

– Хочешь не хочешь, а когда-нибудь я тебя отсюда вытащу.

Nonna покачала головой, и Аннализе послышалось, что она что-то проворчала себе под нос.

– Может, по мне и не всегда было это видно, но я очень благодарна тебе за все, что ты для меня сделала, – сказала Аннализа. – Правда благодарна.

Nonna ущипнула внучку за щеку.

– Твоя мать гордилась бы тобой не меньше меня.

Боже, как она будет скучать по этой замечательной женщине.

Глава 19

Кто не работает – тот не ест

Первым делом, еще до того, как закупиться едой, Аннализа побежала звонить Шэрон Максвелл. Она рассказала, что переехала в Портленд, и уточнила – правда ли, что занятия начнутся тридцатого июня, в будущий вторник? Девушка чуть не поперхнулась, когда Шэрон упомянула стоимость занятий – это будет стоить почти как аренда за квартиру. Но надо выкручиваться – для того она сюда и приехала. Лучше обойтись без еды, чем без учебы.

Как и в Миллзе, Аннализа поставила один мольберт в углу спальни, а второй – снаружи. А потом, извинившись перед папоротником, что отбирает его крючок, повесила мамины ветряные колокольчики – и они сразу же исполнили свою первую портлендскую песенку.

Сгорая от нетерпения начать первую в городе картину, Аннализа отложила все дела на завтра и вынесла свой этюдник на балкон. Хорошо, что она молодая и сильная – затащить его по лестнице оказалось непростой задачей.

Из проигрывателя в комнате доносилось пение Вана Моррисона; Аннализа устроилась на балконе на одном из двух стульев, с блокнотом. Она откинулась на спинку, впитывая открывающийся вид. Самые лучшие идеи всегда приходили к ней в тишине. Теперь Портленд – ее город. Перед ее мысленным взором открывался не только этот маленький квартал со снующими по улице людьми и машинами. Она видела, как оживают ее мечты.

Даже хмурые облака, набежавшие на ясную синеву над головой, не испортили настроение. Мало того, Аннализа была в восторге от контраста серых туч и июньского неба. Едва она приготовила карандаш и нарисовала рамку, как с неба полило. Защищенная от дождя козырьком, она посмотрела вниз на улицу. Под кривую ель забежал какой-то коммерсант и спрятался в телефонной будке. В его спешке было что-то очень характерное. Анализа снова взяла карандаш и блокнот.

– Вот оно, – сказала себе девушка.

Эта спешка, которой так не хватало Пейтон-Миллзу, лучше всего отражала городскую жизнь. Сделав подходящий набросок, Аннализа потянулась к ящику с красками и приступила к работе.

Следующие несколько дней Аннализа в поисках вдохновения рыскала по городу при каждом удобном случае. Она долго гуляла, стараясь впитывать незнакомые звуки и впечатления. Принесла из библиотеки первую стопку с артбуками. Что и говорить, в портлендской библиотеке выбор был куда больше, чем в Миллзе. Она не пропускала ни одной галереи, черпая оттуда идеи для конкурса, и несколько раз заходила в музей, чтобы помнить, к чему стремиться. Конечно, музей неизбежно напоминал о Томасе и даже об Эмме, и приходилось безжалостно давить в себе эти мысли.

Между тем Портленд оправдывал первое впечатление Аннализы: жизнь здесь действительно не стояла на месте. Счет за ремонт машин Томаса и Уолта оказался гораздо больше, чем она боялась, а значит, надо было немедленно найти работу. Хватит восторженно шататься по городу, забыв обо всем на свете. Хватит и того, что ей приходится есть домашний куриный суп на завтрак, обед и ужин. Слава богу, Nonna обучила внучку всем блюдам, которые только можно приготовить из шкуры, жира и костей.

За неимением машины приходилось разыскивать работу на своих двоих. Аннализа даже по второму разу обошла те места, где уже оставляла резюме. Первоначальная надежда на то, что ей подвернется работа, связанная с рисованием, быстро развеялась. На третий раз она уже была готова на что угодно.

В понедельник Аннализа решила, что потратит еще один день на поиски интересной работы, прежде чем пойдет в курьеры и официантки. Не то чтобы работа официантки была ниже ее достоинства, просто ей хотелось хоть как-то применить свои навыки художника. Но постоянные отказы, которые поступали каждый день, напомнили, что без образования она никому не нужна.

Проходя мимо магазина «Прайд» на Конгресс-стрит, она решила в последний раз попытать удачу. Из того, что ей доводилось видеть, это был самый шикарный универмаг во всем Мэне. Аннализа в первый раз оставляла здесь заявку на вакансию художницы по дизайну модной одежды, когда приезжала с Нино. Потом несколько раз звонила по телефону, а на второй день после переезда заходила сама. Художники-модельеры работали ручками и чернилами: Аннализе было это все привычно еще с Бангора.

Аннализа как в тумане миновала прилавки с косметикой, не слушая девушек, предлагавших посмотреть новую помаду и румяна и попробовать самые модные духи. Как бы ей хотелось оказаться на месте одной из дам из примерочных, которые подбирали себе новый стиль и делали в парикмахерской прически.

А если отбросить фантазии, Аннализу не пугала тяжелая работа – лишь бы сюда попасть. Оказавшись в центре универмага, она взглянула на эскалаторы, запруженные людьми, ехавшими либо в отдел распродаж, расположенный в цокольном этаже, либо на второй этаж – в отдел мужской одежды и кадровый центр.

Чувствуя, что скоро протрет дырку в полу универмага, Аннализа подошла к секретарше, которая сидела за маленьким столом перед входом в длинный коридор. Фоном негромко играла джазовая фортепианная музыка.

– Привет, Бетти, – поздоровалась Аннализа. Она так часто заходила в универмаг, что уже перешла с секретаршей на «ты». – Патти, случайно, не здесь? Она так ничего мне и не ответила.

Патти отвечала за рекламный отдел – единственная женщина в универмаге «Прайд» на руководящей должности. Многие считали ее мифическим существом.

Бетти огляделась, словно боясь получить выговор.

– Извини, я лично отдала Патти твое резюме и сказала, что ты мне очень нравишься. Но она говорит, что вакансий нет.

Аннализу охватило разочарование. Первое, что пришло девушке в голову, – значит, ей не хватает компетентности. Вот если бы она лучше училась и получила стипендию в колледже… Смерть родителей совершенно выбила ее из колеи.

– Но знаешь что? – Бетти понизила голос, словно делилась вселенской тайной. – Говорят, мистер Миллер ищет работника в отдел распродаж.

– Понятно. – Аннализа призадумалась. Отделу распродаж, конечно, далеко до рекламного отдела, однако, может, лучше пойти туда, чем в официантки? – А мистер Миллер рядом? Я бы хотела с ним поговорить.

– Сейчас посмотрим.

Бетти выскочила из-за стола и исчезла в коридоре.

Вскоре к Аннализе приковылял, переваливаясь с ноги на ногу, мистер Миллер и разгладил тонкие усики. При всей своей неуклюжести он держался очень уверенно, как и подобает хозяину универмага. Аннализа подумала, что желтая в крапинку бабочка очень ему к лицу – такая попытка проявить индивидуальность.

Мистер Миллер начал с рукопожатия.

– Здравствуй, Аннализа.

Ладонь у него оказалась влажная, и Аннализа забрала руку так быстро, как позволяла вежливость.

– Бетти говорит, что тебя интересует место в отделе распродаж.

– Да, мистер Миллер.

Аннализа чуть было не обмолвилась, что хочет в рекламный отдел, но решила, что надо хвататься за любую возможность. Первые же дни в Портленде приучили юную провинциалку из Миллза к простой мысли: ты уже не в Канзасе, девочка.

– А ты милашка, да? – заметил мистер Миллер и поковырялся в зубах.

Аннализа тут же решила, что он ей не нравится. Да как он смеет так разговаривать? Если бы не надежда получить нормальную работу, она бы врезала ему в нос.

Подавив этот порыв, девушка спрятала сжатый кулак и вежливо сказала:

– У меня нет опыта в розничной торговле, но я быстро учусь.

Она незаметно вытерла пот с его руки о подол платья.

– Да кто бы сомневался.

Мистер Миллер пялился на Аннализу так откровенно, будто раздевал ее глазами, не переставая выковыривать из зубов остатки пищи. Девушке было противно до тошноты, хотя она обычно не стеснялась пользоваться внешностью, чтобы получить работу.

– Пойдем-ка присядем и поговорим, – предложил он.

Аннализа чуть не пошла на попятный, потеряв всякое желание узнавать, что за работу он предлагает. Но, вспомнив, что ей позарез нужны деньги, она поблагодарила мистера Миллера и пошла за ним следом.

В кабинете пахло жженым кофе. Оглядевшись, Аннализа поняла, что запах исходил от наполовину полной кофеварки, ожидавшей на столике у окна. Девушка изобразила улыбку и стала отвечать на вопросы.

Наконец мистер Миллр подытожил:

– Да, поскольку одна из моих девочек уволилась две недели назад, ты нам подходишь. Но имей в виду, работа не из легких. Тебе придется все складывать, проверять ценники и в придачу удовлетворять самых требовательных покупателей «Прайда». По какой-то причине хорошие скидки будят в женщинах худшие наклонности. Как по-твоему, справишься?

Аннализе почудилась в его словах издевка, но она пропустила ее мимо ушей.

– Да, думаю, что справлюсь. – Она решила не останавливаться на достигнутом. – Простите за настойчивость, я вроде бы упоминала, что ищу работу в рекламном отделе. Я знаю, вам больше не нужны художники по дизайну модной одежды, но вдруг найдется что-нибудь еще?..

– А, так ты художница? – с преувеличенным интересом подхватил мистер Миллер. Кажется, в его вопросе таилась насмешка. – И что же ты рисуешь?

– В основном картины, но в школе я освоила ручку и чернила, поэтому могу рисовать и рекламу. Я не боюсь работы, мистер Миллер. Если надо, принесу вам или Патти примеры своих работ, чтобы было понятно, что я умею. У меня хорошее воображение – может, я пригожусь в команде.

Мистер Миллер беззвучно открыл и закрыл рот и изобразил смешок:

– Ну что за святая наивность! Милочка, у нас тут не уроки труда. Сколько, говоришь, тебе лет? Восемнадцать? Не обижайся, но на цокольном этаже тебе самое место. Ты отлично поладишь с другими девочками.

Едва удержавшись от того, чтобы расцарапать ему лицо, Аннализа прикусила губу и ответила:

– Я буду рада любой вакансии.

Мистер Миллер хлопнул в потные ладоши.

– Тогда добро пожаловать в отдел распродаж!

Не обращая внимания на ужимки своего нового начальника, Аннализа чуть ли не молнией слетела вниз по эскалатору. Каждый шаг в верном направлении – это повод для праздника.

Глава 20

Эскиз обнаженного мужчины

Аннализа приступила к новой работе в день начала занятий у Шэрон Максвелл. Спускаясь в цоколь на эскалаторе, она чувствовала себя как на иголках. Хотя отдел распродаж и не блистал такой роскошью, как бутики этажом выше, и к тому же весь пропах нафталином, Аннализу впечатлили стройные ряды вешалок с красивой одеждой и очень приятные скидки. Когда с деньгами станет не так туго, она что-нибудь себе купит. Можно поставить на первое место уроки рисования и расходники, на второе – уцененные наряды с работы, а на третье – еду. Уцененная одежда была с прошлого, а то и позапрошлого сезона, но никто не мешал Аннализе взять пример с мамы, достать швейную машинку и кое-что перешить в соответствии с модой.

Грета, Барбара и Кэтрин поздоровались с новенькой и несколько минут осаждали ее вопросами, а потом вернулись к своим делам. Грета возглавляла отдел; она показала, как работать с кассой, как складывать одежду согласно требованиям компании – и тому подобные нюансы новой работы Аннализы. Между делом выяснилось, что мужа Греты забрали в армию и он сейчас во Вьетнаме. С учетом того, что Томаса и кузена Аннализы ждала та же судьба, девушка очень хорошо понимала Грету, и они сразу нашли общий язык. Аннализа поймала себя на том, что расспрашивает новую знакомую, как тренируют солдат перед Вьетнамом. Ведь она часто пыталась представить себе, на что похожа нынешняя жизнь Томаса и ее кузена Майкла.

После окончания смены Аннализа решила съездить наверх в надежде застать начальницу рекламного отдела. Но не успела она пройти мимо стеллажей с мужской обувью, как откуда ни возьмись вальяжно подошел Тед Миллер.

– Что это ты здесь делаешь?

Неужели он целыми днями караулит за углом?

– Извините, мистер Миллер. Я уже шла домой, но надеялась перед уходом поговорить с Патти.

«Прямо как вор, пойманный с поличным», – мысленно скривилась она.

Мистер Миллер сунул руки в карманы брюк цвета хаки.

– И зачем это тебе понадобилось, позволь спросить?

– Чтобы передать, что я по-прежнему заинтересована в вакансии.

– О боже. – Мистер Миллер вынул руки из карманов и стукнул кулаком по ладони. – Хватит витать в облаках. Скажу тебе прямо: лучше сиди на своем месте в самом низу и никуда не высовывайся.

Аннализа хотела огрызнуться, но ее остановил страх потерять работу.

– Да, мистер Миллер.

Спускаясь на эскалаторе и выходя на улицу через вращающиеся двери, она остро ощущала собственное бессилие.

Почти год минул с тех пор, как Аннализа показывала Джеки Бартон свое портфолио. И вот она снова сидит перед Шэрон Максвелл, охваченная волнением – словно ключ ко всей вселенной лежит в кармане у этой художницы.

Шэрон попросила Аннализу прийти немного пораньше, чтобы было время пролистать ее портфолио. Они сидели в студии Шэрон в дальней части склада, где и встретились впервые, перед длинным деревянным столом, где были разложены лучшие работы Аннализы. На стенах и многочисленных мольбертах висели картины, над которыми сейчас работала Шэрон – о ее работе красноречиво свидетельствовали разноцветные брызги краски на бетонном полу. Кистей, красок и холстов в этой комнате легко хватило бы на небольшую армию художников. Аннализа могла лишь мечтать о подобной мастерской.

В портфолио сохранилась пара рисунков, которые уже видела Джеки – например, картина с Аннализой у гроба матери. Но в основном сюда вошли работы, написанные за последний учебный год.

Аромат благовоний и игравшая фоном музыка Grateful Dead создавали в мастерской очень непринужденное настроение. Благодаря Шэрон Аннализа впервые так близко соприкоснулась с культурой хиппи и была очарована, словно ребенок – бабочкой на цветочной лужайке. Шэрон была одета столь же броско, как и на выставке – яркий наряд, объемные серьги, пальцы, унизанные кольцами. Всего минуту назад, когда Шэрон встречала гостью, ее серебристые глаза были полны очарования – но сейчас она внушала Аннализе тот самый трепет, который сопровождал все самые сложные испытания в ее жизни.

Аннализа разглядывала картины вместе с Шэрон: все они изображали проблемы современных людей. Девушка знала, что ее мастерство выросло, потому что никогда еще не работала так много, как в этот год, но сейчас ее мнение ничего не значило. Только критика Шэрон играла роль и ценилась на вес золота. Чем больше Аннализа узнавала и читала о Шэрон Максвелл, тем сильнее восхищалась талантом художницы и тем больше убеждалась, что выбрала правильного учителя.

Когда хрипловатый мужской голос затянул Turn On Your Love Light, Шэрон наконец отступила назад и вынесла свой вердикт:

– У тебя потрясающий талант.

Ее слова окрылили Аннализу, словно благословение свыше. Конечно, девушка уже наслушалась достаточно комплиментов от других людей, чтобы не сомневаться в своих способностях, но мнению Шэрон можно было доверять. Теперь она в большом городе, и Шэрон – перед ней, во плоти. Если художница разрешит Аннализе вывесить пару-тройку работ на следующей апрельской выставке, то ее ученица будет на седьмом небе от счастья.

Затаив дыхание, девушка ждала. Шэрон разгуливала перед вереницей из десятка работ, иногда трогая кромку бумаги и словно впитывая рисунки взглядом.

– Однако кое-чего не хватает, – продолжила она.

Ну вот, пожалуйста. Аннализа уже знала, что сейчас услышит: ты талантлива, но пока недостаточно. Ты еще не нашла себя. Хотя долгие поиски работы уже приучили девушку к отказам, у нее упало сердце.

– Ну-ну, не падай духом, – словно прочитав мысли Аннализы, подбодрила ее Шэрон. – Ты очень способная, но в этих работах я тебя не чувствую. Я не вижу связи между тобой и твоими картинами.

Вот тебе и апрельская выставка! Почему все так сложно? Почему все всегда идет наперекосяк? Когда же наконец появится хоть какой-нибудь просвет? Ведь чтобы прийти к своей цели, она вкалывала словно проклятая. Сколько бумаги она извела с тех пор, как ей исполнилось два года! Сотни, тысячи листов!

Нет связи с картинами? Да она целый год искала эту связь, погружаясь в чувства людей, живущих в нынешнее безумное время. Аннализа обвела взглядом свои работы: солдат в джунглях, прохожий с митинга, размахивающий антивоенным плакатом, Никсон, которому обривают голову, обнаженная женщина, любующаяся своим отражением в зеркале. Если связи нет до сих пор, то где ее взять? И вообще, как Шэрон это определяет? Может, она ясновидящая?

Художница указала на рисунок, где Аннализа стояла возле гроба матери, положив на него руку.

– А вот здесь связь есть. Это ведь ты, верно?

Аннализа вспомнила, что Джеки тоже выбрала этот рисунок и сказала примерно то же самое.

– Откуда вы знаете? – спросила Аннализа.

Шэрон резко ткнула пальцем в стол рядом с рисунком, и ее браслеты мелодично зазвенели.

– Потому что рисунок невероятно живой. Я ощущаю, что чувствует девочка на картине. – Шэрон вытерла глаза. – Видишь: я плачу, и все благодаря твоей кисти. Ту самую девочку тебе и нужно искать в своих рисунках.

– Но ведь это я сама, что тут искать? – расстроенно ответила Аннализа.

Шэрон повернулась к ней лицом.

– Скажи-ка мне вот что. Как по-твоему, почему Софи Лорен так органично смотрится на экране?

– Не знаю, – пожала плечами Аннализа.

– Потому что она вживается в роль. А тебе только этого и нужно. Превратись в того, кого ты рисуешь. Пойми как следует, каково быть в его шкуре. Взгляни хотя бы на этого парня с митинга. Ты хоть на минуту задумывалась, чем он живет? Ну да, он ненавидит войну, но это просто. А что его ждет дома после митинга? Кого он любит? Может, вообще никого?

– Так серьезно я не задумывалась.

– Тебе всего восемнадцать, Аннализа. Не кори себя. – Шэрон помолчала. – Давай-ка кое-что сделаем.

Она раскинула руки в стороны и глубоко вдохнула. Grateful Dead ушли в джазовую импровизацию, и Шэрон двигалась ей в унисон.

– Повторяй за мной.

Аннализа посмотрела на нее, как на сумасшедшую.

– Что случилось? – Шэрон опустила руки и положила их на пояс.

– Я глупо себя чувствую.

– Ну и что? – Художница окинула взглядом огромное помещение склада. – Здесь пока никого нет. Чего ты боишься? А ну-ка давай.

Шэрон закрыла глаза и снова раскинула руки, словно ей все было нипочем.

– Зажги огонь своей любви, – пропела она слова певца, разносящиеся по мастерской.

Покраснев словно рак, Аннализа повторила ее движения. Как ее угораздило в это ввязаться?

– А теперь дыши, – велела Шэрон. – Прими все в себя. Прими атомы, из которых мы все состоим. Стань единым целым со мной и с этой музыкой, с душами всех людей, которые ведут свой борьбу. Не открывай глаза, просто расслабься. Пусть горит огонь твоей любви.

Аннализа чувствовала себя идиоткой. Она послушно дышала, закрыв глаза, но когда Шэрон дотронулась до ее локтей, чтобы поднять руки повыше, для Аннализы это оказалось чересчур. От неожиданности она задохнулась, отдернула руки и застыла. Музыка превратилась в шум, еще сильнее выбивая ее из колеи. Аннализе стало очень стыдно. Она взглянула на Шэрон – учительница улыбалась как ни в чем не бывало.

– Иди сюда, – шепотом позвала она. – Возьми меня за руки.

Аннализе по какой-то неведомой причине стало страшно. Но ведь женщина, протягивающая ей руки, хотела только добра.

Шэрон вновь поманила пальцами, и Аннализа наконец взяла ее за руки. Они стояли в трех шагах друг от друга, но девушке казалось, что их разделяют считаные дюймы. Ей хотелось отпрянуть, отвернуться… или хотя бы зажмуриться.

– Посмотри на меня, – попросила Шэрон.

Аннализа открывала глаза с таким ужасом, будто боялась увидеть кобру с разинутой пастью. Но встретила лишь серебристый взгляд Шэрон.

– Аннализа, ты не найдешь связи с картинами, пока не станешь ближе к людям.

С Анны словно сдернули платье и выставили ее напоказ. На глазах выступили слезы.

– Я… я…

Переезжая в большой город, она ничего другого и не ожидала. Но вот готова ли она к такому? Девушка опустила голову, не выдавив ни слова.

И тогда Шэрон ее обняла, и все ее тревоги исчезли. Никогда еще ей не было настолько спокойно и уютно.

Садясь на свое место в противоположном конце склада, Аннализа чувствовала себя словно спортсмен на финишной прямой. Шэрон расположила полукругом перед сценой двадцать стульев с мольбертами. Посередине сцены сидел на стуле мужчина в халате. Аннализа знала, что под халатом у него ничего нет, и от волнения у нее леденели руки. Значит, вдобавок ко всем испытаниям ей предстоит рисовать обнаженного мужчину? Если бы не потраченные деньги, она бы наверняка убежала отсюда со всех ног. Но Аннализа не могла так поступить после того, что сделала для нее Шэрон. Конечно, она мечтала научиться новому, просто не ожидала подобного на первом же занятии у Шэрон Максвелл. И куда подевался урок о том, как правильно мыть кисточки и разводить акриловые краски?

С виду натурщик был похож на римского бога, а что он прятал под зеленым халатом – вообще с трудом поддавалось воображению. Широкие плечи и мускулистые ноги намекали на прекрасную спортивную форму. Как художнице, ей не терпелось изучить очертания его тела, но девичьей скромности был нанесен серьезный удар. Господи, да почему она так стесняется? Она, конечно, молода, как и говорила Шэрон, но не настолько же. И раньше не раз копировала обнаженных мужчин с чужих картин. И все равно ее смущал живой натурщик.

Аннализа покосилась на других учеников. Они были самого разного возраста. Одни болтали, другие что-то рисовали в блокноте, а третьи жадно смотрели на сцену, будто ожидали большого представления. Судя по всему, Аннализа волновалась больше всех.

Наконец Шэрон хлопнула в ладоши, требуя внимания. Ее голос гулко отдавался от кирпичных стен.

– Моя цель – сделать так, чтобы в ближайшие недели и месяцы вы повысили свое мастерство в меру своих способностей. Все мы разные, каждому мешает что-то свое. Я надеюсь, мы преодолеем все преграды. Кто-то уйдет – но такова жизнь. Я буду рассказывать что и как, и буду постоянно вас подгонять. Вам придется нелегко. Вы замечательные художники – поэтому я вас и собрала. Но вы способны на большее. Даже мне есть к чему стремиться. Обещаю передать все, что смогу, однако в ответ я требую полной отдачи.

Обговорив детали, Шэрон обернулась к натурщику и попросила его раздеться. Аннализа с трудом верила в происходящее, а когда натурщик скинул со сцены халат, от стыда она чуть не провалилась сквозь землю прямо в Китай. Натурщик был оснащен гораздо лучше статуи Давида, которую она рисовала в прошлом году. Он был строен, с крепкими грудными мышцами и порослью темных волос внизу… ниже пупка и на груди.

Аннализа потянулась за карандашом, словно младенец за спасительной пустышкой, и открыла блокнот. Некоторые ученики, как она заметила, сразу взялись за краски. Шэрон предложила всем рисовать в привычном стиле.

Натурщик смотрел почти прямиком ей в лицо. Жаль, что она не выбрала стул где-нибудь с краю.

«Интересно, Эмма получила бы от этого кайф?» – подумала Аннализа, вспомнив первую встречу с девочкой в Миллзе.

Сначала девушка набросала контуры тела натурщика, всеми силами избегая области паха. Потом уделила внимание ногам ниже колена, прорабатывая тени и заранее продумывая, какие краски возьмет, когда перейдет к мольберту.

В молчаливой работе прошло примерно полчаса. Аннализа слегка расслабилась, привыкнув к тому, что перед ней стоит обнаженный мужчина. Она убедила себя, что он такой же человек из плоти и крови, как и она сама. Аннализа уже начала рисовать на мольберте, подбирая краски в тон коже, и вдруг Шэрон, которая разгуливала между учениками, заглядывая им через плечо, попросила всех остановиться.

– Сегодня мы с Аннализой обсуждали связь между художником и натурой. Думаю, многие из вас сталкивались с подобной проблемой. И сейчас я хочу предложить вам то, что никому прежде не предлагала.

Аннализа окаменела, боясь представить, что взбрело в голову этой сумасшедшей женщине.

Шэрон улыбнулась, словно для нее это была игра.

– Я хочу, чтобы вы разрисовали натурщика.

Ученики стали удивленно переглядываться. Дама постарше нетерпеливо ответила:

– Но мы и так его рисуем.

– Нет, – с видимым удовольствием ответила Шэрон. – Я хочу, чтобы вы поднялись на сцену и раскрасили его красками. Кисточками по телу.

Склад наполнился потрясенными возгласами.

– Вы что, серьезно? – переспросила та же дама.

Аннализа с колотящимся сердцем взглянула на натурщика. Он ухмылялся, как видно, заранее предупрежденный о таком повороте событий.

– Вперед, – скомандовала Шэрон, хлопнув в ладоши: кажется, этот жест был ее визитной карточкой.

– Что, прямо всего разрисовать? – спросил парень примерно возраста Аннализы.

Шэрон посмотрела на него, а потом перевела взгляд на натурщика.

– Я хочу, чтобы вы общими усилиями превратили Дэймона в произведение искусства. Не приму работу, пока вы не раскрасите его целиком, с головы до пят. А теперь, к делу. – И добавила: – Аннализа, и никаких широких кисточек. Используй самую тонкую.

Аннализа огляделась: может, это шутка? И сейчас в дверь ворвутся зрители и начнут хохотать?

– Вперед, – поторопила Шэрон. – Вашим кисточкам есть где разгуляться. Не будем же мы сидеть тут всю ночь.

Во что она только ввязалась? Как же далеко Пейтон-Миллзу до этой художницы.

Одно было ясно: Аннализа еще никогда не встречала такого необыкновенного учителя, как Шэрон Максвелл, и даже если она ничему не научится на первом уроке, зато насмеется на всю жизнь вперед. Натурщик держался достойно, и к концу задания все ученики в классе перезнакомились и сплотились в одну команду.

Вернувшись вечером домой, Аннализа намешала себе обычных спагетти с маслом и пармезаном, села на диван и позвонила Эмме Барнс. После разрыва с Томасом Аннализа, несмотря на все желание помочь его сестре. избегала с ней общения. Прошло немало времени, но теперь она наконец созрела для того, чтобы протянуть руку помощи. Да и вся эта история с обнаженным натурщиком подкинула ей удачный повод.

Трубку подняла миссис Барнс. Для приличия они поболтали ни о чем, и потом Аннализа попросила позвать Эмму. Миссис Барнс долго мялась и наконец сказала:

– По-моему, она еще не готова.

Аннализа расстроенно покачала головой.

– Понятно. Тогда… передайте, пожалуйста, что я буду рада поговорить, когда ей захочется.

– Передам. Это очень мило с твоей стороны. Как твои успехи, Аннализа?

– Спасибо, я справляюсь. Кстати, а как дела у Томаса? Он что-нибудь писал?

Раньше они о нем не упоминали.

– Писал однажды. Он заявил, что ненавидит отжиматься и что после армии даже я сойду за великого повара.

Аннализа хмыкнула. Только Томасу могла сойти с рук подобная шутка в адрес матери.

– Я так и не знаю его адреса в форте Дикс. У вас, случайно, нет его под рукой?

Последовала длинная пауза.

Зря она спросила. Похоже, миссис Барнс любит ее не больше своего мужа, особенно теперь, когда Аннализа уже не связана с ее сыном.

– Я обещала ему написать, – добавила Аннализа.

Еще одна пауза.

– Минутку, сейчас поищу.

Получив от миссис Барнс адрес, Аннализа торопливо закончила разговор. Взяв бумагу и ручку, она написала Томасу обещанное письмо. Рассказывать было особо нечего, Аннализа лишь вкратце сообщила, что наконец-то нашла квартиру над часовой мастерской, которая трезвонит каждый день в полдень и в полночь. Потом спросила, как он отдыхает в летнем лагере. Построил с друзьями крепость? Успел поиграть в стрелялки? Уже складывая письмо, девушка задумалась, стоит ли говорить, что она повредила его машину. С другой стороны, а зачем? Меньше знаешь – крепче спишь.

Глава 21

Фотография с печальными воспоминаниями

Рисуя город, Аннализа ощущала покой и чувствовала, что делает важное дело. Она уделяла мало времени новым друзьям с работы, зато оставалась верной своей мечте, отвлекаясь от кисти и красок, только чтобы отстоять смену в универмаге и встретиться с одноклассниками из художественной школы Шэрон. За почти три года в Пейтон-Миллзе она изголодалась по общению с другими художниками. После того как Аннализа четко дала понять трем парням из класса, которым, кстати, было далеко до Томаса, что ей не нужны отношения, все стало тихо и мирно.

Аннализа и не подозревала, сколько всего сможет увидеть с балкона, сидя за мольбертом. Следуя совету Шэрон искать связь с тем, что рисуешь, девушка стала придумывать имена людям, которые жили через дорогу. Если занавески были открыты, она подглядывала за повседневной жизнью в квартирах, а потом в меру своих способностей переносила ее на бумагу. И с каждым мазком кисти пыталась представить себя на месте людей, которых рисовала. Она придумала имя и историю старушки из дома напротив, стесняющейся сушить на балконе нижнее белье, и молодой семьи, садившейся ужинать, как только отец возвращался с работы.

Телефонная будка через дорогу стала окошком в мир людей, которые снимали трубку – их жизнь Аннализа тоже примеряла на себя. Рядом с будкой обитал голубь – он клевал крошки и улетал на кривую ель или на вяз, росший у агентства недвижимости на углу. Аннализа часто дополняла им картину.

Представляя, с кем разговаривают люди в будке, и ставя себя на их место, девушка смело давала волю воображению. В ее фантазиях одна женщина звонила отцу впервые за двадцать лет, узнав, что он умирает. Прохожий в пиджаке, которого Аннализа окрестила Филипом, бронировал столик в ресторане для себя и своей жены, потому что забыл вчера поздравить ее с днем рождения. Может, это и означало искать связь, как и говорила Шэрон? Может, Софи Лорен именно так и вживалась в роль? Пойми своего героя, и тогда сможешь правдиво его нарисовать.

Сколько же нового узнала Аннализа, занимаясь у Шэрон Максвелл! Раньше она отрабатывала технику мастерства, но никто не учил ее, что в серьезные работы необходимо вкладывать чувство. Занятия у Шэрон были скорее сосредоточены на способах самовыражения, чем на формальных вопросах живописи. На одном занятии они даже рисовали только одним цветом.

Аннализа, конечно, знала, что живопись помогает познать себя – потому она, в общем-то, и рисовала. Но никто не рассказывал, что на этот счет существует целая философия. Откуда ей было знать? Ведь она разговаривала только с художниками-любителями из Пейтон-Миллза. В конце июля Шэрон устроила показательное занятие – два часа рисовала сама на глазах восхищенных учеников. Аннализе показалось, что ничего прекраснее она в жизни не видела – истинный творец, который словно вскрыл вены и пишет на холсте собственной кровью.

Шэрон мало что говорила о новых рисунках Аннализы, только давала небольшие подсказки или сдержанно подбадривала, заглянув ей через плечо. О чем говорят эти глаза, Аннализа? Или – что происходит у тебя внутри? Нарисуй.

Аннализа лишь мечтала, чтобы Шэрон воскликнула:

– Да, да! Теперь ты понимаешь. Окажи мне великую честь – разреши повесить твои картины на весенней выставке.

Но упорство Аннализы крепло с каждым днем. Она полностью выкладывалась на занятиях и забивала квартиру все новыми и новыми работами. Ей даже пришлось выкраивать лишние деньги на бумагу, кисти и краски. Как бы ей ни хотелось прикупить что-нибудь в отделе распродаж, редко когда хватало даже на одну обновку. Питание тоже страдало: у Аннализы вошло в привычку есть один суп с кусочком хлеба и только изредка баловать себя фруктами. Прежде еда была очень важна, а теперь превратилась в средство поддержания жизни – обыкновенное топливо, которое нужно, чтобы рисовать.

Аннализа рисовала не только на балконе и в мастерской, оборудованной в спальне. Как советовала Шэрон на одном занятии, она ставила мольберт на видных местах города вроде Монумент-сквер или Лонгфеллоу-сквер, а то и на тротуаре Коммерческой улицы, где несло рыбой с рынка.

Субботним утром в конце сентября Аннализе сильно повезло. Пока она раскладывала мольберт на Лонгфеллоу-сквер, мимо проплыла изумительная женщина. От ее манер и броского наряда захватывало дух. Она была похожа на темноволосую Брижит Бардо.

Пока красавица шла по улице, Аннализа запомнила каждый шов ее бело-коричневой кожаной сумочки, свисавшей чуть ниже шелковой клетчатой блузы. Эта леди сверкала красками – начиная с бархатного берета и зеленого шейного платка и заканчивая ослепительно-белыми клешами.

Аннализа всегда считала себя модной девушкой – она унаследовала от матери любовь к красивой одежде. Но в универмаге «Прайд», где перед глазами постоянно мелькали лучшие модницы Новой Англии, она узнала несравнимо больше. Прошедшая мимо женщина была просто чудом во плоти. У Аннализы так и чесались руки запечатлеть ее на бумаге.

Придумав красавице имя и историю, она взяла карандаш. Под руководством Шэрон Аннализа стала рисовать гораздо свободнее и раздвигала границы, как только могла. Берет темноволосой «Брижит Бардо» украсили цветы, вздымавшиеся кверху, словно фейерверк. Из сумочки шлейфом высыпались монеты.

Закончив набросок, Аннализа взялась за краски. Забыв обо всем на свете, она погрузилась в свое творение. Еще никогда в жизни она не рисовала так быстро. Всего пара часов – и все было готово. Отступив на шаг, она окинула картину взглядом. В голове что-то щелкнуло.

Девушка решила закончить дома и пошла перекусить бутербродом. Всю дорогу она думала: что же ее вдохновило на эту картину? Неужели тот самый голос, о котором когда-то говорила Джеки? Значит, она все-таки нашла свое? Может, ей лучше всего рисовать женщин?

Модных, стильных, упрямых женщин с сильным характером.

Во вновь обретенном вдохновении была какая-то высшая справедливость. В августе Аннализа нарисовала три картины на тему равноправия женщин – может, это сыграло свою роль? Может, ее призвание заключается в том, чтобы выражать мнение сильных женщин? Нельзя отрицать, что Аннализа и сама хотела быть такой. Дело было не только в деньгах, хотя и в них тоже. Но еще сильнее манили уверенность в себе, сила и бесстрашие. Именно за подобные качества Аннализа уважала горожанок. Здесь даже семидесятилетние старушки не боялись в одиночку штурмовать автобус.

Подходя к магазину Уолта, Аннализа решила заглянуть на минутку и поделиться своим открытием. С трудом дождавшись, пока часовщик поможет клиенту починить сломанные наручные часы, Аннализа подошла к прилавку, где стояла касса.

– Похоже, я нашла свой голос! Всего какие-то три месяца у вас в городе, и я его нашла!

Аннализа рассказала, что хочет рисовать сильных женщин, чтобы выражать мысли всех остальных, хотя мистер Бузински и не разделял ее воодушевления. Девушка вынула из папки новую картину, чуть не дрожа от восторга.

– Ну и ну, – вдруг заинтересовался часовщик. – Тебе надо зарабатывать этим на жизнь.

– Я об этом и говорю, мистер Бузински, – рассмеялась Аннализа.

Сердце девушки колотилось от молодого задора – она впервые почуяла свое истинное призвание.

– Будь добра, юная леди, зови меня Уолтом.

– Уолт, мне бы только найти галерею, которая захочет со мной рискнуть.

В этом месяце Аннализе отказали еще две галереи. И тут ей пришла в голову одна мысль.

– А не хотите ли продавать мои работы? Конечно, за процент с продаж.

Аннализа не стала упоминать, что часовщику в любом случае не помешают яркие краски. В магазинчике было засилье черного и коричневого цветов. Даже самые мрачные картины оживят обстановку.

– У меня наверху полным-полно отличных картин, которые некуда повесить, – добавила девушка.

По крайней мере, по мнению Аннализы, они были отличными, хотя галереи и не хотели пока их брать. Но если она еще раз услышит от Шэрон: «Аннализа Манкузо, расслабься и поставь себя на их место!», то выкинет кого-нибудь из класса в окно. Иногда девушка даже огрызалась: «Я и так расслабилась!», после чего Шэрон подмигивала серебристым глазом и оставляла ее в покое. Может, Шэрон проймет хотя бы эта новая затея с сильными женщинами.

Уолт почесал двухдневную щетину:

– Решительная девушка, ничего не скажешь.

Решительная и, кроме того, толстокожая, подумала Аннализа. И стала развивать мысль:

– Мои картины могут привлечь новых клиентов. Если покупатель ищет красивые настенные часы, то его заинтересует и хорошая картина.

Только сумасшедший откажется от такой отличной сделки, говорил взгляд Аннализы.

– Вот хитрая лиса, – не выдержал часовщик. – Ну что ж, почему бы и нет.

Два голоса «за» и пятьсот «против», подумала Аннализа. Неплохо.

Обсудив условия, она осмотрела дальнюю стену магазина, где висели металлические полки с коробками, полными запчастей и разной другой мелочовки. Чувствуя небывалый душевный подъем, Аннализа решила вознаградить себя новой музыкальной подвеской за успехи в первые три месяца, проведенные в Портленде.

– Можно я еще кое о чем попрошу? – подалась вперед девушка.

Часовщик усмехнулся в своей любимой манере – почти так же хитро, как Nonna.

– Если я скажу «нельзя», ты же все равно не отстанешь.

– Я хочу сделать музыкальную подвеску в пару своей. У вас тут много всякой всячины, а наверху есть крючок, который так и просит, чтобы ему нашли применение. Можно я пороюсь в коробках? Вдруг найду что-нибудь подходящее.

Часовщик мог бы проворчать, что от подвески на балконе один шум и никакого толку, но это было бы грубо, поскольку Аннализа пару дней назад рассказала, что это память о ее матери.

Словно чувствуя, что отказать будет грубо, мистер Бузински ответил:

– Так и быть, смотри. Этому барахлу уже сорок лет – зря только пыль собирает.

А разве бывают вещи, которые не собирают пыль?

Уолт вернулся к работе, а девушка стала осматривать полки, то и дело подавляя желание чихнуть. В этих коробках был спрятан настоящий клад для любого художника – хоть и пыльный, но таящий в себе диковинные сокровища.

– Что это такое? – спросила Аннализа пять минут спустя, показывая красивую латунную штуковину.

Мистер Бузински оторвался от часов с кукушкой, разложенных на рабочем столе.

– Это маятник. Раньше он качался на старинных часах, пока они не сломались, когда крыша просела от дождя. Если не ошибаюсь, дело было в пятидесятых.

– Можно я его возьму? Из него выйдет хорошая основа для подвески.

Часовщик возмущенно посмотрел на Аннализу, словно она покушалась на его почку, но потом сменил гнев на милость:

– Ладно уж, так и быть.

В эту минуту часы стали бить полдень, и Аннализа улыбнулась. Забавно, как она привыкла подстраивать жизнь к звуку полуденного и полуночного перезвона.

Девушка вернулась к коробкам. Она нашла катушку черного нейлонового шнура, несколько старых ключей и запчасти от различных часовых механизмов. Горсть мелких медных деталек, которые могли пригодиться для одной новой картины, она тоже решила прихватить с собой. Не такое уж это и ретро. Вдруг новые приемы помогут нащупать свой собственный голос.

В следующей коробке Аннализе попалась на глаза старая фотография в хрупкой рамке. На ней был Уолт – ему можно было дать лет на двадцать меньше, чем сейчас. Гораздо более жизнерадостный. Одной рукой он обнимал женщину, судя по всему – свою жену. У нее были длинные рыжие кудри. Уолт с женой стояли на каком-то пляже – у них за спиной виднелся океан. На обороте фотографии Аннализа нашла выцветшую надпись от руки: Грейстоун, 1951.

Аннализа вышла в магазин из подсобки и помахала фотографией.

– Это ваша жена?

Она положила снимок перед часовщиком.

Мистер Бузински оторвался от часов, чтобы взглянуть на ее находку, и сразу как-то сгорбился – будто стал меньше.

– Пожалуйста, сейчас же положи ее на место.

– О, простите.

Может, она сделала что-то не так?

– Тебе не за что извиняться. – Часовщик вернул ей фотографию. – Просто верни откуда взяла, и хватит на сегодня копаться.

– А где находится Грейстоун? – спросила Аннализа, не в силах унять любопытство. – Я бы хотела туда съездить.

– Пожалуйста, – чуть ли не прорычал мистер Бузински.

Аннализа напряглась – похоже, часовщика преследовало его прошлое.

Он повторил более спокойно, но не менее внушительно:

– Будь добра, верни фотографию туда, где взяла.

И вернулся к своим часам.

Аннализа бросила последний взгляд на фотографию. По глазам более молодого Уолта было видно, как он любил эту рыжеволосую женщину. Понятно, почему он до сих пор не оправился от горя. Точно так же когда-то смотрела на своего мужа Nonna. На какое-то мгновение Аннализа пожелала, чтобы Уолт и Nonna поговорили друг с другом – ведь у них было много общего. Но в тот первый раз, когда Nonna все же приехала повидать Аннализу, они едва обменялись парой слов. Может, и к лучшему, подумала Аннализа. Так им не придется переживать в будущем еще одну потерю.

Она собрала свои находки, чувствуя угрызения совести за то, что разбередила рану.

– Извините за фото.

– Ладно, ладно, – отмахнулся мистер Бузински.

– Какой была ваша жена? – спросила Аннализа, чувствуя, что играет с огнем.

Окончательно выведенный из себя ее вопросами, мистер Бузински грохнул часы на стол и снял очки.

– Давай я не буду спрашивать тебя о мальчике, с которым ты рассталась, а ты перестанешь расспрашивать меня о моей жене. Как по-твоему, это справедливая сделка?

Аннализа уперлась взглядом в пол.

– Вот и хорошо, – кивнул часовщик. – Принеси завтра кое-какие картины – подумаем, куда их пристроить, и найдем место на стене.

Аннализа поблагодарила Уолта и, больше ни слова не говоря, мышкой выскользнула из магазина. Проверив по пути почту, она нашла в ящике письмо от Томаса. Сердце подпрыгивало от каждого его письма, словно на свете не было другой такой радости. С тех пор как Аннализа прислала в форт Дикс то первое письмо и рассказала про обнаженную модель, они продолжали переписываться. Томас отвечал легкомысленно и с юмором, как и своей матери. Может, так он справлялся с трудностями. Он шутил про бесконечные отжимания и бег и про то, что убил неделю на стирку грязной униформы. Самое пакостное было, когда им делали прививки воздушным пистолетом. После такого прививка от кори казалась просто поцелуем в щечку.

В прошлом письме Томас писал, что его переводят в Форт-Полк в Луизиане, который еще называли Тигриным полем – для продвинутых тренировок пехоты. Аннализа совершенно не разбиралась в армейском жаргоне, однако уже узнала кое-что у Томаса. Его MOS код был 11B. Она до сих пор не понимала, как расшифровывается MOS, но он объяснил, что 11B означает, что он будет служить пехотинцем и, скорее всего, пойдет на передовую во Вьетнам. Эта новость стала для Аннализы большим ударом. Ей и в страшном сне не могло присниться, что Томас будет среди искалеченных Вьетнамской войной солдат, которых показывали в новостях.

О его будущем назначении говорил не только код MOS, но, по словам Томаса, почти все новобранцы с Тигрового поля направлялись в РВ. А что такое РВ – Аннализа знала из новостей. Республика Вьетнам. Климат в Форт-Полке походил на климат Юго-Восточной Азии – таким образом там приучали солдат к будущим условиям. Аннализа знала, что отчасти виновата в бедах Томаса, и оттого, стоило ей об этом задуматься – и она тут же начинала расклеиваться.

Аннализа взбежала по лестнице, упала на диван и стала жадно читать письмо, мечтая найти там строчки о том, что Томас едет домой и до него дошли слухи об окончании войны.

«Луизиана – это жуткая дыра, – прочитала она на первой из трех страниц малоразборчивых каракуль. – Единственное, что здесь есть хорошего, – это раки. Они похожи на маленьких лобстеров и напоминают мне о доме. Как выяснилось, я люблю Мэн. И знаешь, по чему я больше всего скучаю? По снегу. Здесь чертовски жарко».

Аннализа любила шутки Томаса, но чувствовала, что ему тяжело. Он не годился для войны. Наверняка Его Сиятельство потерял большую часть своего блеска. И все из-за нее.

Томас интересовался, сколько еще голых мужчин она нарисовала, и не пришли ли в Портленд холода. Еще спрашивал, удалось ли ей продать какие-нибудь картины и любит ли она Портленд, как и прежде. Аннализа не стала малодушно извиняться за то, что втянула его в этот ужас, а написала о своей новой удаче и спросила, слышал ли он о смерти Джимми Хендрикса. Еще она упомянула, что снова пыталась поговорить с Эммой, но ничего не вышло. Когда Аннализа ставила подпись, ей в голову пришла одна мысль. Она вышла с блокнотом на балкон и нарисовала для Томаса вид, который открывался на улицу. А чтобы его порадовать, изобразила, как будто идет снег.

Глава 22

Быстрый набросок

Ответ Томаса Аннализа получила две недели спустя, после работы. Счастливая, как ребенок под Рождество, она взлетела по лестнице, торопясь узнать, что он пишет. Была среда, чуть больше трех часов дня. По пути домой Аннализа вспоминала прошлый урок Шэрон. Девушка пока не рассказала наставнице об осенившей ее идее рисовать сильных женщин – она была к этому не готова и хотела сперва поразмыслить над своим открытием.

Скинув туфли, Аннализа забралась на диван и стала читать письмо.

«Если бы ты знала, как я обрадовался, когда распечатал конверт и увидел твой рисунок. Предлагаю назвать то кривое дерево возле телефонной будки Пизанской елью». Иногда Томас такой остряк, подумала Аннализа, продолжая читать. «Да, мы слышали про Джимми, – писал он. – Ужасная история. И о том, что случилось с Дженис Джоплин. Ты наверняка видела, как упал Wichita State U plane. Лучше расскажи какие-нибудь хорошие новости, Анна». Томас говорил, что луизианская жара в октябре – это просто незаконно. Они как будто уже одной ногой в азиатских джунглях. Еще он просил прислать рисунок какой-нибудь женщины, чтобы было понятно, о каком новом стиле она пишет. Томас всегда расспрашивал Аннализу об успехах и все время ее поддерживал. С одной стороны, это добавляло уверенности, а с другой – наводило на мысль, что она зря бросила Томаса.

Иногда девушка вспоминала Эмму: хорошо ли ей живется? Может, солнечные летние дни хоть немного развеяли ее тоску? Ей бы помочь, но как это сделать? Эмма ясно дала понять, что их дружбе конец.

Аннализа сделала набросок, чтобы пояснить, чем она сейчас занимается, и приложила письмо. «Из хороших новостей – Никсон наконец выводит солдат из Вьетнама». С тех пор как у Аннализы появился личный интерес, она пристально следила за новостями. Вчера Никсон обещал к Рождеству вывести из Вьетнама сорок тысяч солдат. Аннализа искренне надеялась, что это поможет Майклу, Томасу и остальным ребятам. «Есть какие-нибудь слухи об окончании войны? Как ты думаешь, когда тебя отправят на корабль? Я все время молюсь, чтобы не отправили». Аннализа спросила, как поживает Эмма, находит ли он время на спорт и на то, чтобы хоть чем-то себя порадовать. Аннализа хотела ободрить Томаса, но чем меньше оставалось времени до его отправки во Вьетнам, тем труднее было шутить про летний лагерь и постройку крепостей с друзьями.

Что тут смешного? Ведь это она во всем виновата.

Облизав кромку конверта, чтобы запечатать письмо, Аннализа вспомнила про их последний поцелуй, когда Томас учил ее вождению – и это навело на мысль о машине Уолта. Аннализа твердо решила не рассказывать Томасу об аварии – не хватало ему еще и об этом волноваться. «Фольксваген» был уже как новенький – может, и не беда, что она утаила такую мелочь.

Около пяти часов Аннализа спустилась вниз и зашла в магазин узнать об успехах с картинами.

– У нас что-нибудь купили, Уолт? – с порога спросила она.

Часовщик, встав на одно колено, натирал витрину с часами.

– Где-то с час назад взяли картину, на которой из сумки сыплются монеты.

– Правда?

Сердце подскочило от радости. Всего выходило шесть проданных картин – каждая по пять долларов. Аннализа подошла к стене, которую мистер Бузински отдал под ее картины, и с гордостью убедилась, что осталось всего пять работ.

Часовщик с гримасой встал и откашлялся.

– Продолжай в том же духе, и будет хватать на аренду.

– Уже кое-что, – откликнулась девушка. Подойдя к Уолту, она попыталась забрать у него тряпку. – Дайте помогу. У вас же все разболится.

– О небеса, – возмутился часовщик, – я уже сорок лет полирую эти витрины. Как-нибудь обойдусь и без твоей помощи.

– Глупости. – Аннализа отобрала тряпку и взяла с витрины средство для чистки стекла. – Так я принесу еще картин?

– Неси, почему бы и нет.

Часовщик недоверчиво следил за ее работой, положив руки на пояс. Пусть посмотрит. Попробуй поживи с бабушкой три года – сразу научишься полировать стекло.

Аннализа перешла к другой витрине.

– Скажите честно, Уолт – почему вы никогда не рассказываете о себе? Мы знакомы с июня, а я до сих пор ничего про вас не знаю.

– А что тут знать?

Девушку подмывало спросить о его жене, но она боялась, что ей снова за это попадет.

– Откуда вы родом? Что привело вас в Портленд, в штат Мэн? Почему вы решили стать часовщиком?

Мистер Бузински ткнул в пятнышко, которое, как ему показалось, она не заметила.

– Я вижу, тебе совсем скучно, раз ты пришла сюда чистить стекло и пытать меня вопросами.

– Просто интересно, вот и все.

Когда Аннализа полировала витрину с потрясающей коллекцией наручных и карманных часов, Уолт все-таки соизволил открыться:

– Я с детства любил все разбирать. Родители часто были не в восторге. Часовщик, который работал по соседству с мясной лавкой моего отца на Манхэттене, брал меня к себе и поощрял мое любопытство. Я работал на него до тридцати с лишним лет; родители к тому времени давно уже умерли.

Оглянувшись, Аннализа заметила, что, хотя Уолт и покашливает в свой белый платок, ему приятны эти воспоминания.

– Однажды в дверь мастерской зашла женщина по имени Гертруда, – продолжил он, – и я тут же пал перед ее чарами. А она, как видно, перед моими. Не забудь, тогда еще бушевали бурные двадцатые. Как я скучаю по тем временам, Аннализа… После войны жизнь в Нью-Йорке наступила привольная. Я разгуливал с Гертрудой по городу, как король Манхэттена…

Уолт помолчал, видимо, вспоминая былые дни с любимой женой.

– А потом наступила Великая депрессия. Я потерял работу. У отца Гертруды была судоходная компания в Портленде, и он предложил помощь, если мы переедем на север. Так мы и…

Над дверью зазвенел колокольчик, и они обернулись.

– Вы еще не закрылись! Какая удача. – Пожилая дама осмотрелась и нашла взглядом Аннализу. – Я ищу подарок мужу. Завтра ему исполнится шестьдесят, я откладывала до последнего.

Аннализа увлеклась историей Уолта, но гостья мигом спустила ее с небес на землю. Ведь это была сама Патти Гарнер – начальница рекламного отдела в универмаге «Прайд», та самая женщина, на которую она сначала хотела работать. На Патти молились все девушки в универмаге, поскольку она единственная из всех женщин смогла достичь вершины. Она стала легендой Портленда – как Дороти Шейвер, которая сделала карьеру в «Лорд энд Тейлор», одной из старейших сетей дорогих универмагов в стране. Шейвер крепко засела у Аннализы в голове, потому что она рисовала ее неделю назад.

У Патти были густые курчавые волосы; ей можно было дать лет пятьдесят с небольшим. Шерстяное платье в бело-серую клетку выглядело консервативно, но при этом стильно. Аннализа представила, как миссис Гарнер, вернувшись с работы, забирается в свою ванну с ножками в виде львиных лап и балует себя мартини в компании послушного мужа. Заранее понятно, кто у них в браке главный. На пальце у Патти красовался внушительный брильянт, еще больше того, что носила мать Томаса.

– Я здесь не работаю, – поправила Аннализа, с трудом отведя глаза от брильянта.

Уолт шагнул вперед.

– О, я найду, что подобрать вашему мужу. Вы ищете наручные часы или настенные? Что он предпочитает? У меня есть отличные новинки.

Аннализа отступила, уговаривая себя сказать Патти хоть пару слов, прежде чем она уйдет. На работе такого шанса не было: там повсюду шнырял мистер Миллер. Девушка ушла в другую часть магазина и посмотрела на оставшиеся пять картин. Лишь одна работа была совсем свежая, нарисованная после недавнего открытия. Решив, что время пришло, Аннализа выскочила из магазина и взбежала по лестнице.

Собрав самые любимые из последних картин, включая портрет Дороти Шейвер, она запихнула их в оранжевую папку и кинулась обратно. Уолт разложил часы на только что отполированном Аннализой прилавке, и Патти по очереди их разглядывала.

Аннализу так и подмывало вмешаться, но она не хотела отбивать у Уолта клиентку, потому что он разрешал вывешивать в магазине картины. Она встала недалеко от кассы и сделала вид, что занята делом, хотя ее мысли были далеко от этого. Девушку распирало от восторга – наконец-то ей выпал шанс попросить работу.

Как только Уолт пробил на кассе чек и захлопнул ящик, Аннализа подошла к Патти.

– Миссис Гарнер? Извините, можно к вам обратиться? Меня зовут Аннализа, я работаю в отделе распродаж. Мы раньше не встречались, но я хорошо вас знаю. Дело в том, что я подавала заявку на вакансию художницы по дизайну модной одежды, которая появилась этим летом.

– Ах вот оно что, – взяв пакет с новенькими часами для мужа, откликнулась миссис Гарнер. – Значит, ты художница? И зови меня, пожалуйста, Патти.

– В основном я пишу картины, но вообще я рисую всю жизнь и прекрасно знакома с ручкой и чернилами.

Аннализа знала, что все дизайнеры одежды пользуются ручкой и чернилами.

Девушка боялась, что Патти в ту же секунду спросит, сколько ей лет и какое у нее образование, но вместо этого услышала:

– Любопытно.

Аннализа достала папку.

– У меня как раз есть с собой кое-какие работы.

Она расстегнула кнопку и положила на прилавок первые три рисунка. На всех были изображены женщины в излюбленном Аннализой стиле – Патти легко могла бы оказаться одной из них.

Миссис Гарнер окинула их взглядом.

– Мне нравятся эти леди, – сказала она. Указав на картину с Дороти Шейвер, которая была копией со старой фотографии, где Дороти сидит, опершись подбородком на костяшки пальцев, Патти добавила: – Смотри-ка. Ты ведь знала, что она мой кумир, верно?

– Я думала, что она кумир для всех, – ответила Аннализа.

Патти перевела взгляд на Дороти, а потом опять на Аннализу.

– Так держать, девочка. Приходи ко мне в кабинет завтра утром, часов в восемь, и мы все обсудим. Что скажешь?

Аннализа еле удержалась, чтобы не вскинуть победно кулак.

– Приду с удовольствием.

– Вы окажете мне честь, если возьмете на работу, – сказала Аннализа Патти на другое утро, ровно в восемь утра. – Я буду стараться больше всех.

– Я начинаю верить, что ты говоришь правду, – ответила расположившаяся в кресле за столом Патти. – Давай сделаем так. Сделай-ка набросок с одного из этих платьев.

Аннализа обернулась. На стене висели три платья со сложным кроем.

– Прямо сейчас?

– Почему бы и нет? – Патти толкнула к ней линованный блокнот альбомного формата и ручку. – Я вернусь через пять минут и хочу, чтобы ты мне нарисовала одну из женщин с твоих картин в том платье, которое тебе больше всего нравится.

Аннализа и слова не успела сказать, как Патти исчезла. Девушка молча повернулась в кресле и взялась за работу. Задавив волнение, мешавшее сосредоточиться, она занялась рисунком. Когда Патти вернулась, Аннализа протянула ей блокнот. Чувствуя дежавю, она скрестила ноги и стала ждать.

– Ну что ж, ты отлично рисуешь, – как-то чересчур буднично заметила Патти. Аннализа ожидала больших восторгов. Патти продолжила: – Именно сейчас мне как раз нужна помощь, и ты легко с этим справишься. К нам поступает вся зимняя одежда, а Рождество на носу, поэтому работы выше крыши. Однако я не могу обещать тебе постоянную работу, а значит, если я сейчас отобью тебя у Теда Миллера, потом ты можешь оказаться на улице. Сама знаешь, какой он.

– Да, знаю, но я готова рискнуть.

Хорошая зарплата на дороге не валяется. И кроме того, Аннализу просто распирало от восторга.

Поднявшись с кресла, Патти предупредила:

– Я не могу ничего обещать, пока не поговорю с Миллером, поэтому еще рано радоваться. Посмотрим, что у меня выйдет. К нему просто нужен тонкий подход – а мы с тобой обе на этом собаку съели.

Аннализа широко улыбнулась – у нее было такое чувство, словно лучшая из лучших леди Портленда только что признала ее настоящей горожанкой.

– Спасибо вам большое, – едва не задыхаясь от волнения, поблагодарила она. – Я вас не подведу.

– Уж будь добра, не подведи.

Кажется, Патти понравился ее ответ.

Наконец-то мне выпал счастливый билетик, подумала Аннализа. Лишь бы только Тед Миллер не ставил палки в колеса. Она вышла погулять по Конгресс-стрит, но в девять утра уже вернулась обратно: началась ее смена. Прямо перед обеденным перерывом, когда Аннализа приклеивала синие бирки к одежде с прошлых сезонов, которую надо было перевесить, ее нашел Тед Миллер.

– Можно тебя на минутку? – спросил он.

Аннализа отошла от стойки с вешалками. Сейчас – или пан, или пропал. Мистер Миллер терпеть не может, когда его обводят вокруг пальца.

– Мы решили перевести тебя в отдел рекламы.

– Правда? Спасибо, мистер Миллер.

Аннализа пустилась в пляс от радости.

Он поправил бабочку на шее.

– Только не забудь, кто тебе помог. Ради этого мне пришлось сильно расстараться.

Понятно, что он тут ни при чем, но пусть пыжится в свое удовольствие.

– Вы были прекрасным начальником. Я буду очень скучать.

Она еще никогда в жизни так сильно не преувеличивала.

– Надеюсь, ты не слишком высоко замахнулась, девочка. А теперь марш в кадровый отдел – они оформят тебе перевод.

Аннализа тут же бросила все дела и поехала на эскалаторе наверх. Итак, она поднялась еще на одну ступеньку в своей жизни. Надо скорее позвонить бабушке.

И написать Томасу.

Глава 23

И наконец ее голос

В октябре тысяча девятьсот семидесятого Аннализа обрела небывалую уверенность в себе. Ей сильно подняли зарплату: теперь она зарабатывала вдвое больше, чем в отделе распродаж. Она была самой молодой сотрудницей рекламного отдела. Ей выделили собственный стол с наклонной поверхностью; из-за стола открывался вид на город. Аннализа не только могла больше не думать о деньгах, но и в придачу наслаждалась, воплощая зимние наряды с помощью ручки и чернил.

Несколько долгих лет тяжелой работы, и дела наконец пошли в гору. Аннализа словно превращалась в одну из женщин со своих рисунков. Больше того, ее эскизы шли в дело и дома. Вооружившись знаниями о последних веяниях моды, она рисовала этих чудесных ярких женщин, уверенно шагающих по жизни. Да еще и с такой невероятной скоростью, словно уверенность в себе подпитывала ее музу не хуже крепкого кофе.

По правде говоря, спрос на картины в магазине Уолта вырос до того, что Аннализа не успевала рисовать и подняла цену до десяти долларов. К ее крайнему удивлению, денег от продажи рисунков хватало на уплату аренды. Впервые в жизни она могла себя побаловать. Аннализа стала одеваться, как женщины с ее холстов. Ах да, холсты! С тех пор как зарплата выросла, Аннализа почти целиком перешла на холсты. И ничего удивительного. Раз она нашла свой голос, значит, пришло время принимать каждую свою картину всерьез.

С ростом зарплаты Аннализа устроила себе много поблажек. Она походила по отделу распродаж и наконец использовала свою скидку. Кроме того, потратилась на косметику и духи и купила кое-что из новинок на первом этаже. Она даже заменила в своей квартирке кое-какую мебель и стала угощать обедами Нино, бабушку и тетю Джулию, когда они приезжали в город. Аннализа поняла, как это бывает. Упорный труд наконец дал плоды.

Но самые любимые картины Аннализа приберегала для того, чтобы однажды ворваться в мастерскую Шэрон и сразить ее наповал. Аннализа уже предвкушала, как будет любоваться своими женщинами на выставке Шэрон в апреле. Однако пока еще было не время. Девушка впервые осознала свои возможности: ее новое портфолио должно было доказать Шэрон, что она наконец сумела найти связь с тем, что рисует, и что она не просто одна из талантливых учениц художницы. Бога ради, да разве Шэрон не увидит эту связь? Ведь Аннализа – живое воплощение своих картин.

На последнем уроке Шэрон поделилась одной из любимых цитат, что-то из Амедео Модильяни: «Узнав твою душу, я нарисую твои глаза».

– Точно! – воскликнула Аннализа. – Я знаю. Теперь я поняла. Подождите и увидите, какой сюрприз я вам приготовила.

Аннализа поехала домой на День благодарения, и, рассказывая семье истории о первых пяти месяцах, которые прожила в Портленде, она чувствовала себя успешной женщиной. Самой лучшей новостью стало то, что Патти недавно предложила Аннализе постоянную работу дизайнера модной одежды с щедрой зарплатой и кое-какими бонусами. Nonna и остальные ужасно гордились, что она добилась всего сама. Аннализа верила, что даже мама, глядя на нее с небес, аплодировала ее успехам.

После стольких невзгод Аннализа все-таки нашла свой голос и научилась хорошо зарабатывать. Жизнь легка и прекрасна, и нет преград на ее пути… И тут позвонил Томас.

– Я в Новом Орлеане, – сообщил он. – Завтра вылетаю в Бостон. Я возвращаюсь домой.

Он позвонил двенадцатого декабря, когда у Аннализы был завал на работе в универмаге, и она пыталась собрать портфолио для Шэрон.

Звонок, мягко говоря, лишил Аннализу дара речи. Как девушка ни любила их с Томасом переписку, но встретиться с ним лицом к лицу – совсем другое дело. Даже если это не поставит под удар ее творчество – как быть с ее сердцем? В повисшем молчании Аннализа заставила себя вспомнить, сколько бед принесли их отношения.

– Ты, наверное, хочешь вернуть машину? – с непреднамеренной жесткостью спросила она. – Извини, я не это хотела сказать. Я наконец-то работаю на полную ставку, и меня завалили работой… и ты застал меня врасплох. Как здорово, что ты едешь домой!

Аннализа ненавидела вот так путаться в словах, но его звонок буквально вышиб почву у нее из-под ног.

– Да, мне дают три недели отпуска перед отправкой. Я бы очень хотел тебя увидеть. Насчет машины ты права: я ее одолжу, если ты не против.

Перед отправкой, мысленно повторила Аннализа. Он все-таки идет на войну.

– Да, конечно, – согласилась она вслух. Бог с ней, с машиной. Все, что вертелось сейчас в голове: именно из-за нее Томас уедет на войну. – Она стоит внизу на моем парковочном месте.

От страха потерять Томаса у девушки снова защипало в глазах. Но как бы Аннализе ни хотелось, ей нельзя его видеть. Война войной, а им лучше не встречаться. Надо только придумать, как передать ключи и не попасть в неловкое положение.

– Когда ты приедешь?

– Мой автобус приезжает около часу дня.

Аннализа облегченно вздохнула.

– Понятно. Я буду на работе.

– Я так и думал, – разочарованно вздохнул Томас. Аннализа не могла его винить: она сама не была от себя в восторге. Почему, даже спустя целых полгода, этот парень до сих пор живет в ее сердце?

– Сейчас Рождество, – напомнила Аннализа, чувствуя необходимость объясниться. – Мы уже работаем над весенней коллекцией, да еще я пытаюсь собрать портфолио для Шэрон Максвелл. Ты ведь ее помнишь? Она…

– Анна, – прервал ее Томас, – не надо. Я просто хотел попробовать. – Сменив тон на более веселый, он добавил: – Как ты вообще? Приятно слышать, что работа у тебя кипит.

– Спасибо, – ответила Аннализа. – Да, я люблю, когда много работы. А когда ты уезжаешь, если точно? Может, встретимся после Рождества?

Неужели она это сказала?

– Я улетаю с базы Макгуайр шестого числа.

Звонок Томаса, его голос – все это застало Аннализу врасплох. Он едет во Вьетнам. Парень, которого она любит, возвращается домой на какие-то жалкие три недели и только ради того, чтобы попрощаться с друзьями и семьей. И возможно, попрощаться навеки. А она ищет отговорки, лишь бы с ним не встречаться.

Отругав себя за свой эгоизм, Аннализа сказала:

– Хорошо, давай встретимся после Рождества. Хочешь, пообедаем в Миллзе или еще что-нибудь придумаем?

– Давай, если ты будешь не занята.

Аннализа слышала, как он приуныл, и это еще сильнее убедило ее, что им нельзя встречаться. Ради них обоих она должна быть сильной. Не стоит думать, что он никогда не вернется. После его возвращения их проблемы никуда не денутся. А то и умножатся. В прошлый раз все закончилось тем, что Эмма попала в больницу, а Томаса забрали в армию. Их невезению словно не было предела.

Они смогли преодолеть первые шесть месяцев, так зачем бередить старые раны? При этом Аннализа понимала, что ее собственные раны совсем не затянулись.

– Давай поступим так, – перешла к делу Аннализа, торопясь положить трубку, прежде чем совсем расклеится. – Если ты не против, я оставлю ключи в магазине часовщика. Ты можешь прийти пешком с автостанции, и Уолт тебе их отдаст.

Лишь бы Томас не предложил зайти к ней на работу.

– Да, я совершенно не против, Анна.

Томас совсем не сердился на нее, но его голос звучал подавленно. Парень был ни в чем не виноват – просто Аннализа не могла позволить себе с ним увидеться, только не решалась ему об этом сказать.

– Можешь не возвращать «Фольксваген», – добавила девушка. – Я очень тебе благодарна, но скоро куплю машину сама.

Сама мысль о покупке собственной машины прибавляла уверенности в себе и напоминала о том, что надо быть сильной.

– Лучше не трать деньги, – ответил Томас. – На обратном пути я поставлю ее обратно. Нам не понадобится встречаться.

Аннализа очень хотела сказать, что мечтает его увидеть, просто сейчас занята – но не посмела. Томас и без того знал, почему она так поступает, и она не станет этого отрицать.

А про машину ответила:

– Если ты и правда хочешь оставить машину, тогда спасибо. – Она немного помолчала, чтобы собраться с духом. – Так здорово снова слышать твой голос, Томас.

Но слышать голос – одно, а видеться – совсем другое. Их встреча в Портленде ни к чему хорошему не приведет. Теперь это был ее город, а не их общий.

Все прошло как по маслу. На другой день Томас приехал, встретился с Уолтом, забрал ключи и уехал в Давенпорт, так ни разу и не встретившись с Аннализой. Конечно, девушке было стыдно, ведь Томас оставлял ей машину, а она ответила неблагодарностью на его доброту. Но дело есть дело: сейчас ей надо думать только о карьере.

Хотя Аннализа верила в свой новый стиль, который как небо и земля отличался от того, что было до встречи с Шэрон, она до смерти боялась показывать свои достижения наставнице. Возвращение Томаса так выбило ее из колеи, что после звонка она не нарисовала ничего толкового. С тем же успехом Томас мог бы стоять за мольбертом, свистеть и размахивать руками.

Вновь раскладывая свои лучшие картины на широком столе в мастерской Шэрон, как в прошлый раз, когда впервые знакомила художницу со своими работами, Аннализа думала: интересно, отец Уолта с таким же чувством шлепал кусок мяса на прилавок перед покупателем? С тех пор как она начала зарабатывать своей кистью деньги, волшебство развеялось, и новая повинность стала мешать вдохновению.

Из проигрывателя, по обыкновению, звучала музыка Grateful Dead. В воздухе курился все тот же древесный запах. Шэрон по очереди разглядывала картины. Аннализа замерла в ожидании, словно ее судьба сейчас висела на волоске. Так и было на самом деле. Жизнь Аннализы наполнится красками, лишь бы только Шэрон сейчас сказала: «Ты смогла. Не знаю как, но за шесть месяцев ты превратилась в настоящую художницу». Ее слова всего лишь подтвердят то, что Аннализа и без того знает.

– Это не ты, – наконец подвела итоги Шэрон, выбив из-под ног у Аннализы воображаемый пьедестал.

Уверенность, которую Аннализа копила с середины октября, рассеялась, словно воздух из пробитого иголкой воздушного шара. Аннализа вспыхнула, будто Шэрон ни с того ни с сего дала ей пощечину или поставила двойку на экзамене.

– Как это не я? А кто же еще? Мне удалось почувствовать этих женщин, я их понимаю. Это и есть мой голос.

Шэрон оценивающе смерила Аннализу взглядом, и девушке стало неловко за свой модный наряд, купленный накануне в универмаге «Прайд».

– Я считаю, что это не ты.

– Откуда вы знаете?

Шэрон ошибается, вот и все. Или просто завидует.

Ее учительница подошла к проигрывателю и сняла иглу с пластинки. На смену музыке Grateful Dead пришла тишина, к которой Аннализа была не готова. Обернувшись, Шэрон сказала:

– На мой взгляд, нельзя за полгода найти ответы на все вопросы.

– Я не говорю, что ответила на все вопросы, – возразила Аннализа. – Вы с Джеки советовали мне найти себя как художницу. Ну вот, это я и есть. Мне это нравится, и, похоже, не только мне, но и всему Портленду, потому что картины разлетаются прямо на глазах.

Шэрон подошла и встала перед Аннализой лицом к лицу.

– Что ты хочешь от меня услышать? Чтобы я сказала: вперед, Аннализа, ты готова к большому плаванью? К чему время терять – садись на автобус и поезжай на Манхэттен? Или чтобы я пригласила тебя принять участие в моей выставке? Я считаю, что ты еще не готова. И не только ты: все мои ученики – и здесь, и в колледже – пока еще не готовы. Чтобы открыть в себе художника – нужны годы, а иногда и целая жизнь.

От гнева, разочарования и досады у Аннализы кружилась голова. Ведь она рисовала всю жизнь!

– Только ты сама способна понять, что тебе суждено рисовать, – продолжила Шэрон. – Но в самом начале занятий я обещала, что дам тебе все, что смогу. В нашем случае очень трудно говорить правду в лицо.

Обведя рукой женщин, составляющих портфолио Аннализы, она добавила:

– Мне кажется, что ты не похожа на этих дам – я чувствую во всем этом беспредельную пустоту, которая меня ранит. Это не предел возможностей Аннализы Манкузо. Не спорю, сами по себе картины хороши. Неудивительно, что их покупают. Но как твоя учительница и человек, глубоко уважающий твой талант, я настаиваю, что ты можешь лучше.

Аннализа стиснула зубы; от гнева запылали щеки. Их непонятные отношения с Томасом довели ее до предела, и в ней проснулась тигрица.

– Вы все прекрасно понимаете, Шэрон. Что бы я ни делала, вам все равно будет мало. Вы просто боитесь, что, как только вы меня похвалите, я сразу брошу ваши бестолковые занятия.

Девушка сама не знала, как у нее повернулся язык такое сказать. Но если ее наставница решила говорить правду в лицо, то чем она хуже?

Шэрон опустила голову.

– Ты не всерьез это говоришь.

– Я ценю ваши уроки, – сказала Аннализа, окинув взглядом работы Шэрон в мастерской, – и уверена, что многому научилась. Но с меня довольно. Вы меня не понимаете. И Джеки не понимает. А раз так, то и ладно. Я справлюсь сама.

Учительница нахмурилась и скрестила руки на груди.

– Как тебе будет угодно.

Аннализа собрала рисунки и сунула их в папку. Конечно, она не остановится на достигнутом. Она же не дура, чтобы считать себя профессионалом в восемнадцать лет. Но у нее появились сомнения, что уроки Шэрон ей подходят. Может, Аннализе не по пути с дурацкой выставкой Шэрон и ее наклонностями хиппи. Нынешнее положение дел ее вполне устраивает.

Чувствуя на себе взгляд Шэрон, Аннализа решительно вышла из мастерской и отправилась домой длинной дорогой мимо пустых складов старого порта. Теперь она взрослая и должна верить в себя. Как художница она выросла на голову, что бы там ни говорила Шэрон. Инстинкт подсказывал Аннализе, что настало время перемен.

Глава 24

Дрожащие губы и сердце, нарисованное на стекле

Аннализа работала в «Прайде» допоздна и одновременно пыталась бороться с сомнениями, которые заронила в ней Шэрон. И все только ради того, чтобы забыть о Томасе. Чем больше она находила дел, тем меньше думала о том, что он сейчас прощается в Давенпорте со своей семьей. Наверняка он посвящает все внимание сестре, утешая ее перед своим отъездом. Кто знает, возможно, мысль о том, что Аннализа рядом, тоже сводит его с ума.

Проблема заключалась в том, что в универмаге с Аннализой стало невозможно работать: она набрасывалась на всех, кто ставил ее правоту под сомнение, как и в случае с Шэрон. И в рисовании она тоже потеряла настрой. Конечно, ее сильно выбил из колеи разговор с Шэрон, однако гораздо больше мешал Томас, который по-прежнему маячил позади мольберта, размахивая своими дурацкими руками.

Но даже если на минуту забыть о Томасе – как будто она на такое способна – почему Аннализу не увлекал ее новый стиль? Покупатели сами шли в магазин Уолта и спрашивали о ее картинах. В довершение всего, убив воодушевление девушки, Шэрон разрушила свой образ прекрасной учительницы. Несомненно, Аннализа могла рисовать лучше, и она старалась – но неужели нельзя было хоть раз ее похвалить? И дело было вовсе не в том, что Шэрон завидовала своей ученице или хотела ее денег, как дерзко бросила ей Аннализа, прежде чем покинуть мастерскую.

Девушка не понимала, что не нравится Шэрон в ее новых картинах, и, возможно, это ранило Аннализу сильнее всего. Если она все-таки не нашла свой голос, то теперь еще дальше от своей цели, чем прежде. Возможно, именно стыд заставил ее бросить занятия у Шэрон.

Но хотя все было по-прежнему сложно, Аннализа уже привыкла бороться с бурей в душе, чтобы преодолеть творческий кризис. Этого она и добивалась: вновь обрести уверенность в себе, несмотря на влияние Шэрон и Томаса.

Во вторник, пятого января тысяча девятьсот семьдесят первого, Томас позвонил ей домой. Аннализа еще никогда так не мечтала услышать его голос. Она даже посматривала на телефон, дожидаясь звонка. Мир девушки пошатнулся, и никто, кроме Томаса, не мог ее понять. Справедливости ради после того, как Аннализа пряталась от возлюбленного три недели, она больше не имела права на его поддержку. Интересно, слышал ли он по телефону, в какой она растерянности?

– Кстати, – перешел он к делу после неловкого разговора о том, как они провели Рождество, – я надеялся пообедать с тобой в городе, прежде чем заброшу «Битл» в магазин. – И тут же протянул ей соломинку: – Но не настаиваю – я знаю, что у тебя много дел.

Учитывая обязанности в «Прайде» и ожесточенную борьбу с творческим кризисом, предстоящая поездка Томаса в город совершенно убивала Аннализу. Она была обязана выкроить время – и не важно, сколько у нее работы и как опасно им встречаться. Что она будет за человек, если не сможет найти хоть один час, чтобы пообедать с любимым, который уезжает на войну?

Обдумывая предложение Томаса под влиянием слабости, Аннализа понимала, что всего лишь ищет оправдание непреодолимому желанию его увидеть. Она надеялась, что Томас поможет ей выбраться из ловушки, куда загнали ее попытки разобраться в собственных чувствах и в своем творчестве. Все равно она не может себе позволить с ним встречаться, но вдруг, если они проведут время вместе, это утолит тоску, которая грызла ее с упрямством, достойным самой Аннализы и даже ее бабушки?

– Давай пообедаем, – согласилась она, ругая себя за то, что ввязывается в это дело.

Было решено встретиться в полдень. Аннализа попросила Томаса позвонить ей в квартиру, когда он приедет. Она сразу спустится. Не успев это сказать, Аннализа прикусила язык. Наверняка Томас захочет подняться и посмотреть, как она живет, увидеть то, что она описывала в письмах. Одно дело пообедать вместе, и совсем другое – впустить его в свою новую жизнь.

После того как Аннализа бросила занятия у Шэрон, у нее наконец-то освободился вечер вторника. Девушка решила немного прибраться на случай, если все-таки впустит Томаса к себе в квартиру. Не то чтобы она страдала неряшливостью, но сумасшедший ритм жизни оставлял мало времени на уборку. Работа – это единственное, что ей помогало, а вторники еще и вызывали неприятные воспоминания: Аннализа представляла себе, как трудятся ее бывшие одноклассники на уроках у Шэрон.

Утром она принарядилась особенно тщательно. Надела двубортную мутоновую шубку, едва прикрывавшую черную мини-юбку, длину которой не одобрила бы Nonna. На ноги нацепила черные кожаные сапоги по колено, пряжки которых собственноручно украсила бирюзой, но потом решила, что это чересчур, и переобулась в сапоги, купленные в винтажном магазине.

Придя на работу, она первым делом попросила у Патти разрешения продлить обеденный перерыв, чтобы повидаться с бывшим парнем, который уезжает на войну.

– Возьми пару часов. Кстати, ты сегодня отлично выглядишь, – оценив ее наряд, заметила Патти. – Все еще будешь отрицать, что он тебе нравится?

Аннализа оглядела свой жакет и юбку.

– Мы просто друзья. Но это не значит, что мне нельзя хорошо одеваться.

– Во всяком случае, теперь у него есть повод вернуться домой.

Закатив глаза, Аннализа ответила:

– Пусть поищет другой повод, кроме меня – иначе этого солдата будет ждать большое разочарование, когда он сойдет с самолета.

Девушка и сама не верила тому, что говорит. По правде говоря, она не понимала, как ей вообще взбрела в голову мысль согласиться на встречу. Но ничего не поделаешь – пропадать так пропадать.

Аннализа надела рабочую блузу, чтобы не запачкать наряд, и все утро просидела на стуле, пытаясь рисовать даму, облаченную в светло-зеленое пальто поверх синего джинсового платья, которое висело на вешалке в двух шагах от ее стола.

После месяцев рисования платьев Аннализу все еще радовал мир моды, и ей нравилось первой видеть новинки. Она наловчилась делать ручкой наброски для рекламы, и это даже превратилось в рутину. Но не сегодня. Сегодня ей все давалось с трудом. Мысленно девушка была очень далека от тех женщин, которых пыталась воплотить на бумаге.

В такие пасмурные дни, как сегодня, на окнах, выходящих на Конгресс-стрит, были открыты занавески, поэтому Аннализа чаще обычного ставила ручку рядом с чернильницей и любовалась городом, который стал ее домом. Предстоящая встреча с Томасом не давала ей покоя: сердце колотилось так, словно Аннализа разом осушила три чашки кофе. У девушки было множество причин для волнения, но сильнее всего ее беспокоило то, что сегодня они, возможно, видятся в последний раз. Эта мысль засела ножом в сердце. Аннализа ругала себя за пессимизм и за то, что вообще рассматривала такую возможность, однако до конца войны было еще далеко, и новости день ото дня становились все хуже.

Около двенадцати Аннализа вышла на серую холодную улицу. Недавно выпавший снег уже подтаял, обнажив скользкие островки льда на тротуарах. Сворачивая за угол ко входу в жилую часть дома, Аннализа увидела, что Томас приехал заранее: желтый «Битл» уже стоял на маленькой парковке у лестницы. Парень вышел из машины, чтобы поздороваться, и она ахнула.

Армия изменила его, даже, можно сказать, поглотила целиком. Он был обрит, а в осанке появилась солдатская выправка. Аннализа думала, что Томас будет в военной форме, но также слышала, что в последнее время из-за антивоенных настроений солдаты стараются не привлекать внимания. На нем были обыкновенные джинсы и свитер.

Томас остановился в пяти шагах от нее. Они на мгновение встретились взглядом, и сердце Аннализы пропустило удар. А вдруг эти вояки в зеленом вытравили из него всю доброту? Но ласковая улыбка Томаса ее успокоила: все-таки он изменился не очень уж сильно. И что важнее, она поняла, что никогда еще так его не любила. Прошло семь долгих месяцев. Неужели время совсем не лечит? Кажется, будто полгода разлуки только подлили масла в огонь, и она стала скучать еще сильнее.

Один из многих уроков, которые получила Аннализа от Уолта, заключался в том, что не все секунды равноценны друг другу. Некоторые длятся дольше. Следующие секунды подкрадывались так медленно, словно ждали, пока из земли проклюнется росток. Какого черта она сейчас делает? Ведь обе их жизни поставлены на карту.

– Ничего себе, – прошептал Томас с усмешкой, говорящей о том, как сильно он по ней скучал. – Какая же ты красивая!

Аннализа улыбнулась комплименту и, чтобы разрядить обстановку, полушутливо заметила:

– А ты, как я вижу, раздался в ширину?

Томас посмотрел на свои руки.

– Спорить не буду – меня заставили поработать.

Секунды мучительно таяли. Аннализе было одновременно и радостно и страшно. Никто, кроме Томаса, не вызывал в ней такого волнения – может быть, расставшись с ним, она совершила серьезную ошибку?

– Я скучал, – признался Томас, разбудив бабочек у нее в животе.

– Ну ладно уж, – с легкой улыбкой отмахнулась девушка, твердо настроенная не показывать, как сильно он на нее действует. Это только навредит им обоим. – Разве армия тебя не закалила? Прошло всего-то шесть или семь месяцев.

Томас молча усмехнулся. Аннализа не решалась его обнять. Она надеялась хотя бы на одно объятие. В последовавшей тишине девушка заметила в глазах парня страстное желание, которое росло с каждой секундой, пока она не отвернулась, не выдержав напряжения. Но он шагнул вперед, избавив ее от неловкости.

Прижав девушку к себе, Томас крепко ее обнял. Аннализа обхватила его руками в ответ – она соскучилась до слез. Когда сердце возлюбленного билось возле ее груди, она по-настоящему чувствовала, что он здесь, рядом. Неужели все, что она делала с тех пор, как оставила Томаса, было ошибкой?

Отпустив Аннализу, Томас взял ее за плечи.

– Эй. – Его дыхание вырывалось облачком пара. – Ну что ты?

Он стер слезинку с ее щеки.

Аннализа попробовала отвернуться, но потом передумала.

– Как я ненавижу эту войну! Почему тебя посылают в такое ужасное место!

Томас по-военному выпрямился и пристально посмотрел ей в глаза:

– Не волнуйся обо мне, Анна. Со мной все будет хорошо.

Девушка хотела ответить, что ему ни за что ее не переубедить, однако вместо этого вытерла слезы и стряхнула нахлынувшую на нее тоску.

– Как дела у Эммы? – сменила она тему, понимая, что еще мгновение таких откровений – и она окончательно расклеится. – Я пыталась звонить, но… сам знаешь…

Разговор об Эмме был немногим лучше: Аннализе до сих пор казалось, что она предала девочку.

– Более-менее, – успокоил ее Томас. – Ест она по-прежнему мало и улыбается тоже нечасто. Но похоже, она завела друзей, что само по себе уже подарок. Представляешь, теперь сестра учится в старшей школе! Она прямо как ты – не может дождаться, когда уедет из Давенпорта. Возможно, переедет сюда и поступит в UMPG.

Аннализа вспомнила, как Эмма мечтала отправиться вслед за братом в Нью-Йорк. Зная ее, легко представить, что она бы поехала за Томасом и во Вьетнам, если бы ей только позволили.

– Если переедет, мы сможем видеться. Искренне надеюсь, что в один прекрасный день мы забудем ту историю. Ты не сказал ей, что мы сегодня обедаем?

Томас покачал головой.

– Нет, и вряд ли это поможет делу. Эмма пока еще слишком неуравновешенна… но она справится. Можешь мне поверить. Она все еще любит тебя, просто очень ранима, вот и все. А как твоя семья? Как поживает Nonna? Вот бы ее к нам в военную часть поваром.

– Она бы отлично справилась, да? Сам понимаешь, Nonna есть Nonna. Мы видимся примерно раз в месяц. Я тащу ее сюда силком. Послушать бабушку, так мне просто повезло, что меня до сих пор не ограбили какие-нибудь мошенники. Нино тоже иногда заглядывает. Он наконец-то выкинул свою колымагу на помойку и купил «Мустанг» на зарплату с фабрики. Остальные Манкузо – как обычно, в своем репертуаре.

Томас улыбнулся.

– Передай всем от меня привет. А точнее сказать, до свидания. Так ты придумала, куда мы пойдем обедать? – перешел он к делу. – Давай-ка уведем тебя с холода.

Они снова понимали друг друга с полуслова – Аннализа так соскучилась по их непринужденной болтовне.

Она привела Томаса в новый клуб, открывшийся неподалеку от «Прайда». Когда девушка только что переехала в Портленд, она не могла и мечтать о том, чтобы поесть в подобном заведении. За двадцатью столиками этого французского бистро оживленно болтали хорошо одетые посетители, заглянувшие на обеденный перерыв.

– Итак, тигриная страна превратила тебя в тигра? – спросила Аннализа после того, как Томас пододвинул ей стул. Он был все таким же джентльменом, если не больше.

Томас сел на место и положил на колени салфетку.

– Еще как! Ты не поверишь. Хочешь покажу, чему я научился? – Он привстал со стула, будто всерьез собирался показать какой-то дурацкий прием кунг-фу.

– Пожалуйста, сядь обратно, – взмолилась девушка, озираясь по сторонам.

Они обменялись сияющими улыбками – два тигра, до сих пор ходившие кругами друг вокруг друга, будто связанные одной судьбой.

– Нам есть о чем вспомнить, да? – улыбнулась Аннализа.

И это были самые лучшие воспоминания.

Поедая пикшу с картофельным пюре и фасоль с зеленью, они хохотали, словно и не было этих шести с лишним месяцев разлуки. Томас хотел знать все о том, как сейчас живет Аннализа, и девушка с удовольствием делилась с ним подробностями – она была счастлива рассказать, что осуществила свою мечту. Томас был все таким же хорошим слушателем, и если бы Аннализа не задавала вопросы, то ничего и не узнала бы о нем.

Сейчас Томас жил армейской жизнью. Он подробно рассказал о военных тренировках, о том, как он учился маршировать, пользоваться М16 и стрелять из миномета (shoot mortar rounds). Половина его рассказа была для Аннализы сплошной тарабарщиной, но и того, что она разбирала, оказалось достаточно, чтобы понять, что ее… любимый парень превращался в солдата, как и его лучший друг Митч. Томас слышал, что Митч сражается где-то возле лаосской границы.

Аннализа держала мнение о политике при себе. Противники войны презирали солдат и называли их детоубийцами, а сама Аннализа хоть и ненавидела войну, но не испытывала ненависти к солдатам. Да и как их было ненавидеть? Парни просто выполняли долг перед своей страной, и когда Томас сыпал непонятными армейскими терминами, рассказывал о самолете, на котором полетит завтра с авиабазы Макгуайр, и делился предположениями о том, что случится в ближайшие месяцы, она понимала, что ее любимый мужчина – это человек чести.

Что будет после того, как он вернется с войны? Если Аннализа до сих пор так его любит, почему лишает их шанса? Сейчас Томас сидит перед ней, он – смысл ее жизни, живое доказательство того, что любовь существует – целый мешок яблок, свалившийся ей на голову. Однако нельзя забывать о последствиях. Да, ей сейчас больно – а это слишком мягкое описание чувств, раздирающих ее сердце, – но пусть они останутся бывшими влюбленными с чудесными воспоминаниями – это единственное, что они могут себе позволить.

Несколько раз, когда разговор перескакивал с военных будней на забавные случаи из обычной жизни, Аннализа задумывалась: а если бы она не рассталась с Томасом и он не попал в армию, что тогда? Они бы остались вместе? И она бы продолжала рисовать? А он так и собирался поступить в стоматологическую школу? Лишил бы его денег отец или нет? Осталась бы Эмма жива? Вдруг она снова попыталась бы покончить с собой – и на этот раз успешно?

В конце концов, учитывая, что Аннализа так и не создала ни одного шедевра, возможно, все это было зря. Неужели она лишилась шанса сохранить любовь лишь ради того, чтобы быть дилетанткой, как и другие художницы Миллза?

В голове заиграла Suspicious Minds Элвиса – та самая песня, которая лучше всего описывала их противоречивые отношения.

«Зачем ты сюда пришла? – спросил ее внутренний голос. – Почему ты никак не бросишь этого парня?»

И прямо посреди разговора с Томасом Аннализа в ответ этому голосу крикнула:

– Черт побери, откуда мне знать!

– Вот здесь я и живу, – сказала Аннализа, открывая дверь в квартиру.

Как было не впустить его сюда? Ведь Томас очень долго являлся частью этой мечты – он первый поверил ей всерьез. В голове у Аннализы была полная каша. Девушке хотелось спрыгнуть с балкона и наконец упокоиться с миром. Разве справедливо – заставлять ее делать выбор между любимым человеком и творчеством? Почему Бог допустил, чтобы она так сильно полюбила парня, который может разрушить этой любовью всю жизнь?

– Ты не теряла время зря, – сказал Томас, разглядывая стены гостиной, сплошь увешанные картинами. – Я не знаток, но, по-моему, эту красоту уже можно вывешивать в музее.

– Я бы не отказалась.

Аннализа давила в себе эмоции, словно язычки пламени, разбегающиеся по лиственному ковру. Если бы только Шэрон Максвелл была с ним согласна…

Заставив себя сосредоточиться, она пробежалась по всем своим работам, показывая Томасу, как постепенно менялся ее стиль с прошлого лета до сегодняшнего дня. Томас долго разглядывал каждую картину, и его живой интерес грел ей душу.

– Мне казалось, что я продвинулась вперед, но Шэрон посеяла во мне серьезные сомнения.

Аннализа пересказала Томасу слова учительницы и свой ответ, который, скорее всего, лишил ее шанса когда-нибудь повесить картины на выставке Шэрон и в любой другой более-менее заметной галерее Портленда. До сих пор она никому не рассказывала о своей вспышке в мастерской Шэрон, даже бабушке, потому что ей было слишком стыдно.

Но после того, как она поведала все Томасу, ей стало намного легче.

– Ты на самом деле продвинулась вперед, Аннализа. Я это вижу.

– Я не уверена, – ответила она. – Есть люди, которые трудятся всю жизнь, но так и не достигают вершин мастерства. Для этого нужен врожденный талант, которому невозможно научиться. – Неужели она признается в этом вслух? – А вдруг мне не хватает таланта? В общем, без творческих метаний не обходится ни один человек искусства. Я почти ничего не нарисовала с самого Рождества. Кто же знал, что у художников тоже бывает творческий кризис?

Самое главное она так и не сказала – просто не осмелилась переступить черту. Сильнее всего Аннализу волновал вопрос: что, если она променяла их любовь на пустышку?

– Даже не начинай, – возмутился Томас. – Ты не только самый целеустремленный человек из всех, кого я знаю, но еще и самый талантливый. Это всем известно. – Он обошел комнату. – Только взгляни на свои картины. Уже поздно в себе сомневаться. Ты шагнула далеко вперед.

Аннализу так захлестнуло волной любви и преданной поддержки, что она растерялась, не зная, что ответить.

Томас показал на дерево, видневшееся в балконном окне.

– Значит, вот она где, наша Пизанская ель.

– Да, это она, – подтвердила Аннализа, открывая дверь на балкон.

Холодный ветер ворвался в комнату, остужая пылающий в груди огонь.

Томас засмотрелся на музыкальную подвеску, собранную Аннализой из подручных запчастей, найденных в магазине Уолта, а потом посмотрел на вид, открывавшийся с балкона, который она нарисовала и прислала в письме прошлым летом.

– Я привык сидеть перед сном на койке до того, как отключат свет, смотреть на твой рисунок и представлять тебя на этом месте. Как я рад, что наконец-то увидел все это своими глазами.

Если бы только Томас знал, что она точно так же сидела здесь и думала о нем, скучала. А теперь он, черт возьми, здесь, и она не знает, что делать.

Аннализа стала застегивать жакет, а Томас положил руки на перила.

– Где бы я ни оказался, – сказал он, – я всегда буду представлять, как ты стоишь на этом балконе и, может быть, иногда думаешь обо мне.

– Конечно, я буду о тебе думать, глупый, – торопливо ответила Аннализа.

Потому что люблю тебя, мысленно добавила она.

Пытаясь взять себя в руки, она указала на юго-запад.

– Луизиана где-то там. – Потом показала пальцем правее и заметила, что он дрожит. – А там Вьетнам.

Томас взял ее за палец и опустил руку вниз.

– Не бойся.

На секунду Аннализе показалось, что он ее сейчас поцелует, и она не представляла, как тогда ответит. Может, и представляла. Она была бы счастлива, купалась бы в его любви, но один поцелуй повлек бы за собой второй, а там – они бы вернулись в прошлый год, в тот вечер, когда он подрался с отцом в больнице, где Эмма пыталась выкарабкаться с того света. Если бы только они могли жить в мире, где нет последствий.

Но несмотря на эти ужасы, Аннализа рискнула бы всем, только бы испытать такую близость, ощутить вкус его губ и сказать наконец, насколько сильно она его любит. Вот бы расслабиться хоть на минуту, забыть об ответственности и поступить, как ей хочется.

Вместо того чтобы поцеловать Аннализу, Томас отпустил ее руку и нахмурился.

– Мне пора идти, а то я опоздаю на двухчасовой автобус.

В то же мгновение ветер словно угас, и песня музыкальной подвески оборвалась. Даже сердце перестало биться у Аннализы в груди. Хотя Томас никогда не пересекал линию, которую очертила девушка, она надеялась, что он через нее переступит. Но тогда это уже был бы не Томас, и Аннализа еще сильнее любила его за рыцарскую натуру.

Подходящий момент был упущен, и мысли Аннализы снова вернулись к дальнейшей судьбе Томаса. Уже завтра вечером, когда она сядет за ужин, он впервые вдохнет воздух Вьетнама.

Борясь со слезами, которые сейчас только застыли бы на ее щеках, Аннализа положил ладонь на его сильную руку.

– Будь настоящим воином, хорошо? Будь сильным и не забывай об осторожности. Тогда ты вернешься домой.

Аннализа хотела добавить, что будет его ждать, но поняла, что не имеет на это права.

– Не волнуйся, со мной все будет хорошо.

Да разве возможно – не волноваться?

Они крепко обнялись, и, глядя на хмурые небеса, Аннализа прошептала молитву: пусть Томас живым и невредимым возвратится домой. Что бы ни было дальше, Аннализа отчаянно надеялась увидеть его после войны и убедиться, что он благополучно вернулся в родной город. Забыв о логике, она даже позволила себе мысль, что после войны они каким-то чудом смогут дать друг другу шанс.

Выходя из квартиры, они вернулись к ничего не значащей болтовне, и Аннализа подвезла Томаса до автостанции. Потом пошла за ним, пробираясь по обледеневшей парковке, когда он покупал билет, а потом проводила до автобуса. Они успели как раз вовремя. Аннализа в какой-то степени надеялась, что им удастся еще немного поговорить, или Томас поедет на следующем автобусе, но сегодня ее желания были на втором месте. Главным было то, что сегодня Томас садится на самолет, который полетит в одно из самых опасных мест на Земле.

После прощального объятия Томас закинул вещмешок на плечо и поднялся по лестнице. Остановившись на последней ступени, он обернулся:

– Тебя ждут большие дела, Анна.

Она не знала, как ободрить его в ответ. Ее дела уже не казались такими уж большими, когда впереди у Томаса был Вьетнам. В конце концов она выдавила:

– Возвращайся скорее домой.

– Я вернусь, – пообещал Томас.

На его лице обозначились скулы: он пытался сдержаться.

Водитель автобуса вышел со станции, поправляя темно-синюю фуражку.

– Все, ребятки, пора уезжать.

– Не забывай мне писать, – попросил Томас. – Обещаешь?

– Обещаю.

В груди расползалась пустота.

– И возьми в руки кисточку…

– Да.

Неужели это и будут его последние слова, обращенные к ней?.. Возьми в руки кисточку… Эта мысль змеиным ядом проникла ей в душу.

В последний взгляд они вложили море чувств и тысячу невысказанных слов. Аннализа чуть не сказала Томасу, что любит его, но у нее не хватило храбрости.

Вместо этого она ответила:

– До свидания, Томас Барнс. Увидимся, когда вернешься.

Он сжал губы и кивнул.

– До свидания, Аннализа Манкузо, мой самый талантливый и невозможный друг. Оставайся такой же единственной и неповторимой. Увидимся через год.

Ее сердце опустело и покрылось пеплом.

Томас как по команде повернулся кругом, и дверь автобуса закрылась. Из выхлопной трубы повалил черный дым, и автобус тронулся с места.

Томас появился у заднего окна и помахал ей. Аннализа помахала в ответ, а потом он нарисовал на стекле сердце, поместив себя в рамочку. У Аннализы перехватило дыхание, и она смотрела сквозь это сердце в его смелые глаза до тех самых пор, пока автобус не скрылся из виду.

Надо было его поцеловать. Надо было сказать, что она его любит. Вдруг она больше никогда не увидит Томаса, и это был ее последний шанс? Слова Шэрон Максвелл о связи между ней и картинами жгли сердце Аннализы, пока образ Томаса, махавшего на прощанье, совсем не растаял, словно облако дыма, растворившегося в воздухе.

Глава 25

Кто это – мы?

В четверг, пообщавшись с девочками из отдела распродаж, Аннализа поднялась на эскалаторе и зашла на маленькую кухню за чашкой кофе. Из головы не выходил вопрос, стоит ли идти на выставку Шэрон Максвелл, до которой оставалось три месяца. С тех пор как Аннализа покинула мастерскую Шэрон, они с художницей так ни разу и не разговаривали. Давно пора было извиниться. Неизвестно, ждут ли ее вообще на выставке.

Но живопись Аннализа не забросила. Как никогда уверенная в своих силах, она опять принялась рисовать – и все благодаря вновь обретенной решимости, которую подарил ей Томас. Раз не можешь быть с ним вместе, тогда садись и ищи свой голос.

Когда Аннализа с чашкой кофе шла мимо кабинетов в рекламный отдел, навстречу ей попался Тед Миллер.

Девушка по-прежнему всячески избегала общения с бывшим начальником и уже собралась развернуться и уйти, когда он сказал:

– А вот и она. Давненько мы тебя не видели.

Аннализа мысленно возмутилась: кто это – мы? Она терпеть не могла этого выражения.

Задержавшись и скрыв гримасу отвращения, она жизнерадостно ответила:

– Как дела, мистер Миллер?

– Лучше некуда.

Его рубашка под мышками намокла от пота. Аннализа старалась дышать через рот, чтобы не ощущать его вони.

– Над чем сегодня работаешь? – Задавая вопрос, Миллер беззастенчиво обшаривал ее тело глазами.

Сделав вид, что не замечает этого, Аннализа ответила:

– Сейчас мы срочно дорабатываем коллекцию Деми Флорес.

Флорес была сейчас на пике моды. Аннализа обошла Миллера и собралась уходить. Дальше по коридору собрались в кружок менеджеры и что-то обсуждали.

– Ну подожди, – сказал ей в спину Тед Миллер. – Куда ты так торопишься?

– У меня много работы, мистер Миллер.

– Мне надо тебя кое о чем спросить.

Аннализа остановилась, закрыла глаза, сделала глубокий вдох и обернулась.

– Мой племянник – большой умник – только что переехал из Бостона. Надо, чтобы кто-нибудь показал ему город. Смазливая девчонка вроде тебя как раз ему подойдет. Встретишься с ним?

Аннализа покачала головой.

– Простите, но сейчас у меня нет времени. Слишком много дел на работе и дома.

Если бы Миллер знал, что все ее мысли заняты Томасом, он бы не стал заморачиваться. Хотя какое ему дело.

Мистер Миллер посмотрел вниз, на ее руку.

– А кольца-то, смотрю, и нет? Обидно, что такая девчонка до сих пор никого себе не подыскала.

В том-то и беда, что уже подыскала.

Аннализа больше не могла выносить этот разговор. Наскоро попрощавшись, она собралась убегать, и тогда он добавил:

– Если передумаешь насчет племянника – дай знать. Кто знает, что случится с твоим солдатиком? – И с этими словами наградил ее шлепком.

Аннализа развернулась так живо, что чуть не сломала каблуки. Только не сегодня. Ее терпение и без того на нуле. Ведь она отказалась от любви, чтобы встать на ноги – этот тип не имеет права ее трогать и стоять у нее на пути.

Краешком сознания Аннализа понимала, что надо обуздать свой гнев. Как и все работники, она знала, что в универмаге правят мужчины, и единственное, что ей остается, – сделать вид, что ничего не было, иначе пострадает карьера.

Но эта здравая мысль спряталась далеко на задворках сознания и не помешала Аннализе процедить сквозь зубы:

– Не смейте меня трогать.

Она подняла правую руку, чтобы отвесить пощечину. В другой была чашка, и на руку плеснуло кофе.

– Тише-тише, маленькая леди, – как ни в чем не бывало поднял руки мистер Миллер. – Давай-ка полегче.

Кипя от гнева, Аннализа посмотрела в его масляные глазки. Сейчас ее не волновали доводы рассудка. Вместо пощечины она плеснула на ботинки Миллера кофе, забрызгав его брюки ниже колена.

От штанов пошел пар. Мистер Миллер стал лихорадочно тереть ошпаренные ноги, будто их охватил пожар. Менеджеры, разговаривавшие по соседству, обернулись посмотреть, что случилось. Аннализа уже мысленно представляла, как с трудом найденная работа уплывает у нее из рук.

Но ярость была сильнее.

– Не смейте меня трогать! – рявкнула она. – И других женщин, которые тут работают! A fanabla!

Идите к черту.

Миллер злобно уставился на девушку. Аннализа думала, что он ее сейчас ударит, но в последнюю секунду он передумал, оглянувшись на коллег, которые пялились на спектакль.

Дыша носом, как разъяренный бык, он прошипел:

– Ну что, довольна? – И, понизив голос, добавил: – Ты только что сама разрушила свою жизнь! Теперь хоть убейся, не найдешь работу во всем городе!

Призвав на помощь свое женское достоинство, Аннализа бросила:

– Думаете, вы первый мужчина, вставший у меня на пути?

Глядя в его бисерные глазки, сверкающие торжеством, Аннализа вдруг поняла, что же она натворила. Она только что отдала ему победу. Она не первая девушка в «Прайде», которую шлепнули по попе. Ну разве что на этой неделе. Если женщина хочет работать, а не сидеть дома, она должна мириться с таким поведением. Это всем известно. Даже Патти, самая сильная из всех знакомых Аннализе женщин, пропускала мимо ушей кое-какие скользкие замечания. Потому что иначе – война, а победу никто не гарантирует. Нравилось Аннализе или нет, но ради того, чтобы вступиться за женщин «Прайда» и за тех, кто был по горло сыт такой несправедливостью, она только что рискнула работой.

Отказавшись от дальнейшего спора, она прошла мимо всех по коридору в рекламный отдел. Вдогонку неслись вопли мистера Миллера о том, что она только что совершила величайшую ошибку в своей жизни.

Когда Аннализа вошла, было тихо, и эта сонная тишина разительно отличалась от суматохи в коридоре. К счастью, коллеги ничего не слышали. Размеренно дыша, чтобы унять ярость, решимость и отчаяние, раздиравшие душу, девушка обогнула перегородки, за которыми сидели редакторы, и подошла к своему столу у окна. Аннализа поздоровалась с соседями и села на стул. Скоро ей придется драться за свою работу – это только вопрос времени.

И точно, десять минут спустя она услышала цокот высоких каблуков Патти, пересекавшей комнату. Аннализа сидела, уставившись на чистое полотно, и думала о том, что за такие поступки, как у Миллера, надо наказывать. Но если она подаст в суд – это ничего не изменит. Мало того, она нанесла худшее оскорбление, облив его кофе. Всем наплевать, что он ее трогал. И никого не волнует, что она вступилась за других женщин.

Аннализа закрыла глаза, чувствуя, как судьба взяла ее за горло. Патти пригласила пройти в кабинет. Закрыв за ними дверь, начальница первым делом пояснила:

– Я ненавижу его не меньше, чем ты.

Аннализа мерила шагами кабинет, доказывая Патти, что ей пришлось защищаться, и у нее не было другого выбора.

Патти села в кресло.

– Я восхищаюсь твоим поступком. Но так нельзя. Просто нельзя.

– А что мне было делать? Он шлепнул меня по заднице.

Патти покачала головой.

– Ты меня спрашиваешь? Будь моя воля, я бы выкинула его в окно.

Аннализа перестала метаться и с чувством прижала руку к груди.

– Патти, мне нужна эта работа. Я так долго ее добивалась.

Неужели она только что потеряла все, заработанное тяжким трудом?

– И ты меня полностью устраиваешь, – заверила ее Патти. – Ты – мой самый ценный работник. Только я ничего не могу поделать. Я попыталась тебя отбить, но мои возможности не безграничны. Ты напала на Теда, милая. Лично я вручила бы медаль, однако нас никто не поддержит. В «Прайде» правят мужчины. Нам просто повезло, что мы занимаем какое-то положение. Как ни грустно, это так. Будь спокойна, я помогу с поисками работы, но здесь твое время вышло.

Собрав остаток сил, Аннализа поблагодарила Патти за предложенную помощь, встала и вышла через вращающиеся двери на улицу.

Тед Миллер победил. Аннализа подвела Патти и всех остальных женщин, которые пошли бы на что угодно ради ее работы. Она подвела и себя, и даже родных, болевших за нее в Миллзе. Зарплата была так хороша, что удавалось присылать ежемесячные чеки бабушке. И что теперь скажет Nonna? Сбережений и дохода от продажи картин в магазине Уолта пока хватит, чтобы не ехать домой, но что дальше?

Нельзя же зарабатывать на жизнь, продавая картины в мелком магазинчике. Вот если бы ее наконец-то взяли в галерею, тогда другое дело. Но кто на это согласится? После того как Аннализа ушла от Шэрон, она не допускала и мысли о том, чтобы показать свое портфолио Джеки. Наверняка эти дамы уже все обсудили между собой.

– Кстати, Джеки, – наверняка сказала Шэрон, – та девушка, Аннализа, так у меня и не задержалась.

А Джеки на это ответила:

– Какая жалость. У нее были задатки.

– Может, и были, но я сомневаюсь, что ее хватит на большее.

Как глупо было хвастаться перед самой Шэрон Максвелл, что Портленд полюбил картины Аннализы, только на основании того, что они хорошо продаются в часовой мастерской. Словно это доказательство ее таланта. Может, настало время уехать в другое место – в Бостон, например, или еще куда – лишь бы подальше от этой неразберихи. Но поможет ли ей бегство? Аннализа отказалась от любви ради своего призвания, значит, такова ее судьба. Иначе их с Томасом страдания были напрасны.

Зайдя в магазин, Аннализа окликнула Уолта:

– Вы не поверите, что случилось. Теперь я безработная, а все из-за того…

Часовщик кашлял, склонившись над столом в дальнем конце магазина. Перепуганная Аннализа бросилась к нему. Кашель был гораздо серьезнее обычного.

– Уолт, вам плохо?

Подбежав к прилавку с кассой, возле которой они столько раз вели разговоры, Аннализа увидела, что платок, в который кашлял старик, весь испачкан кровью.

– Так что же это было? – спросила Аннализа, сев на соседний стул.

Прошло двадцать минут, мистер Бузински уже перестал кашлять и вернулся из туалета, куда ходил умываться.

– Старость, вот что, – проворчал часовщик, снова садясь за рабочий стол. – Какая-то хроническая хворь…

– Это не шутки, Уолт.

Аннализа очень полюбила старика и не допускала и мысли о том, чтобы его потерять.

– Хроническое обструктивное заболевание легких, – объяснил мистер Бузински. – Надо было бросить курить задолго до того, как меня заставила Гертруда.

– И давно вы бросили?

Часовщик откинулся на стуле, скрестил ноги и откашлялся.

– Ты имеешь в виду, когда я бросал в последний раз?

Аннализа хихикнула – какой же он милый.

– Гертруда умерла в шестьдесят первом. Выходит, в последний раз я бросал в пятьдесят седьмом или около того. Она не давала мне покоя с того самого дня, как мы познакомились.

– Почему вы не сказали мне, что болеете, Уолт? Почему не следите за своим здоровьем? Что говорит доктор? Я постоянно твержу, что здесь слишком пыльно, а теперь выясняется, что у вас болезнь легких. Я больше не дам вам здесь работать, пока не сделаю уборку.

– Ради бога, остыньте, юная леди. Я уже давно принимаю лекарство. Тут ничего не поделаешь – старость не радость.

Потеряв терпение, Аннализа стала выспрашивать подробности. Наконец она объявила:

– Сегодня я буду мыть магазин весь остаток дня и не остановлюсь, даже если на уборку потребуется неделя.

Надо было срочно выручать часовщика. Как вовремя она потеряла работу. Что ни делается – все к лучшему. У бедолаги никого, кроме нее, не было. Уолт стал ей отцом, до которого ее собственному было далеко.

– Разве тебе не надо сегодня работать? – спросил он.

– Я как раз начала рассказывать. Меня уволили за то, что я вылила кофе на ботинки одного скот… то есть одного мерзкого шовиниста. И теперь у меня масса свободного времени.

– Святые угодники, – посочувствовал Уолт. – Ты права. Вот в таком мире мы и живем. Но знаешь что? По мне, так это просто значит, что все это слишком мелко.

Аннализа взмахнула руками, будто разбрасывая конфетти.

– И что тогда не мелко? Я стараюсь рисовать изо всех сил, но удача не идет ко мне в руки – а значит, плохи мои дела. Остается или пойти в официантки, или ползти обратно в Пейтон-Миллз, поджавши хвост.

– Я тебя найму, – предложил Уолт. – Прямо на полный рабочий день и найму.

– Это вы здорово придумали, – шутливо заметила девушка. – Уж я-то возьму ваши часы в оборот. Буду ковыряться вашими маленькими отверточками, пока все не заработает. Магазин устанет звенеть.

– Я с радостью обучу тебя часовому делу, но в магазине нужна и другая помощь. – Уолт откашлялся. – Ты и сама видишь – я уже сдаю. Если не против помочь мне с уборкой, как сама предложила, то почему бы тебе не взять и другие обязанности. Ты могла бы рекламировать товар, вести учет, поддерживать чистоту в магазине и одновременно рисовать. И цены на картины поднимешь. Наверняка ты будешь продавать их лучше меня.

Аннализа замерла по другую сторону прилавка, захваченная врасплох щедростью Уолта.

– Не подумайте, что я не ценю вашего предложения, однако я не хочу принимать подачки.

– Горько признавать, но сам я уже не справляюсь. И ты просто-напросто подвернулась как нельзя кстати. Твои картины для меня подспорье. Займись-ка делом и вдохни в магазин новую жизнь, как умеешь оживлять свои рисунки. Если хочешь, займи под картины все стены. Это вовсе не подачка. Я бы еще раньше позвал тебя работать в магазине, если бы не твой универмаг.

Кругом тикали часы.

– Осторожно, Уолт. Вдруг я поймаю вас на слове, – увлекшись предложением мистера Бузински, пошутила Аннализа.

– На это я и надеюсь. Хочешь верь, хочешь не верь, но я считаю, что дополнительные картины приведут ко мне новых покупателей и принесут больше денег. Мой магазин превращается в музей. Буквально на днях ко мне заходили и спрашивали, не набиваю ли я тут чучела.

Начиная оживать, Аннализа спрыгнула со стула.

– Я вложу в это дело все свои силы.

Хотя предложенная Уолтом работа не имеет отношения к творчеству, зато Аннализа поможет часовщику. И вдобавок он обещал отдать больше места под картины. Если она хочет снова достучаться до своей музы, надо продавать холсты, пока не подвернется что-нибудь получше.

Мистер Бузински разогнулся и сел прямо.

– Уж в этом я нисколько не сомневаюсь. У тебя есть отличная способность целиком отдаваться любому делу.

Аннализа раскинула руки.

– А теперь обнимемся.

Старик отмахнулся.

– Ну-ну, полно. Хватит меня смущать.

Но Аннализа все равно крепко обняла часовщика. В его хилом измученном теле чувствовалась какая-то обреченность, словно он уже устал бороться. Как она раньше этого не заметила?

Так поступают только эгоисты и плохие соседи. Неужели она не видела, что часовщик совсем сдал? Конечно, Аннализа знала, что мистер Бузински тоскует по жене, и слышала, как он кашляет, но почему она не догадалась предложить помощь хотя бы с готовкой или уборкой в магазине?

Она так носилась со своим горем от потери родителей и Томаса и была так поглощена своей карьерой, что ничем не помогла одинокому доброму старику. В Миллзе было то же самое. Тогда Аннализа поддалась горю и любила бабушку гораздо меньше, чем она того заслуживала. Больше это не повторится. Выпустив Уолта из объятий, Аннализа решила, что попробует вдохнуть жизнь не только в магазин, но и в него самого.

Глава 26

Романтическая прогулка

В тот же день Аннализа сговорилась с Уолтом на гораздо более скромную, чем в «Прайде», зарплату и стала на него работать. Благо дорога до работы была короче некуда – всего-то спуститься по лестнице и повернуть за угол. А дел оказалось выше крыши.

За неделю Аннализа отмыла весь магазин сверху донизу, наполнила мусорку бесполезными запчастями и истребила всю пыль. Девушка так и не нарисовала ничего нового, но картин для продажи и без того было предостаточно, поэтому она освободила для них дополнительное место и поставила напротив выставочной стены удобный кожаный диван.

Хотя у Аннализы было мало опыта в обращении с деньгами, в следующие недели Уолт научил ее вести учетные книги. Он оказался хорошим и терпеливым учителем и подбадривал девушку, когда у нее заканчивалось терпение. Более-менее разобравшись, Аннализа обнаружила, что многие покупатели задолжали часовщику деньги, и начала отслеживать платежи по телефону.

Использовав опыт, приобретенный в «Прайде», Аннализа стала размещать в «Вестнике Портленда» рекламу, привлекая любителей красивых вещей – таких, как картины и часы. Объявления помогали – даже зимой, в самый мертвый сезон, к Уолту шло больше покупателей, чем во все предыдущие годы. Кажется, именно успеха в делах Уолту и не хватало: он начал оживать прямо на глазах. И, по правде говоря, не он один. Аннализа вновь нашла свою музу.

Хотя после критики Шэрон Аннализе оказалось трудно работать с мольбертом, рисование опять стало приносить ей удовольствие и превращаться в любимое занятие. Может, это помощь Уолту подстегнула ее творческое воображение? Если так, то Аннализа не хотела останавливаться на достигнутом. Ей вспомнились те времена, когда она убеждала бабушку, что не сможет рисовать, пока не поездит по свету. Но вдруг важна и любовь, а не только жизненный опыт.

После долгих уговоров Аннализа все-таки затащила мистера Бузински в отдел распродаж, заставила избавиться от ужасной кофты и получила массу удовольствия, приводя его в приличный вид. Она даже уговорила часовщика, чтобы он впустил ее прибраться в его квартире, и была потрясена, какой жизнью он жил рядом с ней, всего этажом ниже.

Когда в начале февраля Аннализа зашла в квартиру Уолта, у нее заныло сердце. Сразу вспомнилось, как он рассказывал о своей любви и том, что потеря жены стала для него смертным приговором. Квартира Уолта выглядела его временным пристанищем перед тем, как он отправится вслед за женой. Аннализе показалось, что она видела проблеск молодого задора, когда помогала часовщику привести себя в порядок и прибрать в магазине, но его запала не хватило на то, чтобы навести чистоту в квартире.

В нос ударило запахом плесени. Мебель была такой же потрепанной, как и старая кофта, которую недавно носил часовщик. Стены – голые, если не считать одной картины, недавно подаренной Аннализой. Девушка без лишних церемоний открыла холодильник и нашла там лишь банку арахисового масла, литр молока, тарелку с остатками еды, два яблока и брусок масла.

– Уолт Бузински, вы вообще едите?

– Ем, – откликнулся часовщик у нее за спиной.

Аннализа обернулась и возмущенно потрясла пальцем.

– Так жить нельзя.

Уолт уперся кулаками в пояс:

– Раньше я как-то обходился и без помощников.

Аннализа тоже подбоченилась.

– Теперь с этим покончено. Я такого не потерплю. Вы слишком хороший человек, чтобы обращаться с собой подобным образом.

Часовщик опустил руки.

– Вот станешь постарше, юная леди, и сразу все поймешь.

– Надеюсь, что к тому времени меня тоже кто-нибудь вразумит.

Пять минут спустя Аннализа с изумлением обнаружила на полу спальни древний матрас и никаких признаков кровати. Старый часовщик заслуживал любви больше всех на свете и крайне в ней нуждался.

– Хотите поужинать в пятницу со мной и бабушкой? Она как раз приезжает на выходные.

Часовщик отмахнулся.

– Что ты, это уже слишком.

– Я серьезно. Ну пожалуйста, вы мне очень поможете. С бабушкой гораздо приятнее иметь дело в компании.

Аннализа отдернула занавески, чтобы впустить в комнату свет, и когда солнечные лучи хлынули на пол, ей показалось, что они проникли ей прямо в сердце.

– Давно я так вкусно не ужинал, – признался Уолт.

Nonna, Уолт и Аннализа сидели за колченогим столом, который разделял гостиную и кухню. От мисок с приготовленным Аннализой итальянским супом шел пар. На разделочной доске рядом с бутылкой «Кьянти» лежали ломтики багета и пармезана.

Уолт и Nonna беседовали всего лишь в третий или четвертый раз с тех пор, как Аннализа переехала в Портленд. На взгляд Аннализы, если бы сварливые старики не упрямились, из них бы получилась очень милая пара.

– И давно вы приехали из Италии, Элена? – прервал молчание Уолт, обращаясь к бабушке по имени. – Вы сразу попали в Пейтон-Миллз?

Вопрос не понравился бабушке. Аннализа видела, как она крутит под столом руки. Оттопырив губу, Nonna ответила:

– Тогда я была одного возраста с Аннализой. Я приехала из Неаполя, вдвоем с отцом.

Уолт поправил очки.

– Вот оно как.

Наступило неловкое молчание. Аннализа уже хотела вмешаться, но тут Nonna проронила:

– Мама к тому времени уже умерла.

Отличный способ поддержать разговор, если хочешь поразить мужчину, подумала Аннализа, сделав большой глоток красного вина.

Уолт что-то промычал, словно извиняясь за то, что заговорил о личном.

Аннализу подмывало посоветовать Уолту, чтобы он не стеснялся ухаживать, а бабушке – чтобы она немного смягчилась, если хочет впустить в свою жизнь любовь.

Наконец часовщик добавил, галантно наклонившись к бабушке:

– Я полагаю, в тысяча девятьсот четвертом, когда я переехал сюда из Белостока, вас еще и на свете-то не было.

Аннализа мысленно ухмыльнулась. Похоже, что Уолт все-таки приберег пару козырей в рукаве.

Бабушка сразу же его раскусила.

– Ну нет, я не стану говорить, сколько мне лет.

Уолт протестующе помахал рукой.

– Извините, Элена. Я вовсе не спрашивал о возрасте – только хотел узнать, когда вы попали в Штаты. Вдруг вы тоже, как и я, начинали с Нью-Йорка?

Nonna кивнула, едва заметно покосившись в его сторону:

– Да.

Аннализа тихонько толкнула бабушку под столом.

– Что значит «да», Nonna?

Nonna обожгла внучку таким взглядом, будто мечтала придушить ее прямо через стол, и коротко пояснила:

– Да, я начинала с Нью-Йорка.

И пнула внучку в ответ, только гораздо чувствительнее.

Аннализа разинула рот от удивления. На ноге расплывался синяк от воспитательного пинка.

Бабушка и внучка гневно уставились друг на друга. Аннализа даже немного соскучилась по этим играм в гляделки.

Бедный Уолт молчал, проглотив язык. Трудно же ему придется, прежде чем он научится понимать итальянцев.

В этот раз победила Аннализа. Nonna скрестила руки на груди и отвела глаза в сторону. Лодыжка, куда пришелся ее пинок, неприятно ныла.

Уолт вмешался, чтобы предотвратить назревающий конфликт.

– Вы видели, как ваша внучка преобразила магазин? – обратился он к бабушке.

Аннализа устраивала экскурсию днем, сразу после приезда.

– Впечатляет, – признала Nonna с таким видом, будто совершала преступление.

– Если она продолжит в том же духе, – добавил Уолт, – то нам придется менять вывеску. Назовемся «Галерея часовщика» или как-то наподобие. Я еще никогда не встречал таких усердных работников.

Аннализа поблагодарила Уолта за похвалу. Помогая ему с магазином и немного скрашивая его жизнь, она наполнялась радостью и гордостью. Сегодня старый часовщик выглядел бодро – не сравнить с тем, что было месяц назад, когда Аннализа впервые увидела, как он кашляет кровью. Помощь Уолту вызывала сияющую улыбку на ее лице и удивительным образом возвращала ей любовь к живописи. Девушка не забросила свои картины – благодаря тому, что до работы было всего два шага, она даже успевала рисовать в обед.

Указав на бабушку, которая все так же сидела, скрестив руки и уставившись в сторону, Аннализа пошутила:

– Наверное, мне досталась от бабушки кровь римских гладиаторов, которые привыкли драться не на жизнь, а на смерть.

Nonna возмущенно повернулась к внучке:

– Прикуси язык!

– Не сердись.

Аннализа не выдержала и рассмеялась, и почти сразу же к ней присоединился Уолт, хотя он держался гораздо осторожнее, точно пожарник при исполнении обязанностей.

– Мне хорошо с вами, – откашлявшись, признался он. – Я счастлив, что мы познакомились. Вы просто очаровательны.

– Как скажете, – отозвалась Аннализа.

Судя по редкой улыбке, появившейся на лице Уолта, он не так уж и плохо понимал итальянцев.

Наконец оттаявшая Nonna неожиданно тепло добавила:

– Мы очень благодарны вам за все, что вы сделали для Аннализы, Уолт.

– Я ничего особенного и не сделал, – заспорил часовщик. – Это ваша внучка отважно протянула мне руку помощи и вытащила меня из трясины.

После неловкого начала весь остаток ужина протекал чудесно, и Аннализа радовалась, глядя на подобревшую бабушку и повеселевшего Уолта.

Когда они перешли к тирамису, приготовленному Аннализой, девушка решила немного подтолкнуть их друг к другу. Мысленно попросив прощения за бестактность, она спросила:

– Уолт, а когда вы покатаете нас на своем «Плимуте»? По-моему, Nonna будет в полном восторге.

– Когда угодно.

Уолт оживился, словно пес, которого попросили принести палочку – хоть и старый, но все равно счастливый.

– Может, завтра, перед тем, как мы откроем магазин? – предложила Аннализа.

Уолт просиял.

– Едем!

На другое утро, около восьми, Аннализа и Nonna спустились по лестнице. Уолт натирал капот «Плимута Бельведера», того самого, с которым Аннализа столкнулась прошлым летом. В воздухе попахивало морозцем, небо было почти безоблачное.

– Красавец, – восхитилась Аннализа.

Передний бампер снова был как новенький.

– Доброе утро! – поздоровался Уолт, закончив воевать с последним пятнышком, и сложил тряпку. – Отличный денек для прогулки.

Понимая, что напрашивается на большие неприятности, Аннализа стала сочинять на ходу:

– Представляете, мне только что позвонила подруга. Ее бросил парень, она плачет… в общем, я ей очень нужна.

Она взглянула на бабушку и Уолта. У обоих читалось на лице: так мы тебе и поверили.

– Может, вы съездите вдвоем? – Аннализе было почти не стыдно за вранье. Даже убийственный взгляд бабушки на нее не подействовал. – Все равно мне пришлось бы ютиться на заднем сиденье.

Уолт решительно шагнул к Элене.

– Если вы все еще хотите поехать, я с удовольствием вас прокачу.

У Аннализы замерло сердце.

И тут же застучало вновь, когда Nonna на нее оглянулась, будто спрашивая разрешения. Аннализе даже на секунду показалось, что в глазах бабушки промелькнул страх вновь подвергнуть свое сердце испытанию после потери Nonno.

– Вы еще спрашиваете? – решительно ответила Аннализа вместо бабушки. – Конечно, она с радостью поедет.

Уолт был для бабушки подарком судьбы – от такого нельзя отказываться.

– А может, как-нибудь в другой раз? – предложил Уолт, заметив колебания бабушки. – Кажется, мы все всё понимаем.

Уолт боялся не меньше, чем Nonna.

Но ко всеобщему удивлению, Nonna решилась.

– Думаю, что я найду время для прогулки.

– Вы уверены? – спросил часовщик.

Лицо бабушки смягчилось.

– Уверена. Я не против.

Аннализа подумала, что никогда не забудет эту перемену в их лицах, языке тела, поведении – словно решение впустить свет в свою жизнь погасило боль от потери близких, от которой они оба так долго страдали.

Уолт открыл пассажирскую дверь, подал бабушке руку и помог сесть в машину. Наверное, прошло уже немало времени с тех пор, как оба они брали за руку человека противоположного пола. Аннализа в жизни не видела ничего трогательнее. В голове невольно промелькнула мысль: наконец-то она сделала хоть что-то по-настоящему важное.

Уолт торопливо обогнул машину и открыл свою дверь. Оглянувшись на Аннализу, он пообещал:

– Не волнуйся, я о ней позабочусь.

– Не сомневаюсь, – хитро подмигнула Аннализа.

Он понимающе усмехнулся, и стало очевидно, что Уолт Бузински полностью покорен ее бабушкой.

Аннализа нагнулась, чтобы еще раз попрощаться, и помахала бабушке через закрытое окно.

Nonna махнула рукой, отгоняя ее прочь.

– Это еще что за фокусы! – накинулась Nonna на Аннализу, едва девушка вернулась с работы. – Я не разрешала тебе вмешиваться в мою жизнь.

Бабушка стояла у плиты и готовила soffritto – блюдо, которое включало в себя святую троицу – грибы, морковь и сельдерей. Удивительно, что, куда бы Nonna ни пришла, она всегда царила на кухне.

Томас прислал первое письмо из Вьетнама, и Аннализа не решалась его прочесть. Правильно ли она поступает, продолжая переписку и поощряя Томаса? Долго так продолжаться не может. Кажется, у них есть только два выбора – либо открыто любить друг друга, либо полностью разорвать отношения.

– Какие-такие фокусы? – переспросила Аннализа, любуясь его почерком на конверте. Это письмо означало, что он не только жив, но и думает о ней. Опасная мысль, хотя какая же сладкая…

Nonna погрозила Аннализе кухонным ножом.

– Совсем меня сегодня осрамила. Не вмешивайся в мою жизнь, лучше о себе подумай.

Аннализа пересекла кухню, ступая по черно-белой плитке, и встала вплотную к бабушке.

– Но все ведь получилось? Как прогулка? Только не говори, что тебе не понравилось. Уолт уверяет, что он в восторге и что ты очень интересная женщина.

Нож бабушки еще громче застучал по разделочной доске. Nonna делала вид, что не замечает, как Аннализа дышит ей в шею.

– Nonna, ну расскажи. – Аннализа положила руку бабушке на плечо. – Тебе ведь понравилось? Уолт такой милый.

Nonna сгребла с доски горку нарезанного сельдерея и потянулась за очищенной морковью в глиняной миске.

– Ну-ка отойди, а то я тебя нечаянно порежу.

Аннализа посторонилась.

– Ты знаешь, что ты ему нравишься?

Nonna невозмутимо шинковала морковь.

– И он тебе тоже, – добавила Аннализа. – Разве не так? Почему ты молчишь?

– Мы хорошо провели утро, – проронила бабушка, словно отвечая на исповеди у отца Ладука в Миллзе.

Аннализа снова посмотрела на письмо Томаса. Оно притягивало как магнитом. Даже если это ящик Пандоры, ее это не остановит. Ни за что.

– Еще бы не хорошо, – ответила она бабушке. – Уолт опоздал в магазин в первый раз за не знаю сколько лет. Признавайся, что тебе понравилось.

Nonna смачно опустила нож.

– Было холодно.

– Ну? А дальше? О чем вы разговаривали?

Бабушка оглянулась на Аннализу.

– Оставь меня в покое. Я готовлю ужин.

Аннализа настойчиво смотрела на Nonnu, драматически вытянув шею, пока на губах у бабушки не промелькнула ее характерная осторожная улыбка. Промелькнула и тут же пропала.

Аннализа дотронулась до кончика носа – их секретный знак, выражающий любовь.

– Так я и думала. – Она показала письмо. – Мне написал Томас. Пойду почитаю в своей комнате.

– Ох уж этот твой Томас, – убегая в спальню, услышала она вдогонку.

Распечатав конверт, Аннализа начала читать. Каждое слово казалось ей поцелуем.

Знаешь, чего мне больше всего не хватает? Картошки фри. А еще я скучаю по котлетам твоей бабушки. Но больше всего я скучаю по твоей улыбке.

И я тоже, подумала Аннализа. И не только по улыбке.

Кстати, я совершенно цел и невредим. Хорошего тут мало, однако могло бы быть и хуже. Я ношу в кармане календарик и отмечаю дни. Свой DEROS я еще не скоро узнаю, но до конца года вернусь домой. Пожалуйста, скажи, что ты по-прежнему рисуешь. Я не вынесу, если ты все бросишь.

Аннализа набросала рисунок, изображающий огромную тарелку спагетти с котлетами, и накатала длинное письмо обо всем, чем занималась в последнее время – о том, как помогала Уолту и как снова начала много рисовать.

Она все рассказала про Уолта и магазин и про попытки свести его с бабушкой. Аннализа с огромной радостью делилась с Томасом этой историей и, к своему удивлению, закончила письмо словами:

Может, Шэрон была и права, что мне нужно быть ближе к людям. Кажется, ты когда-то тоже говорил что-то подобное.

Написав внизу свое имя, Аннализа поднесла письмо к лицу и хотела его поцеловать, оставив след лиловой помады, но остановила себя в последнюю минуту. Одно дело стать ближе к Уолту, и совсем другое – сдаться любви к Томасу. А такой поцелуй именно это и будет значить. Нельзя сбивать Томаса с толку. Если она хочет когда-нибудь достичь настоящего мастерства, то, как и прежде, должна отказываться от любви ради искусства. С учетом того, как много поставлено на карту, ей даже не следует читать его письма. Лучше потерять любовь, чем потом ненавидеть Томаса за то, что он разрушил ее мечты.

Глава 27

Спагетти с соусом

Уолт оказался прав: Аннализа торговала картинами успешнее его. Мало-помалу она избавлялась от всего, что нарисовала за год, продавая по картине в день, и даже по более высокой цене. Когда разошлись слухи об успешной торговле, другие художники, знакомые и не очень, стали предлагать для продажи и свои картины – конечно, не просто так, а за комиссию – и Аннализа охотно ухватилась за это предложение.

Когда часовая мастерская Уолта стала привлекать покупателей, интересующихся только одними картинами, Аннализа почувствовала себя Джеки Бертон в миниатюре. С учетом сбора старых долгов, продажи картин и повышенного спроса на часы, благодаря выросшему потоку покупателей, март обещал стать самым прибыльным месяцем для магазина за последние шесть лет. Аннализа полностью оправилась после потери работы в универмаге и доказала, что ей незачем возвращаться в Пейтон-Миллз и она может продолжать поиски своего голоса.

Девятнадцатого марта пришло второе письмо от Томаса, и Аннализа поймала себя на мысли, что колеблется – читать его или нет. Самое главное – письмо доказывало, что парень жив. С той минуты, как Аннализа проводила Томаса, не прошло и дня, чтобы она за него не волновалась. Может, больше ей ничего от письма и не нужно. Здравый смысл подсказывал, что Томас опасен, ведь он снова без спроса ворвался в ее жизнь, и чтение его писем только продлит ее страдания.

Аннализа положила письмо на стол и ушла в спальню рисовать. Однако дурацкий конверт, словно в доказательство ее сомнений, не давал покоя, и вдохновение не шло, хоть убей. В последнее время Аннализа отвлеклась от сильных женщин и работала над серией портретов современных людей в поиске своего предназначения. Но как сосредоточиться, когда в соседней комнате ждет ответа письмо Томаса?

Сдавшись, Аннализа бросила кисть в бокал с водой и взяла конверт. Удобно устроившись на диване, она погрузилась в чтение.

Знаешь, кого мне не хватает? – писал Томас на этот раз. – Тебя.

Аннализа остановилась и перечитала первую строчку. Парень откуда-то знал, как поразить ее в самое сердце.

Я знаю, что мы просто друзья, и если останемся друзьями навсегда, то и ладно. Но я не хочу больше притворяться, что не люблю тебя. Только благодаря тебе я до сих пор жив, лишь ради тебя хочу вернуться домой.

Аннализа на секунду перестала читать – она поняла, что Томасу больше нет дороги назад. Ей остается или и дальше поощрять его перепиской, или официально разрывать отношения.

У меня есть к тебе просьба. Я хочу, чтобы ты ко мне приехала, но пойму, если ты не сможешь или не захочешь. Начиная с двадцать четвертого мая у меня будет неделя отпуска на Гавайях; мне дадут номер в отеле на Вайкики-Бич. Приезжай ко мне. Даже если приедешь просто как друг, будет все равно здорово побыть вместе. Кстати, семью я не предупредил. Пусть это останется между нами.

Аннализа дочитала письмо, включая адрес, по которому можно было послать срочную телеграмму, если она захочет приехать. Девушка откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, переваривая просьбу Томаса. Какое счастье будет увидеть его, прикоснуться, сказать, что она попробует найти в своей жизни место и для него, и для своего творчества. Да еще Гавайи… Аннализа уже представляла, как они будут бродить по пляжу на закате, взявшись за руки, и снова смеяться.

И тут Аннализа опомнилась. Она никогда в жизни не летала на самолете и даже не представляла, сколько стоит билет на Гавайи. Деньги – еще полбеды, но справится ли Уолт в одиночку, если она уедет на неделю? Стоп, неужели она думает о предложении Томаса всерьез? Купить билет на самолет – значит снова броситься очертя голову навстречу любви. В прошлый раз это плохо кончилось. Где гарантия, что теперь будет лучше?

Аннализа колебалась. Решение пришло только вечером. Самый лучший ее поступок в этом году, а может, и во всей жизни – попытка свести бабушку с Уолтом – оказался не напрасным. Несмотря на всю конспирацию, Уолт признался, что они постоянно разговаривают по телефону и даже виделись пару раз.

Так совпало, что когда Аннализа получила от Томаса письмо, Nonna как раз была в городе и ужинала с Уолтом. Аннализа решила, что прогулка остудит ей голову. Она натянула куртку, намотала на шею шарф и вышла на улицу. Был ранний вечер. Гуляя по городу, Аннализа радовалась холоду, который в какой-то мере отвлекал. По пути домой она завернула поужинать в дешевую забегаловку.

Когда Аннализа опять вышла на Конгресс-стрит, увлеченно споря сама с собой, она увидела, что прямо перед ней идут, взявшись за руки, Уолт и Nonna. Аннализа невольно залюбовалась – ее переполняла радость.

Пара остановилась под козырьком магазина Уолта. Они стояли вплотную друг к другу и о чем-то смеялись. Аннализе хватило бы и смеха этих ворчунов, но тут Уолт поцеловал ее бабушку в губы.

Аннализа так громко завопила, что Уолт и Nonna обернулись, однако она успела вовремя скрыться за углом.

Аннализа лишь краем глаза разглядела счастливые лица одиноких стариков, поцеловавших друг друга в желтом рассеянном свете уличного фонаря, но все равно эта картинка осталась в ее памяти, словно отпечатки пальцев на мягком воске.

Пока Аннализа смотрела, как Уолт провожает бабушку к лестнице, у девушки словно открылись глаза. Глупо было думать, что любовь к Томасу стоит у нее на пути! Томас не ее отец, а она не похожа на маму. Он только и делал, что поддерживал Аннализу, и будет поддерживать всю жизнь. Надо только верить в него и в себя. Никто не отберет у нее из рук кисточку.

Осознав это, Аннализа вдруг вспомнила, что у нее даже нет купальника. А без купальника не обойтись, потому что она во что бы то ни стало сядет на этот проклятый самолет и полетит к Томасу. И плевать на деньги и последствия! Хватит уже трястись. Зачем ей жизнь без любви?

Чуть ли не сильнее тяги к Томасу было желание добраться до мольберта и нарисовать только что увиденное. Аннализа как наяву представляла лица этих двух людей, похоронивших первую любовь и полюбивших снова. Она вдруг поняла, что любовь стоит того, чтобы ради нее рисковать.

И она больше ни минуты не станет подавлять любовь к Томасу.

В ушах звенели слова Модильяни: «Когда я узнаю твою душу, я нарисую твои глаза». Аннализа ощущала глубокую внутреннюю связь со своей бабушкой и Уолтом, и теперь могла бы нарисовать их глаза. Разве она сможет когда-нибудь забыть, как Nonna в своих ортопедических ботинках поднялась на цыпочки и поцеловала сморщенное и растерянное лицо Уолта, или забыть его любящие глаза?

Боясь помешать паре, Аннализа обогнула дом и поднялась по лестнице в квартиру. Увидев, что бабушки нет дома, она снова улыбнулась. Может, Nonna проведет ночь у Уолта?

Отложив ответ Томасу на утро, Аннализа отправилась прямиком в спальню и стала рисовать Уолта и бабушку, не сомневаясь, что это будет лучшая картина в ее жизни. Она работала почти без перерыва до самого восхода солнца, когда хлопнула входная дверь.

Аннализа не стала придираться к бабушке, что на ней все еще вчерашняя одежда. Вместо этого затащила ее в спальню и показала свою работу, на которую ушла вся ночь. Картину Аннализа рисовала на холсте и не забыла ни единой детали – от навеса, на котором значилось «Уолт Бузински. Ремонт часов», до ботинок стоящей на цыпочках бабушки. Но главным был их с Уолтом поцелуй – быть может, самое прекрасное, что Аннализа видела в жизни.

Девушка думала, бабушка отчитает ее за то, что она подглядывала, однако вместо этого Nonna оттопырила губу и сказала, обернувшись к внучке:

– Какая… какая чудесная картина, nipotina.

Сердце Аннализы запело от счастья. Благодаря любви она все-таки нашла свой голос, и теперь ее ничто не остановит, даже если за картины больше не дадут ни единого цента. Еще она поняла, что любовь и искусство не только не исключают друг друга – в ее случае вдохновение не может жить без любви, как спагетти не могут без соуса и как она сама не может без Томаса.

Аннализа скрестила руки на груди.

– Nonna, я хочу тебе кое-что сказать.

Nonna хлопнула себя по лбу:

– Иисус, Мария и Иосиф… ну что еще?

– Томас прислал письмо. Он хочет, чтобы я приехала к нему на Гавайи, когда у него будет в мае отпуск.

Аннализа не знала, как отреагирует на это бабушка, и, к счастью, Nonna не стала сразу же ее ругать. После секундного размышления бабушка спросила:

– Ты едешь?

Аннализа горячо кивнула, словно ей предложили отведать сыра и вина в компании Микеланджело.

– Когда я увидела вчера вас с Уолтом… то наконец очнулась. Я так боялась повторить историю мамы, что никогда не допускала мысли, что мне повезет, и я вместо этого повторю твою историю. Знаю, ты едва пережила смерть Nonno, но счастье, которое у вас было, все равно перевешивает горечь потери. А теперь у тебя есть Уолт… и это так прекрасно.

Переполненная до краев любовью к Томасу, Аннализа горела желанием немедленно рвануть во Вьетнам, разыскать его и сказать, что она наконец разобралась со своими чувствами. Что любовь и живопись могут жить вместе, и мало того – только с Томасом Аннализа найдет свое истинное предназначение.

– Я люблю Томаса, Nonna – так же, как ты любила Nonno и как, возможно, любишь Уолта. И сколько бы я ни умничала и ни пыталась без него обойтись – все это бесполезно. Я не хочу жить без него пустой жизнью. Для меня он важнее всего на свете.

Nonna скрестила руки, и Аннализа приготовилась к худшему. Но бабушка снова ее удивила:

– Тогда поезжай-ка лучше к нему и расскажи о своих чувствах.

Аннализа округлила глаза и раскрыла рот:

– Ты не шутишь?

Nonna сдержанно усмехнулась.

– Если ты за все это время так и не смогла выкинуть его из головы, то, видно, придется тебе его полюбить.

Волоски на руках у Аннализы встали дыбом, и по спине пробежал холодок. Хотя она в любом случае собиралась на Гавайи, чем бы ни закончился этот разговор, но бабушкина поддержка укрепила ее чувства и решимость. Шагнув к ней, Аннализа крепко ее обняла.

Расспросив турагента о билетах на Гавайи, Аннализа отправилась в старый порт и разыскала на складе Шэрон Максвелл. Шэрон перекрасила волосы в красный цвет и сейчас работала над гигантским полотном. Аннализе было совестно ее отвлекать, но ей не терпелось поделиться с художницей своим последним открытием – и, конечно, извиниться.

Она постучала в дверь. Шэрон положила кисточку, чтобы ответить. Аннализа бросила взгляд на свою папку, волнуясь, что художница даже не захочет посмотреть на ее работу. Или вообще не захочет видеть бывшую ученицу.

– А я все думала, увижу я тебя когда-нибудь или нет, – вместо приветствия сказала Шэрон.

Ее фартук был запятнан красными и фиолетовыми красками. Шею украшало ожерелье из крупных сверкающих бусин.

Аннализа поняла, как она скучала по своей учительнице. Возможно, самым важным уроком Шэрон оказался последний, когда художница сказала, что все женщины Аннализы – пустые.

– Простите, Шэрон. Даже не знаю, что сказать. Я вела себя как самоуверенный ребенок.

Шэрон приоткрыла дверь пошире – она будто бы ждала Аннализу.

– Думаешь, я сама никогда не сбегала с урока? Гораздо больше меня печалят художники, которые никогда не выходят из себя – потому что им-то как раз все равно.

– Мне совсем не все равно, – призналась Аннализа, готовая чуть ли не встать на колени. – Я хочу лишь стать настоящим мастером. Для себя, а не для других. Чтобы жить не зря и хоть как-то применить ту крупицу таланта, которая мне досталась.

– Ты уже и так этому научилась, Аннализа. Я нисколько не сомневаюсь. Но в то же время ты в самом начале пути, согласна? Надеюсь, ты пришла опять записаться в мой класс?

Вспыхнув от волнения, Аннализа горячо ответила:

– Я очень этого хочу.

Шэрон хлопнула в ладоши, зазвенев браслетами.

– Самая лучшая новость за неделю!

Пригласив Аннализу войти, она рассказала, кто из класса уже ушел и как зовут новеньких.

А потом указала на папку:

– Что у тебя там?

Аннализа улыбнулась. В ней заговорили старые страхи, но уже не так громко, как прежде, и она смогла их подавить. По правде говоря, даже если Шэрон не понравится ее работа – неважно. Важно другое – то, что она нарисовала прошлой ночью на холсте и впустила в свою жизнь в эти месяцы. Любовь – не лекарство, чтобы сбежать от реальности. Любовь – ключ к смыслу жизни.

Они зашли в мастерскую, Аннализа расстегнула кнопку и вынула натянутый на раму холст, на котором были нарисованы Уолт и Nonna. Положив его на стол Шэрон, Аннализа отступила назад, вновь любуясь своей работой. Может, это были не Пикассо и не Мэри Кассат, но, боже правый, – зато это была Аннализа Манкузо. Она жила в глазах нарисованных ею стариков, в которых отражалась их душа, в их движениях. В том, как Nonna тянулась к Уолту, заглядывая ему прямо в сердце. В том, как Уолт ее поддерживал, уговаривая поверить, что он будет любить ее изо всех сил столько, сколько ему отпущено.

Шэрон долго смотрела на картину, и когда она обернулась, Аннализа приготовилась выслушать ее приговор.

– Ну наконец-то, – сказала Шэрон. – Не знаю, чем ты занималась последнее время и как ты к этому пришла, но у тебя получилось. Ты нашла себя, милая.

У Аннализы задрожали плечи, и она разрыдалась. Девушка распахнула руки, и они с Шэрон обнялись. Это были слезы радости, что она все-таки добилась чего-то в жизни – и речь не только об этом рисунке. Слезы облегчения, что тяжкая работа не пропала впустую. И грусти за маму, которой не дали ни малейшей надежды осуществить мечту.

Когда, после самых сильных рыданий в своей жизни, Аннализа вытерла глаза, Шэрон подняла холст и отдала ей обратно.

– Теперь иди и повтори это снова. А потом еще, еще и еще.

Глава 28

Алоха, девушка с Мэна

В последнюю неделю мая Уолт привез Аннализу в бостонский аэропорт. Девушка обняла его на прощание и велела не забывать о лекарствах. Nonna взялась помочь в магазине, пока ее не будет.

Зарегистрировавшись, Аннализа впервые в жизни взошла на борт самолета. Сначала она пыталась читать книгу, но была так взбудоражена, что в итоге большую часть полета смотрела в иллюминатор. Когда шасси коснулись асфальта в Гонолулу, Аннализа находилась в полном неведении, чего ожидать. Единственное, что передал Томас после того, как она сказала номер своего рейса, – это что он будет ее ждать.

Аннализа присоединилась к веренице пассажиров, выходящих в аэропорт, и, когда увидела Томаса, у нее перехватило дыхание. Рядовой Томас Барнс, одетый в форму, ждал ее у выхода с рейса. Аннализа еще никогда не видела его таким красивым. На секунду ей даже показалось, что она одна из девушек из песни Элвиса Blue Hawaii, а Томас – это ее собственный Элвис.

– Алоха, – поздоровалась Аннализа.

Вблизи она заметила на щеке у Томаса царапину. Что же он повидал и что испытал за месяцы, проведенные во Вьетнаме? Аннализа не могла и не хотела себе этого представлять.

– Какая же ты красивая.

Он улыбнулся, и Аннализа всем сердцем почувствовала, как он по ней скучал.

Томас повесил ей на шею гирлянду из белых и лиловых орхидей и отступил, будто не зная, что теперь делать – то ли поцеловать ее, то ли обнять. Словно оставлял выбор на ее усмотрение.

Но Аннализа летела в такую даль не ради того, чтобы изображать друга, а Томас отвоевал половину своего срока не ради того, чтобы пожать ей руку. Аннализа расслабилась, как учила ее Шэрон, и прижала губы к его губам. Пассажиры вокруг захлопали, точно это было в порядке вещей.

Когда они перестали целоваться, Аннализа спросила:

– Какие новости, солдатик? Загар у тебя просто убойный.

Томас засмеялся.

– Черт, как я по тебе соскучился.

– Ты же не станешь распускать нюни?

Но Аннализа и сама была растрогана.

– А если стану?

Глаза Томаса смотрели иначе, чем прежде – словно он частично расстался с юностью.

– Я тоже скучала.

Они забрали чемодан и вызвали такси. Машина остановилась возле скромного отеля на Вайкики-Бич под названием «Молокаи». Зайдя в их номер на первом этаже с видом на море, Аннализа сразу выбежала на террасу, в нескольких шагах от которой начинался песок. Первый ее взгляд на океан и пляж был словно взгляд матери, впервые увидавшей ребенка. Белый песок растворялся в воде, точно кусок масла. Аннализа и не представляла, что на свете существует столько оттенков синего. Для жительницы Мэна, никогда прежде не пересекавшей границу штата, это было неоспоримое доказательство того, что Бог приложил руку ко всему, что существует на свете, и смешал краски так искусно, что за ним не смогут угнаться даже величайшие художники.

Далеко слева виднелась длинная цепочка отелей и возвышалась живописная гора, нисколько не похожая на горы Мэна. Эта гора явно была вулканического происхождения – зубчатая и лишенная деревьев, она казалась неземной. Аннализа окинула взглядом горизонт, гадая, какие еще чудеса она здесь увидит.

Томас встал рядом, обнял девушку за талию и поцеловал в шею.

– Я так счастлив, что ты приехала.

От его дыхания по коже побежали мурашки.

– И я тоже, – прошептала Аннализа, охваченная восторгом свободного падения в любовь.

Интересно, займутся ли они здесь любовью, или она испугается и установит дистанцию? Аннализа не выносила мысли о том, что может потерять Томаса на войне, и ей было страшно, что она готовит себе самую большую потерю в своей жизни.

Но и мысль о том, чтобы его не любить, тоже была невыносима. Значит, надо взять на себя риск и решиться. Аннализа больше не могла действовать под влиянием страха. В глубине души она знала правильное решение.

Они стояли, наслаждаясь видом. В шезлонгах лежали любители солнечных ванн, вдоль слепящей линии прибоя гуляли влюбленные пары, а вдали, в океане – группа серфингистов каталась на будто бы бесконечной идеальной волне. Попадались и другие военные, одни со своими девушками или женами, другие – в компании таких же солдат, отдыхающих от ужасов сражений.

Между этими людьми и тем, что их сейчас окружало, ощущался разительный контраст. Аннализа чувствовала силу Томаса и всех остальных солдат во время этой краткой передышки от ужасов войны. Девушка и представить себе не могла, через что они проходят, но из новостей по телевизору и в газетах догадывалась, что они сталкиваются с жестокостями, которые заставят содрогнуться даже самых закаленных воинов.

Приватная обстановка номера наводила Аннализу на мысли, что же будет дальше. Они с Томасом впервые оставались вот так наедине в качестве влюбленной пары. Она думала, он захочет сорвать с нее одежду, но Томас просто растянулся на кровати и с улыбкой смотрел, как она разбирает чемодан, закидывая ее вопросами о том, что было дома.

Отвечая на вопросы, Аннализа видела, что Томас ее слушает или по крайней мере пытается, однако было заметно, что он ушел мыслями в себя – почти напоминая этим Эмму. Но Аннализа была не против: ясно, что она тут ни при чем. Она надеялась, что к концу дня сумеет усмирить его демонов. Аннализа даже не подозревала, что повидал Томас за эти пять месяцев во Вьетнаме, и он имел полное право на снисхождение.

Когда Аннализа рассказала, как потеряла работу в «Прайде» и как поступил с ней мистер Миллер, Томас вскочил и разъяренно на нее уставился:

– Проклятье, ты что, серьезно?!

– Это пустяки, – ответила Аннализа, чувствуя, что разбудила спящего медведя.

Ну и выражений он нахватался, пока не был дома.

– Они тебя уволили? – спросил он, спуская ноги на ковер. – А я-то думал, ты сама ушла.

Аннализа повесила в шкаф новый сарафан.

– Я не хотела тебя волновать, вот и не рассказывала.

Томас покачал головой – он явно из последних сил держал себя в руках. Теду Миллеру повезло, что он в нескольких тысячах миль отсюда.

Аннализа села рядом с ним на кровать и коснулась его руки.

– Тед Миллер давно в прошлом, и мне больше нравится моя новая жизнь. – Аннализа рассказала о том, чего не было в письмах, о памятном вечере, когда она увидела поцелуй бабушки и Уолта. – В тот вечер я поняла, что хочу поехать на Гавайи и мне во что бы то ни стало надо тебя увидеть. – Она посмотрела Томасу в глаза: ей не терпелось рассказать о своем открытии. – Жизнь слишком коротка, правда? Давай забудем обо всех своих страхах. Лучше я наделаю ошибок, но останусь с тобой, чем буду жить правильно, но без тебя.

Его Сиятельство вдруг ожил. Если раньше казалось, что он потерян для мира, то слова Аннализы вновь вернули его к жизни, и было видно, что он очень долго хотел это услышать.

– Об этом я всегда и говорил.

Аннализа погладила его по щетине на щеке.

– Да. Прости, что я так долго не понимала.

Томас нежно приобнял девушку.

– Ты же знаешь, что я был готов ждать тебя всю жизнь.

– Знаю.

Поцеловав Томаса, Аннализа закончила свою мысль, рассказав о картине с Уолтом и бабушкой.

– Эта работа произвела на Шэрон огромное впечатление. Не в смысле «а, ну неплохо, девочка». Она заметила то, что мне и так уже было известно – что я нашла свой собственный голос. У меня словно впервые открылись глаза, и я увидела… увидела везде любовь. Я наконец-то не боюсь ощущать связь с другими людьми. И чувствую любовь. – Аннализа положила руку на колотящееся сердце. – Я наконец-то чувствую эту связь.

Томас положил руку поверх ее руки – теперь он выглядел еще более юным, чем при их первой встрече.

– Я тоже это чувствую. Я люблю тебя, Анна. И всегда буду любить.

Понимая, что теперь ее черед открыть свое сердце, Аннализа опрокинула Томаса на кровать, прижалась к нему и покрыла его тысячами поцелуев.

– И я тебя люблю. И ничто меня не остановит.

Аннализа думала, что Томас распустит руки, да и в общем-то ждала этого, но ему как будто бы хватало и одних поцелуев, хотя раньше всегда хотелось большего.

– Тебе не нравится? – уняв порыв страсти, спросила она.

Томас вздохнул.

– Извини, Анна. Я очень устал.

Не падая духом, Аннализа перекатилась на бок и положила ладонь ему на грудь.

– Не волнуйся, у нас впереди целая неделя счастья вдвоем. Будем греться на солнышке, пить май-тай и танцевать. Забудем обо всем на свете.

– Этого мне и нужно.

Аннализа сосредоточилась на том, как поднимается и опускается его грудь.

– Там и правда так плохо?

Томас скорчил гримасу, словно она спросила, идет ли сейчас снег в Мэне.

– Да, курортом не назовешь, особенно… – Он пожал плечами. – Мне нравятся парни из моего взвода – это самое главное.

– Да брось, я могу выслушать. Расскажи…

А она точно уверена в своих силах? Аннализа больше не хотела думать о том, что может потерять Томаса. И кто знает, какие жуткие истории он хранит в памяти?

Грудь Томаса высоко поднялась с глубоким вздохом.

– По-моему, лучше на этой неделе не вспоминать о Вьетнаме.

Аннализа скользнула пальцами по его щеке.

– Но если захочешь рассказать – я рядом. – От сочувствия к Томасу ныло сердце. Тень войны и невообразимых ужасов, которые ему довелось повидать, омрачала ее душу. – Половина срока уже позади, Томас. Мы здесь. Продолжай свое дело, а когда все закончится – мы начнем новую жизнь.

Весь этот первый день она старалась растормошить Томаса и вытащить его из депрессии. Даже когда речь зашла об Эмме, Аннализа заверила, что его сестра скоро передумает и у нее все наладится. А потом перевела разговор на более приятную тему. Томас поделился байками из Вьетнама о том, как попадал там впросак и как его разыгрывали товарищи. Что взять с мальчишек? Они со смехом вспоминали свою первую встречу и как Томас настойчиво добивался свидания.

К вечеру он уже опять улыбался. Они сидели в баре, накинув одежду прямо поверх мокрых плавок и купальника, пили ромовый пунш и смеялись над пьяным солдатом, который пытался танцевать под песню «Роллинг Стоунз», звучащую по радио. Бармен только и успевал бегать от коктейлей к бочонку пива, помогая клиентам утопить их печали.

Аннализа понимала, как она далека от того, что пережили эти люди. Кто-то из них пошел добровольцем, кто-то попал по жребию – теперь же все они в одной лодке, сражаются на войне, в которой не может быть победителя. Ей казалось, что они просто пешки, игрушки Никсона. Конечно, тут замешана политика, а она никогда в ней не разбиралась, но войне должен прийти конец.

Томас рассказал кое-что по мелочи. Аннализа подозревала, что он смягчает детали, но все равно истории о том, как их подстерегали в засаде вьетконговцы и как снайперская пуля в мгновение ока отнимала товарищей, которых он успел полюбить, разрывали ей сердце. Аннализа никогда не перебивала, как бы ни тяжело было слушать. Трудно было представить, как тот мальчик, которого она когда-то впервые встретила в музее, бросает гранаты в туннель, полный вьетконговцев.

Через несколько минут разговора Томас уже в который раз за день стал думать о чем-то своем. Он все время поглядывал направо, в сторону пляжа, словно кто-то за ними следит. Неужели так бывает со всеми солдатами, когда они вернутся в обычный мир?

Явно устав от историй о Вьетнаме, Томас сменил тему:

– Расскажи-ка подробнее – что ты сейчас рисуешь? Над чем работала после той картины с бабушкой и Уолтом?

Аннализу глубоко тронуло, что он пытается проявить интерес, несмотря на гнетущие мысли.

– Дело было так, – охотно начала она. – Когда я возвращалась от Шэрон после того, как показала ей картину, то увидела, как один мальчик споткнулся и ободрал колени об асфальт. Следом шел отец, он сразу кинулся его поднимать. Меня будто осенило. Сразу потянуло домой, взять кисти и краски, а когда я закончила, было ощущение, словно… словно я наконец-то их чувствую. На глаз это почти неуловимо, только, когда я наносила мелкие штрихи, я точно поставила себя на место этих людей. Ох, Томас, может быть, звучит глупо, но…

– Нисколько не глупо, – возразил он.

Захваченная воспоминанием, Аннализа отхлебнула пунша и продолжила:

– Я ощущала любовь того папы и доверие ребенка, будто это была я сама. – Она помолчала. – В живописи нельзя достичь совершенства – мало кто на такое способен, зато теперь я знаю, что нашла свой голос. Меня всегда интересовали люди, но только сейчас я наконец-то научилась в самом деле рисовать их живыми. – Аннализа понизила голос, глядя Томасу в глаза – она никогда не переставала любить этого парня. – Надо просто открыто смотреть на мир. Художник не может творить волшебство, вечно спрятавшись в мастерской. Надо вылезать из своей скорлупы и не бояться любить. Мой голос говорит мне об этом. Он появился благодаря моей любви к бабушке, Уолту… и к тебе.

Лицо Томаса осветилось улыбкой.

Аннализа положила руку ему на бедро.

– Это не значит, что я теперь буду рисовать только всякую сентиментальную ерунду. Ничего подобного. Просто я одно время сходила с ума, представляя тебя в старшей школе, и целыми днями рисовала дурацкие красные сердечки.

На самом деле, после того как Nonna и Уолт перевернули ее мир своим поцелуем, Аннализа рисовала лишь правду, которая шла из глубины души, и в этом не было ничего глупого и сентиментального.

Томас сделал вид, что расстроился.

– А теперь больше не сходишь по мне с ума?

– Теперь все зашло еще дальше, – призналась Аннализа. – В общем… в картину с бабушкой и Уолтом и в то, что я нарисовала после, я вложила очень искренние и глубокие чувства. Наверное, это и есть мой голос. О людях, которые любят друг друга.

– Ты ж моя умница, – гордо улыбнулся Томас.

Аннализа дернула плечом.

– Отныне и во веки веков.

Ухватившись за эту мысль, Томас спросил:

– А что будет, когда я вернусь домой? Я имею в виду, с нами. Будем вместе отныне и во веки веков?

У Аннализы не было ответа, хотя она уже об этом думала.

– Ты ведь собираешься в стоматологический колледж в Нью-Йорке?

Томас наградил ее поцелуем с привкусом ананаса.

– Когда весь бардак закончится, я просто хочу вернуться домой и быть с тобой. Хочу жить среди людей, которые любят друг друга. Я могу поступить в стоматологический колледж, а могу его и бросить. Как будет нужно для твоей карьеры, так и сделаю.

Аннализа улыбнулась. Как же ей повезло с парнем. Она даже представила на минутку роскошную жизнь с Томасом Барнсом. Неужели за каких-нибудь два месяца она так сильно изменилась? Значит, омрачавшее жизнь горе понемногу уходит прочь? Да. Да, похоже…

Томас веселел с каждой минутой. Скоро он уже подсел к Аннализе и стал ее целовать. Аннализа наслаждалась каждой лаской и каждым поцелуем, а когда по радио сами-знаете-кто запел свою песню No Sugar Tonight, она улыбнулась, мысленно повторяя слова.

Когда группа затянула припев, Аннализа пропела:

– Ни крошки сахара для бедного Томаса, ни крошки сахара для моего Ти.

Первым засмеялся Томас, а потом они оба согнулись от смеха, и все в баре стали оглядываться, удивляясь, что у них тут такое происходит.

– Может, продолжим вечеринку с мини-баром? Что скажешь? – с неотразимой улыбкой предложил Томас.

Они прикончили пунш, и Томас взял ее за руку, переплетя пальцы. Они смеялись всю дорогу до своей комнаты, но как только вспомнили, что ждет их за дверью номера, игривость приняла другое направление. Томас отпустил руку, не сводя с Аннализы глаз, и забренчал ключами, открывая замок, а когда распахнул дверь, тело Аннализы уже переполняло желание.

Томас легко поднял ее на руки и боком вошел в комнату. Аннализа обвила его шею руками, вдыхая пьянящий запах солнцезащитного крема и моря.

Он донес ее до кровати и мягко опустил на постель. Глаза Томаса обжигали такой страстью, что, казалось, вот-вот испепелят ее белое шифоновое парео.

– Я так счастлив, Анна.

– Неужели? – спросила она, потянув его на себя. – Почему это?

Он ответил нежным поцелуем.

– Потому что ты здесь, и мы снова вместе, и потому что я… я так устал без тебя жить.

Губы пощипывало от соли, оставшейся после пляжа.

– Я тоже устала жить без тебя. Я люблю тебя, Томас. Никогда в этом не сомневайся.

– А я и не сомневался. – Уголок его рта приподнялся в улыбке. – Нам просто пришлось подождать, пока ты все поймешь.

Аннализа приподняла бедра, чтобы стащить парео, открыв низ от купальника в цветочек. Она подняла руки. Томас помог полностью снять белый шифон и отбросил его в сторону. С улыбкой посмотрев на парня, она кивнула в знак согласия.

Томас лег на Аннализу сверху, и она приподняла бедра, чтобы ощутить, насколько он ее хочет. Желая коснуться голого тела, она расстегнула его рубашку и пробежала пальцами по шрамам и царапинам, оставшимся от мытарств по джунглям. Следуя ее указаниям, он бережно расстегнул верх от купальника. Так они раздевали друг друга, пока не стали единым целым.

Охваченная страстью к Томасу, Аннализа до конца поняла, что на самом деле значит – заниматься любовью, и она знала, что полностью к этому готова. Он был нежным и в то же время страстным – словно человек, который пытается укротить тигра. Они с таким желанием сплетались в объятиях, что пошатнули стены, окружавшие ее сердце, и чистое полотно ее души расцветилось радугой красок.

Неделя летела как на крыльях; они были почти неразлучны, почти не сводили друг с друга глаз и не размыкали ни рук, ни губ. После завтрака они долго гуляли по пляжу и целыми днями сидели под зонтиком или строили замки из песка, или плавали, никогда не переставая разговаривать. Аннализа всегда держала под рукой свой блокнот: здесь, у моря, рядом с любимым у нее никогда не было недостатка во вдохновении. За ужином они смеялись до упаду, а потом танцевали под музыку местных музыкантов, пока страсть не заманивала их обратно в номер.

В последний вечер они прогулялись вдоль берега, забрели в одно местечко, которое посоветовал консьерж, и там впервые в жизни попробовали суши. Томас болтал без умолку – он стал таким же, как и прежде.

Сидя за маленьким столиком у окна напротив Аннализы, он взял палочки и попробовал подцепить кусочек тунца, обернутого рисом и водорослями.

– Зачем нужны эти палки? Почему нельзя есть обычной вилкой?

Аннализа покатывалась со смеху, глядя на его попытки.

– А я уже и забыла, какой ты изящный джентльмен.

Сделав еще несколько неудачных попыток, Томас пожал плечами и взял вилку. Попробовав долгожданное лакомство, он удивленно сказал:

– Кто бы мог подумать? Обыкновенная сырая рыба и водоросли, а так вкусно.

Аннализа насадила ролл на вилку, обмакнула в соевый соус и васаби и тоже попробовала.

– Вкусно.

Томас отхлебнул пива из запотевшего бокала.

– Надо вернуться домой и открыть суши-бар в Портленде.

– На вкус отлично, – заметила Аннализа, проглотив кусочек. – Но чутье мне подсказывает, что суши еще не скоро приживутся на материке.

– Да ну, не выдумывай. – Томас потянулся за следующим роллом. – Nonna будет в восторге от сырого тунца.

– Думаешь?

Nonna была преданной поклонницей итальянской кухни.

Томас ухмыльнулся.

– Точно тебе говорю. Подай ей тунца со спагетти вместо ее любимых котлет, и сама увидишь.

Они подшучивали друг над другом весь вечер, как в старые добрые времена, – пара счастливых людей посреди безумного мира. Без этого парня не было жизни, или, по крайней мере, настоящей жизни. Без его любви Аннализе не стать настоящей художницей, как она мечтала.

Когда они допивали пиво, закончив ужинать, Томас потянулся и взял ее за руку.

– Я хочу тебя кое о чем попросить.

У него дрожали пальцы.

– О чем же? – встревоженно произнесла Аннализа.

Он молчал, потерявшись в ее глазах, словно загипнотизированный.

– О чем? – повторила она.

Отпустив руку Аннализы, Томас отодвинул стул и встал. Сунув руку в карман брюк цвета хаки, он вынул коробочку. У Аннализы подпрыгнуло сердце. Неужели это то, о чем она думает? Обогнув стол, Томас с трогательным волнением опустился на одно колено и поднял глаза. Он открыл коробочку и протянул Аннализе, показывая золотое кольцо.

Глядя на девушку сияющими, словно россыпь звезд, глазами, он спросил:

– Аннализа Манкузо, ты выйдешь за меня замуж?

У Аннализы перехватило дыхание. Она не верила своим глазам – ей и в голову не приходило, что Томас такое устроит. Уголки губ сами поползли вверх. Ее охватил трепет.

– Да. Да. Да! И еще раз да!

Томас просиял.

– А я-то думал, что мне придется тебя уговаривать!

Но, глядя на парня, предлагавшего ей свою жизнь, Аннализа не понимала, как может быть по-другому. Теперь она как никогда верила в любовь. Ведь они – и были любовью. Прежде она не верила, что такое чувство возможно, потому что ей негде было об этом узнать, пока она не встретила Томаса.

– Да, – повторила она, поднимая его и целуя.

Томас надел кольцо ей на палец.

– Когда я вернусь, с меня бриллиант.

– Не нужны мне бриллианты, – ответила Аннализа, разглядывая доказательство того, что теперь их жизни сплетены вместе. – Главное, возвращайся домой целым и невредимым, ладно?

Томас ласково коснулся ее щеки.

– Теперь даже вся армия Северного Вьетнама не удержит меня от возвращения домой.

Подумав о его возвращении домой, Аннализа вдруг поняла, на что они подписались. Что подумает Nonna и остальная ее семья? По телу пробежал холодок. А что подумает его семья, которая даже не знает, что она сейчас здесь?

– И еще… – Она замялась. – Твои родители хоть что-нибудь знают?

Томас вернулся на свое место.

– Я решил, что подождем и разберемся с ними, когда вернусь домой. А ты как считаешь?

Аннализа задумалась. Скрывать помолвку от мистера Барнса – это еще ладно, но обманывать миссис Барнс и Эмму – как-то нехорошо.

– Не знаю. Может, надо сказать хотя бы твоей маме и сестре. Может, надо, чтобы я сказала.

– Я сначала хотел им написать, но почту почти всегда забирает отец. Я вовсе не хочу, чтобы ты разбиралась с ним в одиночку, пока меня нет.

Аннализа была полностью согласна: она помнила, как отвратительно вел себя его отец в загородном клубе.

– Что, если я просто позвоню по телефону, объявлю новость и попрошу твою маму и сестру хранить секрет? Может, это придется им по душе? Очень не хочется, чтобы у твоей сестры появился еще один повод меня не любить.

Томас побарабанил по столу.

– Может, ты и права. Ты лучше меня понимаешь девушек. Но ты не обязана этого делать. Можем сказать им вместе.

– По-моему, это будет красивый жест.

Снова задумчиво побарабанив, Томас наконец согласился:

– Да, наверное, ты права.

Бредя по песку с новообретенным женихом, Аннализа привыкала к мысли, что их жизнь вряд ли когда-нибудь станет гладкой. То помешает Вьетнам, как сейчас, то его семья. Но будь что будет. Остаться без Томаса – гораздо хуже. Долой все преграды: никто не помешает им быть вместе. Надо только верить, потому что в жизни есть истины, такие же вечные, как звезды.

Глава 29

Рождение художницы

– Итак… теперь я помолвлена, – между делом объявила Аннализа с заднего сиденья «Плимута». Интересно, кто первым обернется – Nonna или Уолт?

– Как ты сказала, юная леди? – переспросил Уолт, приглушив радио, по которому играл бойкий джаз. Они стояли в пробке около Бостона на обратном пути из аэропорта.

Аннализа наклонилась между двумя передними сиденьями, надеясь, что ей не прилетит от бабушки. От сияющей приборной панели пахло средством для чистки, которое обычно использовал Уолт.

– Я выхожу замуж, – чувствуя бабочек в животе, повторила она.

Nonna отреагировала быстро, как капкан, поймавший жертву.

– А ну-ка повтори?

Аннализа показала золотое кольцо, которое прятала с самой их встречи в аэропорту.

– Томас сделал мне предложение. Мы помолвлены.

Аннализа с наслаждением покатала эти слова на языке. Что бы ни ответила Nonna, как приятно было произнести это вслух!

– Поздравляю, юная леди, – улыбнулся ей Уолт, еще сильнее убавив музыку. – Вот так новость, да, Элена?

Уолт смотрел на свою даму сердца чуть ли ни с тем же любопытством, что и Аннализа. Nonna была непредсказуема: ее легко могло занести в любую сторону.

Бабушка сидела с каменным лицом. У Аннализы колотилось сердце. В машине стало так тихо, что можно было различить, как похрипывают перетруженные легкие Уолта. Теперь даже его обычное дыхание звучало, точно старый кондиционер. Nonna скрестила руки на груди и отвела взгляд в сторону, сверля глазами дырку в приборной панели.

Но это был всего лишь спектакль, потому что потом она обернулась и наградила внучку своей щербатой улыбкой, полной любви:

– Как же я за тебя счастлива, nipotina.

Аннализа чуть не зарыдала от облегчения. Полная благодарности, она подалась вперед и погладила бабушкино плечо.

– Спасибо, Nonna. Я ужасно боялась тебе рассказывать.

Nonna махнула рукой.

– Что поделать – времена меняются. Кому нужны мои советы? Да и кто, кроме него, сумеет покорить твое сердце?

– Только ты, Nonna.

Бабушка с притворным возмущением покосилась на внучку.

Аннализа откинулась на сиденье.

– У нас пока нет четких планов, но в декабре Томас вернется из Азии, а потом мы проведем шесть месяцев где-нибудь в Штатах. Значит, свадьба, скорее всего, будет в августе следующего года или около того.

Уолт убрал одну руку с руля и нашел ладонь бабушки.

– Такое событие я не пропущу ни за что на свете.

– Надеюсь, твоя свадьба будет в Миллзе? – через плечо спросила Nonna.

Аннализа ждала этого вопроса. Она сдвинулась влево, чтобы лучше видеть бабушкино лицо.

– Думаю, что да, но мы пока не решили. Его родители еще даже не знают.

Nonna оглянулась на внучку.

– Он им не сказал?

Аннализа понимала, что не имеет права скрывать помолвку до возвращения Томаса, как бы ей этого ни хотелось.

– Мы не будем говорить его отцу, пока Томас не вернется, но сегодня я позвоню миссис Барнс и Эмме. Они даже не знают, что я с ним виделась.

– Это вы хорошо придумали, – согласилась Nonna, укрепив Аннализу в ее решении.

Аннализа взглянула на кольцо. Она не разлюбит Томаса, что бы ни говорили его родители, но будет рада их поддержке.

– Они наверняка захотят организовать что-нибудь в клубе. Представляешь – Манкузо захватывают Давенпорт!

Чуть погодя Аннализа добавила:

– Уолт, я тут подумала – а что, если мы наймем в магазин помощника? Я хочу вернуться к своей цели и снова брать у Шэрон уроки, и мне во что бы то ни стало нужно выкроить время для рисования. Впервые чувствую настолько сильное желание двигаться вперед.

Уолт размышлял, ведя машину по правой полосе.

– У тебя кто-нибудь есть на примете? По-моему, затея хорошая. По правде говоря, пока тебя не было, мы распродали половину товара, и тебе самое время вернуться к мольберту. Оказывается, твоя бабушка отлично торгуется.

– А вы как думали? От кого бы я еще научилась? – Аннализа похлопала бабушку по руке.

Когда Уолт повесил на дверь магазина табличку «открыто», Аннализа пообещала, что скоро придет, и поднялась с бабушкой по лестнице, чтобы позвонить в Давенпорт. Она хотела как можно скорее разобраться с этим делом.

Аннализа думала, что закалила нервы после того, как Джеки и Шэрон несколько раз разбили в пух и прах дело всей ее жизни, но сейчас слушала телефонные гудки почти не дыша. Ее тайная поездка на Гавайи могла напрочь разрушить отношения с будущими родственниками.

– Миссис Барнс? Здравствуйте, это Аннализа.

Любовь к Томасу придавала сил, несмотря на все нежелание вести разговор.

– Бог ты мой! – жизнерадостно откликнулась мать Томаса. Как всегда, непонятно было – искренне она радуется или нет. – Вот так привет из прошлого!

– Я знаю, что это внезапно. – Ну вот, а теперь к делу… – Я… я звоню, чтобы сообщить важную новость. Кстати, как поживает Эмма?

– Хорошо, заканчивает учебный год. Кажется, остался последний экзамен. И все-таки чему обязана? По какому поводу ты звонишь?

Больше откладывать некуда. Аннализа оглянулась на бабушку, которая осматривала холодильник, придумывая, что бы приготовить на обед.

– Я хочу поделиться с вами одним секретом, но надеюсь, что мы сохраним его в тайне от вашего мужа.

Аннализа нарочно звонила так рано, чтобы наверняка застать миссис Барнс на работе.

Последовало молчание.

– Это связано с Томасом?

Аннализа села.

– Я только что вернулась после встречи с ним на Гавайях. Он проводил там отпуск.

Она вдруг поняла, как много они утаивали. Не только один секрет!

– Как вы знаете, мы с Томасом переписывались. Мы поняли, что все еще очень любим друг друга.

Аннализу выматывало молчание по другую сторону трубки. О чем сейчас думает миссис Барнс?

Она решительно продолжила:

– Томас попросил в письме, чтобы я приехала. Когда мы были на Гавайях, он сделал мне предложение. Конечно, я согласилась.

Снова последовало молчание. В этот раз оно напоминало черную дыру, которая высасывала из Аннализы всю радость. Хорошо хотя бы, что секрет вышел наружу.

– Я знала, что вы переписываетесь, – наконец заговорила миссис Барнс, – но понятия не имела, что между вами происходит.

В ее голосе не было осуждения, только удивление. Вот так сюрприз.

– Я всем сердцем люблю вашего сына. Извините, что поехала на Гавайи, не предупредив вас, но… мы так давно не разговаривали… и я была нужна Томасу.

– Понимаю. Как он?

Аннализа оживала с каждой минутой. Как хорошо, что они решили рассказать новости!

– Ему не терпится вернуться домой, и пока он хорошо справляется. Вы можете им гордиться.

– И вы намерены пожениться… – задумчиво произнесла миссис Барнс, переваривая эту жизненно важную новость.

Аннализа не представляла, каково ей сейчас.

Она приставила трубку к другому уху.

– Мы решили рассказать вам и Эмме, но считаем, что будет лучше, если Томас сообщит новость отцу, когда вернется. Вы согласны?

– Да, – быстро согласилась миссис Барнс – по-видимому, другого выхода и не было. – Это будет наш секрет. Прости, я все никак не приду в себя. Очень рада за вас обоих. О господи, у него хотя бы есть кольцо?

Обрадовавшись интересу миссис Барнс, Аннализа подробнее рассказала об их отпуске и о том, как Томас сделал ей предложение. Когда вопросы кончились, Аннализа произнесла:

– Я надеялась рассказать Эмме. Она уже вернулась из школы?

Миссис Барнс, кажется, задумалась, как отнесется к помолвке Томаса ее дочь.

– Знаешь, если ты не против, я сама ей все сообщу. Для нее это большие новости. Она, конечно, будет в восторге, но лучше выбрать подходящий момент.

Аннализа сникла.

– Ну хорошо, вам, конечно, виднее.

– Как хорошо, что ты позвонила, Аннализа! Дай мне время собраться с мыслями, и поговорим опять через день-другой. Обсудим свадьбу, будущих внуков и все остальное в том же духе.

До чего приятно было слышать повеселевший голос миссис Барнс!

– Пожалуйста, дайте знать, когда мне можно будет поговорить с Эммой. Я все еще надеюсь, что она когда-нибудь приедет ко мне на выходные. Мы бы отлично провели время.

– Это ты здорово придумала, – еще веселее заметила миссис Барнс. – Поговорим позже.

Повесив трубку, Аннализа оглянулась на кухню. Nonna надевала фартук.

– Все оказалось проще, чем я думала, – объявила раскрасневшаяся от радости девушка. – Хотя бы один человек из семьи Томаса на нашей стороне.

Nonna завязала фартук на поясе.

– Эта Эмма – то еще наказание, да?

Аннализа подошла к кухонному столу и стащила с доски веточку петрушки.

– Теперь-то я понимаю, как трудно со мной было, когда я только что переехала.

Nonna шлепнула ее по руке.

– Воспитывать детей всегда непросто. Сама увидишь.

– Ха! Всему свое время, – откликнулась Аннализа, легонько дав сдачи. – Не забегай вперед, бабуля.

И с жизнерадостной улыбкой стала жевать петрушку.

Энтузиазму Аннализы не помешала даже разница часовых поясов после перелета. Более обстоятельно обсудив с Уолтом, кого и как они будут нанимать, она взбежала обратно по лестнице, чмокнула бабушку в щеку и ушла работать на балкон. Она привезла из поездки целый ворох идей, но одна отпечаталась в памяти ярче других.

Это было воспоминание о том, как Томас привез ее в аэропорт и проводил до самого места посадки. Перед тем, как войти в дверь, ведущую в самолет, она обернулась. Весь облик ее жениха, одетого в зеленую форму, излучал невероятную силу – и страсть и волю одновременно. Она чувствовала, что он не хочет с ней расставаться, и в то же время его зовет долг. По сути, она понимала Томаса как никогда прежде и остро ощущала, насколько сильно он хочет, чтобы год поскорее закончился и они начали жить вместе. Еще никогда Аннализа не чувствовала себя такой любимой, как в эту минуту.

Уже садясь делать набросок, она знала, что назовет картину «Последнее прощание», потому что тогда они сказали друг другу «до свидания» в последний раз. Она рисовала до самого обеда, а потом снова побежала к мольберту, впервые приступив к его портрету в красках. Аннализа проработала всю ночь, и около пяти утра наносила последние штрихи, прорисовывая его зеленые, как военная форма, глаза. Отступив назад, чтобы оценить картину, она поняла, что Томас волнует ее намного больше, чем то, насколько успешно она воплотила его облик.

Аннализа наняла в магазин одного из знакомых художников из класса Шэрон, чтобы освободить себе время для рисования. Следующие недели, когда установилась по-настоящему теплая летняя погода, стали для Аннализы очень плодотворными. Она таскала мольберт по всему городу, и у нее было такое чувство, словно мир у ее ног. Куда ни повернись – везде источники вдохновения, новые люди, которые так и ждали кисти художника. Чем больше она рисовала, тем легче становилось их понимать.

Час испытания настал, когда она решила принести кое-какие из последних работ на суд Шэрон и своих одноклассников. Это был последний вторник июня. И прошел ровно год с тех пор, как Аннализа впервые пришла в класс. Месяц назад Шэрон предложила, чтобы каждую неделю один из учеников показывал свое портфолио. Сегодня вечером была очередь Аннализы. Полная радости и волнения, она встала перед классом с оранжевой папкой. Она чувствовала себя голой, как тот натурщик, которого они рисовали год назад.

Девушка хорошо знала всех этих художников и выбиралась на редкие мероприятия именно в кругу этих людей. Понятно, что они не прогонят ее со сцены, только вот увидят ли они в ней что-то особенное? Но ладно они, а что скажет Шэрон? Сама Аннализа была довольна тем, что у нее получается и, возможно, ей бы этого хватило, однако, бесспорно, ей хотелось и признания. Она хотела убедиться, что ее голос что-нибудь значит.

Расстегнув оранжевую папку, Аннализа вынула первый из пяти холстов, которые хотела показать классу. Чтобы подготовить почву, она начала с картины, указавшей ей правильный путь. Рассказала, как ее поразило, когда она увидела, как Nonna тянется к Уолту, объяснила, чему именно научило ее новое открытие. Она даже поделилась тем, как виделась с Томасом на Гавайях. Разве можно было скрывать, что именно события из жизни повлияли на ее творчество? И все благодаря советам Шэрон.

Немного расспросив о том, какими она пользуется приемами, художники разразились аплодисментами. Аннализа раскраснелась от гордости. Таким же образом она рассказала об остальных картинах, описывая, откуда брала вдохновение, но больше времени уделяя историям людей, которых она рисовала.

После занятия Шэрон помахала всем на прощание и спросила:

– Аннализа, можно тебя на пару минут?

– Конечно.

Аннализа похолодела от страха, что Шэрон опять разобьет ей сердце своей жестокой правдивостью.

Когда ученики все до одного вышли за дверь, Аннализа приблизилась к Шэрон с папкой в руках.

Учительница одарила ее такой ласковой улыбкой, что у девушки захватило дух.

– Мне очень нравится то, что у тебя выходит, – сказала Шэрон. – Особенно хороша картина с Томасом. Пока она моя самая любимая.

Аннализа просияла.

– Я очень стараюсь.

– Нет, – возразила Шэрон, – ты не стараешься, а действуешь. Если принесешь до конца года еще десять картин не хуже этой – самых лучших картин – то в следующем апреле они будут висеть на этой стене.

– Вы не шутите? – У Аннализы чуть не подкосились ноги.

– Не шучу. – С лица Шэрон не сходила эта волшебная улыбка. – Ты одна из самых талантливых и трудолюбивых художниц из всех, кого я когда-либо видела. Пойми меня правильно: ты пока молода, и тебе есть куда расти, но в твоих работах я вижу опыт и мудрость человека намного старше твоих лет. Я не говорю, что однажды ты станешь хорошей художницей – ты уже хорошая художница, и я почту за честь, если примешь участие в моей выставке. По правде говоря, без тебя она будет неполной. Что думаешь?

Аннализа едва слышала, как ее папка упала на пол. Девушка не верила своим ушам. Волной нахлынуло осознание того, что благодаря упорному труду она осуществила собственную мечту. Больше не надо гнаться за тем, чтобы стать настоящей художницей. Перед ней только что открылась дверь в будущее. Шэрон Максвелл, одна из лучших художниц восточного побережья, сама признала, что принимает Аннализу Манкузо в их ряды.

– Я мечтаю об этом больше всего на свете! – наконец выпалила Аннализа и бросилась Шэрон на шею. – Спасибо!

– Нет, это тебе спасибо, – ответила Шэрон, обнимая ее в ответ.

– Я начну, как только вернусь домой, – пообещала Аннализа, когда они разомкнули объятия.

– Помни, как ты к этому пришла. Живи, люби. Не забывай добавлять в палитру частичку своей души, хорошо?

Аннализа кивнула, теперь хорошо понимая, о чем говорит ее учительница.

Глава 30

Булочки с корицей

Выйдя навстречу июльскому небу, усеянному белыми перышками облаков, над которыми проплывали их пушистые собратья, Аннализа увидела Уолта, натирающего до блеска свой «Плимут». В такой денек хочется выйти на прогулку. Даже Аннализа понимала, что пора оторваться от мольберта и оглядеться вокруг.

Оценив блеск машины Уолта, девушка заметила:

– Если вы будете сдувать пылинки с моей бабушки так же, как со своего «Бельведера», то она рано или поздно не выдержит и переедет сюда жить.

Уолт не поддался на провокацию, но добродушно усмехнулся в ответ.

Аннализа и Уолт завели привычку каждое субботнее утро кататься по городу или к морю, а по пути домой заезжать на рынок. Аннализа добросовестно отнеслась к мудрому совету Шэрон – живи и люби. Конечно, рисовать как можно больше – верный ключ к успеху, но жить полной жизнью – вот секрет истинного мастерства.

И нет лучше способа жить и любить, чем провести это драгоценное субботнее утро с Уолтом, чья болезнь научила Аннализу ценить каждое мгновение жизни.

По дороге мимо побережья Кейп-Элизабет Аннализа делилась своими недавними размышлениями. Все, что она делала в последнее время, кроме того, что помогала Уолту, увеличивая галерею картин и обучая нового помощника, – это рисовала.

– Рисование – единственное занятие, которое отвлекает меня от мыслей о Томасе, – призналась она, выставив руку в окно и наслаждаясь теплым ветерком. – Точнее, от тревоги за него.

И тревога была не на пустом месте. После ее последнего письма Томас еще ни разу ей не ответил, а это совершенно на него не похоже. Хотя Никсон постепенно выводил войска, двести тысяч американских солдат до сих пор оставались во Вьетнаме, а значит, до конца войны было по-прежнему далеко.

Как указывали пятна краски на джинсах и туфлях Аннализы, она опять держалась на одном кофе и рисовала без передышки, пока обязанности не заставят выйти из квартиры, а потом опять – после работы и до глубокой ночи. Она собиралась во что бы то ни стало принести Шэрон портфолио с самыми лучшими работами за всю свою жизнь, и ей придется нарисовать немало посредственных картин, прежде чем она этого добьется. Даже Микеланджело иногда рисовал всякое барахло и сжигал его в печке.

В декабре Томас вернется домой, и последние месяцы отслужит на американской земле. А потом наступит апрель и выставка Шэрон. Вот будет счастье, если Томас с божьей помощью целым и невредимым приедет в Портленд и поддержит ее в тот день, когда она войдет в ряды самых лучших и прогрессивных художников Новой Англии.

К тому времени как они добрались до рынка, Аннализа оставила все тревоги позади и сосредоточилась на главной радости, которая ждала ее впереди: булочке с корицей. Среди фермеров, мастеровых и прочих торговцев выделялся пекарь по имени Илай, у него была самая потрясающая на свете выпечка. Аннализа и раньше любила себя побаловать, но сегодня ей так не терпелось отведать одно из его волшебных творений, словно она не ела много дней.

Торговцы выстроились вдоль тротуара со стороны Линкольн-Парк; перед ними располагались столы, заваленные коробками и цветами. Позади стояли их фургоны – у многих с брезентовой крыши свисали огромные весы. Задние двери фургонов были откинуты вниз, демонстрируя активным покупателям еще большее разнообразие товаров.

Когда Аннализа и Уолт подошли к прилавку Илая, который стоял посреди торгового ряда, пекарь оживился:

– А вот и моя любимая художница Аннализа Манкузо. Принесла наконец картину? Я обещал, что всю жизнь буду бесплатно угощать тебя коричными булочками!

За спиной у Илая стоял его автобус марки «Фольксваген», по радио играл какой-то фолк, где банджо соревновалось с гитарой.

– Они-то мне и нужны! – ответила Аннализа.

Как только до нее долетел аромат булочек, она решила, что охотно съест все, что лежит в коробке, на столе и в фургоне. Глядя на Илая, которому на вид можно было дать лет сорок, никто бы не подумал, что он повар-кондитер. Он явно не ел свои изделия – или ежедневно устраивал себе марафон.

– Знаете, Илай, если я буду так часто к вам заходить, жених меня не узнает, когда вернется домой. – Каждый раз, когда слово «жених» слетало у Аннализы с языка, она ощущала вспышку любви. – Есть только один выход – перестаньте наконец печь эту вкуснятину. При виде них я лишаюсь воли.

Илай подцепил коричную булочку щипцами.

– А я подозреваю, он будет не против. Что за жизнь без маленьких слабостей! И ты здравствуй, Уолт. Рад тебя видеть. Разрезать вам пополам?

Уйдя от Илая, Уолт и Аннализа пошли в парк и сели на скамейку напротив Парижского фонтана. Это была еще одна их привычка, которую любила Аннализа. Какой смысл рисовать, если не находишь времени насладиться такими вот мгновениями?

Уолт объяснил, что вязы, которые раньше давали тень в этом парке, засохли от какой-то болезни несколько лет назад. Теперь сквозь голые ветки беспрепятственно лились лучи солнца. Но несмотря на это, в парке была своя прелесть: он дарил особенное настроение. Именно здесь Уолт рассказывал Аннализе историю Портленда. Девушка очень огорчилась, когда пару недель назад узнала, что прежде Портленд был процветающей маленькой Италией, а потом итальянцы разъехались и разбежались кто куда.

Сегодня Уолт между приступами кашля поделился своими страхами о том, что делает торговая сеть штата Мэн с их городом. В магазине уже поубавилось покупателей, а на улицах – пешеходов.

– Может, «Прайд» из-за этого закроется, – вслух подумала Аннализа, вытирая со лба пот. Она хотела было пожаловаться на жару, но потом вспомнила о Томасе, который мучился во влажных тропиках Вьетнама, и не стала.

Уолт закашлялся и с горечью проворчал:

– Раньше жизнь была куда проще.

– Не сомневаюсь.

Даже мировые войны были в чем-то проще, потому что преследовали понятные цели. С каждым днем становилось все туманнее, зачем американские солдаты погибают во Вьетнаме. Аннализа положила в рот остатки булочки, наслаждаясь ее вкусом, и сказала с набитым ртом:

– Однако никто не отнимет у нас булочки. Ведь это такая малость.

Сладкий вкус блаженно таял на языке.

– И то верно, – согласился Уолт. – Хотя у нас тут и не маленькая Италия и хотя мы недавно потеряли пригород из-за торговых новшеств, но скамейка в парке никуда не денется.

– И коричные булочки тоже, – закончили они в унисон и обменялись улыбками.

Аннализа подумала, что все-таки в жизни есть смысл.

Но потом на нее накатила дурнота, и она потянулась к подлокотнику скамейки. Разом навалилась жара. У Аннализы закружилась голова и затуманилось сознание. Как тут жарко, подумала она, и словно в замедленном кино опустилась к Уолту на колени.

Дожидаясь результатов анализов в медицинском центре Мэна, Аннализа все время уплывала в сон. Она чувствовала себя очень усталой и подозревала, что ей дали какое-то лекарство. Она помнила, как в нее тыкали иголками и куда-то ее перекладывали. Было страшно, что она подхватила серьезную болезнь.

Ощутив на себе чью-то руку, Аннализа все так же, словно в тумане, приоткрыла глаза.

– Nonna, – щурясь на свет, пробормотала она, – откуда ты здесь? Я долго спала?

Бабушка похлопала внучку по руке.

– Ох, Аннализа, – очень встревоженно сказала она и погладила ее ладонью по щеке, как делала всю жизнь, сколько себя помнила Аннализа, – ты слишком много работаешь.

Аннализа слышала мерное попискивание кардиомонитора – ритмичный звук жизни.

– Просто сегодня было слишком жарко. Кто тебя привез? Сколько сейчас времени?

– Привет, сестренка, – поднял голову от спортивного журнала Нино.

Как же она была рада их видеть.

– И вовсе незачем было ко мне приезжать.

Она потянулась за бумажным стаканчиком с водой рядом с кроватью, и Nonna помогла ей сделать глоток.

Уолт тоже находился здесь, и следующие несколько минут они разговаривали вчетвером, в основном обсуждая, что было перед обмороком Аннализы. Когда вошел врач, все расступились. Врач был лишь на несколько сантиметров выше бабушки, и у него росли густые седые усы.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он гнусавым голосом.

– Кажется, лучше, – ответила Аннализа, хотя это было не совсем так. Она ощущала дурноту, просто не хотела никого волновать. Подумаешь, большое дело. Все жители Мэна плохо переносят жару.

Она уже успела забыть имя врача. Между тем он обернулся к остальным и попросил:

– Выйдите, пожалуйста, на минутку. Нам с Аннализой надо поговорить.

Когда Уолт, Нино и Nonna закрыли за собой дверь, врач подошел к кровати.

– Мисс Манкузо, – объявил он, – вы беременны.

Аннализа рассмеялась от неожиданности.

– Вам Нино заплатил, чтобы вы так сказали?

Но шутки шутками, а она уже понимала, что это правда. В последнее время Аннализа чувствовала вялость, ее тело менялось. О господи, как ее угораздило забеременеть? А как же противозачаточные? Она-то думала, что просто перетрудилась.

– Я совершенно серьезно, – ответил врач. – Поздравляю вас.

Если подумать, у нее ведь была задержка. Как она сама не догадалась?

Врач продолжал что-то вещать, но девушка пропускала его болтовню мимо ушей. Ей еще рано рожать, она слишком молода, чтобы нянчиться с детьми. Какая глупая ошибка. Зачем она поверила таблеткам… У Аннализы перехватило горло. Что же она наделала?

Господи, что они оба наделали?

Прервав врача на полуслове, Аннализа спросила:

– Вы уверены?

Он разгладил усы:

– Вы несомненно беременны, мисс Манкузо.

Аннализу охватил гнев. У нее были совсем другие планы. Сначала выйти замуж, потом сделать себе имя в среде художников, а потом – и только потом – родить ребенка, чтобы у Томаса сбылась его мечта стать отцом.

– Пожалуйста, перестаньте называть меня мисс Манкузо, – резко ответила Аннализа, удерживая желание спрыгнуть с кровати и убежать. – При всем уважении, мне нет и двадцати.

Разве она не должна радоваться? Почему эта новость пришла так не вовремя? Женщины мечтают об этом всю жизнь. Беременна? Она не готова к беременности. Вот ближе к тридцати – другое дело.

Коротышка-врач поправил стетоскоп.

– Я не стал говорить вашим родственникам – подумал, что вы сами захотите сообщить.

– Спасибо, – ответила Аннализа, все еще переваривая новости. Это было очень любезно с его стороны.

Но выходит, внутри нее ребенок? Ребенок Томаса. Что подумает сам Томас? Господи, что делать, пока он не вернется? Как она будет себя чувствовать? Сможет ли договориться со своей музой? Как же картины, обещанные Шэрон? И что прикажете делать с обязанностями в магазине? А кто-то еще говорил, что всему свое время… Что теперь скажет Nonna?

Как только врач вышел за дверь, в палату сразу вернулись Уолт с Нино и бабушкой. Аннализа хотела было придержать новости, пока не соберется с мыслями, но язык сам ее выдал.

– Как оказалось, тут дело не только в обезвоживании, – сболтнула она.

Вся троица выстроилась у кровати и застыла в ожидании – ну просто картина маслом. Аннализа боялась осуждения – она не выдержит, если бабушка сейчас на нее накинется.

– Не томи, – поторопил Нино, возвышавшийся над остальным как башня. – Что тебе сказали?

Черпая силу в его ясных глазах, которые светились под самым потолком, словно два маяка, Аннализа выдавила:

– Ты скоро станешь дядюшкой.

И только тогда медленно перевела взгляд на бабушку – будто проверяла воду в Атлантике – холодна или нет?

– Ты беременна? – уточнила Nonna. Потом хлопнула себя ладонью по лбу и скрестила руки. – Ай-яй-яй.

Кто еще, кроме бабушки, умеет так красноречиво донести смысл слов «а я тебя предупреждала»?

Уже заранее чувствуя усталость, Аннализа обожгла бабушку взглядом:

– Спасибо за поддержку. Я знала, что ты всегда сумеешь вбить последний гвоздь в мой гроб.

Уолт и Нино попытались слиться со стенкой, а Nonna подалась вперед.

Пока она подбирала слова, Аннализа без остановки продолжила:

– Не суди меня. Я уверена, Бог и так прекрасно с этим справляется. Наверняка он ждет не дождется, когда я наконец приду на исповедь в церковь Святого Петра.

Кстати говоря, в последний раз Аннализа была на исповеди еще перед Гавайями. Спасибо, что хотя бы не единственный раз в этом году.

– Неужели так трудно было устоять перед соблазном? – наконец спросила Nonna. – Почему ты не потерпела чуть-чуть, до свадьбы? Почему не дождалась, пока будешь готова?

Аннализа и так упала духом, а теперь ей еще и добавили. Можно подумать, она меньше бабушки мечтает, чтобы этой беременности не было!

– На дворе уже не пятидесятые, – парировала она. – Идет война, и мой жених сейчас в самом пекле. Тут не подходят правила, к которым ты привыкла в своем уютном Неаполе.

Аннализе было безразлично, что Уолт и Нино тоже слышат. Когда они с бабушкой входили в раж, чужие уши были им не помеха.

– По-твоему, это первая война на моей памяти? – спросила Nonna. – Все равно нельзя нарушать божьи заповеди.

А разве Аннализа спорила? Но неужели нельзя полегче?

– Я не буду тут сидеть и слушать лекции, – держа себя в руках, ответила Аннализа. – Не дождетесь. Да, у нас был секс.

Ее охватила досада. Что толку на нее ворчать? В любом случае у них нет машины времени.

Аннализа высказала то, что ее больше всего беспокоило:

– Я даже не знаю, вернется ли он домой, чтобы увидеть своего ребенка, так что хватит меня пилить о том, какая я плохая.

Как только она сказала это вслух, ее настигла ужасная мысль: да разве она сможет в одиночку растить ребенка?

Если бы только мама была жива. Она бы поняла и ни за что бы не стала обвинять свою дочь, особенно здесь, в больнице, когда Аннализа и сама не знает, что делать с этой новостью.

Nonna взмахнула руками.

– Я не говорю, что ты плохая, Аннализа. Просто волнуюсь за тебя. Я знаю, ты такого не хотела.

– Да, не хотела! Нисколько! – воскликнула Аннализа.

Слезы полились ручьем, и Nonna стала гладить ее по спине. Аннализа и правда не хотела, чтобы так случилось. Это было невыносимо. Она слишком молода, чтобы рожать, а главное, чтобы растить ребенка. Она ведь еще ребенок и почти не знает мир. Чему она сможет научить? Сначала надо пожить самой.

– Я хочу, чтобы ты вернулась домой, – сказала Nonna рыдающей Аннализе.

Ее слова прозвучали как пощечина.

– Домой? Ты шутишь? Я не поеду домой.

Nonna сочувственно похлопала ее по плечу, но это не убавило ее решительности.

– Как ты будешь воспитывать ребенка в одиночку, здесь, в городе?

Аннализа оглянулась на Уолта в надежде, что он как-нибудь поможет, но часовщик сидел на стуле, уставившись в пол.

– Томасу осталось служить во Вьетнаме всего пять месяцев, – возразила она. – Я справлюсь.

Nonna наклонилась к внучке.

– А пока поживи со мной.

– Я не могу вернуться, – сказала Аннализа. – Я знаю, что тебе нравится жить в Миллзе, но эта жизнь не для меня. Я люблю город. Кроме того, не могу бросить Уолта. Я ему нужна.

Уолт по-прежнему молчал, сидя рядом с Нино и не вникая в разговор. Он давно привык не вмешиваться, когда между итальянками возникал спор.

– Пока тебя не было, он как-то справлялся, – возразила Nonna. – Не думай, что ты пуп земли. Настало время вернуться домой.

Аннализа не стала напоминать, что часовщик постарел и вряд ли сумеет управляться с магазином без ее помощи. Помощник, которого они наняли, не мог ее заменить.

– Я не собираюсь бросать все, ради чего работала. Шэрон ждет картины для выставки. Я не могу упустить этот шанс.

– Ты теперь не одна, – ответила Nonna. – Скоро ты станешь матерью. Пора забыть мечты и подумать о ребенке.

Аннализа захотела встать с кровати.

– Я знаю, что ты пытаешься помочь, Nonna, и правда тебе благодарна… но Томас скоро вернется. Его срок закончится всего через несколько месяцев после рождения ребенка. А что, если ты переедешь в Портленд? Мы сможем чаще тебя видеть, и ты будешь с Уолтом.

Бабушка с досадой цокнула языком, будто переехать в Портленд – это невесть какое дело.

– Я слишком стара, чтобы переезжать.

– Как хочешь, – ответила Аннализа, – но не забывай, что мы с радостью тебя примем. Ей-богу, Nonna, я не успокоюсь, пока тебя не уговорю. Неужели ты не понянчишь нашего ребенка?

Бабушка погрозила ей пальцем:

– Уговаривай сколько угодно. – И добавила: – Все равно я буду недалеко – ты же знаешь, как я отношусь к детям.

Вечером Аннализа села за обеденный стол и написала Томасу длинное письмо, пытаясь найти в себе хоть какое-то подобие положенной радости. На самом деле она несколько раз начинала писать, но рвала письма, не дописав и до половины. Сейчас не время нагружать Томаса ее страхами о том, как она справится, пока его нет дома. И о том, смогут ли они дать ребенку все самое лучшее. И о том, сможет ли она рисовать и дальше. Пока Аннализа будет справляться с этими страхами в одиночку. Все, что ему нужно знать, – она беременна и счастлива, скоро в их семье будет трое.

Когда письмо было закончено, а предыдущие пять лежали скомканные на столе, Аннализа без тени сомнений поцеловала его под своей подписью, оставив алый след помады, а потом запечатала. Марки закончились, поэтому она решила завтра в обед заглянуть на почту.

Долгое время она сидела, разглядывая лишенное марки письмо, пустые пятна между картинами на стенах и темнеющий за балконом город. Надо ли посылать это письмо? Аннализа мысленно вернулась на Гавайи, вспомнив, как Томас отнесся к тому, что ее уволили, и как его мучила мысль, что он от нее далеко. Конечно, ребенок – еще одна серьезная причина вернуться домой, однако разве у него и так недостаточно причин? Эта новость может не только помочь, но и навредить. Вдруг он станет волноваться об Аннализе и о том, как она приняла новости, и не сможет сосредоточиться, когда речь идет о его жизни.

Аннализа закрыла глаза, молясь, чтобы к ней пришло просветление. Вместе с молитвой пришел новый страх: вдруг Томас не захочет, чтобы она совмещала беременность с работой, и будет волноваться, что она натворит глупостей, чтобы справиться в одиночку. Он захочет быть здесь, помогать деньгами.

Томас отлично ее знает, он без труда поймет, как ребенок способен навредить ее карьере. Сможет ли она рисовать, когда сил станет меньше? Он все это взвесит и будет снова ругать себя за то, что испортил свои оценки. А ведь этого можно было бы избежать, если бы он сохранил отсрочку. Теоретически он даже мог бы бросить колледж, чтобы заниматься ребенком. Томас сведет себя с ума подобными мыслями, одновременно пытаясь выжить среди ужасов вьетнамской войны.

А что на это скажет его семья? Билл Барнс найдет себе новый повод для бешенства, а вот Элизабет Барнс, возможно, будет в восторге. Оба раза, когда они этим летом разговаривали по телефону, она повторяла, как ей не терпится погулять с внуками по городу и как она хочет, чтобы Томас и Аннализа переехали в Давенпорт. Аннализа просто отмахнулась от ее фантазий, уверив миссис Барнс, что подобные решения они с Томасом будут принимать вдвоем, когда он вернется домой. Интересно, что за бабушка выйдет из миссис Барнс? Надменная и неприступная? Или сдержанная, но с осознанием чувства долга?

А еще есть Эмма. Как бы ни хотелось верить в лучшее, но вряд ли ее порадует новость о том, что она скоро станет тетей. Скорее уж она снова спрячется под свой панцирь. Аннализа очень хотела поделиться с Эммой последними событиями и найти способ снова с ней подружиться, только она не имела права рисковать. Хотя они вот-вот станут сестрами, Эмма до сих пор не проявила ни малейшего желания общаться, а ведь Аннализа два раза пыталась поговорить с ней по телефону и даже приглашала приехать на выходные в Портленд. Значит, велики шансы, что Эмма по-прежнему зла и хранит обиду.

Когда часы прозвенели полночь, Аннализа приняла решение пока ни о чем не говорить Томасу и его семье. Ей подумалось, что будет даже забавно устроить ему сюрприз, когда он ступит в декабре на безопасную землю Америки. Хотя это, конечно, глупо. Аннализа представила, как Томас выходит из автобуса, а она жизнерадостным голосом объявляет:

– Привет, Томас, наконец-то ты вернулся с войны. Ты спрашиваешь, что это? А это твой огромный ребенок у меня в животе – твой подарочек с Гавайев. Появится на белый свет в феврале. Нет, сомневаюсь, что на Вайкики-Бич кто-то следит за контролем рождаемости. Кстати, как выяснилось, таблетки вовсе не предохраняют на все сто!

Глава 31

Падение карточного домика

Томас наконец написал в сентябре, и Аннализа вздохнула спокойно. Ее живот округлился, и все Манкузо уже знали о беременности, и каждый наперебой старался заманить Аннализу домой. Девушка была благодарна, что они по-прежнему ждут ее с распростертыми объятиями, несмотря на все грехи.

Я возвращаюсь домой третьего декабря, представляешь? Мне пришлось нелегко, но я справился и теперь возвращаюсь домой.

Аннализа снова перечитала дату: третьего декабря.

На цифру «три» скатилась слезинка, расплылась и пропитала бумагу. Но несмотря на всю радость, ее до смерти пугали оставшиеся месяцы ожидания. Конечно, Томас был очень осторожен и не лез в герои. Аннализе вспомнился Майкл, который как раз отправлялся во Вьетнам после того, как долго учился на санитара.

Прости, что долго не писал. Я едва выкроил время, чтобы написать даже эту записку. Знай, я жив и здоров и готов к нашей с тобой новой жизни. Я написал своей семье и предупредил, что переезжаю в Портленд. И следующим летом, как только закончится срок моей службы, буду поступать в UMPG.

Трудно представить, как отнесется к новости о переезде в Портленд его семья – особенно Эмма и миссис Барнс, которым известно о помолвке. А если бы они знали, что она беременна, все было бы еще хуже.

Дожидаясь возвращения Томаса, Аннализа старалась сохранять спокойствие и работала столько, сколько позволяло здоровье. Она начала привыкать к своему новому положению и понимала, что, даже если будет рисовать, как и прежде, ей все равно придется притормозить карьеру на ближайшие год или два. И при этом она не только освоилась с жизнью, которая росла у нее внутри, но и стала с нетерпением ждать грядущего события.

Забравшись в кровать, она беседовала с ребенком: рассказывала обо всем на свете и о папе, который скоро вернется. Она хотела, чтобы родился мальчик, хотя не была в этом уверена. Как бы ни злили ее мужчины, боже упаси родить девочку, чтобы ей пришлось проходить через те же испытания, что выпали ей самой. Женщиной быть непросто.

Аннализа включала ребенку Элвиса, Aretha, Jackson 5 и все остальные пластинки, которые купила в магазине, с тех пор как сюда переехала. Она сказала ему, что третьего декабря, когда папа вернется с войны домой, начнется их новая жизнь. Она признавалась сыну, что никогда не любила никого больше Томаса, но обещала, что когда он родится, то она будет любить его не меньше.

С подачи Нино, во вторую пятницу сентября Аннализа поехала на игру «Спартанцев» против «Орлов». Она была уже на пятом месяце, но с виду это было почти незаметно. Легкая куртка прикрывала едва заметный бугорок. Зная, что скоро станет мамой, Аннализа хотела напоследок еще разок побыть беззаботной девчонкой.

После игры Аннализа пошла вместе с Нино на стоянку, где он припарковал свой красный «Форд Мустанг» – не чета древней развалюхе былых времен. Пока Аннализа строила в Портленде новую жизнь, Нино устроился на фабрику и стал неплохо зарабатывать, учитывая, что он пока еще жил с родителями. Обняв кузину за плечи, он продолжал рассказ про последнюю девушку, которую бросил, как вдруг Аннализа заметила Эмму с группой друзей. Какая удача! Наконец-то они смогут поговорить без влияния родителей девочки.

Аннализа отцепилась от Нино и догнала бывшую подругу:

– Эмма! Как я рада тебя видеть! Я надеялась, ты приедешь ко мне этим летом.

– А, извини, – отвлекшись от друзей, ответила Эмма. – У меня были дела.

– Обязательно приезжай в Портленд, – сказала Аннализа, но потом, вспомнив, что скоро ее живот будет заметен, добавила: – Пока не наступят холода.

– Посмотрим, – грубо бросила Эмма.

– Послушай. – Аннализа коснулась руки девочки. – Я хочу найти способ все уладить. Скоро мы станем одной семьей. К тому же ты мне нравишься. Мы ведь будем сестрами. Я по тебе скучаю.

Эмма склонила голову набок и посмотрела на ладонь Аннализы на своей руке.

– Я не собираюсь с тобой дружить. Когда ты наконец запомнишь?

У Аннализы упало сердце. Она убрала руку.

– Почему ты так себя ведешь? Перестань, Эмма. Нам же было так весело вместе. Давай разберемся. Я хочу, чтобы мы были друзьями. Сестрами.

Хотелось добавить, что ее сыну нужна хотя бы одна тетя.

На секунду Аннализе показалось, что Эмма передумала, но нет, только показалось.

– Пожалуйста, оставь меня в покое.

Аннализа вздохнула – ей казалось, что теперь она потеряла Эмму навсегда. Но все-таки она добавила:

– Надеюсь, однажды мы оставим обиды в прошлом. Я все равно буду тебя любить. Береги себя, Эмма.

Опустив голову, она вернулась к Нино.

– Извини, это была сестра Томаса. У меня кончились идеи, как с ней быть.

Нино обнял ее за плечи.

– Хоть я и советовал тебе найти богача, но это уже перебор, сестренка…

Аннализа обернулась и увидела, что Эмма на нее смотрит.

– Знаю, поверь мне. Но любимых не выбирают, согласен?

– Брехня, – отозвался кузен. – Я всех люблю.

Окончательно пришла осень. Наступило пятнадцатое октября. После того как живот округлился еще сильнее и стал напоминать арбуз, Аннализа убрала летнюю одежду в коробки. Все равно она ни во что не влезала. Она старалась выглядеть модно, несмотря на изменения в фигуре, но иногда – например, сегодня – просто сердито смотрела на себя в зеркало, накидывала широкое платье и шла на работу.

Томас написал только еще один раз, при этом письмо оказалось короткое и почти ни о чем. Аннализа хотела знать больше о том, что с ним происходит. В безопасности он или нет? Как она ни ждала его возвращения, к ожиданию примешивалась и тревога. Гормональная буря не помогала хранить спокойствие. Письма Аннализы тоже были короткими, поэтому она прекрасно понимала Томаса. Все равно в их переписке сплошное вранье: она молчала о ребенке, а он молчал о войне. Может, следовало ему рассказать, но ей казалось, что теперь уже слишком поздно. Вряд ли он сильно расстроится. А еще ее молчание объяснялось другими причинами: ни к чему обрушивать на солдата такую новость, когда ему осталось продержаться на войне последние два месяца.

Все хорошо, твердила Аннализа себе. Она занимается своим делом – рисует как можно больше и как можно лучше, не забывая о себе и ребенке, а он своим – старается остаться в живых. Еще два месяца, и Аннализа обрадует Томаса новостью, что теперь у него есть все – не только жена, но и ребенок.

– Сколько еще дней осталось до его возвращения домой? – спросил Уолт из-за своего рабочего стола, когда Аннализа прощалась на сегодня.

– Сорок восемь, – ответила она, даже не взглянув на календарь.

– Сорок восемь дней, – повторил Уолт. – Они пролетят – не успеешь даже оглянуться.

– Надеюсь. Чем-то еще помочь, пока я не ушла наверх?

У Аннализы двоилось в глазах после того, как она целый день разглядывала цифры вдвоем с новым помощником. Беременность – не для слабаков. Хотя Аннализа до сих пор заставляла себя ходить к Шэрон, ей было все труднее сосредоточиться на занятиях.

– Нет, нет, – заверил часовщик. – Иди отдохни.

– Я потом принесу вам ужин, ладно?

Уолт снял очки.

– Что ты, не стоит.

– А я думаю, стоит, – возразила Аннализа. – Вы с каждым днем все худее и худее. Скоро растворитесь в воздухе, если я не буду за вами присматривать. – Решительно пожав плечами, Аннализа твердо добавила: – Никаких возражений. Около семи я постучу. Приготовлю сосиски с перцем.

– Спасибо. – Уолт снова нацепил очки на морщинистый нос. – Звучит аппетитно.

По пути в квартиру Аннализа, к своему удивлению, нашла в почтовом ящике письмо от миссис Барнс. Это было первое письмо за всю историю их знакомства. Аннализа даже не представляла, с какой целью миссис Барнс решила ей написать. Чтобы обсудить свадьбу? Или кое-что похуже? Может, мистер Барнс узнал о помолвке? Или там, наоборот, хорошие новости – например, Эмма хочет приехать в гости.

Придя наверх и отдышавшись, Аннализа села, а точнее, плюхнулась, как всегда в последнее время, за стол и аккуратно распечатала письмо.

Из конверта выпала фотография, и у нее замерло сердце. На ней был Томас в военной спецодежде, который целовал какую-то вьетнамку в губы. Они сидели на белых пластиковых стульях, склонившись друг к другу. Томас выглядел счастливым – он улыбался во время поцелуя.

В одно мгновение все, что Аннализа думала о любви, пошло прахом. А ведь она дала этому парню шанс, впустила его в свое сердце. Перед глазами тут же мелькнуло, как он стоял перед ней на коленях в суши-баре, протягивая золотое кольцо, которое сейчас было на ее пальце. Теперь это кольцо давило на нее, словно змея, и Аннализа как можно скорее его сдернула.

Она сжала кулаки. Если бы Томас сейчас стоял здесь, она бы его ударила. Она долго смотрела на фотографию, и любовь утекала между пальцами, словно песок. В конверте лежало письмо, но она даже не хотела его читать. По правде говоря, и незачем. По счастливому лицу Томаса и так было все понятно.

Аннализа не была дурочкой. Она слышала байки о солдатах, которые заводили себе во Вьетнаме любовниц. Некоторые женщины были не против и простили своих мужей. При мысли о том, что Томас изменил ей с той женщиной, Аннализу затошнило. Еще не читая письмо, Аннализа уже превратилась в прежнюю девушку, не верившую в любовь.

И вот она, причина. Глаза затянуло влагой, а в груди стало так пусто, словно все, к чему она стремилась, было напрасно. Постепенно понимая, что теперь будет с ней и особенно с ее ребенком, Аннализа начинала ненавидеть Томаса. Она еще не читала письма, но уже заранее его ненавидела.

С мертвым спокойствием она наконец развернула письмо и положила его на стол.

Дорогая Аннализа!

Я знаю, что в последнее время нам было трудно найти общий язык, и прошу за это прощения. Без Томаса мне было нелегко. Мне жаль, что мы не были к тебе добрее. Но прошлое уже позади. Томас влюбился в девушку из Вьетнама. Ее зовут Линх, и он привезет ее домой. Думаю, ты уже увидела фотографию, которую он недавно прислал. В любом случае я желаю тебе удачи. Ты красивая девушка. Я уверена, скоро ты себе кого-нибудь найдешь.

С наилучшими пожеланиями,

Элизабет Барнс.

Несмотря на шок, Аннализа не потеряла способности соображать. Теперь ей было понятно, почему Томас стал реже писать. И даже почему Эмма все еще ее избегала и так себя вела после игры.

Минуты таяли одна за другой, и она ощущала такую пустоту… Шок постепенно прошел, и сердце заныло как никогда прежде – словно того гляди остановится. Ее охватила жуткая тоска, а когда она подумала о своем ребенке – об их общем ребенке – ей стала отвратительна мысль о том, что этому драгоценному существу придется прийти в этот ужасный мир.

Ее чуть не вырвало, когда она представила, что Томас, возможно, уже спал с той женщиной до того, как Аннализа отдала ему свою девственность. Nonna снова оказалась целиком и полностью права.

«Ненавижу тебя, – подумала она, – за то, что ты поманил меня любовью, разрушил мои мечты и поставил на всей моей жизни большой черный крест».

Измученная и злая как черт, Аннализа швырнула письмо, конверт и фотографию на пол, уронила голову на стол и заплакала. Как она посмела поверить в любовь? Разве пример родителей ничему ее не научил? Ну что за дура…

Но почему так вышло? Они же были близки на Гавайях, он был от нее без ума… или очень хорошо притворялся. Неужели она для него просто очередная девчонка? Легкое развлечение в перерыве между боями? Аннализа не хотела этому верить.

Аннализа решила позвонить миссис Барнс, чтобы услышать более правдоподобное объяснение. Сев на край дивана, она набрала домашний номер Барнсов, и трубку взяли после первого же гудка.

– Алло? – ответила Эмма.

– Здравствуй, Эмма, это Анна. – У нее задрожал голос. Аннализа не знала, известно ли Эмме про письмо. – Как дела?

– Хорошо. А у тебя?

– Я… – Аннализа сглотнула комок. – Я хочу поговорить с твоей мамой. Она рядом?

– Да, только… у тебя все нормально?

Аннализу тронула забота Эммы, но что она могла ответить?

– Если честно, то мне сейчас плохо.

Эмма вздохнула.

– Да, ничего удивительного. Наверное, ты получила мамино письмо?

Значит, она все знает.

– Да, всего минуту назад, – выдавила Аннализа.

– Жаль, что так вышло, – сочувственно сказала Эмма. – Даже не представляю, что ты сейчас чувствуешь. – Потом она сменила тон. – Мама догадывалась, что ты позвонишь, и просила передать, чтобы ты больше не звонила.

– Почему? – Аннализа начала плакать.

– Послушай, мне правда жаль, – повторила Эмма. – Он, наверное, от нее без ума, он везет ее домой, и все такое. – И чуть теплее добавила: – Прости, что плохо к тебе относилась и не поблагодарила за то, что ты для меня сделала.

Аннализа помотала головой, все еще не понимая. Как такое могло случиться? Как Томас, ее вторая половинка, мог полюбить другую? Как он сумел найти что-то похоже на то, что было между ними?

Аннализа потерла переносицу.

– Спасибо за теплые слова, но я все равно не понимаю. Когда все это случилось?

Она не могла остановить слезы.

Судя по голосу, Эмма была расстроена не меньше.

– Я сейчас повешу трубку. Пожалуйста, больше не звони. До свидания.

И щелчок.

Аннализа перезвонила, но никто не взял трубку. Она попробовала дозвониться еще три раза, и только тогда до нее наконец дошло, что ее просто вырезали из этой семьи, словно раковую опухоль.

Глава 32

А наутро с больной головой

Полностью уничтоженная, Аннализа подобрала письмо с фотографией, скомкала и выбросила в мусор. Жизнь больше никогда не будет прежней.

В какой-то мере она хотела, чтобы Томас оказался здесь. Хотела спросить его, зачем было так долго добиваться ее любви и доверия, а потом безжалостно все растоптать. С каждой минутой гнев Аннализы разгорался сильнее. Под конец у нее осталось только одно желание – оставить все в прошлом. Хватит тонуть в гневе и отчаянии. Надо прогнать эти чувства прочь, как Барнсы выкинули ее из своей семьи.

Надо прогнать Томаса из собственной жизни.

Малыш толкнулся, напомнив о последней ниточке, которая связывали их с Томасом. Как он мог так поступить с их ребенком? Потом она вспомнила, что он не знает о ее беременности. Аннализа была в ярости и больше не хотела говорить Томасу о ребенке. Никогда.

С мыслями о будущем малыша Аннализа забралась на диван и свернулась в клубок, с растущим страхом ища ответы на вопросы. Ее охватило желание защитить своего ребенка. В голове возникали неприятные, но вполне возможные варианты развития событий. Что, если Барнсы воспользуются собственными деньгами и отнимут ребенка? Миссис Барнс много говорила о внуках. Аннализа представила, как эта Линх будет его растить. А в самом худшем случае придется делить малыша с Томасом и его семьей, например, отдавать его каждые выходные. Она такого не вынесет. Рисковать нельзя.

Сидя на диване, все еще убитая злосчастным письмом, Аннализа решала, что должна защитить своего ребенка от страданий, которые приносит любовь и предательство. Она обязана оградить его от этого человека, который не заслуживает ни капли доверия. А значит, нельзя говорить о малыше никому из Барнсов. Гнев, который пришел на смену горю, придавал сил. Сын принадлежит ей, а не Томасу, и она не может допустить, чтобы у ее ребенка был такой ужасный отец и бессердечные родственники. Аннализе все это прекрасно знакомо. Нельзя, чтобы сын разделил ее судьбу.

Аннализа не хотела посвящать в свои планы Уолта, поэтому первым делом решила позвонить Нино и попросить о помощи. Надо было вернуть Томасу машину и кольцо. Кузен как раз только что пришел с работы. Рассказав о случившемся, Аннализа спросила:

– Съездишь со мной в Давенпорт? Я хочу покончить с этим сегодня вечером, чтобы не общаться с его семьей.

– Я предупреждал, что он тебя не заслуживает, сестренка. Конечно, съезжу.

Аннализа поблагодарила и повесила трубку. Лихорадочно размышляя, она стала искать ключи от машины Томаса.

В одно мгновение любовь обратилась в ярость. У Аннализы не получалось ненавидеть Томаса, пока он воюет на проклятой войне. Разве можно винить его в том, что он сбился с пути, когда повсюду совершаются такие чудовищные преступления? Аннализа винила стечение обстоятельств и ненавидела войну, но, наверное, не самого Томаса.

И все-таки она не могла его простить.

Она хотела только одного – вычеркнуть его из своей жизни.

Всю долгую дорогу к Пейтон-Миллзу Аннализу кидало то в гнев, то в слезы.

Почему она такая идиотка? Теперь все пропало. А ведь она не только привыкла к беременности, но и научилась ей радоваться. Ребенок стал частью ее мечты. Их общей мечты. Но без него – кому все это нужно? Аннализа снова осталась одна. Как же она будет выкарабкиваться из этой ямы? Собственная глупость и вера в любовь загнали ее в ловушку, и теперь ей одна дорога – плестись нищей и беременной в Миллз. Разве она сможет в одиночку растить ребенка в Портленде? Ей и так хватает забот, чтобы держать на плаву и себя, и Уолта. До приезда Томаса она бы как-нибудь справилась, но теперь всегда будет одна.

Аннализа встретилась с Нино возле его дома и торопливо его обняла. Нино пытался ее утешить, но Аннализа хотела думать только о насущном. Добравшись до пригорода, где жили Барнсы, они поменялись машинами. Освоившись с управлением «Мустанга», Аннализа поехала к подъездной дорожке Барнсов, указывая путь. В большом белом доме горело всего несколько окон. Было девять вечера, с бухты дул сильный ветер с запахом соли.

Следуя указаниям Аннализы, Нино подъехал к «Кадиллаку» мистера Барнса и оставил желтый «Битл» там. На пассажирском сиденье остался лежать конверт с кольцом и короткой запиской:

Все кончено, Томас. Больше не беспокой меня, если я для тебя что-нибудь значу.

А что еще она могла написать? Можно было объясниться, но Аннализа не хотела рисковать ребенком. Когда она в первый раз порвала с Томасом во время прогулки возле ее дома, он с уважением отнесся к ее просьбе. Остается надеяться, что он и сейчас поведет себя достойно, когда прочитает записку. Не хватало только слушать его извинения. Все и так понятно по фотографии.

Нино бегом вернулся к «Мустангу», и Аннализа стала отъезжать от дома. В зеркале заднего обзора она увидела, как мистер Барнс выходит из парадного входа. Он будет рад узнать, что наконец-то избавился от нищей итальянской девчонки.

Вот и все, подумала Аннализа, когда большое белое здание скрылось из виду. Вот и конец эпохи Томаса, желтого «Фольксвагена» и Давенпорта. Больше она никогда сюда не вернется и никогда его не простит. А он никогда не узнает, что в феврале тысяча девятьсот семьдесят второго его ребенок появится на свет.

Они пристали к обочине, и Нино пересел за руль. Ведя машину обратно в Миллз, Нино задавал Аннализе вопросы, из которых было понятно, как он за нее волнуется. Аннализа при всем желании не могла ничего ответить. Она была полностью убита и уже ничего не понимала.

– Может, по пиву? – предложил он. – Останешься ночевать?

– Нет, – торопливо отказалась Аннализа. – Я устала. Хочу забраться в постель и никогда оттуда не вылезать.

Нино бросил на нее взгляд.

– Понятно. Что будешь делать, когда все же вылезешь? Тебе надо вернуться в Миллз. Пусть семья поможет.

Аннализа не переставала об этом думать. Так просто вернуться домой и окружить себя семьей. Но тогда она проиграет. Станет еще одной женщиной с высокими устремлениями, которая спасовала перед ударами судьбы.

– Не знаю, – призналась она. – Все шло прекрасно, а теперь все… конец. Я думала, что Томас поможет растить ребенка. Что мы будем вместе. Одной семьей. Как я справлюсь одна? Какую жизнь я смогу обеспечить малышу?

– Ты справишься, я тебя знаю, – попытался приободрить ее кузен.

Аннализа бездумно уставилась в окно на мелькающие мимо деревья.

– Я снова вернулась к началу. Может, из меня и не получится хорошая мать… Вот в чем вопрос. Вдруг я все испорчу? Я и так натворила много дел.

– Не думай о себе плохо, – посоветовал Нино. – Из тебя выйдет отличная мамочка. Только посмотри на наших суетливых тетушек без царя в голове. Раз они смогли, то ты тем более сможешь.

– Сильно сомневаюсь. Уолт в последнее время сдал еще больше, поэтому я вкалываю как лошадь. Моих сбережений не хватит на детский сад. Девчонки вроде меня не могут растить ребенка без помощи семьи, но при мысли о том, чтобы вернуться в Миллз, я… – Аннализа вздохнула. – Я чувствую себя неудачницей.

– Да какая из тебя неудачница? Вот еще придумала!

Водитель из Нино был аховый. Он петлял по дороге словно пьяный, уделяя больше внимания их разговору, чем безопасности.

Аннализа перевела на него взгляд.

– Но так и есть, и все мои планы тоже рушатся. Знаю, звучит ужасно… однако, возможно, пора подумать об усыновлении. Так будет лучше для меня и для ребенка.

Эти слова прозвучали как предательство по отношению к малышу, которого она носила. Аннализе было тошно от одной мысли, она уже заранее представляла, как осудят ее Бог и Nonna. Но это ее решение, и сейчас Аннализе казалось, что другого выхода нет. Она отдаст ребенка семье, в ней достойно его воспитают и обеспечат сыну или дочери Аннализы такую жизнь, которую она сама надеялась подарить.

Густые леса Мэна не предлагали ни ответа, ни утешения. Может, ее дом больше не здесь? Аннализа не ощущала себя жительницей Мэна. Она чувствовала себя здесь чужой. Когда на горизонте появился дым фабрики, ей показалось, что их машину посетил призрак ее отца.

– Беременность твоя – тебе и решать, – сказал Уолт одним морозным вечером в середине декабря. – Но если захочешь оставить ребенка, то я помогу.

Город сиял рождественскими огнями, но впервые в жизни у Аннализы не было праздничного настроения.

Аннализа ненавидела зависеть от других, но Уолт не отступался.

– У вас и без меня забот хватает, Уолт. Видит Бог, вам надо уделять больше внимания своему здоровью.

Уолт серьезно посмотрел на девушку.

– Ты не доставляешь мне никаких хлопот – наоборот. Я просто прошу слушать только свое сердце. Не мое дело вмешиваться в твой спор с бабушкой, и у Элены, конечно же, есть своя голова на плечах. Какая разница, что я думаю.

Nonna приняла новость об измене Томаса без малейшего удивления. Видимо, она уже столько повидала в жизни, что ее трудно было поразить. Когда Аннализа рассказала, бабушка хлопнула в ладоши:

– Раз так – возвращайся домой. Будем растить ребенка вместе.

– Ты предлагаешь сдаться?

Ответ Аннализы не поменялся, хотя она была очень благодарна бабушке за такое предложение.

Уолт откашлялся в салфетку.

– У тебя есть выбор – вот что самое главное. Думаю, правильный ответ где-то рядом: надо только его найти.

– И где же он, этот ответ?

– Твое сердце разбито, Аннализа. А когда оно разбито, трудно понять, что делать дальше со своей жизнью. Может, сначала тебе надо понять, что ты чувствуешь, потеряв Томаса, а потом уже решать, как поступить с ребенком.

Это было чересчур. Словно все беды обрушились на Аннализу одновременно. Болезнь Уолта, приближающаяся старость бабушки, ребенок… И возвращение Томаса.

Столкнувшись с горой проблем в одиночку, Аннализа больше не видела смысла бороться. Как ей теперь рисовать? Хватит терпеть жуткие метания творческой натуры. Может, настало время с этим покончить.

Когда наступил тысяча девятьсот семьдесят второй, Аннализа больше не могла думать ни о чем, кроме Томаса. Где он сейчас? Что решил делать дальше? Что с той чужестранкой, в которую он влюбился? Он и в самом деле привез ее домой? Неужели та девушка настолько лучше Аннализы? Что он подумал, когда нашел свою машину, записку и кольцо, вернувшись в Давенпорт? Или ему все равно? Может, ему было бы безразлично, что Аннализа носит его ребенка. Эти вопросы волочились за ней, словно ржавый якорь, прикованный к ноге.

От тоски по Томасу Аннализе даже снились сны о том, что могло бы быть. Она представляла, что Томас рядом, играет с их малышом. Представляла, как они втроем сидят за столом, обедают и смеются. Представляла, как Томас впервые надевает на сына лыжи и коньки. Она слышала и видела свои фантазии не только во сне, но и наяву. Иногда ей чудилось, что Томас звонит по телефону, однако потом звонок замолкал. Иногда она открывала почтовый ящик и видела письмо, подписанное почерком Томаса, а затем понимала, что это плод ее воображения.

Подобные мысли сводили Аннализу с ума – она осознавала, что все еще любит Томаса, несмотря на его предательство. Он полностью разрушил ее жизнь, и у него даже не хватает совести прийти и извиниться. Наверное, он без труда выкинул ее из головы. Если бы он только знал, сколько зла ей причинил.

Нино, как всегда преданный своей кузине, много бывал у Аннализы в Портленде. Как и Уолт, он помогал, не прося ничего взамен, и только благодаря им двоим Аннализа пока еще не презирала всех мужчин на свете.

Было четвертое января и один из тех редких зимних вечеров, когда температура болтается около нуля и для жителей Мэна достаточно тепло, чтобы сидеть на улице, укутав колени пледом. Аннализе холод помогал заглушить тоску, от которой она никак не могла избавиться.

Смакуя один-единственный стакан с вином, она открыла для Нино вторую бутылку. Выпив, кузен всегда становился оживленным, и они смеялись на всю улицу. Чтобы одеяла хватило на двоих, они сдвинули стулья вместе. От соседнего дома доносился запах дыма и подгорелого мяса: кто-то жарил на балконе шашлыки.

– Тебе не придется жить с бабушкой, – предложил Нино. – Мы можем снять квартиру на двоих.

– Ты согласен жить со мной и с ребенком? – удивилась Аннализа. – А как же твои развлечения?

Нино пожал плечами.

– Тоже верно. А когда ты снова займешься поисками жениха? Только не говори, что опять возьмешься за старое и будешь жить как отшельница. Малышу нужен отец.

Аннализа сомневалась, что он нужен каждому ребенку, хотя отец Нино был хороший человек.

– Никогда, – ответила Аннализа. – Ты что, издеваешься?

– Да ну, ты просто боишься, что такая сочная пышечка никому не нужна!

Аннализа рассмеялась, взяла Нино за воротник и в шутку подняла кулак.

– Как у тебя язык повернулся назвать беременную женщину пышечкой!

– Тихо! Я из-за тебя вино пролью. – Когда Аннализа отпустила воротник, Нино сказал: – Хочешь, чтобы я соврал? Ты же не поверишь, если я буду утверждать, что ты по-прежнему секси. Вот вытолкнешь этого карапуза на свет, и снова станешь стройняшкой.

Что за глупости он несет.

– Я надеюсь, что хотя бы опять смогу рисовать. Сперва я решила, что нашла свой голос, но оказалось, что это снова фальшивка.

Музыкальная подвеска зазвенела на ветру, словно в знак согласия. Аннализа подумала, что мама, наверное, подсказывает: хватит жалеть себя.

– Тебе пока грустно. Подожди. Скоро все образуется.

– Я бы с радостью, но не могу заставить себя взять кисть в руки. Что мне рисовать? Большой черный квадрат? Мое воображение иссякло.

Нино в совершенно нехарактерном для него порыве доброты взял кузину за руку.

– По-моему, тебя давно никто не обнимал.

Он повесил одеяло на спинку стула и потянул Аннализу к себе. Крепкое объятие напомнило девушке, как ей сильно этого не хватало, и она залилась слезами. Они долго стояли, обнявшись, и Аннализа больше не чувствовала себя одинокой.

Ветряные колокольчики до сих пор звенели, и у Аннализы возникло такое чувство, словно на балконе есть кто-то еще, и этот кто-то за ними наблюдает. Едва не испугавшись, она отпустила Нино.

– Ты справишься, – сев на место, сказал Нино. – В твоей жизни всякое бывало…

Аннализа уже не слушала: она посмотрела вниз на улицу, и ей на мгновение показалось, что она увидела Томаса. Но стоило ей перегнуться через перила, чтобы разглядеть получше, как он исчез.

А может, во всем виноваты тоска и стакан вина.

– Ты даже не слушаешь, – обвинил Нино.

Аннализа отвела глаза от улицы, села и снова натянула одеяло.

– Я считаю, что тебе надо вернуться домой и рисовать снова, – сказал он. – А о нем забудь.

Девушка вздрогнула.

– Его ребенок внутри меня, если ты забыл.

– Найди другого богатея и начни новую жизнь. Если попадется придурок – разведись и забери его деньги.

У Нино все схвачено, подумала Аннализа.

– Да ради бога, зачем мне кого-то искать? Лучше быть одной. Не хватало еще снова все это испытать. Подумай о себе. Почему ты не женишься?

– Я пытаюсь, можешь мне поверить.

Нино потянулся за бутылкой «Кьянти» и снова наполнил стакан.

– Из тебя выйдет хороший отец, – сообщила ему Аннализа.

– А из тебя хорошая мать.

– Не уверена, – возразила Аннализа.

Она снова вернулась к мыслям о приемных родителях. Еще не поздно дать ребенку хороший старт в жизни. Но это будет полный провал. Разве она сможет опять рисовать, зная, что бросила ребенка бороться против целого мира в одиночку?

– Ты его оставишь, да? – спросил Нино, прочитав ее мысли.

– До сих пор не знаю.

Аннализа скинула одеяло и встала. Она облокотилась на перила и побренчала ветряными колокольчиками. Из телефонной будки внизу вышел прохожий и голосовал на дороге, вызывая такси. Пизанская башня сбросила листья и стояла, укутанная снегом. Из клуба в соседнем квартале доносился печальный голос саксофона, и отчего-то этот протяжный звук заставлял ее чувствовать себя ужасно старой. Всего год назад она была влюблена и свободна и не ждала ребенка. И перед ней расстилалось море возможностей. А теперь она беременна, потеряна и одинока.

Часть 2

Июнь 1970 – январь 1972

Глава 33

Селия

К тому времени, как третьего февраля тысяча девятьсот семьдесят второго года дочь появилась на свет, Аннализа уже извелась окончательно. Она не верила, что станет хорошей матерью, и очень хотела отдать ребенка в приемную семью, но все-таки решила иначе. И вовсе не из-за того, что так хотела Nonna, и не из страха перед Богом. Просто когда Аннализа всерьез представила, что ее ребенка будет растить другой человек, она просто не вынесла этой мысли. Она поняла, что не сможет жить спокойно, зная, что где-то там ее малыш.

Около четырех утра начались схватки, и она поняла – ребенок готов появиться на свет. Поскольку у Аннализы подходил срок, Nonna жила эту неделю у Уолта и чем могла помогала. Доковыляв до гостиной, Аннализа позвонила Уолту по телефону. Она не успела и глазом моргнуть, как уже лежала на заднем сиденье «Плимута», а они втроем мчались в медицинский центр Мэна. Борясь с болью с помощью заученного правильного дыхания, Аннализа поняла, как ей страшно брать на себя такую огромную ответственность.

– Это девочка, – объявил врач в родильном зале, протягивая Аннализе ребенка.

Хотя после семи часов схваток Аннализа вся взмокла и смертельно устала, она не выдержала и рассмеялась. Наверное, Бог посмеивался над ней все эти месяцы, пока она разговаривала с мальчиком.

Когда Аннализа впервые взяла малышку на руки, ее одновременно охватили любовь и растерянность. Даже в этот драгоценный миг Аннализа сомневалась, что будет хорошей матерью и сможет воспитать дочь без отца. Она назвала девочку Селией в честь бабушки, но такое значительное имя еще больше усилило груз ее ответственности.

Всматриваясь в зеленовато-голубые глаза темноволосой малышки, Аннализа уже сейчас находила в ней сходство с Томасом. Она поцеловала Селию в щечку и прижала ее к груди. Все-таки девятнадцать лет – это слишком рано для такой огромной ответственности, особенно когда ты одна.

Снова посмотрев дочери в глаза, Аннализа попыталась улыбнуться. Наверное, все, что она может, – это через силу растянуть губы в улыбке, хотя это слабое утешение и к тому же серьезный обман. Наверняка Селия разгадает его даже сейчас, когда ей нет и дня от роду. Изображая улыбку, Аннализа чувствовала себя обманщицей. И не ощущала ни капли счастья.

Когда она держала на руках крошечное прекрасное существо, сердце переполнял трепет перед чудом рождения, но Аннализа не могла обманывать малыша, что жизнь – это сплошная радость и веселье. Бедной девочке придется самой познавать мир и бороться с бесконечными демонами. И у нее не будет любящего отца, как не было и у Аннализы.

Nonna присутствовала при родах и теперь ушла за Уолтом. Зайдя в комнату, оба стали ахать и охать над Селией. Бабушка, которой не терпелось познакомиться с шестой правнучкой, взяла малышку из рук Аннализы. За дверью слышался гомон остальных Манкузо: все хотели взглянуть хоть краешком глаза.

Когда Аннализа впервые переступила порог своего дома с Селией на руках, ее встретили Уолт и набившаяся в квартиру толпа Манкузо, нагруженная детскими вещами. Девушке было страшно, хотя она знала, что должна чувствовать себя счастливой. С тех пор как Аннализа отказалась от решения отдать Селию приемной семье, она пыталась уговорить себя остаться, но с каждой минутой эта затея теряла право на жизнь.

Аннализа ругала себя за унылое настроение – ведь это счастливый день в жизни любой женщины. Не то чтобы она не любила ребенка – ей просто было страшно. Селия тут совершенно ни при чем. Просто Аннализа боялась, что не справится. Но несмотря на все страхи, в кругу семьи она находила покой и утешение.

Аннализа отдала ребенка бабушке и, извинившись, ушла в спальню. Она распахнула окно и рухнула на кровать. Болтовня ее любимой родни в соседней комнате смешивалась со звуками города, который она когда-то с юношеской отвагой ринулась покорять. Аннализа уткнулась носом в подушку, чтобы никто не слышал, как она плачет.

Если она не вернется с семьей в Миллз, то останется одна. Вот отчего она больше всего плакала. В гостиной ждут родные, у нее теперь есть ребенок… но она одна.

Когда Аннализу накрыло пустотой одиночества, она решила, что нельзя больше откладывать возвращение домой. Можно закрывать на это глаза сколько угодно, но у нее нет ни одной разумной причины здесь оставаться.

Пришло время поехать обратно в Миллз.

Время отбросить мечты и вернуться к реальной жизни. Возможно, она никогда не выберется из Пейтон-Миллза – но теперь это неважно. Nonna была права. Нельзя быть эгоисткой и гоняться за пустыми фантазиями. Самое главное теперь – стать хорошей матерью.

Утром Аннализа зашла в магазин Уолта с Селией на руках. Уолт вынес напольные часы и показывал их покупателю в фетровой шляпе.

– Смотрите-ка, ты неплохо выглядишь, – сказал часовщик. – Как самочувствие?

– Наверное, как и положено. Сегодня уже увереннее стою на ногах.

Видимо, заметив ее грустный вид, Уолт попросил покупателя подождать минутку. Он увел Аннализу в дальний конец магазина и протянул руки к Селии.

– Можно?

– Конечно.

Уолт бережно взял малышку на руки. Было так необычно видеть, как ласково держит старый часовщик ее ребенка.

– Тебе нравится этот новый мир? – нежно спросил он. – Впереди так много открытий.

Это еще мягко сказано, подумала Аннализа. Открытий много, и большинство их них – отвратительные.

– Уолт, мне надо возвращаться домой.

Часовщик взял Селию за ручку, и она обхватила его большой палец. Не глядя на Аннализу, он ответил:

– Может, оно и к лучшему.

– Простите меня. Я вас подвела, и это ужасно. Вы подарили мне столько возможностей и дали шанс осуществить свою мечту, но малышка все поменяла. Я просто не справлюсь одна.

Не отбирая у Селии палец, Уолт поднял глаза.

– Ты нисколько не подвела меня, юная леди. Ты должна принимать решения, думая только о себе и об этой чудесной девочке. Я уже свое прожил.

По щеке Аннализы скатилась слеза.

– Я не знаю, как благодарить вас за то, что вы для меня сделали, Уолт. Серьезно. Еще никто не давал мне так много. Мне невыносимо думать, как вы будете теперь справляться с магазином.

– Аннализа, – мягко ответил Уолт, глядя на Селию. – Я справлялся с магазином уже сорок лет, и почти все это время без твоей помощи. Я разберусь. Посмотри, что ты сделала. Ты вдохнула в это место новую жизнь… и привлекла ко мне новых клиентов. – Уолт прижал руку груди и слегка закашлялся. – Ты и в меня вдохнула жизнь, несмотря на мои проклятые легкие.

Аннализа всем сердцем ощутила его одиночество.

– А может, поедете вместе со мной? Подыщете себе маленький домик в Пейтон-Миллзе. Мы же как одна семья. Nonna просто умрет от радости, если вы возьмете и переедете.

Уолт протянул Селию обратно.

– Здесь мой дом, дорогая, но мы живем не очень далеко друг от друга. Вы ведь будете меня навещать?

Немного приободрившись, Аннализа кивнула:

– Конечно, буду, даже не сомневайтесь. Как только кто-то согласится меня подвезти. Может, чем-нибудь помочь, пока мы не уехали? Если хотите, я подыщу нового помощника.

– Лучше позаботься о себе и о малышке. Во что бы то ни стало. Не оглядывайся назад. Ты помогла мне больше, чем можешь себе представить. Ты заменила мне дочь.

– А вы мне – отца, – всхлипнула Аннализа, больше не в силах выносить это прощание.

Уолт вынул платок и закашлялся, вновь напомнив девушке, что он не вечен. Когда приступ кашля закончился, она сказала:

– Если вы переедете в Миллз, я смогу за вами присматривать. Это будет мне лишь в радость.

– Спасибо за твою доброту, – только и ответил Уолт.

– Нино заберет нас завтра. Я соберу вещи и приберу в квартире. К моему отъезду можно будет показывать ее новым жильцам.

Уолт дотронулся до ножки Селии, обутой в маленькую белую пинетку.

– Не сдавайся. Жизнь иногда подбрасывает сюрпризы. – Он покачал ножку. – А эта малышка – прекрасный сюрприз.

По щеке Аннализы скатилась еще одна слеза. Конечно, Селия прекрасный ребенок, и все-таки – как же пусто внутри…

– Я боюсь, что не смогу стать хорошей матерью. Пока я не представляю как.

– Не сомневаюсь, что ты станешь чудесной мамой. Подозреваю, что работа родителя не отличается от любой другой. Нужно только потренироваться. Ты сначала попробуй, а потом посмотрим, что получится.

Аннализа прижала Селию к груди. Она надеялась, что Уолт прав. Пока ей казалось, что этому новорожденному человечку не место рядом с ней.

Когда Аннализа наконец набралась смелости признаться Уолту, что покидает Портленд, ей казалось, что дальше падать некуда, но когда она в сопровождении Нино зашла к бабушке в дом – это было полное поражение. Прежде она была решительной девушкой, готовой любой ценой найти свое место в мире. Она покидала Пейтон-Миллз с чувством, что впереди ее ждет большое будущее. После окончания высшей школы все провожали Аннализу и желали удачи – уезжая в тот день на «Фольксвагене» Томаса, она так гордилась собой.

И все ради того, чтобы снова вернуться домой. Все ее пожитки: одежда, швейная машинка, несколько картин и ветряные подвески – лежали упакованные в машине Нино.

Непонятно, откуда взялось это чувство, что она проиграла. Ведь ее ждал весь клан Манкузо, и никто не считал Аннализу неудачницей. Некоторые были рядом в день рождения ребенка, а теперь все ждали ее возвращения. Не успела Аннализа переступить через порог, как Селию у нее тут же утащили.

Чувствуя, что снова подступают слезы, Аннализа извинилась, ушла в свою комнату и упала на кровать. Она вернулась к тому, с чего начинала. Почти три года она планировала побег, и вот теперь проиграла.

Nonna постучалась, зашла и села на кровать.

– Все идет так, как и надо, – сказала она.

– А я не уверена. Мне кажется, что это неправильно. Все неправильно. Я будто живу не своей жизнью. Я ужасная мать. Иногда смотрю на нее и ужасно злюсь. Она самая прекрасная девочка на свете, а я думаю только о Томасе, о том, что он со мной сделал и какой жизни меня лишил.

Аннализа сама не верила, что говорит это вслух, но все это было правда.

Nonna вздохнула и помолчала.

– У тебя впереди еще долгая жизнь. Нельзя, едва выйдя из школы, за два года решить все вопросы. Это всего лишь одна неудача на твоем пути.

– Неудача? Это не просто неудача. Я не знаю, как начать сначала. Остается только ползти на могилу и признать поражение.

– Все дело за тобой, разве не так? – спросила Nonna. – Я знаю, что у тебя есть качества, которые нужны хорошей матери, но прежде ты была вольной птицей. Может быть, потребуется время, чтобы открыть в себе родителя.

Аннализа села на кровати и опустила ноги на ковер.

– Я до сих пор размышляю о том, чтобы отдать ее приемным родителям, но теперь поздно. Что обо мне подумают? Теперь, когда все видели малышку? Когда у нее есть имя? Уже слишком поздно, и я ее подвела.

Nonna едва заметно улыбнулась.

– Вы, дети, любите все разложить по полочкам и думаете, что на все есть ответ. А я в этом не уверена. Хватит обдумывать всю свою жизнь до гробовой доски. Радуйся тому, что есть сейчас. У тебя полно времени, чтобы научиться быть матерью.

Аннализа покачала головой.

– Я даже не знаю, откуда начать.

– Встань с кровати, – посоветовала Nonna, повторив то, что твердила в те мрачные недели после того, как Эмма наглоталась таблеток. – Это первая победа для начинающей мамы.

– Я просто хочу сбежать, Nonna.

Бабушка похлопала Аннализу по руке.

– А вот это у тебя не получится.

Теперь Аннализе было у кого поучиться материнским навыкам. Она смотрела, как Nonna нянчится с Селией, раскрыв рот. Бабушка как-то умудрялась три раза в день готовить вкуснейшую еду, поддерживать в доме порядок, да еще развлекать Селию все время, пока малышка не спала. Забавно, что раньше Аннализа рисовала модниц, захаживающих в «Прайд», принимая их за воплощение сильной женщины. Теперь она понимала, что им далеко до бабушки.

Аннализа не понимала, как это возможно. Следующие две или три недели она почти не вылезала из кровати, а значит, не могла насладиться даже такой крошечной победой.

Иногда она слышала плач Селии, доносящийся из колыбельки возле ее кровати, и ничего не делала. Просто не могла заставить себя встать с кровати и утешить малышку. А что ей сказать? Сделать вид, что мир прекрасен? Аннализа считала, что чем меньше она заражает Селию своим дурным настроением – тем лучше. А потом в комнату, в любой час ночи, прибегала Nonna, брала Селию на руки и качала, пока девочка не уснет.

Аннализа не находила в себе сил на такую заботу. Она все еще не могла забыть, как Томас растоптал ее мечты. Представляла, что он, возможно, сейчас в Вестоне, лишь в получасе езды отсюда. Или в Портленде. Неважно где. Главное, что, скорее всего, с Линх.

Линх. Это имя обжигало каждый раз.

С самого начала было понятно, что у них с Томасом ничего не выйдет. Как неприятно сознавать, что отец Томаса во время того ужина в загородном клубе попал прямо в точку. Аннализа и Томас были слишком глупы и не понимали, что очень мало знают жизнь и не способны справиться с трудностями. Их отношения были обречены.

Пора усвоить урок и стать, как и положено, хорошей матерью, напоминала себе Аннализа. Она старательно растягивала губы, ища свою потерянную улыбку. Но сколько бы она ни старалась, улыбка не выходила. Аннализа не чувствовала радости, а без нее не могла показать дочери, как много в жизни хорошего.

С каждым днем она все больше теряла себя, и кровать превратилась одновременно в убежище и в тюрьму. Плач Селии напоминал о том, кем она могла бы стать, но не стала. Если Аннализа не сделает что-нибудь, то никогда не сможет рисовать. Она отдалялась от мира искусства, особенно после того, как началась и закончилась ежегодная выставка Шэрон Максвелл.

Глава 34

Неожиданная встреча

С наступлением лета терзания Аннализы не закончились, она так и не привыкла к роли матери, несмотря на постоянную поддержку семьи. Она старалась как могла, но горечь и обида ее просто убивали. Временами Аннализе даже казалось, что беременность вызвала какую-то болезнь, неведомую врачам.

Встать по утрам с кровати часто было неподъемной задачей, однако иногда Аннализе становилось стыдно за то, что она такая плохая мать, и она все-таки просыпалась покормить Селию. Но едва только на помощь приходила Nonna или кто-то еще из родных, Аннализа снова залезала в кровать и продолжала маяться там от тоскливых мыслей. Она почти не ела и почти не улыбалась. В зеркале не узнавала себя. У нее запали глаза и торчали ребра, а на лице появились морщинки, прибавлявшие лишние десять лет возраста.

Долгие годы Аннализа умела находить красоту даже в самых простых вещах. А теперь разучилась. Почти всю жизнь ее распирало от желания рисовать. Все это прошло. Аннализа считала, что с ней покончено. Новая Англия обойдется без еще одной художницы. Это была эгоистичная мечта девчонки, которая плохо понимала, как устроен мир.

Аннализа поневоле сравнивала себя с другими молодыми мамами, которые выросли в Миллзе вместе с ней. Ее ровесницы с явным удовольствием носили своих малышей, катали по улице коляски, ходили с мужьями отдыхать в парк. Судя по улыбкам, им нравилось убивать субботу на готовку для мужа, возящегося на лужайке перед домом. И этим мамам, похоже, нравилось кормить грудью. Аннализа считала, что ничего естественного тут нет, и злилась от того, что у нее трескались и кровоточили соски. Но несмотря на жалобы внучки, Nonna запрещала бросать вскармливание. По правде говоря, Аннализа и сама хотела продолжать – она понимала, что это лучшая еда для ребенка, хотя ей и больно.

Поскольку у Аннализы с бабушкой не было машины, за покупками их возил кто-нибудь из родственников. Нино, из которого вышел чудесный дядюшка, часто забирал Аннализу с Селией, и они отправлялись на поиски приключений. Аннализа чувствовала себя несчастной, однако скрывала это как могла. Нино видел ее насквозь, но она надеялась, что обманет хотя бы ребенка.

В один теплый день в начале июня они устроили себе как раз такое приключение. На вопрос Нино, чем сегодня займемся, Аннализа ответила:

– Давай заедем в магазинчик «У Гарри» и купим мороженого? Хочу спросить, нельзя ли мне вернуться на прежнюю работу.

– Давай. – Нино помолчал. – Ты уверена?

Какая уж тут уверенность.

– А что мне еще делать? – спросила Аннализа.

Она не стала признаваться Нино, что скорее предпочла бы покончить с собой. В том магазине когда-то работал ее отец.

– Сомневаюсь, что мне подходит эта работа.

– Может, откроешь небольшую выставку? Вроде той, что у тебя была в Портленде. Твои картины будут у туристов нарасхват.

– На какие деньги, Нино? Даже если я ее открою, в Пейтон-Миллзе бывает людно только летом, когда туристы проезжают через наш городок. А как я буду зарабатывать в остальные месяцы? И что продавать? С тех пор как родилась Селия, я даже не брала в руки карандаш. Да что там, я забросила рисование еще раньше. Я даже перестала различать краски.

Нино обернулся и посмотрел на Селию, лежавшую в детском кресле, которое подарил Уолт.

– Возьми наконец себя в руки и выйди замуж за богатого парня. Используй свою красоту себе на пользу.

– Какую красоту? Ее давно уже нет.

– Кузина, ты такая зануда! Ей-богу, хватит киснуть, начинай уже встречаться. На тебя пялятся все местные парни. Улыбайся хоть иногда, и дело пойдет на лад.

– У тебя заело пластинку. – Аннализа стала терять терпение. – Я не собираюсь выходить замуж только ради того, чтобы быть уверенной в завтрашнем дне. Может, я и потеряла себя, но у меня еще сохранились остатки самоуважения.

Они повернули на Мэйн-стрит, и Нино стал искать место для парковки.

– По-моему, ты перепутала самоуважение с семейным упрямством Манкузо. Попробуй, сходи на свидание с одним из парней, которые подкатывают к тебе в церкви, и сама увидишь. Многим нет никакой разницы.

– Я больше не хочу об этом говорить.

При одной мысли о свиданиях у Аннализы начинал ныть желудок. Обещали, что со временем это пройдет. А у нее не только не прошло, но и такое чувство, что стало еще хуже.

– Я больше не собираюсь жить за счет бабушки. И пора копить на машину. Нельзя же требовать, чтобы ты возил нас весь остаток жизни.

Нино замедлил скорость.

– Очень даже можно. Для этого и нужна семья.

В такие минуты Аннализа ощущала душевный подъем. Пусть она и не верила в романтическую любовь и потеряла к ней всякий интерес, но семейные узы были нерушимы.

– За Селию отвечаю я одна.

Аннализа обернулась и посмотрела на дочь. Как бы она хотела стать сильнее!

Они припарковались сбоку от магазина «У Гарри», и Аннализа почувствовала, как Пейтон-Миллз засасывает ее обратно. Если продолжится в том же духе, она кончит тем, что выйдет замуж за нелюбимого человека, лишь бы не сидеть на шее у своей семьи. Она не знала, что хуже – быть обузой или прослыть неудачницей.

Разве она сможет изображать примерную жену безразличного ей человека после того, как узнала, что такое любовь? И как решится на новые отношения, зная, как болит разбитое сердце? Стоит ли на это идти ради того, чтобы у Селии был отец?

Когда Аннализа толкнула застекленную дверь магазина, ее приветствовал звон колокольчика и аромат ванили – благопристойный, как ее нынешняя жизнь. А если она пойдет легким путем и подберет себе какого-нибудь парня из местных, то такая же жизнь ждет ее и в будущем.

Аннализа катила коляску и оглядывалась по сторонам. Молодая девушка с гривой кудряшек досыпала в лотки конфеты. Когда-то тем же самым занималась и сама Аннализа. Однажды эта кудрявая девочка окажется на ее месте – выберет с подачи родственников какого-нибудь местного мальчика, у которого и в мыслях нет уезжать из Миллза.

– Чем могу помочь? – спросила девушка.

– Я здесь раньше работала, – ответила Аннализа, вспоминая те времена, когда сюда заглядывал Томас. Когда он входил, звенел дверной колокольчик, и сердце Аннализы откликалось в ответ.

– Вот так сюрприз! Вы, наверное, Аннализа? Гарри про вас рассказывал.

– Да, это я. Он сейчас здесь?

– Здесь, в подсобке. Сейчас приведу. Наверняка он будет рад вас видеть.

Пока Нино разглядывал пачки мороженого за витриной, Аннализа взяла завернутую в пеленки дочь на руки и стала ей объяснять:

– Вот так я раньше жила. Здесь твоя мамочка когда-то работала.

Селия была очаровательной девочкой. Уже становилось видно, на кого она похожа – что взяла от Томаса, а что – от Аннализы. Любопытная и нежная улыбка явно досталась от Томаса, а подозрительные взгляды – от Аннализы. Еще у малышки, как и у ее матери, была густая копна каштановых волос. Иногда Аннализе было больно смотреть на дочь. Но не сегодня. Сегодня она чувствовала себя счастливой, когда на нее смотрела. Может быть, это сойдет за маленькую победу.

– Кто к нам вернулся, – приветствовал Гарри из-за прилавка. При виде Селии он сменил тон на более нежный: – А это что за крошка?

Гарри обогнул прилавок и протянул руки.

– Познакомьтесь – это Селия.

В отличие от Эли с фермерского рынка, который и пальцем не трогал свои умопомрачительные булочки, по Гарри сразу было видно, что он всю жизнь живет среди конфет и мороженого. Он был толстяк, но с характером слаще мармеладных червячков, и в придачу отличный начальник. Поворковав с Селией, он вернул малышку Аннализе.

– Она настоящая красавица. А я все ждал, когда ты ее принесешь.

Аннализа избегала этого места. На самом деле она всеми силами старалась не появляться на Мэн-стрит, потому что ей надоело встречать людей, которые постоянно твердили:

– Стоит только повидать мир, и сразу становится видно, что Миллз не так уж и плох, верно?

Верно.

– Что привело тебя обратно в Миллз? – спросил Гарри. – Я думал, что никогда тебя больше не увижу. – Он поздоровался с Нино.

Аннализа не сомневалась, что он уже знает почти все подробности – в конце концов, Пейтон-Миллз – маленький городок. Скорее всего, Гарри просто хотел поболтать.

– Да разве Nonna такое допустит? По правде говоря, я побуду здесь какое-то время.

Аннализа и сама не понимала, почему добавила последнюю фразу. Какое-то время… А куда ей еще идти? Она застряла здесь до конца жизни.

– Значит, можно радоваться?

Аннализа оглянулась на девушку, которая теперь раскладывала липкие персики, и шепотом спросила:

– Может быть, у вас найдется для меня работа? Хотя бы на полставки?

Гарри тоже посмотрел на девушку и нерешительно кивнул:

– Я могу дать тебе работу на неполный день. Сейчас у нас много покупателей, но я не знаю, что будет, когда закончится сезон.

Аннализа ждала такого ответа.

– Что предложите, Гарри, то и возьму.

Все, что угодно, лишь бы не идти работать на фабрику или замуж за нелюбимого человека.

– С радостью приму тебя обратно. – Гарри перевел взгляд на Селию. – Ты уже угощала ее мороженым?

Аннализа покачала головой.

– Нет, она еще слишком маленькая.

– Ой, да будет тебе, – проворковал Гарри. – Дай ей попробовать капельку. Я плохого не посоветую.

– Не робей, – поддержал Нино. – Расслабься хоть самую малость.

– Ну ладно.

Что толку сейчас изображать ответственную мать?

Гарри с энтузиазмом стал разглядывать разноцветные лотки.

– Для первого раза важно подобрать идеальный вкус. Может, ванильное? Классика, проверенная временем.

– Ни за что, – отрезала Аннализа.

Она не хотела, чтобы дочь привыкала к приторной сладости в своей жизни.

– Знаю! – Гарри обошел прилавок и потянулся за совком. – Мороженое с ореховой пастой. Это просто мечта!

– Ну уж нет! – возмутилась Аннализа так громко, что девушка, раскладывающая сладости, Нино и даже Селия, которую лежала у матери на руках, повернули головы. – Извините. Это очень важное решение.

– Ну хорошо, – согласился Гарри. – Ореховая паста не подходит. И ваниль тоже. А может, сама выберешь?

Аннализа положила Селию в коляску и посмотрела на лотки с мороженым за витриной. Интересно, сколько порций она вычерпала совком за годы работы? У нее было несколько любимых вкусов. Сначала клубничное, потом фруктовый лед из лимона. В последние месяцы перед отъездом Аннализа полюбила мятное мороженое с шоколадной крошкой.

– Как насчет мятного с шоколадом?

– Смелый выбор, – одобрил Гарри.

– Для ребенка? – вмешался Нино. – Малыши не любят мяту. Дай ей лучше вот это розовое, как жвачка.

– Матери виднее, Нино. – Гарри набрал в совок немного мороженого и протянул Аннализе. – Окажи мне честь.

Все присутствующие затаили дыхание.

– Ну что, солнышко, давай посмотрим, как тебе понравится мороженое, – сказала Аннализа и поднесла ко рту Селии маленькую ложечку.

Почувствовав запах, малышка наморщила нос и нерешительно подалась вперед. А потом высунула маленький язычок и лизнула зеленое лакомство.

Когда Селия сделала круглые глаза и надула щечки, Аннализе показалось, что после месяца дождей из-за туч проглянула синее небо.

– Ну разве не чудо? – восхитился Гарри и даже захлопал в ладоши.

Аннализа переваривала эмоции, которые на нее обрушились. В ту минуту, когда Селия впервые попробовала мороженое, Аннализа словно в первый раз по-настоящему ощутила, что значит быть мамой. До сих пор она только жаловалась на плохой сон и болезненное кормление и плакала по утерянным мечтам, но в эти мгновения, которые она испытала в магазине Гарри июньским днем тысяча девятьсот семьдесят второго, Аннализа начала понимать, как прекрасно быть матерью. Она увидела любопытную девочку – маленькое существо, влюбленное в свою мать, витающую где-то в облаках.

Аннализа так привыкла растягивать щеки в притворной улыбке, что растерялась, когда уголки губ сами собой поползли наверх. А еще удивительнее оказался восторг, охвативший ее вслед за улыбкой.

Попрощавшись с Гарри, Аннализа уже гораздо бодрее выкатила коляску с Селией из магазина. В одной руке она несла рожок с мятным мороженым. Нино застрял в магазине поболтать с Гарри и сказал, что догонит через минуту.

Аннализа все еще ощущала эйфорию. Ей казалось, что она никогда не забудет выражение лица дочери в ту минуту. Когда Аннализа катила коляску мимо ресторанчика морепродуктов, где они с Томасом и Эммой когда-то смотрели лотерею, она вдохнула аппетитный запах жареной рыбы и решила, что срочно поедет домой и сделает набросок, пока картинка не изгладилась из ее памяти.

А потом она увидела Эмму Барнс, и все тело прошило нервным током.

Сначала Аннализа подумала, что ей опять померещилось. С тех пор как она распечатала письмо от Элизабет, ей все время что-нибудь мерещилось. Она инстинктивно покатила коляску быстрее, надеясь скрыться. В конце квартала она рискнула обернуться.

Эмма стояла возле дверей магазинчика сувенирных товаров, где продавали всякую ерунду вроде брелоков для ключей в форме лобстера и футболок с видами Мэна, и смотрела на нее. Аннализа была уверена, что ей не показалось, если только Гарри не подмешал что-нибудь в мороженое.

Эмма застыла на месте по другую сторону улицы. На ней были коричневые расклешенные брюки из потертой джинсы и облегающий бежевый топ, который не скрывал, что после их с Аннализой последней встречи девочка уже превратилась в девушку. В нескольких шагах от Эммы стояли еще двое подростков, судя по всему, ее друзей. Хотя здравый смысл велел Аннализе катить коляску как можно быстрее и сматываться отсюда, она остановилась.

Эмма переводила взгляд с нее на коляску. Аннализе снова стало больно, когда она вспомнила, как они сдружились благодаря схожему прошлому. Она бы с радостью и дальше помогала Эмме искать в жизни свет.

Аннализа подумала, не стоит ли перебежать улицу и что-нибудь сказать? Может, упросить Эмму не говорить ничего брату. Ведь она точно знает об их встрече на Гавайях. Может, в эти мгновения Эмма уже сделала вывод, что Аннализа переехала, вышла замуж в Миллзе и родила ребенка.

Если она расскажет Томасу, будет ли ему вообще интересно? С течением времени все это больше походило на глупый школьный роман. Но Аннализа знала, что для нее все иначе, и глядя в глаза сестре Томаса, она поняла, что до сих пор всем сердцем его любит. И не только его, но и Эмму тоже.

Будто ощутив мысли Аннализы, Эмма нахмурилась, и в ее глазах мелькнуло сожаление. Аннализа уже совсем было хотела ее окликнуть, когда Эмма отвернулась и пошла прочь.

Аннализа стала лихорадочно хватать ртом воздух, словно была под водой, и ей протянули трубку с кислородом. Она посмотрела на зевающую Селию и опять на другой конец улицы.

Так Эмма и скрылась из виду.

– Да что с тобой случилось? – спросил Аннализу догнавший ее Нино.

Аннализа обернулась, не отпуская коляску и все еще размышляя, не стоило ли ей догнать Эмму.

– Вот это да! – присвистнул Нино. – Ты выглядишь так, будто повстречала Элвиса.

– Если бы.

Аннализа обшаривала взглядом тротуар на противоположной стороне улицы, думая, не привиделось ли ей. Может, она просто сошла с ума.

– Отвезешь нас домой? – попросила она. – Я не очень хорошо себя чувствую.

– Конечно. Что-то случилось?

– Я… я видела сестру Томаса.

Нино возмущенно вскинул подбородок.

– Я почти уверена, что это была она, – сказала Аннализа бабушке, вернувшись домой.

Она только что уложила Селию спать и теперь помогала убирать вымытую посуду.

– Не забивай себе голову. Тебе и так есть чем заняться.

Аннализа с сердцем запихнула большое блюдо в шкафчик.

– Как это – не забивай голову? А если она скажет Томасу? Что тогда будет?

Nonna повернулась к мойке спиной и вытерла руки полотенцем.

– Забудь. Все уже давным-давно в прошлом.

– Я не представляю, как теперь тут оставаться. Ты не знаешь отца Томаса. Если они узнают, что я прячу от них ребенка, это может плохо закончиться.

– А куда ты пойдешь? – спросила Nonna. – Никто не заберет мою правнучку. Об этом не волнуйся. Может, она тебя и не видела.

– Мы смотрели друг другу в глаза! – воскликнула Аннализа, не понимая, почему Эмму так смутила их встреча. Она перевела дух. – Извини.

– Томасу станет, самое большее, интересно, – ответила Nonna. – Жаль тебя огорчать, но, по-моему, он все уже забыл.

Аннализа даже слышать не могла его имя.

– А может, его интереса хватит, чтобы меня разыскать. Любой с первого взгляда увидит, как Селия похожа на Томаса. Особенно он. Я больше не могу здесь жить. Не могу растить его дочь в сорока минутах езды от его дома.

Nonna стала вытирать ложки и вилки кухонным полотенцем.

– Пора взять себя в руки и выкинуть парня из головы. Какая разница, видела тебя Эмма или нет. Иисус, Мария и Иосиф, ты просто все еще надеешься, что Томас войдет в эту дверь. Он не придет, моя bambina. – Бабушка понизила голос: – Пришло время забыть о нем.

– А я за него и не цепляюсь, – возразила Аннализа, беря миску для салата и с трудом сдерживая истерику. – Я не хочу, чтобы он вошел в дверь. Я его ненавижу. Я отдала ему все, а он меня обманул. Он лгал и говорил, что любит. И сделал мне ребенка, которому я не гожусь в матери.

С этими словами Аннализа вылетела из кухни.

– Basta! – крикнула ей вслед Nonna. – Нельзя всегда убегать!

– А я и не убегаю! – крикнула в ответ Аннализа.

Ей было все равно, что она может разбудить ребенка.

Аннализа ворвалась в свою комнату и стала швырять вещи на пол. Как Nonna смеет говорить, что она не забыла Томаса? Бабушки это не касается.

Глава 35

Семейный урок

Некоторые женщины становятся мамами в тот день, когда узнают о беременности. Другие – в тот день, когда родится ребенок. Аннализа стала настоящей матерью лишь в середине августа, спустя полгода после рождения Селии.

Лето тащило ее за собой, словно узницу на веревке, чудесные июльские и августовские дни проходили впустую, потому что были свидетелями ее неудач. Аннализа ощущала себя самозванкой – словно она носила чужую одежду и украшения и жила чужой жизнью – как халтурщица, копирующая чужую картину.

Хотя после ее встречи с Эммой ничего не случилось, она боялась, что Томас со дня на день явится на порог и заберет Селию. С другой стороны, может, так оно было бы и лучше. Сама Аннализа явно не справлялась.

Nonna, как обычно, была права. Аннализа по-прежнему страдала. Хотя она отведала искренней любви в тот день, когда Селия впервые попробовала мороженое, но малышка с каждым днем все больше походила на отца, и Аннализа не могла быть с ней в одной комнате и не думать о Томасе. Как она могла так обмануться со своей любовью к нему?

Увязнув в трясине страданий, Аннализа по-прежнему плохо ела, теряла веру и смысл жизни. Не то чтобы она не старалась. Она не сдалась, но у нее не складывались кусочки пазла. Та искренняя улыбка, на мгновение промелькнувшая на губах в магазине Гарри, уже превратилась в воспоминание. Аннализа не могла больше вспомнить ее вкус. А тот порыв нарисовать Селию, впервые пробующую мороженое, угас… она даже не вынула из шкафа рисовальные принадлежности.

К середине августа Аннализа почти потеряла надежду на новую жизнь. Все равно у нее не было никакого желания с кем-нибудь встречаться. Она всего лишь хотела понять, сможет ли снова улыбаться. Или так и будет омрачать своим унылым лицом бабушкин дом.

Ответ пришел воскресным утром.

Nonna забрала Селию в церковь, куда Аннализа уже месяц не ступала ногой. Ей не нравилось ощущение, что на нее смотрят люди, которые знают Аннализу насквозь. Если Миллз, а особенно итальянская коммуна, хоть в чем-то и преуспели – так это в сплетнях. Аннализа не выносила, когда паства перемывала ей косточки. Кроме того, ей не нравилось, как мужчины пытались приударить за ней после мессы.

Пока бабушка и дочь были в церкви, Аннализа лежала в кровати и то дремала, то просыпалась опять. Даже когда она не спала, ей было лучше в постели, словно здесь можно было спрятаться от всех бед. Она услышала, как Nonna зашла с Селией в дом – значит, время близилось к полудню. Через несколько минут вся семья явится на обед, и если она к тому времени не вылезет из кровати, в комнату прибежит Нино или кто-нибудь еще из родных, вытащит ее отсюда и обзовет ragazza pigra. Ленивая девчонка. Куда уж оскорбительнее?

Минут через десять послышались другие голоса. Семья собиралась. Время на исходе. Заставив себя встать, Аннализа оделась и потащилась по коридору. Она поздоровалась, не встречаясь ни с кем глазами, а потом обернулась и увидела, что Nonna сидит на полу гостиной вместе с Селией. Тетя Джулия рассказывала о каком-то симпатичном мальчике из церкви, который снова свободен, но Аннализа не слушала. Она видела только одно.

Селия впервые сидела сама, сияя волшебной, как звезды, улыбкой.

Даже годы спустя Аннализа рассказывала, что никогда в жизни не видела ничего прекраснее, и именно в эту минуту она влюбилась в свою дочь. Именно тогда она по-настоящему стала матерью, и заулыбалась так, как не улыбалась раньше никому, разве что своей маме и Томасу.

Nonna посмотрела на внучку снизу вверх.

– Она только что села.

– Вижу.

И Аннализа чуть не осталась в кровати и все не пропустила! Ну все, хватит, сказала она себе и поспешила к дочери. Аннализа опустилась на колени и раскрыла объятия. Как ни смешно, ей теперь казалось, что она всю жизнь видела только черное и белое, а сегодня проснулась и увидела остальные цвета.

– Ты теперь такая большая девочка.

Она потянула малышку к себе, Селия с хихиканьем плюхнулась к ней на колени.

Аннализа улыбнулась еще шире. Что-то ей подсказывало, что она больше не забудет это чувство и не потеряет настрой. Теперь это был не просто слабый вкус новой жизни – она изменилась навсегда.

– Я люблю тебя, Селия. Очень люблю.

– Я такая глупая, – сказала Аннализа бабушке, прося этими словами прощения за то, сколько нервов ей истрепала, когда после переезда превратилась в трудного подростка, но самое главное – за то, что не оправдала их с мамой ожиданий и не стала той женщиной, которую они растили.

– Прости, – прошептала Аннализа на ухо дочери – Прости за то, что я была такая. – Она взяла девочку на руки и пообещала: – Я здесь, моя любимая, я здесь, и с этой минуты всегда буду с тобой.

Аннализа обернулась и увидела, что вся семья смотрит на нее с гордостью и со слезами на глазах. И глубоко вздохнула, когда они обступили ее любящей толпой.

Назавтра в гости к Аннализе и ее бабушке приехал Уолт, и все трое устроились на веранде, пока Селия спала. Растения в горшках, посаженные бабушкой в этом году, цвели полным цветом и тянулись к солнцу. Музыкальную подвеску, собранную в магазине часовщика, Аннализа повесила рядом с маминой, и они потихоньку напевали мелодичную песенку.

Аннализа сказала:

– Не знаю, как объяснить, и вряд ли я когда-нибудь повторю это вслух, но, по-моему, я раньше не очень-то любила Селию. Ужасно, да? То есть любила, только меньше, чем другие мамы. Уж точно меньше, чем любила меня мама и любите вы. А теперь что-то изменилось. Я словно… как бы сказать… словно не видела ее. Винила дочь в чужих грехах. Как я могла? Даже не верится.

Nonna неторопливо покачивалась в любимом кресле-качалке.

– Думаешь, ты одна такая? Многие не сразу понимают, как стать матерью. Или отцом. Быть родителем непросто. Так сразу и не научишься.

– Она права, – подтвердил Уолт. – Не вини себя. Мы с Гертрудой потеряли ребенка при рождении, но воображение мне подсказывает, что материнские обязанности требуют немного поменять себя.

– Простите, Уолт, я не знала, – огорченно сказала Аннализа.

Подумать только, все это время она жаловалась Уолту, как тяжело быть беременной и молодой мамой, когда это была их с Гертрудой несбывшаяся мечта.

– Пожалуйста, не извиняйся. Я потому тебе и не говорил.

Аннализа вздохнула.

– Я готова стать для Селии матерью. Видно, мне надо было вернуться в Миллз, чтобы это понять. Поэтому ты и хотела, чтобы я вернулась, да, Nonna?

Nonna чуть заметно пожала плечами.

Аннализа окинула взглядом домишки на их улице.

– Теперь я понимаю, почему тебе здесь нравится. В маленьких городах тоже есть своя прелесть, и мне нравится жить в окружении семьи. Просто… сейчас я ищу большего или чего-то другого.

Nonna наклонилась к внучке.

– Если хочешь добиться большего, тогда дерзай. Покажи дочери, как можно. Если уж на то пошло, ты самая сильная девочка из всех, кого я знаю. Хочешь жить в Портленде – да хотя бы в том же Риме – значит, живи, Аннализа. Селии это будет только в радость.

Аннализе даже не верилось, что она думает об этом всерьез. И что именно Nonna ее поощряет.

– Кстати, твоя квартира до сих пор свободна, – вставил Уолт.

– Вы еще ее не сдали? – не поверила Аннализа.

Уолт улыбнулся.

– Берег для тебя.

– Но почему?

– Сердце мне подсказывало, что ты не выдержишь и скоро вернешься. Nonna права. У тебя есть мечты, и серьезные мечты. Покажи Селии, что никто тебя не остановит.

– А как же магазин? Вы не против?..

– Давай начистоту, – хлопнув по колену, сказал Уолт. – Когда ты помогала, дело шло гораздо веселее. Будет, конечно, непросто, но пусть Селия смотрит, как мы работаем. Кто знает, вдруг из нее выйдет часовщик? А то и художница. – Он хитро улыбнулся. – Страшно представить.

Огонек надежды разгорелся сильнее. Аннализа представила возвращение в Портленд. В это мгновение она забыла о Томасе, о его предательстве и о том, что он неподалеку отсюда живет с другой женщиной. Она поняла, что никому не позволит себя остановить. Они правы. Надо показать Селии, из какого теста сделана ее мать и что женщина не обязана сидеть сложа руки и умирать от тоски только из-за того, что осмелилась влюбиться.

Аннализа посмотрела на бабушку, а потом на Уолта.

– Ну что ж, выходит, я возвращаюсь в Портленд.

Осенью и зимой тысяча девятьсот семьдесят второго Аннализа часто ловила себя на мысли, насколько сильно поменяла ее любовь. Как можно было не верить в ее могущество, увидев, на что она способна? Любовь покорежила Аннализу, выбила почву из-под ног и разбила сердце. Но кроме того, возродила и спасла от тоски.

Теперь ее любовь к дочери не знала конца и края. Возможно, она была даже сильнее любви к Томасу. Кто знает? Разве эти чувства можно сравнивать? Аннализа начинала понимать, что любовь бывает очень сложной и многообразной. Да, она очень много размышляла о любви, если учесть, что раньше в нее не верила. С детства ей была знакома и понятна только любовь к маме, бабушке с дедушкой и остальным Манкузо.

Любовь способна взять тебя за горло и держать под водой, пока ты не забьешься в конвульсиях, а может унести на крыльях радости. Это может быть ненасытная страсть к другому существу, как было у нее с Томасом, или не менее сильное, но ровное чувство, как ее любовь к Селии.

Любовь, неважно какого свойства, вернула Аннализу к мольберту, и очень скоро молодая художница снова встретилась с Шэрон Максвелл и получила разрешение участвовать в будущей апрельской выставке.

Аннализе только этого и надо было. Она рисовала с неведомым прежде вдохновением и душевным подъемом. Она находила время, даже хотя казалось, что для матери-одиночки, работающей в магазине Уолта, это невозможно. Да, она уставала, ну и что? Усталость не могла помешать Аннализе вспомнить былое мастерство и выразить на холсте новообретенную радость материнства. Как она могла думать, что быть матерью – это не значит быть женщиной? И что мать не способна следовать за своей мечтой?

Утро Аннализы обычно начиналось в пять, и у нее был час или два на рисование еще до того, как проснется Селия. Собрав ребенка, она спускалась в магазин, где находилась вторая кроватка. До девяти, когда приходил Уолт, она успевала рассортировать его заказы, почистить витрины и подготовить галерею для посетителей. Когда утренняя рабочая суматоха уляжется, Аннализа шла с Селией наверх и снова рисовала. Ее кредо было – вперед к цели, а девиз – спи, когда только можешь. Аннализа не забывала приглядывать и за Уолтом. Она находила время помогать ему по хозяйству и время от времени готовить обед.

С наступлением зимы Селия становилась все шустрее, и это усложнило задачу. Однажды во время рождественской суеты малышка выползла из магазина. Когда Аннализа обнаружила, что дочери нет в загончике, Селия уже доползла по снегу до Конгресс-стрит. После пары таких случаев Аннализа приноровилась к новому сумасшедшему ритму жизни.

Ее смущало только одно – когда она находила в личике дочери сходство с Томасом. А может, надо было поступить иначе? Может, она напрасно поддалась гневу и скрывала Селию от Томаса? Есть вероятность, что Эмма рассказала брату о ребенке. Если так, то что он подумал? Заинтересовался или боится, что это его ребенок? Может быть, он, наоборот, рад, что Аннализа ничего не рассказала?

Аннализа не видела Томаса полтора года. Вернулся ли он к учебе в Давенпорте? Или переехал в Портленд? Тогда бы они наверняка уже встретились. А вдруг у женщины, которую он привез домой, были другие планы, и Томас вообще забросил колледж. Поженились они или нет? Где была их свадьба? Может, на том самом месте позади загородного клуба, где его мать предлагала венчаться им с Аннализой? Как отнеслись Барнсы к появлению вьетнамки? Была ли она беременна? Рассказала ли Эмма Томасу о ребенке, которого видела у Аннализы?

Хотя Аннализа стала гораздо сильнее и больше не тонула в этих вопросах, но она все равно поневоле спрашивала себя: думал ли Томас о ней хоть иногда? Почему он до сих пор не разыскал ее и не объяснился? Если бы он просто признался, что на него повлияла война, и принес извинения, то, возможно, Аннализа легче бы его отпустила.

Несмотря на улучшения в жизни и новообретенную силу, Аннализа все еще скучала по Томасу. Когда она ожила и снова обрела уверенность в себе, мужчины стали приглашать ее на свидания, однако Аннализа постоянно отказывалась. Сейчас она верила как никогда, что любовь действительно существует, но при этом так же твердо была убеждена, что с нее хватит.

Аннализа ненавидела себя за то, что по-прежнему любит Томаса, но понимала – с этим ничего не поделаешь: пора признаться себе, что она никогда его не разлюбит. Пора научиться жить с этим чувством, как живут женщины, потерявшие близких на войне, – любить, зная, что им никогда больше не встретиться.

Глава 36

Повернуть время вспять

В феврале тысяча девятьсот семьдесят третьего Уолт сообщил Аннализе, что хочет отойти от дел и нашел себе дом престарелых. Прежняя Аннализа первым делом подумала бы о себе: ведь это значило, что она потеряла дом и работу. Но теперь она мыслила иначе.

Когда Уолт огорошил Аннализу новостью, она как раз двигала картины, освобождая место для новых, недавно созданных в порыве вдохновения, скорее всего, вызванного тем, что Никсон в прошлом месяце подписал Парижское соглашение по Вьетнаму.

– Что вы такое говорите?

Аннализа опустила натянутые на раму холсты и прислонила их к стене.

– Все это слишком сложно. – Уолт сел на кожаный диван, смотревший на западную стену. Аннализа выкрасила ее в белый цвет, который, по ее мнению, прекрасно контрастировал с черно-коричневыми оттенками других стен магазинчика Уолта. Часовщик сильно закашлялся в платок. – Пора заканчивать карьеру и двигаться дальше. Я нашел неплохое местечко – подойдет в самый раз.

Каждый приступ кашля старого часовщика разбивал Аннализе сердце. Как бы молодо ни блестели его глаза, тело уже не справлялось. И дело не только в легких – Уолт стал медленнее ходить и, если долго стоял, начинал шататься. У него все время дрожали руки.

– Это такой серьезный шаг. Вы уверены, Уолт? Ведь вы жили своим магазином.

– Жизнь не стоит на месте.

Тиканье часов словно подтверждало его слова.

Аннализа нахмурилась, понимая, к чему ведет такое решение, но она знала Уолта и не собиралась его переубеждать, а вместо этого сказала:

– Я вас туда не отпущу, пока все не посмотрю, сами знаете. Вы заслуживаете самого лучшего дома в округе.

– Для меня сойдет. Небольшой пансионат в Скарборо.

– Ну уж нет, – погрозила пальцем Аннализа. – Погодите, пока я не проверю.

– Как скажешь, – вздохнул часовщик.

– Само собой. – Аннализа села рядом на диван. – Nonna уже знает?

Уолт серьезно кивнул, сделав прерывистый вздох. Какая горькая новость для бабушки, подумала Аннализа.

Положив руку на плечи Уолта, она сказала:

– А может, поселим ее в соседнюю комнату? А лучше купим вам двоим частную виллу с джакузи. Еще и с видом на море.

Уолт мельком посмотрел на девушку, а потом уставился на одну из картин.

– Я бы не против, но твоя бабушка переживет меня на добрых сорок лет.

– Ее испугается даже смерть с косой.

– И то верно, – усмехнулся Уолт.

– Вам, наверное, тяжело, Уолт.

Аннализа притянула старого часовщика к себе и прижалась лбом к его лбу, грустя о том, что им больше не работать вместе в магазине. Неужели Уолт никогда больше не будет сидеть, сгорбившись над своим столом, разглядывая сквозь лупу будильник и ворчливо переругиваясь с Аннализой? Как она теперь без него?

Уолт обнял ее одной рукой и похлопал по спине.

– Потихоньку привыкаю. – Аннализа ощущала его старческое дыхание. Помолчав, он добавил: – Не волнуйся, Аннализа, я не стану продавать этот дом. Ты не останешься без крыши над головой. А магазин… Я о нем думал и буду счастлив, если ты его не забросишь. Здесь хватит часов для продажи, чтобы тебе хватило на долгое время, пока ты не превратишь магазин в свою галерею.

Они выпустили друг друга из объятий, и Аннализа встала, глядя на часовщика.

– Не волнуйтесь обо мне.

Ее до сих пор не отпускала мысль, что она больше не сможет видеть его каждый день.

– Я и не волнуюсь. Ты не нуждаешься в том, чтобы о тебе кто-то волновался. Но я и в самом деле хочу помочь. Поэтому, после того как меня не станет, оставлю этот дом тебе и твоей бабушке.

Аннализа изумленно уставилась на него.

– Правда?

– Разве ты не слышала?

– Вы не можете отдать нам целый дом.

Когда Аннализа поняла, какой щедрый подарок делает им Уолт, ее затопило любовью.

– В том-то и дело, что могу. Ведь это мой дом. Там, куда я уйду, он мне больше не понадобится.

– О, только не говорите о смерти.

Аннализа не выносила таких ужасных мыслей. Смерти близких и так достаточно отравили ей жизнь. Какой бы она ни стала сильной, потеря Уолта серьезно ее подкосит.

Часовщик вдохнул и снова закашлялся в платок.

– Если я помогу вам троим после того, как умру, мне это только в радость. У тебя будет магазин, жилье, да еще и деньги от сдачи квартир. Если не будешь продавать часы – ничего страшного. Тогда сдай магазин в аренду или продай. Я не хочу, чтобы он стал тебе обузой. Я отдаю его тебе по собственному желанию. Потому что рад тебе помочь.

Аннализа вытерла слезы благодарности, струившиеся по щекам.

– Я не знаю, что сказать.

Уолт фыркнул.

– Выходит, я наконец-то лишил тебя дара речи?

– Я не хочу, чтобы вы уезжали. – С горящими щеками Аннализа шепотом добавила: – Не хочу, чтобы вас не стало.

Она и так уже слишком много знала о смерти и не представляла, как будет прощаться с Уолтом. Но сейчас, слушая, как он делится планами, кашляя в платок, Аннализа была благодарна за то время, которое они уже провели вместе, и решила сосредоточиться только на том времени, которое у них есть впереди.

– И еще одно, – продолжил Уолт. – Я хочу оставить тебе «Плимут».

– Ох, перестаньте, Уолт. Вы пока можете водить.

Часовщик покачал головой.

– Забирай себе, или я отдам его миссис Элби.

По щекам полились новые ручьи, затекая под воротник блузки. Аннализа чувствовала, что не только Уолт, но и Nonna страдает от этой потери – ведь она попрощается со второй любовью в своей жизни. Ужасное горе.

Разговор прервал новый покупатель, и они вернулись к работе. Покупателем оказалась женщина, которая увидела в доме подруги одну из картин Аннализы и сразу же решила купить что-нибудь себе.

В конце концов она ушла с двумя картинами. Аннализа подумала, что видеть довольного покупателя почти так же приятно, как опускать кисточку в краску.

Когда колокольчик над дверью прозвенел снова, Аннализа оторвалась от грустных мыслей об Уолте и приготовилась разговаривать с новым покупателем.

– Чем могу… – Она удивленно замолчала.

В магазин зашла Джеки Бертон. Она затянула свои ежевичные волосы в хвост и была одета в красную шерстяную юбку и черный свитер.

– Решила заглянуть, чтобы разузнать, кто это отбивает у меня покупателей.

Аннализа улыбнулась и вышла поздороваться с наставницей, которая во многом определила ее путь.

– Я так рада вас видеть. – Она потупилась. – Не так уж много покупателей.

Джеки огляделась, и Аннализа с гордостью последовала ее примеру. Они с Уолтом проделали большую работу. Правая часть магазина была по-прежнему заставлена и увешана часами. Позади витрин, где были выставлены товары мирового класса, на стенах висели традиционные часы и часы с кукушкой. Уолт сидел на своем рабочем месте в дальнем от кассы углу и возился с какими-то железками. Посередине магазина красовались старинные напольные часы, все как один редкие и самобытные. А дальше располагалась галерея Аннализы, медленно отвоевывавшая пространство.

Джеки ступила на восточный ковер, который выделял зону, отведенную под галерею.

– Я и подумать не могла. Мне постоянно рассказывали о галерее в часовом магазине.

Джеки не спеша и, возможно, с одобрением разглядывала полотна, вывешенные на стене.

Аннализа рассказала о каждом художнике, начиная с Дженан МакКлейн из Бурлингтона, которая рисовала пальцами такие пейзажи, что Аннализу тянуло попасть внутрь ее картин, и заканчивая чудаковатым Марком Сальварино, который работал в стиле абстрактного экспрессионизма и выработал удивительно яркую манеру под руководством Шэрон Максвелл.

Потом Джеки обратила внимание на собственные картины Аннализы – они все были на тему любви. О том, как люди любят других людей. Художница остановилась на работе, которую Аннализа закончила только сегодня утром. Картина даже еще не просохла. Она изображала вереницу женщин и детей, стоявших на площадке перед аэропортом с огромным плакатом «Добро пожаловать домой».

В новостях в связи с операцией по возвращению американцев на родину показывали, как солдаты приезжают из Вьетнама домой. Аннализа увлеклась этой идеей несколько дней назад. Конечно, кадры из видео запали ей в душу, ведь когда-то она тоже мечтала о том, как будет встречать своего солдата, вернувшегося с войны. Ей было несложно проникнуть в мысли людей, держащих плакат и отсчитывающих минуты до встречи. Эта картина стала еще одним шагом на пути к исцелению ее сердца.

Подперев локоть другой рукой, Джеки разглядывала картину и пощипывала подбородок. Аннализа отошла, чтобы не мешать наставнице.

Наконец, обернувшись, Джеки сказала:

– Аннализа Манкузо. Ты все-таки добилась своего, верно?

– Я все еще над этим работаю.

– И всегда будешь работать. Но ты, без сомнения, нашла свой голос. У меня просто нет слов.

Аннализа вспомнила, как семнадцатилетней девочкой входила в галерею этой женщины с оранжевой папкой под мышкой, и ощутила огромное удовлетворение.

– И должна сказать, у тебя неплохой вкус для хозяйки галереи, – добавила Джеки. – Часовой магазин и картины… Кто бы мог подумать?

Аннализа просияла.

– Я счастлива, что вы так думаете, Джеки.

– Я знаю, дела у тебя идут хорошо, но если захочешь выставиться в моей галерее – это для меня большая честь. Твои картины будут выглядеть на моих стенах просто потрясающе.

Как же долго я к этому шла, подумала Аннализа, мысленно похлопав себя по спине.

– Спасибо. Если бы вы только знали, как много для меня значит ваше предложение… Но пока, по крайней мере в ближайшее время, я останусь здесь. А там посмотрим. Мне очень нравится это занятие.

Джеки понимающе улыбнулась, еще раз взглянув на стену.

– И правда интересно, да? В любом случае, если когда-нибудь передумаешь – мое предложение в силе. Шэрон сказала, что ты будешь выставляться в апреле. Я очень тобой горжусь.

Джеки пошла к выходу.

Провожая ее, Аннализа сказала:

– Вы ведь знаете, что частично это и ваша заслуга? Никогда не забуду нашу встречу в галерее, когда мне было семнадцать. Хотя вы тогда ответили отказом, вы дали мне силы, чтобы не отступать от своей цели.

Джеки оглянулась:

– У тебя всегда была эта сила. Я просто наблюдаю, как на моих глазах рождается прекрасная художница.

И в ту же минуту все часы в магазине стали звонить полдень.

– Я так и знала, что вы не сможете бросить работу, – сказала Аннализа, увидев коробку с часами, которые починил Уолт. Шла первая неделя апреля, и Соединенные Штаты наконец отозвали из Вьетнама все войска. Уолт жил во Фрипорте, в доме престарелых, который разыскала Аннализа – в любом случае гораздо ближе к бабушке. Аннализа с радостью узнала, что Nonna навещает Уолта даже чаще, чем они с Селией.

Аннализа старалась приезжать хотя бы два раза в неделю и всегда привозила с собой коробку с часами для починки. Каждый раз она забирала готовые часы и оставляла новую партию.

– Так я хотя бы могу занять чем-то время, – объяснил Уолт, который лежал в постели.

Аннализа изо всех сил старалась оживить комнату цветами и картинами своих знакомых художников. На прикроватном столике стояла фотография бабушки в рамке. На стене у двери висела картина Аннализы, где Уолт и Nonna целовались возле магазина под навесом.

Уолт так ослабел, что большую часть времени проводил в постели, не считая утренних прогулок с ходунками по заднему дворику. Он потерял около десяти килограммов, хотя ему и так было некуда худеть; кожа на лице и руках обвисла. Но мыслил Уолт по-прежнему ясно.

– Эй, малышка, – позвал он Селию, которая теперь уже ходила и лепетала. – Встань-ка, обними меня.

– Слышишь, что говорит Вава? – поднимая Селию, спросила Аннализа.

– Вава, – повторила Селия, с улыбкой плюхаясь на кровать и протягивая ручки к Уолту.

Уолт обнял девочку.

– Растешь, крошка, да? Вот радость-то.

Селия потянулась, взяла старика за ухо и дернула.

– Большие, правда? – сказал он.

Аннализа хихикнула. Селия просто солнышко, освещает все вокруг.

Уолт сел, посадил малышку на колени, и они немного поболтали – насколько позволял ее ограниченный словарный запас. Старый часовщик умел рассмешить девочку. Аннализа благодарила судьбу за то, что ее дочка успела с ним познакомиться.

Посадив Селию в кресло смотреть по телевизору «Улицу Сезам», Аннализа достала белый пакет.

– Вам они еще не надоели?

С тех пор как в апреле открылся фермерский рынок, Аннализа каждую неделю привозила Уолту булочку с корицей.

Уолт открыл пакет, и комнату наполнил сладкий аромат.

– Сомневаюсь, что на небесах умеют готовить такие вкусные булочки.

Закрыв глаза, он с блаженным видом откусил кусочек.

– Видели бы вы магазин.

Уолт не бывал там уже несколько недель.

– Я бы с радостью.

– Вам бы очень понравилось.

Аннализа до сих пор не поменяла вывеску, но перестала брать заказы на ремонт, не считая тех часов, которые чинил Уолт. Следуя его советам, она освободила еще больше места под картины и теперь продавала работы семи разных художников, считая свои собственные, и не забывала торговать часами.

– Может, заглянем в магазин после выставки? – предложил Уолт.

– Вы правда не обязаны идти на выставку, – сказала Аннализа.

Не стоит Уолту так напрягаться.

– Ты шутишь. Я ни за что на свете ее не пропущу. Ты столько сделала, чтобы туда попасть.

Аннализа похлопала его по руке.

– Вы не против поехать с Нино и бабушкой?

– С большим удовольствием.

За последний год старый часовщик так мало ворчал, словно сумел обрести нирвану.

Уолт указал на пиджак, который висел на плечиках.

– Будь добра, подай мне карманные часы.

Взяв в руки свои часы марки «Уолтем», он посмотрел на них, а потом перевел взгляд на Аннализу.

– Я хочу, чтобы ты забрала их себе.

Аннализа ахнула, вновь растерявшись от любви, которую дарил ей Уолт.

– Не надо. Вы ведь уже столько мне отдали.

– А кому их еще дарить? – Уолт взял девушку за руку, вложил часы ей в ладонь и сомкнул пальцы. – После того как умерла Гертруда и прежде, чем ты пришла в мой магазин, было время, когда я считал, что мой час уже настал. Странное дело. Когда столько лет чинишь часы, становишься с ними единым целым и живешь с их тиканьем в унисон. Вся жизнь отмеряется движением стрелок. Но потом появилась ты, и все изменилось. Не знаю, понимаешь ты меня или нет, только ты продлила мое время. Ты дала мне причину жить. Теперь, когда будешь брать в руки эти часы, не забывай, что у тебя есть умение повернуть время вспять. Мало кто способен на такое.

Аннализа хлюпнула носом.

– Я буду их беречь.

Она не могла смириться с таким прощанием и мечтала, чтобы Уолт не сдавался и жил дальше, еще несколько лет.

– Не откажешься выслушать маленький совет? – продолжил Уолт. – Ты очень много даешь близким людям. Не забывай заботиться о себе. Я искренне надеюсь, что однажды ты дашь любви еще один шанс.

Аннализа хихикнула.

– Да ну вас.

Уолт посмотрел поверх очков.

– Томас совершил большую ошибку – самую большую ошибку в своей жизни, и он за нее заплатит. Однажды он это поймет и придет просить прощения. Не соглашайся принять его обратно.

– Нет, Уолт, я не буду. – Аннализа приподняла часы и увидела в серебряной глади отражение Томаса. – Но у меня нет ненависти, и я не держу обиду.

На самом деле, как ни больно признавать, она по-прежнему его любит. Аннализа не стала говорить об этом вслух.

– Война меняет людей, – продолжила она. – Думаю, он сбился с пути. Кто знает? Может, когда-нибудь я расскажу ему о Селии, но не стану принимать его обратно, нет. После того, что я пережила, вряд ли у меня хватит сил еще раз попробовать такие отношения.

Уолт понизил голос.

– Анна, однажды придет мужчина, который заставит тебя забыть о Томасе.

Аннализа оглянулась на Селию, зачарованно наблюдавшую за приключениями Большой птицы и Кермита.

– У меня есть вы, Селия, и вся моя семья – и этой любви мне вполне достаточно.

Уолт поперхнулся кашлем.

– Порадуй старика, и в следующий раз, когда какой-нибудь парень позовет тебя на свидание – соглашайся. По рукам?

– Так нечестно.

– Это мое предсмертное желание.

– Ой, ну перестаньте. Во-первых, вы еще поборетесь. А во-вторых, какие еще предсмертные желания? Хватит так говорить. Вы прямо как Nonna. Не берите с нее пример.

– Но так и есть, юная леди. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты снова нашла любовь. Обещай, что согласишься в нужную минуту.

Аннализа возмущенно взглянула на старого часовщика. Она прекрасно понимала, что когда ее все же позовут на свидание – а это вопрос времени, – ей придется ответить «да».

Ради Уолта.

И ее пугала сама мысль об этом.

Глава 37

Крылья за спиной

– Какая из них ваша любимая? – спросил Аннализу кто-то из обступивших ее людей.

– Это просто, – ответила она, указав на одну из одиннадцати картин, висевших на бетонной стене в мастерской Шэрон Максвелл. Помещение склада было битком набито покупателями, журналистами и любителями со всех уголков Новой Англии.

Аннализа обернулась к мужчине, который что-то черкал в блокнотике.

– Я называю эту картину «Мои Селии». – Девушка до сих пор не могла опомниться после того, как увидела цены, которые назначила за ее работы Шэрон. Продав хотя бы одну, она сможет купить машину. – Здесь изображена моя мама и дочь, а вот это… – Ее захлестнуло разнообразными чувствами – она так ясно ощущала рядом присутствие матери, словно над головой звенели ветряные колокольчики.

Аннализа оборвала фразу и собралась.

– Они встречались друг с другом только один раз, на этом холсте.

На картине была изображена их веранда в Бангоре с музыкальной подвеской наверху. Мама сидела перед мольбертом, а Селия сидела у нее на колене. Мама давала внучке первый урок рисования.

Все картины значили для Аннализы очень много, но когда она рисовала эту, то наконец примирилась с матерью – а может, немного и с отцом. Аннализа решила, что в жизни ничего не дается легко, и бывает, что она заводит нас впросак. Однако что бы ни случилось, не стоит хранить обиду. Может, однажды она нарисует и отца.

Кто-то спросил, пользуется ли она в принципе шпателем, но Аннализа отвлеклась. В дверь склада влилась толпа из тридцати с лишним Манкузо. У девушки защипало глаза от радости, когда она увидела, как Нино везет в инвалидном кресле Уолта, а рядом шагает Nonna. Следом за ними тетя Джулия везла в коляске Селию, а у нее за спиной шли многочисленные дядюшки, тетушки и кузены.

– Я отлучусь на минуту, – извинилась Аннализа, выбираясь из круга людей.

Встретившись со своим кланом, она в очередной раз поняла, как ей повезло, что она Манкузо. Аннализа отчетливо осознала, что ее семья и маленький городок, которые спасли ее от трагедии, случившейся в Бангоре, – это самое главное в жизни. Когда они подошли, радуясь так громко, что оборачивались все люди на выставке, она решила, что на следующей картине нарисует их всех до одного. Только благодаря Манкузо и Уолту Бузински она наконец стоит сейчас здесь, после нескольких лет погони за мечтой.

Аннализа оглянулась налево. Шэрон Максвелл любовалась сценой, не отводя серебристых глаз. Не говоря ни слова, ее учительница раскинула руки в стороны, словно обнимая звезды, и улыбнулась сияющей улыбкой. Аннализа тоже подняла руки и раскинула их так широко, как только можно.

Вот она, жизнь – в этом и есть ее смысл, подумала Аннализа, подняв глаза к небу, скрытому за потолком. И ощутила, как по жилам заструилась сила ее матери.

Уолт Бузински обрел свои крылья двумя днями позже. Аннализа и Nonna держали его за руки. На их глазах его душа легко отлетела на небеса, когда затих писк кардиомонитора. Аннализа почти видела, как жизнь покидает его тело, и в эту минуту подняла глаза наверх и произнесла молитву, благодаря Бога за то, что подарил им встречу с Уолтом.

Доконал его в конечном счете приступ пневмонии, и, по крайней мере, он ушел мирно. Тяжелее всего было видеть, как с ним прощалась Nonna. За последние годы они с Уолтом полюбили друг друга, и Аннализа вновь вспомнила, насколько больно ранит любовь. Она уже видела, как Nonna провожала мужа, а до этого сына – отца Аннализы. Чем больше людей ты любишь, тем больше прощаний выпадает на твою долю.

Но в следующие же часы после потери Уолта Аннализа поняла, что любовь совершенно точно стоит всех этих страданий. Какой смысл жить в постоянном страхе? И жить без любви? Она вспомнила о своем обещании ответить согласием в следующий раз, когда кто-то позовет ее на свидание.

Впервые с тех пор, как Аннализа увидела фотографию с Томасом и Линх, она задумалась о том, чтобы снова найти любовь. Она вспоминала Уолта, который обрел новую жизнь благодаря любви. Вспомнила об их отношениях с ее бабушкой, о том, как Уолт и Nonna решили, что любить никогда не поздно. Возможно, это был знак для Аннализы. Пусть у нее ничего не вышло с Томасом, но неужели она позволит ему лишить ее шанса на истинную любовь?

Около недели спустя Аннализе позвонил адвокат Уолта. Он попросил Аннализу и ее бабушку прийти на следующий день. Когда адвокат прочитал завещание Уолта, Nonna и Аннализа чуть не упали. Им отходили дом, магазин, «Плимут» и все деньги Уолта. Как выяснилось, его жена Гертруда была из богатой семьи. Аннализа подозревала, что Уолт вел такую скромную жизнь, потому что ему было совестно тратить деньги умершей жены. А может, он слишком тосковал, чтобы радоваться этим деньгам.

И напоследок оказалось, что Уолт еще и оставил им дом в Бар-Харборе на берегу моря.

– Повторите еще раз, – попросила Аннализа, переглянувшись с бабушкой.

Может, гормоны молодой мамы затуманили ей голову?

Тучный жизнерадостный адвокат с бакенбардами, восседавший в кожаном кресле, усмехнулся.

– Вы все правильно расслышали. Уолту принадлежал дом в Бар-Харборе под названием Грейстоун. Теперь он ваш.

– Грейстоун, – шепотом повторила Аннализа, вспомнив название на обороте фотографии, найденной у Уолта в коробке.

Она обернулась к бабушке, которая сидела на соседнем стуле.

– У него был дом в Бар-Харборе. Ты знала?

– Он вроде бы упоминал в разговоре.

Аннализа нашла ее руку. Смерть Уолта далась им нелегко, но особенно горевала Nonna.

– Неужели у нас теперь есть дом в Бар-Харборе?

– С видом на Атлантический океан, – прибавил адвокат. – И прямо на воде.

Глава 38

Грейстоун

У бедняков-итальянцев из Бангора и Пейтон-Миллза не бывает вторых домов в Бар-Харборе. Если уж на то пошло, у них вообще не бывает вторых домов. Многие даже ни разу в жизни не были в Бар-Харборе – только слышали, что существует такой рай для богатых и знаменитых, и для них он был все равно что за тридевять земель.

Родители иногда брали Аннализу в Национальный парк Акадии на прогулку и пикник и по пути домой останавливались в этом городе пообедать. Но он казался Аннализе недосягаемым и чуждым, даже когда она стояла на Мэйн-стрит.

Поездка на побережье Мэна на «Плимуте» Уолта стала для Аннализы, Селии и Элены Манкузо просто сказочным сном. Аннализа считала, что ничем не заслужила такой щедрый подарок, однако однажды она говорила Уолту, что важно уметь и дарить, и принимать. Уолт получил огромное удовольствие, оставляя Аннализе и ее бабушке все свое состояние, и девушка твердо решила, что не только примет его дар с благодарностью, но и будет жить на полную катушку, чтобы он мог ею гордиться.

Поэтому она опустила окно и улыбалась от всей души. Они ехали на север, однако тепло поздней весны осушало лужи, прокладывая дорогу лету.

С тех пор как они с бабушкой услышали, что владеют домом с собственным именем, прошло уже несколько недель, но Аннализа и по сей день не могла опомниться. Она не видела ни одной фотографии этого места, кроме той, на которой были Уолт и Гертруда на берегу моря. Но агентство по продаже недвижимости сообщило, что Грейстоун – одна из жемчужин побережья Маунт-Дезерт.

По пути Аннализа постоянно дурачилась – она приставляла к уху воображаемую трубку и цедила со снобским бостонским акцентом:

– Простите, в этом году мы не поедем в Париж. Мы снова проведем лето в Грейстоуне.

Каждый раз, когда она произносила «Грейстоун», все внутри переворачивалось от восторга.

Nonna едва заметно улыбалась баловству внучки, хотя и сама еще не оправилась от потери Уолта. Она оборачивалась к малышке, сидевшей в детском кресле на заднем сиденье, и заявляла:

– Tua mamma é pazza.

После стольких лет в городе дорога среди гор, окруженных лесом высоких деревьев, приносила непередаваемые ощущения. Они свернули с главного шоссе на юг, пересекли Трентон-бридж и въехали в Бар-Харбор. Проехав по улицам города, Аннализа присоединилась к небольшой веренице машин, спускающихся с холма к морю, со странным чувством, что вступает в новую эру своей жизни.

Они припарковались на причале и стали смотреть, как гоняются друг за другом лодки с полными морским ветром белоснежными парусами. Аннализа с Селией покачались на качелях в Агамонт-парке; потом все трое пошли прогуляться по Мэйн-стрит. Nonna шла с тростью позади, а Аннализа катила вверх по склону коляску с Селией и поневоле восхищалась этим кусочком рая. Природа никогда не играла особой роли в ее картинах, и теперь это казалось большим упущением. У Аннализы было такое чувство, словно ей не хватало просторов, и пришло время подняться наверх и раствориться в этой красоте, как растворился в ней город.

Мимо шли прохожие в костюмах от мировых брендов. Они заглядывали в магазины и арт-галереи то за какой-нибудь редкой книгой, то для того, чтобы отполировать ботинки, купить новую сумку или картину. Аннализа без конца удивлялась, как этот городок может быть таким модным и в то же время таким тихим и уединенным.

Навстречу попадалось много семей, где были и родители, и деды, и внуки, которые смеялись и развлекались в одной компании. Аннализа мысленно усмехнулась – далеко же она ушла от юной бунтарки, ненавидевшей Миллз, потому что на нее вдруг снова напала тяга к жизни в тихой провинции. Иногда мегаполис выматывает, и вечная спешка, действующая, точно заряд кофеина, бывает чересчур. А здесь жизнь тоже не стоит на месте, однако при этом все кажется в меру. Раньше такие местечки, как Бар-Харбор, никогда не нравились Аннализе, но теперь все было иначе.

– А ты что думаешь, детка? Хочешь расти в этом городе? По-моему, здесь неплохо.

Аннализа жалела, что не взяла с собой кисти и краски. Хорошо, хотя бы захватила блокнот.

Селия пролепетала что-то неразборчивое, и по маленькому подбородку потекло мороженое. Аннализа не сомневалась, что дочь будет счастлива где угодно.

Аннализа снова заговорила со смешным акцентом, изображая выросшую дочку:

– Вы знаете, я выросла на побережье, в Грейстоуне. Я замужем за банкиром с Манхэттена и плавала на яхте с Вандербильтами.

Селия не поняла ни слова – ну и пусть.

Когда бабушка их догнала, Аннализа обернулась:

– Разве это не самое прекрасное место на свете, Nonna? Может, переедем сюда?

Nonna закатила глаза. Набалдашник ее трости стучал по мостовой словно часы, отмеряющие их судьбу.

– Ты опять за свое.

– Я серьезно, – уперлась Аннализа – в ней начинала тлеть тяга к творчеству. – Я чувствую здесь вдохновение. А ты? Семья из Миллза сможет навещать нас когда угодно. Без тебя я на это не пойду. Сейчас Селии очень нужна ее прабабушка.

После многолетних попыток выманить бабушку из Миллза Аннализа впервые прочитала в ее глазах, что ей может улыбнуться удача.

– Посмотрим.

– Правда? – Неужели они снова заживут вместе, и Nonna будет рядом с Селией? Это же просто мечта. – Здесь наверняка есть хорошая католическая церковь. А я, к примеру, открою галерею. Видит Бог, в Бар-Харборе можно отлично заработать, по крайней мере летом.

– Мы еще не видели дом, – не возражая внучке, напомнила Nonna. – Не забегай вперед.

Следуя карте, Аннализа поднялась по склону холма и нашла агентство недвижимости, которое располагалось в реконструированном старом доме с прохудившейся крышей. На зеленом навесе была надпись: «Недвижимость Стюарта».

После недолгого ожидания к ним вышел какой-то щеголь со взъерошенными темными волосами. Он был одет так, словно только что сошел с яхты, и выглядел этаким бунтарем, который наводит смуту в соседнем порту.

– Добро пожаловать в Бар-Харбор, – поздоровался он. Аннализе послышалось что-то вроде «бах-хах-бах» – здесь был словно другой мир. – Меня зовут Глен Стюарт. – Сделав подобающую паузу, он добавил: – Жаль, что такое случилось с Уолтом.

Гостьи выразили благодарность, и Стюарт тут же переключился на Селию в коляске:

– А это что за прелесть? Дайте-ка угадаю. Ей полтора?

– Почти. – Аннализа решила, что он – само обаяние. – Ей пятнадцать месяцев.

– Смотрите-ка, а по виду и не скажешь. Наверное, кое-кто хорошо кушает.

У Глена был высокий рост – не такой, как у Нино, но все равно казалось, что он в два раза выше, чем Nonna. Аннализа прикинула, что он примерно на пару лет ее старше.

– Ты просто красавица, как твоя мама и тетя, – с милой улыбкой сообщил он Селии.

Nonna поймала намек на лету и покачала головой. Она никогда не любила лесть. Или это только казалось? Уж не прячет ли она улыбку?

Аннализа поправила:

– Это моя бабушка, Элена.

Глен изобразил огромное удивление и склонился, чтобы познакомиться.

– Мы очень рады вашему приезду. Мне не терпится показать вам дом. Уолт и Гертруда давным-давно водили дружбу с моей семьей, хотя мы уже много лет не видели Уолта. Он перестал приезжать после того, как Гертруда умерла. Я был совсем мал, но хорошо его помню. Вы уже бывали здесь раньше?

Селия завозилась в коляске, и Аннализа взяла ее на руки.

– Нет, мы впервые в Бар-Харборе.

– Как видите, город только начинает пробуждаться. Мы понедельно сдаем главный дом в аренду – обычно начиная с мая. Квартиру над гаражом сдаем на несколько месяцев каждое лето.

Аннализа пересадила Селию на другую руку и кивнула. Адвокат Уолта уже поделился этими подробностями.

– Мы можем и дальше следить за вашим домом, или вы возьмете все на себя, – продолжил Глен. – Вы еще не решили, как лучше? Может быть, захотите приезжать сюда на лето? Надеюсь, вы не станете его продавать. – Он покраснел. – Мы можем помочь с продажей – желающих много, просто… я бы хотел почаще вас видеть.

Он игриво улыбнулся.

Аннализа чуть не закатила глаза от такого откровенного флирта, но не стала его смущать. Кто знает? Может, она готова еще раз рискнуть.

– Мы пока не решили, – ответила она, покачивая Селию, чтобы та не капризничала. – Я пока даже не знаю, что мы на себя берем.

Глен взглянул на свои часы марки «Ролекс» из серии начала шестидесятых. За все эти годы Аннализа много узнала о часах, и ей понравился его вкус. Но она не стала говорить об этом вслух.

– Позвольте, я захвачу ключи, – сказал Глен и скрылся в коридоре.

Посмотрев ему в спину, Аннализа обернулась к бабушке. Nonna молча усмехнулась.

– Тебе смешно? – шепотом возмутилась Аннализа, вспоминая последнюю просьбу Уолта.

Когда Глен вернулся, Аннализа заставила себя сказать:

– Пока мы здесь, нам обязательно надо вместе пообедать.

Интересно, слышит ли ее Уолт на небесах?

Аннализа ехала за Гленом по Солс-Клифф-Роад. Когда Бар-Харбор остался позади, их окружила дикая природа Мэна. Дом находился в двух милях к югу от города, туда вела укромная дорога, посыпанная гравием, пересекавшая густой лес. Хотя адвокат предупредил, что дом стоит на воде, Аннализа не верила этому, пока не подъехала ближе и не увидела океанские просторы, открывающиеся с трех сторон.

Грейстоун был раем Новой Англии – построенный из кедра и камня, он возвышался на каменистом выступе, омываемом Атлантическим океаном. Над остроугольной крышей возвышались два каменных дымохода. На втором этаже со стороны улицы виднелся балкончик с удачным обзором, откуда наверняка открывался чудесный вид на лес. Флюгер на крыше указывал, что дует восточный ветер. Справа по дороге, отделенный от основного дома зарослями кустов, стоял отдельный гараж с жилой пристройкой, о которой говорил Глен.

Прежняя Аннализа не могла и мечтать, что окажется в таком месте. Семья ей не поверит, пока не увидит это своими собственными глазами. Аннализа только об этом и мечтала. Она хотела, чтобы к ним в гости приехали все до одного Манкузо. Ведь дом принадлежит не только ей и бабушке. Это Грейстоун семьи Манкузо – кусочек Италии в Бар-Харборе.

– Я хочу подойти к воде, – сказала она Глену и пробежала мимо него с Селией на руках.

Nonna разглядывала дом, опершись на трость. Возможно, она размышляла, какую жизнь вел Уолт, прежде чем они встретились. А может, ее тяготила мысль о том, что Уолт так сильно любил Гертруду – до такой степени, что после ее смерти не мог сюда приезжать и даже говорить об этом месте отказывался.

Лужайка перед Грейстоуном выглядела ухоженной. Вокруг дома росла трава. Когда Аннализа обошла вокруг, перед ней открылись беспредельные просторы синевы, которая сливалась с небом на горизонте и словно растворялась в воздухе. За травой начинался каменный утес, выраставший из моря. Дальше, подобно маленьким островкам, из воды выступали камни, вокруг которых пенились волны. Ветер похолодал, и Аннализа крепче прижала к себе Селию. Она заметила ступени, выточенные из камня, они спускались к маленькому пляжу по левую руку. Аннализу потянуло к морю, она больше не смотрела на дом.

– Представляешь, Селия? Все это наше. Я до сих пор…

Аннализа не знала, плакать ей или смеяться. Зачем ходить в католическую церковь, когда Бог совсем рядом с тобой, почти за порогом?

Спустившись по лестнице, она подошла к полоске серого песка, куда набегали, нежно шурша ракушками, маленькие волны. Это был островок покоя – у берегов по соседству довольно сильно волновалось море.

Аннализа подошла по песку к морю и посмотрела на восток. Синева простиралась, насколько охватывал взгляд – сегодня это была маслянистая спокойная гладь от края до края. В пятидесяти метрах от берега стайка чаек охотилась за косяком рыб.

Аннализа поняла, что именно здесь была сделана фотография Уолта и Гертруды. Ее воображение дорисовало их образ в соленом воздухе, и в горле застрял комок. Аннализа ощущала их присутствие и жалела о том, что Уолта сейчас нет рядом и что она никогда не сможет познакомиться с Гертрудой. Она крепче сжала Селию, догадываясь, что они, должно быть, сейчас недалеко отсюда.

Аннализа обернулась и посмотрела вверх на гранитный уступ, где стоял дом. Захваченная нереальностью происходящего, она перекрестилась.

Nonna добралась до лужайки позади дома и теперь смотрела вдаль. Если Аннализе не изменяли глаза, она улыбалась.

– Неплохо, да? – спустившись по лестнице, спросил Глен.

– Так недолго и привыкнуть.

Аннализа спустила Селию поиграть на песке.

– Грейстоун – мой любимый дом на острове, – признался Глен. – Они все по-своему хороши, но в этом месте есть что-то особенное.

– Где вы живете? – спросила Аннализа, приглядывая за дочкой, которую любопытство тянуло к морю.

– Сейчас опять в городе. Маленький дом на Вест-стрит близко к воде. Но я где только не жил в Бар-Харборе.

Ветер бросил волосы девушке в лицо, и она убрала их назад.

– Вы никогда не уезжали отсюда?

Оба обернулись на смех Селии, которая убегала от маленькой волны.

– Я уезжал на четыре года, когда учился в Гарварде, однако потом сразу вернулся. – Глен глубоко вздохнул. – В Бостоне хорошо, но я скучаю по этому месту.

Аннализа встретилась с ним глазами.

– Неудивительно.

– Значит, вы останетесь?

Надежда была написана у него на лице.

В эти краткие мгновения Аннализа увидела в глазах Глена море возможностей – свое собственное будущее. А вдруг после Томаса тоже есть жизнь. Что, если достаточно было всего лишь уехать из Портленда.

– Кажется, я готова к переменам, – наконец ответила она. – По крайней мере, в этом я уверена.

Глен радостно улыбнулся – словно знал, что ее будущее здесь.

– Пойдемте осмотрим дом.

– А как здесь живется не в сезон? – спросила Аннализа, когда они обходили дом. – Местным, наверное, нравится.

Глен зажег лампу.

– Да, конечно, но здесь не так уж тихо, как вы, наверное, думаете. Холодно, но есть чем заняться.

Гостиная располагалась в середине, в самом сердце дома, и Аннализа сразу прикинула, что, возможно, поставит мольберт здесь. Несколько широких, идеально вымытых окон смотрели на океан. По словам Глена, Гертруда когда-то играла на пианино, которое стояло в углу. Возле камина лежала аккуратная стопка дров в ожидании осени. Изящная и яркая мебель навела Аннализу на мысль, что за украшение дома отвечала жена Уолта.

– Господи, ну и кухня, – ахнула Аннализа. – По-твоему, Nonna, ты справишься? А как тебе обеденный стол? Даже всех Манкузо во время субботнего ужина не хватит, чтобы его заполнить.

Nonna кивнула. Аннализа так и чувствовала, как роятся мысли у бабушки в голове. Если посильнее надавить, может, она и уедет из Миллза.

Аннализа представляла, сколько вдохновения ее здесь ждет.

От хозяйской спальни захватывало дух. Там стояла кровать с четырьмя столбиками, чудесный антикварный комод и в пару к нему – туалетный столик. В туалетной комнате находилась ванна на львиных лапах. Можно наслаждаться купанием, любуясь волнами за окном, если только Nonna не захочет эту комнату. Тогда Аннализа охотно уступит ее бабушке, а сама возьмет ту, что дальше по коридору.

– Как у вас со школами? – спросила она, заглянув в обширную гардеробную с множеством пустых вешалок.

Глен махнул рукой.

– Отличные школы и прекрасные учителя. Селия сможет ездить на автобусе. Здесь совершенно безопасно.

Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой, подумала Аннализа. И тут раздался громкий свист.

– Это еще что такое? – спросила она, бросив быстрый взгляд на Селию и бабушку, которые тоже навострили уши.

– О, наверное, пора обедать, – ответил Глен, сверившись с «Ролексом». – Это свисток с пожарной станции. Он всегда свистит в полдень и в девять вечера.

– Вы не шутите?

Аннализа вспомнила полуденный и полуночный звон в магазине Уолта.

– По этому свистку запросто можно отличить местных от туристов, – пошутил Глен. – Туристы с непривычки в полдень подпрыгивают.

У Аннализы выступили слезы на глазах.

– Это ведь не случайно?.. – обернулась она к бабушке.

Может, Уолт передает им привет с небес? Может, он влюбился в Бар-Харбор именно потому, что Грейстоун так же привязан ко времени, как и его магазин в Портленде?

По рукам Аннализы пробежал холодок. Она подошла к бабушке и обняла ее за плечи.

– Мы переезжаем – все трое. Отказы не принимаются.

Глава 39

Фермерский рынок

Через три месяца после переезда в Грейстоун малышка Селия превратилась в настоящую хулиганку – крошечную копию Аннализы, которой тоже никогда не сиделось на месте. По части истерик она могла дать фору и самой Аннализе, и своей бабушке. Аннализа считала, что таким образом Бог наказывает ее за то, что она когда-то была таким трудным подростком.

Покончив с войной, Соединенные Штаты теперь стремились к процветанию – даже несмотря на Уотергейтский скандал. Если бы только всеобщее благоденствие коснулось и Элвиса… К огромному огорчению Аннализы, ее любимый певец не заботился о здоровье и быстро угасал, набирая лишний вес и больше не находя себя в музыке. Как бы она хотела поговорить с ним и рассказать о своем собственном пути, убедить, что впереди всегда есть свет, к которому можно стремиться.

Аннализа, Селия и Nonna переехали в Грейстоун в конце мая, всего через две недели после того, как побывали здесь впервые. Глен преследовал Аннализу большую часть лета, пока ей не удалось его убедить, что им лучше оставаться друзьями. Нельзя сказать, что она по-прежнему бежала от любви – просто он был не тот, кто ей нужен. Теперь, когда она знала, что такое настоящая любовь, остальное ее уже не устраивало. Быть может, однажды… а пока Аннализа рисовала больше, чем за всю свою жизнь, и открыла в центре города галерею, о которой уже поговаривали в сообществе художников.

Она доказала, что способна организовывать выставки не хуже, чем писать картины. Ее любимой сферой оказались творения художников, полные страсти. Никаких особых правил Аннализа не обозначала, но художники, с которыми она работала, не рисовали лобстеров и маяки. Во все картины ее галереи – и абстрактный экспрессионизм, и поп-арт, и портреты – было вложено столько чувства, что ни один серьезный покупатель еще не ушел от нее с сухими глазами.

В постоянном поиске новых художников Аннализа объездила всю Новую Англию, черпая подсказки из слухов, которые ходили в кругу ее коллег. Встреченные ею талантливые новички теперь смотрели на нее так же, как когда-то смотрела сама Аннализа на Джеки Бертон. В их глазах сквозили восхищение и уважение, и это помогало Аннализе двигаться вперед.

Летние поездки давали ей передышку от материнских обязанностей. Больше всего Аннализа любила бывать в Портленде – этот город всегда напоминал о проделанном пути. Как-то раз в августе у нее выдались два особенно удачных дня – «Плимут» был доверху набит новыми приобретениями, и по пути домой она остановилась возле фермерского рынка – осмотреть новые стенды художников, а заодно наведаться к Илаю за коричной булочкой.

Настроение у Аннализы было на редкость бодрое, и в последнее время она все чаще задумывалась о том, чтобы начать с кем-то встречаться. Портленд всегда напоминал ей о той смелой девушке, которая покинула Миллз, чтобы начать жизнь с чистого листа. Сейчас Аннализе не хватало лишь романтических отношений, и на то, чтобы это принять, ей понадобилось много времени.

Близкие и знакомые – начиная с коллег, покупателей и друзей и заканчивая дочерью и бабушкой – полностью удовлетворяли потребность Аннализы в разного рода любви. Она так полюбила Манкузо, что часто мечтала перевезти их всех до одного в Бар-Харбор. Но ее родные предпочитали жить в Миллзе, и трудно было их за это винить. Аннализа понимала, что, как ни отрицай, на самом деле она просто всегда бежала от себя самой. Миллз был тут ни при чем. Ведь в итоге она выбрала жизнь в точно таком же маленьком городке и ни на что бы его не променяла.

Пока в голове у девушки вертелись эти мысли, жизнь вновь решила смешать ее планы. Аннализа пробиралась к прилавку Илая, таща пакет, набитый помидорами черри разных сортов и свечами из пчелиного воска, и по пути остановилась посмотреть, сколько времени. Она обещала Селии до вечера вернуться домой.

Она вынула из сумки карманные часы Уолта. Три минуты десятого. Если поспешить, то можно успеть домой раньше двух. Аннализа захлопнула крышку часов, и вдруг кто-то окликнул ее по имени.

Она обернулась и обнаружила, что на нее смотрит Митч Гаскинс – лучший друг Томаса. Он сидел на капоте машины с кукурузным початком в руках. Несколько зерен застряли в его бороде. Прошлое ухватило ее за ногу, словно невидимая рука во сне. Аннализа вспомнила футбольную игру, где они впервые встретились, когда он был в отпуске после тренировочного лагеря.

– Черт, Аннализа, как же я рад тебя видеть. – Митч положил початок на тарелку, съехал с капота и потянулся за тростью, прислоненной к машине. Может быть, он был ранен на войне? Восстановив равновесие, Митч изумленно и с улыбкой посмотрел на Аннализу: – Я и не думал, что снова тебя встречу.

Девушка улыбнулась в ответ и вернула часы Уолта в сумку.

– Вот так сюрприз! Митч Гаскинс. Неужели это и правда ты?

– Он самый, – кивнул парень. – Почти целый и невредимый.

Они обнялись, и Аннализа ощутила, что все глубже погружается в мутные воды прошлого. Она была рада видеть Митча, но эта внезапная встреча застала ее врасплох.

– Где ты сейчас живешь? – спросил парень, облокотившись на трость. – Так и думал, что если ты еще здесь, то я рано или поздно тебя встречу.

– Нет, в прошлом году я переехала, – ответила Аннализа, озираясь по сторонам. Она вдруг испугалась, что Томас может быть рядом. – Я теперь живу в Бар-Харборе. Как раз собиралась ехать домой – просто зашла кое-что купить.

– В Бар-Харборе? Ни за что бы не догадался.

– Могу понять: я сама не ожидала. А ты живешь здесь?

– Ага, с тех пор, как вернулся домой. – Митч посмотрел на свою ногу. – Я получил пулю в колено, поэтому моя служба закончилась досрочно. Мы с отцом открыли два автомагазина – один рядом с рынком, а другой – в южном районе Портленда. Ты знаешь, что Томас тоже здесь?

– Как – он живет в Портленде?

Имя Томаса обрушилось на нее точно снег на голову. Аннализа бросила попытки притворяться, что всю беседу не думала только о нем.

– Нет, – почесав бороду, ответил Митч. – Он все еще живет в Давенпорте. Ему остался еще один год в Вестоне. Я имею в виду, он сейчас здесь, на рынке. Ты его не видела?

Сердце бухнуло в груди, и все мысли смешались.

– Нет. Я… я…

Аннализа поняла, что надо бежать отсюда.

Митч пропустил бороду между пальцами.

– Да, когда я вернулся домой, то очень удивился, что вы не вместе. Я был готов биться об заклад на что угодно, что вы поженитесь.

– Времена меняются, сам знаешь.

Аннализа огляделась. Сейчас ей совсем ни к чему видеться с Томасом. Боже мой, да ведь она скрывает от него ребенка! И сердце ясно подсказывало, что она до сих пор сильно его любит и не вынесет, если он это увидит.

– Кое-что меняется, согласен, – кивнул Митч.

Не вздумай, – велела себе Аннализа. Буквально недавно она радовалась тому, что оставила прошлое позади, и вот Томас опять все портит, затягивая ее обратно.

– Он все еще женат? – заставила она себя спросить. – Я знаю, он там познакомился с девушкой.

Чуть только вопрос сорвался с языка, она пожалела, что открыла рот. Лучше не бередить старые раны и убираться, пока не поздно.

– С какой еще девушкой? – Митч удивленно нахмурил лоб. – После тебя Томас ни с кем… – Он покачал головой. – Томас никогда не полюбит другую. Он болеет только одной Аннализой.

Внутри заскреблось какое-то очень нехорошее предчувствие.

– Но я же видела фотографию. Я говорю о той девушке. Миссис Барнс сказала, что он собирался на ней жениться.

– Ты о девушке, с которой он сейчас? – Митч посмотрел по сторонам – убедиться, что упомянутая девушка его не услышит. Низкий голос парня зазвучал громче: – Робин?

– Я думала, что ее зовут Линх.

– Не знаю я никакой Линх, – удивился Митч. – Томас вроде бы как встречается с Робин, но между ними нет ничего серьезного. Я же говорю, Аннализа, ты разбила ему сердце. – Митч посмотрел на ее руку. – Ты не замужем?

Аннализа еще никогда в жизни так не терялась. Ей захотелось сбежать, чтобы не слышать всего остального, но любопытство победило.

Пропустив вопрос Митча мимо ушей, она продолжила:

– Миссис Барнс сказала, что он кого-то полюбил во Вьетнаме, поэтому я с ним рассталась.

– Для меня это что-то новенькое. Если бы такое случилось, я бы знал.

Аннализа до сих пор видела перед глазами фото, которое перевернуло ее жизнь. Возможно, Томас не привез эту Линх домой. И все-таки почему Митч после стольких лет до сих пор его прикрывает?

– Ты ничего не слышал о другой?..

Внезапно за спиной раздался голос.

– О господи.

Этот голос был знаком Аннализе лучше всех других звуков на свете, кроме разве что смеха ее дочери. А вернее, их дочери.

– Это ты?

Аннализа хватанула ртом воздух и обернулась. Томас Барнс был такой же, как и прежде. За три с лишним года он почти не изменился. У него немного отросли волосы, и выглядел он прекрасно, одетый в светло-голубую рубашку, заправленную в брюки хаки, и кожаные ботинки.

У Аннализы пересохло в горле. Поиски слов походили на попытку рисовать пересохшими красками: не выдавить ни капли.

Томас держал за руку рыжеволосую девушку, но Аннализа заметила, что он слегка расслабил пальцы.

– Это и правда ты.

– Привет, – ответила она, изо всех сил скрывая переполнявшие ее чувства: смесь гнева и влечения. Неужели время не ослабило горечи из-за его поступка?

В неловком молчании, пока двое не сводили друг с друга глаз, рыжеволосая шагнула вперед и протянула руку.

– Меня зовут Робин. А вы, наверное, Аннализа.

Аннализа оторвалась от созерцания Томаса.

– Откуда вы знаете?

Та пожала плечами.

– Догадалась.

– Приятно познакомиться.

Аннализа перевела взгляд на Томаса – он сдержанно улыбнулся. Ей внезапно стало стыдно, что она не рассказала о Селии. Томас не знает, что стал отцом. Она в этом почти уверена. Иначе он бы наверняка спросил о дочери. Селия очень на него похожа, если он ее увидит, то сразу все поймет. Господи, как много навалилось сразу. Аннализа подумывала его разыскать, но не могла решиться. Может, она совершила ошибку?

– Как твои дела? – спросил он. – Чем сейчас занимаешься?

– Хорошо, спасибо, – с трудом выдавила Аннализа. – Просто забежала кое-что купить по пути домой.

Аннализа видела радость, проступающую в его лице и глазах. Эта радость говорила о том, что она по-прежнему в его мыслях. Томас посмотрел на нее так, словно они были одни во всей вселенной, и спросил:

– Где ты теперь живешь?

Робин отошла в сторону и завела разговор с Митчем.

– В Бар-Харборе, – ответила Аннализа, чувствуя, как дрожит ее голос.

Стоять вот так, лицом к лицу с Томасом – это было слишком. Напряжение в воздухе сгустилось, точно туман, укрывающий по утрам Грейстоун. Аннализа боролась с головокружением и чувствовала, что выражение лица выдает ее.

Она злилась из-за того, что Томас видит Аннализу такой – что на ее лице написано, как сильно он на нее действует даже после стольких лет. Надо во чтобы то ни стало убираться отсюда. Митч явно не все знает: она своими глазами видела фото.

– В любом случае мне надо бежать, – сказала Аннализа. – Приятно было тебя увидеть. Хорошо, что все в порядке.

Только бы он не услышал в ее голосе слабину.

Томас оглянулся на рыжую девушку, словно хотел объясниться, и ему надо было многое сказать.

– Да, я тоже рад, что у тебя все хорошо.

Больше нельзя было ждать ни минуты. Улыбка и обаяние Томаса только растравляли старую рану и посыпали ее солью, приводя Аннализу в панику.

– Мне пора, – выпалила она, надежда на побег придавала ей сил.

У Томаса поникли плечи, и он весь будто съежился.

– Понятно. Что ж, рад был тебя видеть.

Кажется, он был удивлен спешкой Аннализы.

Но она ничего не могла поделать со своей паникой. Помахав рукой Митчу и рыжеволосой девушке, Аннализа поспешила прочь. Она чувствовала взгляд Томаса, даже не оглядываясь. Вопросов осталось множество, задавать их не было сил.

Почему Томас не разыскал ее после возвращения? Она терялась в догадках, особенно с учетом того, что он не привез ту девушку домой. Другое дело, что Аннализа в любом случае не дала бы этому предателю второй шанс. Неважно, чем закончились их отношения с Линх – все равно он ее поцеловал. А где поцелуи – там явно есть что-то еще. Война – не повод обманывать ее доверие и топтать их любовь.

Не то чтобы она желала вернуть Томаса. Хотя нельзя было отрицать: она до сих пор сильно его любит. По крайней мере, Аннализа считала, что дело в другом. Просто слишком больно было видеть его снова.

Аннализа нырнула в «Плимут», припаркованный на Конгресс-стрит, и плюхнулась на сиденье. Она задыхалась, пытаясь вернуть равновесие, утраченное после того, как Томас пошатнул ее мир. Прижав руку к груди, она сосредоточилась на дыхании, глядя сквозь лобовое стекло на машину впереди и оживленную улицу. А что, если он сейчас постучит в окно? Да у нее же тогда случится сердечный приступ. Аннализа обернулась и обвела взглядом площадь перед рынком. Туда-сюда сновали люди, но, к счастью, Томаса среди них не было. Дыхание стало постепенно выравниваться.

Почему после стольких лет он до сих пор так сильно на нее действует?

Потому что это любовь, ответила себе Аннализа, а сердцу не прикажешь. То же самое она чувствовала к отцу – она ненавидела его за зло, которое он причинил им с мамой, однако все равно прощала грехи и обнимала. Это болезненная, но неизбежная оборотная сторона любви.

Аннализа тронулась с места, боясь, что Томас пойдет ее искать и найдет на этой улице. Она давно не бывала возле магазина Уолта, но что-то потянуло ее к старому дому. Припарковавшись по соседству, она вышла из машины. На нее нахлынули воспоминания об Уолте, о часах, бивших в полдень и в полночь, и о том дне, когда Джеки Бартон зашла в магазин и предложила Аннализе место для ее картин в своей галерее. Они с бабушкой продали дом, и теперь в бывшей часовой мастерской размещался бутик модной одежды.

Подняв глаза на свой балкончик, Аннализа отчетливо представила их с Томасом – как они стояли там в тот единственный раз, когда он был у нее дома. Она вспомнила, как дрожащим пальцем показывала в сторону Вьетнама, полная страхов о том, что их ждет впереди. Если бы только она не поехала на Гавайи… Воспоминания заставили ее перевести взгляд на Пизанскую ель и телефонную будку через дорогу от дома – она вспомнила ту картинку, которую нарисовала Томасу, когда он был в тренировочном лагере.

Заглянув в машину, Аннализа взяла горстку мелочи, зашла в телефонную будку и прикрыла дверь за собой. Она годами смотрела на эту будку с балкона, придумывая воображаемую жизнь для людей, которые в ней бывали, но ни разу не заходила в нее сама. До сегодняшнего дня.

Когда Nonna подняла трубку, Аннализа сказала:

– Я просто звоню узнать, как вы там. Все нормально?

– Да. Глен скоро заберет Селию и повезет ее в Грин-вилэдж. Она искупалась в ванне и нарядилась в самое лучшее.

Глен стал хорошим другом их семьи, а Селии заменил дядюшку, которого у нее никогда не будет.

Напоминание о родных подействовало успокаивающе.

– Можно я с ней поговорю?

Секунду спустя в трубке прозвучало:

– Мамочка!

Аннализа поняла, что ей было нужно услышать голос дочери.

– Я просто хотела сказать, что люблю тебя, Селия.

Девочка пролепетала что-то малоразборчивое, но полное любви к матери, и это пробудило новые угрызения совести. Вина Аннализы была не только в том, что она утаила дочь от неверного жениха, но и в том, что она обманывала Селию – а это было куда хуже.

– Скоро увидимся, – прошептала Аннализа и положила трубку.

Она вышла из кабинки и в последний раз оглянулась на балкон. Защитил ее обман Селию или навредил ей? А если Томас теперь узнает – что тогда? Сколько бы Аннализа ни оправдывала свое решение спрятать от него Селию, она не могла целиком избавиться от чувства вины. Селия растет, начинает многое понимать. Скоро она станет спрашивать про отца. Аннализа не знала, что ей ответить.

Вернувшись в машину, она собралась с мыслями и двинулась домой – ее ждала долгая дорога в Бар-Харбор.

Глава 40

Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять

Аннализа выгрузила новые картины в галерее и приехала домой как раз к возвращению Глена и Селии с прогулки в центре города. Аннализы не было всего две ночи, но, как всегда, разлука с дочерью показалась ей вечностью. Услышав хлопок двери машины, она выбежала во двор. Селия до сих пор казалась ей звездочкой, упавшей с небес, – при виде нее на лице невольно расплывалась улыбка.

– Привет, bambina!

Сжимая в кулачке музыкального клоуна, Селия заковыляла к матери, чуть не упала, но тут же раскинула руки. Дочка не боялась ничего – учась ходить, она чуть ли не каждый день разбивала колени.

Подняв Селию на руки, Аннализа заметила рядом со своим домом гостя, при виде которого у нее чуть не остановилось сердце. За высокими деревьями на подъездную дорогу выезжал «Фольксваген Битл». И не просто какой-нибудь, а бананово-желтый «Битл» Томаса, который он когда-то ей оставлял. Этот «Битл» привез Аннализу навстречу свободе в Портленд, на нем она влипла в первое приключение, навсегда изменившее ее жизнь.

Этот «Битл» она оставила в Давенпорте вместе с запиской и кольцом.

На водительском месте сидел Томас. Он остановил машину в пятидесяти шагах.

Аннализа помотала головой – может, ей померещилось? Сколько раз в помутнении рассудка она представляла эту сцену? Появление Томаса не совсем застало ее врасплох, ведь они уже виделись на рынке утром, и с тех пор не проходило и минуты, чтобы она о нем не думала, но все-таки… неужели это правда?

Дорога домой превратилась в одно длинное путешествие сквозь прошлое. Аннализа вспоминала каждый день, который они провели вместе: ту ночь в Файрхэвене, случайную встречу на игре, ужин дома, когда Томас очаровал ее семью, лотерею, прощание перед тем, как он улетел в Азию, и наконец, ту последнюю встречу на Гавайях.

Прежде она не представляла, несмотря на свою молодость, что за одну жизнь можно испытать столько любви и страданий. Аннализа не думала, что она какая-то особенная, но чувство, зародившееся между ними, – оно действительно было особенным. В очередной раз, переворачивая страницы их истории, Аннализа задумалась – почему все пошло не так? Как они смогли разрушить то прекрасное, что у них было? Да, люди изменяют друг другу и рвут отношения, но ей казалось, что у них все по-другому. Аннализа не верила, что остальные влюбленные в мире любили так же сильно, как они с Томасом.

– Ты что застыла? – подойдя к ней, спросил Глен. – Кто это?

Аннализа была перепугана до смерти. Неужели после всех этих лет они с Томасом наконец поговорят? Поговорят всерьез? Зачем он сюда приехал? Как он ее нашел?

Она оглянулась на Глена, который однажды попытался и не смог заменить ей Томаса.

– Мне надо, чтобы ты забрал Селию на пляж.

Видимо, уловив в голосе Аннализы серьезные нотки, Глен посмотрел на нее с тревогой.

– Что случилось?

– Приехал Томас.

Этих слов оказалось достаточно. Когда они с Гленом успокоились на том, что они останутся просто друзьями, Аннализа рассказала об отношениях с Томасом, которые были похожи на американские горки.

Глен взглянул на «Фольксваген».

– Ясно.

Он потянулся к Селии, обвивавшей руками шею матери.

– Иди ко мне, Си. Давай-ка спустимся к воде и поищем там крабов.

Когда Аннализа передала дочку Глену, «Битл» двинулся в их сторону. Не говоря ни слова, Глен поспешил с девочкой к пляжу.

Аннализа увидела лицо Томаса через лобовое стекло, и сердце забилось гулко, как индейский барабан.

Когда он вышел из машины, Аннализа сказала:

– Если ты сейчас скажешь, что просто проезжал мимо, то я в тебя чем-нибудь брошу.

Томас улыбнулся. Он казался счастливым, искренне довольным жизнью и в хорошем расположении духа – и это только все усложняло.

– Ты не поверишь, – начал объяснять он. – Я стал расспрашивать прохожих в городе, как вдруг услыхал звон ветряных колокольчиков. Оказалось, что у тебя галерея в центре города, а в дверях весит музыкальная подвеска. Я очаровал там девушку, и она рассказала, где ты живешь.

– Очаровал, значит?

Аннализа вернулась к легкому тону, привычному с прежних дней, несмотря на все свои секреты. Она чуть не сказал Томасу, что эту подвеску она сделала вдвоем с их дочерью, но потом решила, что это не слишком удачный способ объявлять новости, да и стоит ли говорить ему вообще?

– На самом деле я назвался твоим кузеном, – по мере сил изображая Марлона Брандо, Томас покрутил в воздухе рукой и с неким подобием сицилийского акцента объявил: – Меня зовут Вито Манкузо. Я потерял адрес моей кузины Аннализы. Не могли бы вы мне помочь? Мы не виделись много лет, и я опаздываю на встречу.

Поддавшись сиянию его обаятельной улыбки, Аннализа опустила подбородок:

– Говоришь, Вито? Похоже, пора усилить мою охрану.

Обменявшись с ней усмешками, Томас бросил взгляд на Глена и Селию, которые шли к лестнице, спускавшейся к воде, и, похоже, сдался разбиравшему его волнению.

– В общем, прости, что явился без приглашения. Я…

Внезапно он растерял все слова, как и сама Аннализа.

Она понятия не имела, зачем он сюда приехал и что ему говорить в конце-то концов. Воздух снова наполнился памятью о прошлом, и любовь к Томасу стала расти.

Томас огляделся; от волнения он не знал, куда деть руки.

– Мне надо было поговорить с тобой. Я больше не мог ждать ни минуты, – наконец сказал он, сунув руки в карманы брюк хаки. – Черт, Анна, я скучаю по тебе. Не понимаю, что случилось. Митч что-то сказал про другую девушку? Ты думала, я с кем-то встречаюсь?

Аннализа посмотрела в его глаза – иногда они отливали голубым, но сегодня были зелеными. Она не знала, с чего начать. С этого так называемого недопонимания? С их ребенка? С их чувств, которые, очевидно, никуда не делись? Аннализа едва дышала при мысли о том, что наделала ошибок после того, как увидела ту фотографию.

– Может, зайдешь, – дрожащим голосом предложила она и поднялась на крыльцо, жестом приглашая его за собой.

Кажется, Томас обрадовался – словно до этого боялся, что она его прогонит. Если бы он только знал…

Когда они подошли к двери, он спросил:

– Ты уверена? Я не хотел бы…

– Идем, Томас. – Аннализа открыла перед ним дверь. – Нам есть о чем поговорить.

В прихожей их приветствовали папа римский, Джон Ф. Кеннеди и Фрэнк Синатра, взиравшие на гостей со своего места над купелью со святой водой. Томас заглянул в гостиную и окинул взглядом роскошную лестницу на второй этаж. Наверное, он гадал, каким же образом Аннализа очутилась в этом доме.

С первого взгляда было заметно, что в Грейстоуне поселились итальянцы. Почти в каждой комнате стояли иконы Девы Марии. Повсюду красовались накрахмаленные салфетки и распятия. Мебель осталась прежней, но стены теперь были увешаны картинами, которые нарисовала или нашла Аннализа.

– Как вкусно пахнет! – восхитился Томас, заглянув на кухню и явно оттягивая цель своего визита.

Он имел в виду запах sugo di pomodoro, кипевшего в двух огромных кастрюлях на плите. Головки чеснока, горки базилика и корзинки с домашними помидорами ждали своей очереди на кухонном столе возле кастрюль.

– Сегодня в семье Манкузо день соуса, – объяснила Аннализа, указав на плиту. – Nonna еще не закончила готовить.

Томас сунул нос в кастрюлю, будто у себя дома, и принюхался.

– Господи, я очень скучал по вашей еде. Бывало, лежу по ночам в джунглях и представляю, как обедаю в гостях у твоей бабушки.

Он сам во всем виноват.

Или нет? Неужели она приняла все слишком близко к сердцу? Что-то не складывалось в ее голове – кажется, основание всех ее тайн дало трещину.

– Разве у вас не было ужинов со спагетти?

Томас оторвался от ароматной кастрюли.

– Во флоте, может, и были, а в армии нет. Мы гордились своим умением не получать от еды ни капли удовольствия. Больше никогда в жизни не возьму в рот ни крошки ветчины и фасоли. Значит, ты по-прежнему все время рисуешь? Мне очень понравились картины в галерее.

Аннализа не хотела сейчас обсуждать живопись, но, чтобы еще на несколько минут оттянуть неизбежное, ответила:

– Да, мне до сих пор нравится рисовать, я не сижу без дела.

Чувствуя, как комнату переполняют воспоминания о том, что между ними случилось, Аннализа спросила:

– А чем занимаешься ты? Уже окончил колледж?

Как часто она задавала себе эти вопросы.

– Пока учусь. – Томас предусмотрительно оставался по другую сторону стола. – Я вернулся в Вестон и бросил все силы на то, чтобы сделать в колледже карьеру. Эмма учится на курс младше и, как ни странно, выбрала психологию. Мы живем вдвоем, в доме рядом с кампусом.

– Рада слышать, что вы с Эммой вместе, – ответила Аннализа, пытаясь понять, сказала ему сестра о ребенке или нет, – и что она учится в колледже. Ей это на пользу.

Томас встретился с ней глазами.

– Да, она явно приходит в себя.

«У нас могла быть такая счастливая жизнь», – подумала Аннализа, вспомнив, как Томас за нее боролся и с каким уважением относился к ней. Пока не поцеловал другую.

В конце концов, отведя взгляд, она махнула в сторону гостиной.

– Nonna, наверное, там. Зайди поздоровайся.

– Да, с удовольствием, – кивнул Томас, наконец покинув место возле плиты.

Nonna строчила за швейной машинкой, зашивая разорванную наволочку и напевая себе под нос песню Марио Ланца, звучавшую с проигрывателя. Если бабушка не готовила на кухне и не качалась в своем любимом кресле, то ее всегда можно было найти здесь. Маленький стол со швейной машинкой был придвинут к окну с видом на море, и Nonna могла сидеть тут часами, ей не надоедало.

– Смотри, кого к нам принесло, – сказала Аннализа.

Возможно, стоило сначала предупредить бабушку, прежде чем приводить Томаса.

– Здравствуйте, Nonna, – поздоровался Томас, заходя в гостиную и становясь к бабушке лицом. – Очень давно мы не виделись.

Nonna остановила машинку и обернулась. Она вытаращила глаза и перекрестилась.

– Иисус, Мария и Иосиф. И то правда.

Потом она потрясенно и с немым вопросом посмотрела на Аннализу. Скорее всего, они думали об одном и том же: скоро Томас узнает правду. Аннализа не сможет его отпустить, не рассказав о Селии. Вина за то, что она прятала дочь, терзала ее не хуже акулы. Если бы Эмма навела его на мысль, он бы уже что-нибудь сказал.

Томас и Nonna обнялись, но не успели они обменятся и парой фраз, как Аннализа вмешалась:

– Нам надо поговорить, ты не против? Глен увел Селию к морю. Может, посмотришь, как у них дела?

Бабушка явно еще не оправилась от потрясения, но с радостью ухватилась за возможность уйти.

Nonna встала, опершись на трость, и молодые люди подождали, пока она выйдет через заднюю дверь во дворик, где царил облачный августовский день.

– Твоя бабушка ничуть не изменилась, – наконец сказал Томас, подходя к окну, чтобы полюбоваться видом. Он обернулся: – Она сможет спуститься сама?

Аннализа подняла брови:

– Думаешь, ее остановят несколько ступеней? Хорошо, что Nonna тебя не слышит.

Девушка ребром ладони перечеркнула шею.

Томас рассмеялся и словно одним махом извлек на белый свет все их воспоминания.

– Даже не верится, что у тебя есть дочь. Ох, теперь мне стыдно за то, что вот так заявился.

Мы создали ее вместе, подумала Аннализа. Лучше всего будет сесть, прежде чем перейти к откровениям. Да, Томас виноват в измене, но она спрятала от него малышку. Ее грех простить тяжелее. Сегодня ее ждет расплата.

Аннализу заранее мутило от нехороших предчувствий. Открыв заднюю дверь, она предложила:

– Давай выйдем.

Солнце приветливо пригревало. Они вышли на террасу, где стояли деревянные кресла, повернутые к воде. С океана веяло ветерком, от которого пели две музыкальные подвески. Кроме их звона, единственным звуком был плеск волн, набегающих на каменистый берег внизу.

Подойдя к перилам, они окинули взглядом горизонт – кругом простиралась сплошная синева, которой, кажется, не было ни конца ни края.

– Настоящий рай, – сказал Томас. – И день такой прекрасный.

– Мы терпим зиму именно ради таких дней, разве нет? – ответила Аннализа и посмотрела налево: Nonna уже одолела с помощью трости лестницу и присоединилась на пляже к Глену и Селии. Аннализа собрала волосы в хвост, чтобы не лезли в глаза.

– Как твои родители?

Томас обернулся – его густые волосы полоскались на ветру.

– Отец умер. Не знаю, слышала ты или нет.

– Нет. Мне очень жаль.

Аннализа не любила Билла Барнса, но сожалела о потере Томаса.

– Рак поджелудочной, – объяснил он. – Отец сгорел быстро. Он умер в начале прошлого года, пока я заканчивал службу в Форт-Дикс.

– В том же месяце, когда родилась Селия… А как твоя мама?

Интересно, он уже ведет подсчеты в голове, что за девять месяцев до этого они встречались на Гавайях?

– У мамы все отлично: она сейчас кое с кем встречается. Парень не так уж плох, хотя сравнение в любом случае будет в его пользу. Давай лучше о тебе: давно вы переехали? Ты многого добилась своими силами.

– Мы переехали в мае.

Долго ли они смогут говорить о ничего не значащих мелочах? Будь ее воля, она бы продолжала в том же духе целую вечность, потому что потом придется рассказать правду.

– И Nonna тоже?

Судя по тому, как Томас вертел головой, его очаровал морской пейзаж.

– Да, представляешь? Мы наконец-то выманили ее из Миллза.

Аннализа вдохнула знакомый запах соли и водорослей и сжала деревянные перила. С каждой секундой ей становилось все совестнее, что она все эти годы прятала от Томаса Селию, особенно с учетом сомнения, которое посеял в ее душе Митч.

– Выходит, ты вышла замуж? – спросил он. – Вряд ли твоему мужу нравится, что я здесь.

– Я не замужем, – выпалила Аннализа со скоростью летящей вниз гильотины. – Он не мой муж. Я никогда не была замужем.

Томас просиял так, будто только что выиграл чемпионат мира по футболу.

– Да ты шутишь!

Аннализа помотала головой, против воли расплываясь в улыбке. Прекрати, велела она себе, но ничего не могла с собой поделать.

– То есть ты одна?

Аннализа со вздохом кивнула. Одна, но не зарывайся. Не забегай вперед.

Правильно истолковав ее молчание, Томас сказал:

– Послушай, мне кажется, мы друг друга не поняли.

Ну вот, теперь отступать некуда.

– Может быть, сядем? – предложила Аннализа и опустилась в кресло, понимая, что иначе у нее подогнутся ноги.

Томас сел рядом и повернулся к ней.

– Я ни с кем не встречался во Вьетнаме. Ты поэтому от меня ушла?

Не встречался? Он лжет? Аннализа столько лет не верила ему – теперь она не знала, что и думать. С горечью, которую хотела скрыть, она сказала:

– Я видела ее, Томас. Видела вас вместе. Вы были на фотографии. Не лги мне.

Он нахмурил лоб с таким видом, словно его несправедливо обвинили.

– Какая еще фотография? Я не лгу. Я не понимаю.

– Твоя мама прислала мне фотографию, на которой ты с Линх.

– Линх? – Казалось, он искренне растерялся. – Кто такая Линх? Ты о чем?

– Девушка, которую ты целовал на той фотографии, – объяснила Аннализа, начиная закипать. – Я могу понять, что во всем виновата война и что тебе приходилось туго, но только не лги. Не сейчас. Все давно уже кончено.

Томас передвинул кресло, чтобы сидеть к ней лицом, и подался вперед.

– Понятия не имею, о чем ты. Клянусь богом, у меня во Вьетнаме не было другой девушки. Тут какая-то ошибка.

Его серьезность подтачивала стену недоверия, которую выстроила Аннализа, но возводила новую стену, созданную из ее возмущения.

– Твоя мама написала, что ты собираешься привезти эту девушку домой. Я не понимаю, какой смысл скрывать от меня правду.

От гнева у него проступили жилы на шее.

– Это моя мама прислала тебе фотографию? Она у тебя осталась? – Аннализа видела, как он ломает голову в поисках объяснения. – Никакой девушки не было.

Господи, что же она наделала? Что-то не так – он не похож на виноватого.

– Нет. Я ее выбросила.

Томас посмотрел на небо, где парили пять чаек.

– Погоди… – Он искренне искал ответ.

Чайки уже давно скрылись из виду, когда Томас наконец что-то понял. Вцепившись обеими руками в волосы, растопырив локти, будто крылья, он простонал:

– Ты, наверное, имеешь в виду Тьен.

– Вспомнил наконец-то, – с мрачным сарказмом усмехнулась Аннализа.

На секунду ей показалось, что он и в самом деле ни в чем не виноват, что кто-то подделал фотографию, и она позволила себе вспомнить, каково это – любить Томаса. Но только на секунду. Теперь Аннализа была в шаге от того, чтобы попросить его уйти. С другой стороны, ей не терпелось услышать его оправдания или очередную ложь. Он был похож на своего отца сильнее, чем она думала. Ладно, пусть напоследок удовлетворит ее любопытство.

Томас сдвинулся на край кресла.

– Тот поцелуй…

– Да, тот самый.

Перед этим она волновалась, что совершила ошибку, но в это мгновение почувствовала, что имела полное право прятать от него дочь. Он совершил грех, который нельзя простить.

Вперив в нее глаза, Томас твердо сказал:

– Это не то, что ты думаешь. Клянусь Богом.

Аннализа стиснула зубы, изучая его лицо в поисках доказательства, что он снова лжет. Она заметила у него под глазом едва заметный шрам, который был еще на Гавайях, и вспомнила, как сильно его тогда любила. Что значит – это не то, что она думает? Поцелуй есть поцелуй. Разве не так?

Томас стиснул руки в замок и посмотрел ей в глаза.

– Наш взвод какое-то время сопровождал журналист по имени Джимми. Он был влюблен в эту девушку. Тьен работала в ресторане при Лонг-Бинх-Пост – базе, к которой я долго был приписан. Джимми уговорил девушку посидеть с нами и стал ее фотографировать. Она сидела рядом со мной. И тут обернулась, и поцеловала меня, чтобы заставить его ревновать. Клянусь богом, это было не всерьез.

Аннализа не могла позволить ему вывернуться так просто. Ее отец сочинял похожие истории, и мама всегда на них покупалась.

– Ах вот оно что. – Удивительно, что спустя столько времени эта история до сих пор так сильно выводила ее из себя. – То есть ты послал фотографию родителям и написал: «Я тут поцеловался с одной случайной девушкой – пусть это фото пока побудет у вас»?

Томас так сильно замотал головой, что казалось, она того и гляди отвалится.

– Нет. Джимми предложил прислать мне и другим ребятам свои фотографии на память о том, как он три недели с нами мотался, понимаешь? Я дал ему наш адрес в Давенпорте.

Аннализа все еще сомневалась, но, похоже, у него на все был приготовлен ответ. Он обдумывал эту ложь много лет? Или сочинял на ходу? Или она совершила ошибку? Раньше Томас больше всех на свете заслуживал ее любви и доверия. Он никогда ей не лгал. Под напором вопросов Аннализа начинала верить, что он был совершенно честен, и это она натворила бед.

Томас все придвигался к ней с риском свалиться с кресла.

– Послушай, Анна, это все сплошная ошибка. Ты из-за фото от меня ушла?

Потеряв терпение, Аннализа повторила:

– Твоя мама сказала, что ты влюбился и везешь ее домой.

Однако было уже понятно, что он этого не делал. Аннализа просто болтала, что в голову придет, увязая в трясине лжи.

Томас покачал головой – он был растерян не меньше ее.

– Я не верю, что моя мама стала бы это делать. Я никогда не говорил про Тьен ни ей, ни другим. Тьен ничего для меня не значила – просто девушка, разносившая кока-колу. Я почти не помню тот день. И ее тоже.

Аннализа взмахнула руками и опустила их на колени.

– Я видела фото. Читала письмо, подписанное твоей матерью. Она писала, что ее зовут Линх, а не Тьен. Лучше перестань мне врать и уходи.

Но он не лгал, не так ли? Он не дал ни одного основания считать, что лжет.

Томас подался вперед, встал на колени и взял ее за руку.

– Я клянусь всем, что у меня есть святого, Анна. Я не хотел этого поцелуя. Она застала меня врасплох, и между нами ничего не было. За ней ухаживал Джимми. – Он замолчал и умоляюще посмотрел на Аннализу. – Я сделал тебе предложение. Ты была для меня важнее всего.

В его словах звенела правда. Все эти годы… Она жила без него все эти годы, а все почему? Аннализа уже ничего не понимала, но начинала думать, что сама виновата в том, что они не вместе. В том, что Селия была лишена отца.

Стараясь держать себя в руках, она спросила:

– Значит, твоя мама меня обманула?

– Я не понимаю, что происходит.

Аннализа посмотрела на пляж.

На их дочь.

Что происходит?

Никогда еще ей не было так плохо. Во всем виновата слабость и недоверие к людям. В результате любимый парень сейчас держит ее за руку и смотрит непонимающими глазами. Неужели все это время они могли бы быть вместе? Она могла встретить его в аэропорту, как одна из женщин с плакатом «Добро пожаловать домой», нарисованных на ее картине. В любом случае это уже не имеет значения. Аннализа разрушила всякую надежду на примирение, скрыв от него Селию. Он никогда ее не простит.

Томас наконец отпустил ее руку. Аннализе стало страшно, что он больше никогда до нее не дотронется.

– Я несколько лет сходил с ума. Ты что, шутишь? Я бы никогда тебе не изменил. Только благодаря тебе я вернулся из Вьетнама. Когда родители сказали, что ты ушла, я был в полном отчаянии. – На его глазах выступили слезы; он смотрел на Аннализу с такой любовью, что это было невыносимо. – Я до сих пор в отчаянии.

Первые слезы скатились по ее щекам. Томас до сих пор стоял на коленях, и ей хотелось поднять его и сказать, что он ни в чем не виноват, но теперь она чувствовала, что не заслуживает его любви. Она уже приговорена к смерти, она узница, которая скоро дорого заплатит за свои преступления, и у нее нет права вести себя иначе. Она скрывала от этого бедного парня ребенка, хотя с той минуты, как они встретились, он не переставал ее любить.

Он поднялся на ноги, словно в голову ему пришла какая-то идея.

– Я хочу позвонить матери, чтобы разобраться, в чем тут дело. Пойдем со мной в дом, Анна? Давай позвоним вместе? Я хочу, чтобы ты знала, что я не обманываю.

Теперь Аннализа боялась его потерять, и каждая секунда приближала конец. Она ошибалась – он не изменял ей, и если бы она не скрывала от него Селию, если бы доверяла так, как он того заслуживает – тогда у них был бы шанс наверстать упущенное. Однажды у нее получилось повернуть время вспять ради Уолта, но ради себя она на подобное не способна.

Аннализа выдавила на грани обморока:

– Сходи позвони. Я немного посижу, чтобы прийти в себя, ладно?

Аннализа объяснила, где найти телефон. Она была готова на все, лишь бы он отвлекся на минуту и дал ей время придумать, как сказать правду.

Томас жизнерадостно кивнул. Недолго ему осталось радоваться.

– Давай выясним, что происходит. Может, это все объяснимо. Дай только время, и я узнаю правду.

С этими словами он ушел в дом.

«Правда… – потерянно подумала Аннализа. – Правда снова разрушит доверие между нами».

Она чуть не остановила Томаса со словами, что ему незачем звонить, что она и так ему верит, а правда стоит рядом с ней, как палач с занесенным топором.

Но он уже ушел.

Глава 41

Неочевидное – невероятное

Пока Томас звонил матери, Аннализа встала и спустилась по лестнице с веранды на землю, где начиналась трава. Дул сильный ветер. Она посмотрела налево, на пляж, который простирался внизу. Селия сидела на песке и играла с деревяшкой, выброшенной на берег. Nonna разговаривала с Гленом, облокотившись на трость.

– Что я наделала? – спросила Аннализа у неба. – Я ничего не понимаю.

Может быть, его мать солгала, чтобы их разлучить? Значит, это было дело рук всей его семьи? Восемнадцать месяцев… Селия жила без отца долгие восемнадцать месяцев. А Томас оставался в неведении еще дольше. Аннализа сгорала на медленном огне. Если бы только Бог рассудил иначе…

Дверь хлопнула за спиной, вернув Аннализу в настоящее. Томас пересек веранду, спустился по лестнице и встал рядом с ней.

– Моя мама не посылала этого письма.

Аннализа взмахнула руками. Что же тогда, черт возьми, происходит!

Томас изучал ее лицо в поисках ответа.

– Она не лжет. Я не знаю, что происходит, но… она точно не лжет. И я тоже не лгу.

– Я знаю, – шепотом сказала Аннализа, шагнув навстречу и мечтая его обнять.

Томас зажмурился, явно мучаясь не меньше ее.

– Она сказала только, что Эмма упоминала, будто у тебя есть парень, а пару дней спустя ты оставила кольцо и записку возле нашего дома.

Аннализа начала что-то понимать.

– Парень? У меня не было никакого парня. Что имела в виду Эмма? Когда ты об этом узнал? Пока тебя не было дома?

Томас оживился сильнее, как будто они были в шаге от разгадки.

– Да, Эмма мне написала. Я тогда еще не вернулся на родину.

– Значит, вот почему ты перестал мне писать… – поняла Аннализа. И тут ее осенило: – Значит, это сделала Эмма? – почти неслышно произнесла она.

В животе заныло от одной этой мысли.

– Думаешь, она… – начал Томас.

– Написала письмо? – закончила Аннализа. – Да. Да, я так думаю.

Она покопалась в памяти и мысленно перечитала письмо. Вспомнила, как Эмма повесила трубку. С матерью Томаса она так никогда и не разговаривала.

– Кажется, она на это способна, – шагнув ближе, подтвердил Томас. – Сестра сказала, что видела тебя с каким-то парнем на игре «Спартанцев» против «Орлов», и это было вскоре после того, как ты оставила ту записку.

– С каким еще парнем? Ты имеешь в виду Нино?

Томас пожал плечами.

– Тебе виднее.

– Я была с Нино, – повторила Аннализа, не веря в происходящее. – Разве она никогда с ним не встречалась? – пытаясь вспомнить, спросила она.

Томас тоже подумал.

– Скорее всего, нет.

– Эмма всегда хотела только одного – убрать меня с дороги, – все увереннее продолжала Аннализа. – Она ведь могла сочинить письмо и подделать подпись вашей матери? А потом написать тебе? И все ради того, чтобы ты отказался от меня и вернулся в Давенпорт. И ей бы не пришлось ни с кем тебя делить.

Себе Аннализа уже ответила «да» на эти вопросы.

Какое невероятное предательство! Неужели на свете бывают такие испорченные люди? Неужели Эмма настолько сумасшедшая?

Глаза Томаса потускнели.

– Не представляю, как она могла так поступить.

– Она ведь добилась, чего хотела, верно? Вы оба учитесь в Вестоне и, скорее всего, вдвоем поедете в Нью-Йорк. – С трудом уложив эту мысль в голове, Аннализа спросила: – И все равно – почему ты не стал меня искать? Вернулся домой и просто сдался?

Неужели они потеряли столько лет всего лишь из-за дурацкого письма Эммы и фотографии одного вьетнамского журналиста?

– Я тебя искал, – возразил Томас. – Несмотря на то, что ты просила в записке этого не делать, а Эмма рассказала мне про твоего парня. Через два дня после того, как я вернулся в Давенпорт, я поехал в Портленд. Ты сидела на балконе с парнем. Было темно и толком ничего не видно, но ты точно была не одна. Я слышал, как ты сказала ему шутку и обняла, и я… я не хотел тебе все испортить.

– О чем это ты? – Аннализа попыталась вспомнить, когда она была на балконе с парнем. – Ты имеешь в виду Уолта? – Не похоже на то.

– Нет, – Томас не меньше ее хотел узнать в ответы. – Я решил, что это тот самый парень, о котором говорила Эмма. Я просто хотел, чтобы ты была счастлива. Видит бог, после двух лет службы я был совсем не подарок. Вот и подумал, что так тебе будет лучше.

– У меня не было никакого парня, – потрясая кулаком, возмутилась Аннализа. – Я даже ни разу не видела Эмму, кроме… – Она снова порылась в памяти. – В последний раз я наткнулась на нее во время игры между «Спартанцами» и «Орлами». Я была… я была с Нино. – Аннализа вспомнила, что обнимала его за пояс. Неужели Эмма решила, что они встречаются?

И тут у нее мелькнула мысль, как гром среди ясного неба.

– На балконе со мной был тоже Нино. Ты сдался из-за того, что увидел меня с кузеном?

Томас растерялся.

– Я не знал. Тот парень в темноте был не похож на Нино. – Он опустил голову и потер переносицу. – Это все война, Анна. Когда я прочитал твою записку, то был совершенно к этому не готов. Я отправился на войну, чтобы драться за родину, а когда вернулся домой, то оказался не нужен. Многие парни во Вьетнаме оказались брошенными – девушки писали, что нашли себе другого. Дома все были против того, что мы делали. И против нас. Я просто решил, что тебе все это надоело. И я не мог тебя винить. После того, что я видел, я больше никогда не стану прежним.

– Но ты должен был доверять мне. – Аннализа вытерла глаза.

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– Я доверял – дело не в этом. Просто у меня было такое чувство, что мы откатились назад, в тот чертов день, когда ты порвала со мной.

Аннализа не могла отрицать, что он прав. Именно она не доверяла ему, она решила скрыть от него ребенка.

– Когда я ехал в Портленд, – продолжал он, – то даже не знал, что говорить. Наверное, просто хотел тебя увидеть. Но увидев вас двоих, понял, как сильно я устал. Даже если бы там не было того парня, я бы, наверное, так и не собрался с силами. После твоей записки я чувствовал себя попрошайкой. Я вернулся в Давенпорт ужасно злой и больше не хотел тебя видеть. Как будто это могло помочь мне тебя забыть.

Все это время Томас жил в двух часах езды и до сих пор любил ее. От этого было очень горько.

– Господи боже мой, на балконе был всего лишь Нино! Это уму непостижимо. Тебе надо было позвонить в колокольчик. Или позвонить мне.

– Я не хотел портить тебе жизнь. И ты сама об этом просила. – Томас отвернулся, убрал руки за голову, переплетя пальцы, и посмотрел на океан, вдаль. – Каким же я был идиотом! Выходит, нас разлучила сестра, моя сестра, черт ее возьми?

Другого объяснения не было. Они попали в ловушку Эммы. Вернее, Аннализа, поддавшись слабости, попала в ее ловушку.

Снова в воздухе повисла звенящая тишина. Аннализа посмотрела вниз, где на пляже играла их дочь. В эту минуту она поняла, что настало время рассказать Томасу остальное. Открыть то последнее, о чем он не знает. И поняла, что их надежда на второй шанс скоро исчезнет.

– Ты когда-нибудь была замужем? – спросил Томас, своим вопросом бросая в ее пучину зыбучих песков спасательный трос. – Или ее отец – это Глен?

Аннализа покачала головой – она была не готова говорить правду, но понимала, что время пришло.

– Нет.

– Он где-нибудь рядом? Принимает участие?

Томас так и лучился воодушевлением. Аннализа молила Бога подсказать решение, как их спасти. Как предотвратить неизбежное.

Растерянная и онемевшая, она смотрела на Томаса невидящим взглядом. Скоро его неисчерпаемой любви придет конец.

Оставив этот вопрос, Томас задал следующий. Его голос был насквозь пропитан разочарованием.

– Почему ты сама не нашла меня? Как ты могла отказаться от того, что у нас было, из-за обычной фотографии?

Аннализа ухватилась за последний вопрос, словно за соломинку, перед тем, как рухнуть в пучину одиночества.

– Дело не только в фотографии, но и в письме, которое написала твоя мать. Эмма просто повесила трубку, сказав, что будет лучше, если я больше никогда не стану звонить.

Оба они приводили серьезные доводы, но это не решало проблему.

– Как ты могла не прийти ко мне? – повторил Томас.

Теперь в его голосе звучала тихая мольба вернуть прошлое.

Она мотнула головой.

– Я была в ярости. Откуда мне было знать, что твоя сестра лжет? Я видела фотографию.

– Разыскала бы меня и позволила бы все объяснить. Хотя бы этого я заслуживал. Ты ведь знала, что я на такое не способен. Ты была для меня важнее всего на свете. Я бы никогда так с тобой не поступил. – У него задрожал голос. – Ты и сейчас для меня важнее всего.

Слова Томаса раздавили Аннализу, и она покраснела от стыда, вдвойне сознавая свою вину. Она тоже любила Томаса, и в это краткое мгновение, перед тем, как сказать ему правду, чувствовала, что у них появился шанс начать сначала. Но ее решение спрятать Селию скоро разрушит этот шанс, и это случится прямо сейчас.

Прямо сейчас.

– Есть еще одна причина, – сказала она, сама не понимая, как такое могло случится – как вышло, что вся их жизнь оказалась разрушена.

– Еще одна?

Аннализа указала на пляж.

– Все дело в ней.

Томас взмахнул руками, готовый взорваться.

– Что значит – в ней? Потому что ты мне изменила?

– Нет, Томас, – прошептала Аннализа. – Потому что она наша дочь.

Время остановилось. Даже волны как будто утихли.

– Что ты такое говоришь? – еле выдавил он.

– Она твоя, Томас, – наконец выпустила она тайну на свободу. – Я забеременела на Гавайях – она твоя.

Признаться в своем преступлении было все равно что поджечь фитиль бомбы. Аннализа ждала чудовищного взрыва. Томас долго смотрел на нее, открыв рот и подняв брови.

Не слушая ее извинений, он повернулся спиной и подошел к кромке травы, где валуны спускались к морю, и впервые посмотрел на Селию с мыслью, что он ее отец. Аннализа молча наблюдала, горько жалея о том, что хранила рождение дочери в секрете. Ее преступление было ничуть не меньше того, что совершила Эмма.

Когда Томас обернулся, по его лицу ничего нельзя было прочесть. Конечно, он был потрясен, но вот рассержен ли? Правильнее сказать – он выглядел измученным, как бегун, который сошел с дистанции, до крови стоптав ноги и полностью сорвав дыхание.

– Как ее зовут? – помолчав, растроганно спросил он.

– Селия.

Аннализа взглядом умоляла о прощении, понимая, что все испортила – она солгала двум самым дорогим для нее людям и разрушила самое лучшее, что у нее было.

– Селия… – растерянно повторил Томас. – Почему ты мне не рассказала?

– Сначала не хотела тебя волновать, пока ты был в армии, – немного заносчиво ответила Аннализа, хотя и знала, что это нечестно. – А после письма от… от Эммы я боялась, что твоя семья отнимет у меня Селию.

Томас поморщился, словно получил пулю в плечо.

– Отнимет?

– Я боялась, что, когда ты вернешься домой со своей девушкой и начнешь новую жизнь, то попытаешься отнять у меня ребенка. Или это сделает твой отец.

– Я не такой, как отец, и никогда бы не позволил поступить с тобой подобным образом.

Аннализа это знала. В глубине души она никогда в этом не сомневалась.

– Я была бедной девушкой из Миллза, Томас. И решила, что твои родители найдут способ подать на меня в суд. Не знаю, почему я так решила.

Аннализа вытерла слезы.

– Кроме того, я думала, ты нашел себе другую. Война разлучила тысячи влюбленных. Я считала, что и с нами произошло то же самое. На Гавайях ты был не похож на себя. Это меня убедило.

– Конечно, я был не похож на себя. – Горе прорезало глубокие складки на его лице. – Если бы ты видела то, что видел я – ты бы тоже изменилась. За три дня до Гавайев я запихивал внутренности друга обратно ему в живот, видел, как его… – Он замолчал, не желая больше пугать ее подробностями.

Аннализа даже не представляла, что ему приходилось видеть такие страшные вещи. Ей невыносимо было видеть боль в его глазах. Томас только и делал, что любил ее и сражался за свою страну, а она настолько не доверяла любимому, что бросила его и отняла ребенка.

Он дал волю слезам, и с каждой слезой Аннализа чувствовала, как ее покидает жизнь.

– Господи боже мой, Анна, скажи, что все это неправда.

Складки на лице Томаса углубились, и она приготовилась к худшему, боясь, что он уже дошел до последней точки кипения. Но другого она и не заслуживает – ей не за что его винить. Она сама во всем виновата. Единственное, что он сделал, – это позволил девушке его поцеловать.

Но Томас ее удивил.

Вместо гнева на его лице, начиная с глаз, расплылась улыбка. Никакой бомбы не было с самого начала. Снова посмотрев на Селию, он спросил:

– Она правда моя дочь?

– Наша дочь, – поправила Аннализа. – Ей восемнадцать месяцев. Родилась третьего февраля тысяча девятьсот семьдесят второго.

Он выдохнул, словно выпуская на волю все лишнее.

– Она такая красивая… Потрясающая красавица.

– Прости меня, – прошептала Аннализа, хотя ее извинение было лишь каплей в море. – Пожалуйста, прости.

– Перестань, – сказал Томас и подошел, больше не хмурясь и глядя на нее понимающими добрыми глазами. – Во всем виновата моя сестра. Не ты.

Томас простил ее, хотя она заслуживала осуждения, и не только. Как же Аннализа любила его за это!

– Почему ты на меня не сердишься? – спросила она.

С невероятным участием он взял ее за руку и сказал:

– Какой в этом смысл? Вот сейчас я стою здесь с тобой, а проснувшись сегодня утром, даже не надеялся тебя еще раз увидеть. И теперь мы вместе, и у меня появилась… надежда.

Он заронил семя на месте ее собственной погибшей надежды. Неужели у них есть шанс? Сможет ли он простить ее преступление? Потому что Аннализа мечтала об этом. Хотя она не заслуживала второго шанса, но хотела вернуть Томаса и больше никогда с ним не расставаться.

Он взял ее вторую руку. Они стояли совсем близко друг к другу.

– Я не сержусь, Анна. По крайней мере, не на тебя. Виновата моя сестра. И хотя я просто убит, но все-таки надеюсь, что мы с тобой сможем…

Он замолчал.

– Да? – поторопила Аннализа, надеясь, что он рискнет и даст ей еще один последний шанс.

– …сможем вернуть потерянное.

Если бы Аннализа не смотрела Томасу прямо в душу, которая отражалась в эту минуту в его нефритово-зеленых глазах – она бы ему не поверила. Но она знала, что он говорит правду. Потому что очень сильно ее любит – всегда любил.

По щекам девушки ручьем потекли слезы.

– Да, я тоже этого хочу. Я хочу, чтобы ты ко мне вернулся.

Бог с ней, с виной и с ее преступлениями. Все это неважно. Сейчас важнее всего этот парень, который заслуживает гораздо большего, но по какой-то безумной причине желает только ее.

Томас прижал ее ближе, и они переплели пальцы.

– Ты одна?

– Да, а ты? Как же та девушка, которая была на рынке?

– Тоже. То есть мы пробовали встречаться, но в ту минуту, как я тебя увидел, все закончилось. Я никогда не любил никого, кроме тебя. Никогда в жизни. Все, о чем я мечтал, – это быть с тобой.

Аннализа прижалась лбом к его груди, а потом подняла глаза.

– Я вся твоя, Томас. Все, что у меня есть, – твое. Навсегда.

Аннализа думала, что он ее сейчас поцелует, но он разнял их ладони и крепко, как никогда раньше, обнял ее. И Аннализа заново влюбилась в Томаса, забыв обо всем на свете. Она была самой счастливой и самой любимой женщиной на земле.

Отпустив ее, Томас сказал:

– Я даже не представляю, с чего нам теперь начать, но давай начнем с того места, на котором мы закончили? Я больше не проживу ни единого дня без тебя и без дочери.

Аннализа вытерла глаза и закивала. Он положил руки на ее талию, и они прильнули друг к другу, совсем как в тот вечер на уличном сеансе кино, когда впервые поцеловались. Зияющая дыра в ее сердце зарастала с каждой секундой. Это было чересчур, но именно то, что ей нужно, и когда их губы встретились, словно недостающий кусочек ее мира встал на свое место, и в душе взорвался невиданный прежде фейерверк красок.

Она обвила руками шею Томаса и притянула его к себе. Их страстный поцелуй поглотил все время, потерянное из-за лжи после Гавайев, и разжег угли, которые никогда по-настоящему не гасли.

Томас коснулся своих губ, которых только что касались ее губы, такой счастливый, что этого счастья хватило бы на всю жизнь.

– Если бы ты только знала…

– А я знаю, – ответила Аннализа, которая и сама была невероятно счастлива. Она знала, как сильно он по ней скучал, как скучал по их поцелуям, по их близости – потому что и сама чувствовала то же самое…

После долгого объятия они отстранились друг от друга, и Томас сказал:

– Я не знаю, как быть с сестрой.

Аннализа в какой-то степени хотела оправдать Эмму.

– Она была ребенком и боялась тебя потерять. Кроме того… – Аннализа вспомнила Эмму во время их первой встречи. – Кроме того, ей было плохо, Томас. Хуже, чем мне за всю жизнь.

– Что ж, а теперь она счастлива. – Томас отошел от потрясения и говорил тверже. – Почему бы и нет? Она добилась, чего хотела, и я не собираюсь смотреть на это сквозь пальцы. Она едва не разрушила наши с тобой жизни – хотя почему едва? Она разлучила меня с любовью всей моей жизни и с нашей дочерью.

– Она не знала, что я беременна.

Хотя Аннализа и защищала Эмму, но сама в этом сомневалась. С другой стороны, даже если Эмма видела коляску, она могла и не знать, что ребенок от Томаса.

– Твоя беременность тут ни при чем, – уперся он. – Она тысячу раз смотрела мне в глаза и могла все исправить.

Аннализа не хотела, чтобы он забыл о радости, которая с ними сегодня случилась, и не хотела становиться Эмме врагом и позволять это Томасу. Кто знает, может, если бы не любовь близких, она бы и сама стала не лучше Эммы.

– Может, тут есть объяснение, как ты и говорил.

– Нет, – возразил Томас, как видно, уже сделавший выводы. – Я знаю свою сестру. Она заранее продумала все действия, точно в шахматах. И лишь ради того, чтобы убрать тебя с дороги и удержать меня в Давенпорте. На самом деле ей повезло, что так долго никто ни о чем не догадывался. Неужели она и правда думала, что ты рано или поздно не попадешься мне на глаза?

– Я уже считала, что так и будет.

– И я тоже, – признался Томас. – Но знаешь что? Никто не сможет нам помешать. Мы постоянно это доказываем. Важно только одно – я нашел тебя. – Он оглянулся на пляж. Селия рисовала, водя палочкой по песку. – И ее. Мою дочь.

Теперь, когда Томас знал правду, у Аннализы было невероятно спокойно на душе. Хотя она совершила ошибку и еще не простила себя, но самое главное, что Томас ее простил. А еще важнее – что скоро они с Селией обретут друг друга.

Аннализа обвила руками его талию.

– Ты станешь таким чудесным отцом. Самым лучшим на свете.

Томас ласково погладил ее пальцами по щеке.

– Она про меня знает?

Аннализа покачала головой, борясь с чувством вины из-за того, что скрывала от Селии отца.

– Она пока еще слишком маленькая и не понимает. Я просто сказала, что ты уехал.

– Но теперь я здесь.

– Да, ты здесь. – В эту минуту она надеялась, что беды позади и они и в самом деле будут вместе. – Так что мы теперь будем делать?

Томас приподнял пальцем ее подбородок для поцелуя.

– Неважно, что – главное, вместе… если только вы мне позволите.

По всему телу пробежали мурашки, о которых наверняка не подозревали другие девушки.

– Да, вместе, – твердо сказала она. – И больше никак.

А потом, не удержавшись, улыбнулась сквозь слезы:

– Только, если мы поженимся, я не хочу менять свое имя. У меня не поднимется рука писать на холстах Аннализа Барнс. Это все равно что сжигать флаг Италии.

Снова вытерев лицо рукавом, Томас рассмеялся:

– Раз так, то ладно. Может, наоборот, я возьму твое имя.

– Я подумаю, соглашаться или нет. Если тебе повезет, я даже соглашусь поставить перед домом голубой заборчик.

Томас усмехнулся. Их слезы высохли, и на смену пришло веселье.

– Представь, какая это будет красота.

Аннализа протянула руку.

– Хочешь с ней познакомиться?

– Больше всего на свете.

Они вдвоем пошли к лестнице.

– Раз уж мы раскрываем все секреты, – сказала Аннализа, – то я хочу признаться, что скрывала еще кое-что – довольно серьезное.

Томас вздохнул и что-то проворчал себе под нос.

– Может, хватит на сегодня? Я боюсь, не выдержу больше сюрпризов.

Аннализа сохраняла непроницаемый вид, накаляя обстановку.

Томас остановился на верхней ступени.

– Ну так что?

Она больше не могла сдерживаться.

– В тот день, когда я впервые поехала в Портленд и встретила Уолта…

– Ну?

Аннализа сверкнула улыбкой.

– Я въехала капотом твоего «Битла» в его «Бельведер».

Томас улыбнулся, а потом не выдержал и рассмеялся.

– Если больше секретов нет, то думаю, мы как-нибудь справимся. – Все еще смеясь, он покачал головой. – А теперь я хочу поговорить с дочерью.

Аннализа стала спускаться следом, глядя на Томаса полными счастья глазами. Он перешагивал разом через две ступени. Ступив на песок, он замешкался, выказывая волнение. Nonna и Глен расступились, давая ему впервые разглядеть дочь. Томас осторожно подошел и опустился на колени в песок.

Глен пошел наверх, понимая, что ему не стоит быть с ними в эту минуту. Аннализа обняла бабушку за плечи.

– Привет, – сказал Томас. – Меня зовут Томас.

Малышка начала болтать что-то непонятное.

Аннализа отпустила бабушку и встала на колени рядом с Томасом, положив руку ему на спину.

– Селия, это твой папа. Скажи «привет, Томас».

Селия ударила палочкой по песку, оставив отметину, а потом посмотрела на отца.

– Привет, Томас.

Томас подполз на четвереньках и пальцем нарисовал у ног дочери сердечко.

– Значит, ты художница, прямо как мама? Из меня художник не очень, однако я знаю кое-какие фигуры.

Селия, не понявшая ни слова, посмотрела на Томаса и широко улыбнулась. А вот Аннализа, наоборот, разревелась. Да, они потеряли сколько-то времени, но гораздо больше ждет их впереди.

Глава 42

Любовь человеческая

Май 1979

Давенпорт, Мэн

С тех пор как Аннализа и Томас поженились, они навещали его мать в Давенпорте хотя бы три раза в год, но в этот раз Аннализа подъезжала к большому белому дому на берегу с совершенно иным чувством, потому что Томаса с ней в машине не было. Эмма после многолетнего отсутствия вернулась с западного побережья. Томас не разговаривал с сестрой с тех пор, как поругался с ней из-за ее обмана, и решил остаться дома.

Аннализа его не винила. Она сама почти шесть лет собиралась с силами, чтобы встретиться с Эммой, хотя почти простила ее предательство, и они уже давно переписывались. Одно дело простить и любить на расстоянии, и совсем другое – посмотреть в глаза человеку, который так много у них отнял.

Аннализе понадобились уговоры дочери, которой уже исполнилось семь лет, чтобы наконец пойти на этот шаг. Селия не давала ей покоя, она мечтала познакомиться со своей единственной тетей. Каждая ее просьба все больше подталкивала Аннализу к тому, чтобы найти в себе силы и снова впустить в свою жизнь женщину, причинившую им столько вреда.

И вот однажды это случилось. Аннализа проснулась с четкой уверенностью, что настало время сделать последний шаг и восстановить дружбу с Эммой – ради себя и своей дочери. Кто, кроме матери, научит Селию искреннему прощению и сочувствию к людям?

Эмма присылала десятки писем из разных уголков страны к западу отсюда, умоляя ее простить, и, хотя Томас отвечать отказывался, Аннализа всегда находила на это время. Когда-то она сама находилась в таком положении и знала, Эмме необходимо чувствовать, что ее по-прежнему любят. Ведь именно любовь осветила Аннализе дорогу и уберегла ее от участи Эммы.

Глядя на свою здоровую и счастливую дочь, которую обожали родители, бабушка, да в придачу целая толпа родственников и друзей, Аннализа напоминала себе, что у Эммы никогда такого не было. Поэтому она решила, что раз пока не готова встречаться с Эммой и знакомить с ней дочь, то ей нетрудно хотя бы отвечать на письма и держать Эмму в курсе жизни ее племянницы.

Но после письма, в котором Эмма писала, что на несколько недель вернется домой, прежде чем уехать с Корпусом мира в Марокко, стало понятно – надо сделать следующий шаг. Особенно помня о том, что источником вдохновения Аннализы и смыслом ее творчества была любовь к людям. Нельзя, чтобы эта любовь существовала только на холсте.

Придя к такому выводу, Аннализа попыталась убедить Томаса поехать вместе с ней, уверяя, что надо оставить прошлое позади – если не для себя, то хотя бы ради Селии. Но Томас не хотел забывать свой гнев на сестру и больше не собирался с ней разговаривать.

Томас до сих пор приходил в ярость при одном упоминании имени Эммы. Он еще мог бы простить поддельное письмо, однако когда оказалось, что Эмма знала о ребенке, а после того, как увидела коляску и посчитала месяцы, догадывалась, что малыш от Томаса, он окончательно провел между ними черту.

Но Аннализа не стала меньше любить Томаса за его решение. Ведь ему хватило смелости посмотреть в лицо кошмарам, которые преследовали его после войны. Кроме того, он всем сердцем любил Аннализу и Селию и доказал, что умеет прощать, когда Аннализа призналась, что скрывала от него дочь. Просто он очень четко различал преступления Аннализы и Эммы, и сестра в его глазах не заслуживала прощения.

Аннализа и Томас шли по жизни вместе, но когда он отказался от предложения навестить сестру, Аннализа решила, что пройдет этот путь в одиночку.

Она посмотрела на массивную деревянную дверь. Эмма была по другую сторону. От одной этой мысли пересохло в горле. Чувствуя прилив любви, она вышла из машины и взяла с заднего сиденья красиво упакованную коробку. Набравшись смелости, она зашагала к дому по длинной дорожке, посыпанной гравием.

Когда Аннализа поднималась по лестнице, парадная дверь открылась, и ее чуть не хватил удар. Может, еще не поздно передумать?

На крыльцо вышла миссис Барнс.

– Спасибо, что приехала, – с искренней благодарностью сказала она.

– Я очень рада, что добралась до вас и успею повидаться с ней перед отъездом.

Миссис Барнс коснулась кончиков седых волос, остриженных по плечи.

– Как поживает моя внучка?

Аннализа остановилась в нескольких шагах и вздохнула.

– Селия злится, что мама не взяла ее с собой.

На губах миссис Барнс появилась ласковая улыбка.

– Не сомневаюсь.

– Я пообещала, что мы приедем в выходные. Просто я… – В животе затрепыхались бабочки. – Я решила, что сначала съезжу сама.

Миссис Барнс понимающе улыбнулась.

Они обменялись взглядами. Сегодня был очень важный день для них обеих. Ложь Эммы расстроила в том числе и миссис Барнс, которая из-за дочери не видела Селию первые полтора года. И возможно, еще больнее ей было от того, что ее дети уже столько лет не разговаривали друг с другом.

Миссис Барнс прижала руку к груди и очень искренне сказала:

– Само твое присутствие… ты даже не представляешь, как это много значит.

С этими словами она пригласила Аннализу войти и повела ее в гостиную.

Борясь с волнением, Аннализа отвечала на привычные вопросы свекрови. Несмотря на все письма, она боялась, что личная встреча с Эммой разбудит те чувства, с которыми она уже однажды справилась – горе, гнев, а может, и кое-что похуже.

Когда Аннализа зашла в арку, ведущую в гостиную, кровь так пульсировала в запястьях, что руки казались тяжелыми. Эмма ждала на диване, под картиной, которая никогда не нравилась Аннализе. Когда молодая женщина поднялась ей навстречу, Аннализа удивленно раскрыла глаза. Она все еще подсознательно ожидала увидеть девочку, которую когда-то знала. Хотя в Пейтон-Миллзе она встретила немного повзрослевшую Эмму, она все равно оставалась для Аннализы ребенком.

Но теперь уже нет.

Прямые каштановые волосы Эммы стали еще длиннее и доходили почти до талии. Она была босиком, в длинном сарафане. Очень хорошенькая – годы пошли ей на пользу. Но волнение ясно читалось на ее лице и в настороженной позе. Робость Эммы помогла понять, как много любви хранит в своем сердце Аннализа – ведь она не испытывала ни капли тех чувств, которые так боялась показать при встрече. Напротив, ее охватило непередаваемое сочувствие, и она улыбнулась от всей души, надеясь, что ее любовь согреет Эмму и покажет, что волноваться не о чем – даже несмотря на то, что Томас не приехал.

– Я так рада тебя видеть, – от всей души сказала Аннализа. Кроме всего прочего, ей было приятно видеть, что Эмма немного поправилась и выглядела гораздо счастливее прежнего. – Не знаю, чего я ждала, но это просто невероятно. Ты теперь женщина, красивая женщина. Тебе ведь уже двадцать четыре, верно?

Эмма расцвела на глазах.

– И все еще полна сил, – пошутила она.

Аннализа хмыкнула, положила коробку с подарком в кресло и обняла Эмму, всеми силами стараясь передать любовь, переполняющую ее сердце. От девушки и от ее объятий исходило гораздо больше тепла, чем прежде, и Аннализа ощутила, что ей было нужно это лекарство. Письма стали лишь первым шагом к исцелению.

После объятия бывшие подруги уже гораздо увереннее смотрели друг на друга.

– Селия спрашивала о тебе, – сказала Аннализа, которой очень хотелось, чтобы дочь наконец познакомилась со своей тетей.

Лицо Эммы посветлело.

– Правда? Она очень быстро растет. Если бы ты знала, как я радуюсь твоим письмам и фотографиям! У меня возникает чувство, что я и правда хорошо ее знаю.

– По-моему, пришло время вам познакомиться по-настоящему. – Теперь, когда Аннализа наконец встретила Эмму, и все оказалось не так страшно, как она боялась – ей не терпелось привезти сюда Селию. – Я подумала, почему бы не приехать с дочерью в эти выходные на два дня?

Томас не стал упираться, когда Аннализа сообщила, что хочет привезти дочь в Давенпорт, если встреча пройдет хорошо. Он был не против – лишь бы только ему не надо было иметь дело с сестрой.

Эмма на секунду прикрыла глаза.

– Это самый большой подарок на свете.

Судя по ее виду, она едва сдерживала слезы.

Спасая бывшую подругу от неловкости, Аннализа перевела тему:

– Значит, ты теперь с Корпусом мира? Твой пример очень вдохновляет – не представляю, каково это – всем этим заниматься.

Эмма оживилась еще больше, выбираясь из своего панциря.

– Да, я еще во время школы об этом подумывала, а потом… ты сама знаешь – все изменилось.

– Ты уже узнала, какое дело тебе поручат?

– Мне как раз вчера сообщили. Первое время я буду помогать мальчикам у них на родине, в Марракеше. Я буду там два года, так что все может перемениться.

– Очень здорово! – сказала Аннализа. – Честно говоря, я даже завидую – ты повидаешь мир и совершишь полезное дело.

В ответ Эмма чуть не рассмеялась.

– Ты помогаешь не меньше, поверь. Есть еще кое-что, о чем я не писала в письмах. Это благодаря тебе я решила поехать. – Она отвернулась, торопливо глотнув воздуха. – Именно твои письма помогли мне найти свой путь.

Аннализа просияла и от души порадовалась, что приехала сюда сегодня.

– Я серьезно, – продолжила Эмма. – Я не стала бы тебя винить, если бы ты по-прежнему меня ненавидела, и понимаю, что отвечать на мои письма было нелегко. Но ты все равно писала, и я считаю, что этими письмами ты во второй раз спасла мне жизнь.

Слова Эммы напомнили Аннализе, насколько они с ней похожи. Любовь всегда побеждает. Даже в самых потаенных уголках души Аннализы не осталось ни капли неприязни к Эмме. Она с нетерпением ждала той минуты, когда Селия кинется своей тете в объятия и подарит ей любовь, на которую способны только дети.

– Это дорогого стоит, – ответила она Эмме. – Прости, что мы смогли встретиться так не скоро, но я рада, что у нас получилось. – Аннализа вспомнила про подарок, лежавший в кресле: – Ах да, я кое-что тебе принесла. – Она взяла коробку, обернутую светло-бежевой бумагой и перевязанную шелковой фиолетовой ленточкой, и протянула Эмме.

– Как будто ты недостаточно для меня сделала, – сказала Эмма.

– Тут ничего особенного. – Аннализа лукавила: в коробке лежало одно из самых ценных ее сокровищ. – Открой, пожалуйста.

Эмма поставила подарок на длинный кофейный столик из каштанового дерева и стала разворачивать бумагу. Она открыла коробку, вынула папиросную бумагу и потянулась за тем, что лежало внутри. Аннализа надеялась, что Эмма оценит подарок. Нелегко было оторвать его от себя, но в этой вещице таилось волшебство, которого так не хватало Эмме.

Потрясенный вздох Эммы, когда она вынула из коробки ветряную подвеску, ответил на ее вопрос. Ключи и цилиндрики звякнули о золотистый шар маятника, снова пробудив воспоминания о матери, о жизни в Пейтон-Миллзе, а потом и в Портленде – об этом непростом этапе взросления.

– Не знаю, помнишь ли ты тот день, когда мы рисовали у меня на веранде. Ты мечтала однажды создать целый лес поющих деревьев, и поэтому…

– Конечно, помню. – Эмма подняла на Аннализу мокрые от слез глаза. – Она такая красивая.

– Я подумала, может быть, эта подвеска станет началом твоей коллекции, – продолжила Аннализа. – Я собрала ее тем летом, когда переехала в Портленд – когда еще жила над часовой мастерской. – Она рассказала о своей жизни за годы переписки с Эммой.

– Да. Хозяина звали Уолт, верно?

– Правильно, – ответила она. – Подвеска почти целиком собрана из запчастей от старых часов, найденных в магазине, и я… – У Аннализы перехватило дыхание: она вспомнила тот день, когда Уолт подарил ей карманные часы и сказал, что у нее есть дар поворачивать время вспять. Часы теперь хранились в кармане клетчатого пиджака, в котором Томас почти каждый день ходил в старшую школу, где работал учителем, но подвеска больше всего была нужна Эмме.

Подобрав слова, Аннализа продолжила:

– Может быть, прозвучит глупо, но Уолт сказал, что у меня есть умение поворачивать время вспять. Если он прав, то считай, что с помощью этого подарка я перевожу часы назад.

– Я не могу ее принять, – заспорила Эмма, и по щеке девушки скатилась слеза.

– Это моя подвеска, – покачала головой Аннализа. – И я хочу, чтобы она была у тебя.

Эмма подняла руку, любуясь подвеской.

– Но…

– Своим подарком я хочу показать, что люблю тебя, Эмма. Долгие годы эти ветряные колокольчики дарили мне спокойствие и вдохновение, и я хочу поделиться этим спокойствием с тобой. Я хочу, чтобы, слыша их звон, ты помнила: все мы совершаем ошибки, и никогда не поздно все исправить.

Эмма стала укладывать подвеску обратно в коробку и заплакала. Расправив проволоку, она встретилась с Аннализой глазами:

– Я… я… прости, – наконец выдавила она. – Мне очень, очень стыдно. Прошло столько времени, а я все никак не могу себя простить…

– Забудь, Эмма, Аннализа не хотела, чтобы она вновь поминала прошлое.

Эмма сжала губы; в ее глазах блестели слезы.

– Я совершила непростительный поступок и ненавижу себя. Ненавижу за то, как поступила с тобой и с Томасом. И с Селией.

Аннализе было очень жаль девушку.

– Твой поступок можно простить, Эмма. Ты была почти ребенком. В юности все совершают глупости.

Эмма прижала ладони к щекам и уставилась в пол, словно заново переживая ту минуту, когда решила солгать.

– Мой поступок – не просто глупость.

Аннализа не могла с этим спорить.

– Прошлое не может… не может определять всю нашу дальнейшую жизнь. Ты уже достаточно страдала.

Она шагнула вперед и обняла сестру Томаса, сжав ее так, чтобы показать, как сильно она ее любит. Пока Эмма плакала на ее плече, Аннализа почувствовала полное умиротворение. Одной переписки было недостаточно – им была необходима встреча.

С каждой минутой Эмма рыдала все сильнее, и в этих рыданиях слышались годы ее страданий. Аннализа была бы рада сказать Эмме, что Томас тоже ее простил, но соврала бы. Война его изменила – он вернулся домой другим. Он был прекрасным мужем и отцом и хорошим человеком, однако не мог простить восемнадцать месяцев жизни, которые Эмма у него украла.

Когда девушки наконец разомкнули объятия, Аннализа вытерла Эмме щеки, жалея, что не может притащить сюда Томаса, чтобы он прогнал остатки горя своей сестры. Но жизнь – непростая штука, и тут ничего не поделаешь.

Аннализа могла предложить только свою любовь. Снова обняв Эмму, она сказала:

– Мы сестры, не забывай, ладно? Я всегда буду рядом.

Эмма зарыдала еще сильнее, и когда их слезы радости смешались, Аннализа подумала, что любовь человеческая – это и есть самое главное в жизни.

Эпилог

Декабрь 2019

Портленд, штат Мэн

Три дня спустя после того как привезла Эмме музыкальную подвеску, Аннализа пробиралась через толпу Манкузо в вестибюле хосписа Каско, чтобы обнять двух своих внуков – мальчики, между которыми было три года разницы, росли прямо не по дням, а по часам. Патрик через несколько месяцев окончит старшую школу и отправится на поиски своего места в жизни – как поступила и сама Аннализа в тысяча девятьсот семидесятом, когда покинула Миллз и переехала в Портленд.

– Nonna! – заметив Аннализу, окликнул младший внук, Адам. Ну разве это не самое прекрасное слово на свете? Он пробрался к ней.

Он обнял Аннализу за талию, и ее сердце наполнилось любовью.

– Вы только поглядите! Nipote, ты совсем вырос, да?

Подошел Патрик в очках в стиле Джона Леннона, и Аннализа притянула его в объятия.

– Сколько мы уже не виделись? Две недели? Я не могу без тебя так долго. Есть какие-то новости от колледжей?

Она долго обнимала внуков, напитываясь любовью к ним.

– Привет, мама, – прервали их.

Аннализа похлопала мальчиков по спине, отпустила их и обернулась к Селии, которую сопровождал ее муж Джейкоб.

– Как хорошо, что ты смогла приехать, – сказала Аннализа, поцеловав их обоих в щеку.

Джейкоб владел отелем на Манхэттене и, как ни странно, познакомился с Селией в музее американского искусства Уитни, где она работала хранителем и консультантом. Селия не стала повторять ошибку матери, которая вначале отвергала будущего мужа, и сразу приняла приглашение на ужин. А через шесть месяцев они поженились. Это было двадцать лет назад.

Они так и жили в Нью-Йорке, где Селия наконец нашла работу своей мечты, устроившись хранителем в музей Гуггенхайма. Томас и Аннализа, не вытерпев разлуки, купили квартиру рядом с Центральным парком, чтобы как можно больше времени проводить с Селией и ее мальчиками. Аннализа не теряла надежды когда-нибудь убедить их переехать в Бар-Харбор, но тоже вполне понимала тягу к большим городам.

– Как она? – спросил Джейкоб – энергичный обаятельный мужчина, который на поверку оказался замечательным отцом. Он имел в виду Эмму.

У Аннализы против воли оттопырилась губа. В последние дни она отходила от Эммы только для того, чтобы покормить ее кошек.

– Доктор Горки говорит, что сегодня, скорее всего, ее последний день.

Селия, унаследовавшая глаза отца и солидную долю итальянской крови, положила руку Аннализе на плечо.

– Значит, хорошо, что мы смогли приехать. Как ты сама? Уже говорила с папой?

– Сегодня утром перемолвилась парой слов, – ответила Аннализа и, больше не говоря ни слова, покачала головой.

Нет, он не придет. Она прочитала ему последнее письмо Эммы сразу после того, как помогла ей написать его три дня назад, но он быстро сменил тему, словно не мог дышать, когда ему напоминали об Эмме.

Аннализа обернулась к толпе в вестибюле.

– Эмма знает, что ее любят, а это самое главное.

Селия, Джейкоб и мальчики тоже обернулись и посмотрели на представителей семей Манкузо и Барнсов. Хотя Томас не смог простить Эмму, остальная родня ее простила и по очереди навещала – по двое и трое за один раз – вчера и сегодня утром. Ее подопечные – ветераны Вьетнамской и других войн – тоже заглядывали, чтобы попрощаться.

Аннализа взяла внуков за руки.

– Давайте-ка сходим и навестим ее.

За эти годы даже мальчики познакомились со своей двоюродной бабушкой. Когда Эмма закончила работу в Корпусе мира и переехала в Портленд, чтобы получить лицензию консультанта, она стала для Селии той самой тетей, о которой девочка всегда мечтала. Хотя из-за Томаса в Грейстоуне ей были не рады, она часто разговаривала с Селией по телефону и постоянно приглашала ее на выходные.

Эмма начала работать консультантом и купила дом возле Кейп Элизабет примерно тогда же, когда Селия получила водительские права. К тому времени тетя и племянница очень подружились. По правде говоря, именно Селия помогла Эмме повесить ветряную подвеску из магазина Уолта у нее во дворе и положила начало ее коллекции.

Увы, из-за отношения Томаса Эмма не смогла присутствовать на рождении мальчиков, но сразу же стала принимать участие в их жизни, словно все еще пыталась загладить вину.

– Она немного утомилась от такого количества посетителей, – предупредила Аннализа, подходя к двери. – Но очень хочет вас видеть.

Стуча в дверь, Аннализа мысленно вернулась в тот день, когда ворвалась в комнату Эммы в Давенпорте и нашла ее с бутылочкой маминых таблеток. Какой же длинный путь проделала с тех пор ее подруга…

Аннализа пропустила Селию и остальных в комнату. Эмма, сидевшая в приподнятой кровати, слабо улыбнулась.

– Вы пришли…

– Конечно, а как же иначе? – ответила Селия, подходя к тете и целуя ее в щеку.

Аннализа села на стул у окна, а Джейкоб и мальчики присоединились к Селии у кровати, и Эмма, слабая, но счастливая, стала слушать последние новости из их жизни в Нью-Йорке.

За окном хлопьями падал снег, словно Бог подстригал в небесах барашка. Томас всегда говорил, что Эмма оживала зимой, и было справедливо, что зимой же она встретится со своим создателем и окажется на небесах.

Десять минут спустя мальчики отошли, чтобы Аннализа и Селия поговорили с Эммой наедине. Они придвинули стулья к кровати, и Эмма стала расспрашивать о работе Селии в Гуггенхайме.

– Ох, знаешь, – потирая руки, сказала Селия, – работа кипит, но я довольна. Завтра я получу картину Пикассо, и в общем-то тут есть чем гордиться.

Эмма довольно посмотрела на Аннализу и прошептала:

– Она прямо как ты, правда?

– Как я, только энергии вдвое больше, – согласилась Аннализа.

Селия защитила диплом магистра и так же усердно, как и Аннализа, строила карьеру в сфере искусствоведения и в придачу по-прежнему писала картины, ставя перед собой новые задачи.

Эмма упомянула, как быстро растут мальчики. Селия оживилась и стала рассказывать, какие у них планы после окончания старшей школы. Аннализа была невероятно рада, что когда-то помирилась с Эммой. Так приятно было видеть, как Эмма и Селия сблизились за прошедшие годы. В конце концов, ведь именно семилетняя Селия подтолкнула к этому Аннализу, постоянно спрашивая ее о тете, которую никогда не видела.

Эмма, кажется, слабела и бледнела с каждой минутой. Селия и Аннализа, не сговариваясь, изо всех сил подбадривали ее веселой беседой. Селия, как и ее мать, любила откровенные шутки – кроме дочери, никто больше не мог рассмешить Аннализу до слез. Каждая улыбка Эммы становилась победой, словно смехом они покупали ей еще несколько минут жизни.

Они не говорили лишь об одном – о Томасе.

Эмма уже перестала о нем спрашивать.

Увы, даже самой веселой улыбке Эммы чего-то не хватало – ведь всю жизнь она хотела только одного – любви брата.

Аннализа не делала вид, что понимает Томаса – он до сих пор был таким же непредсказуемым, как и в первый день их встречи. Однако одно она знала точно – он оставит Эмму умирать, не повидавшись с ним. Он никогда не отвечал на письма. Никогда не звонил. И точно никогда ее не простит, как бы ни уговаривали Аннализа и Селия. И хотя Аннализа не осуждала его за это решение, но, конечно, ей было грустно.

У них была хорошая – даже замечательная жизнь. Томас оказался прекрасным учителем – он искренне гордился тем, что наставляет детей, в которых будущее страны. Но призраки прошлого никуда не уходили. Во время войны он во многом изменился. Больше не было Его Сиятельства из их первой встречи в музее. Возникало чувство, что Томас счастлив на девяносто девять процентов, и их жизнь была идеальной тоже на девяносто девять процентов, однако тень прошлого никогда не оставляла его надолго, и Аннализа смирилась с тем, что теперь так будет всегда.

Селия поднесла Эмме стакан, и вода потекла по подбородку. Вытерев ее салфеткой, Селия сказала:

– Сегодня мы попробуем попасть в «Ивентайд».

Она имела в виду свой любимый ресторан в Портленде, куда ее впервые привела Эмма.

– О, я бы отдала все что угодно, чтобы полакомиться напоследок рулетом с лобстером.

– Мы тебе принесем, – пообещала Селия.

Эмма чуть было не сказала что-то вроде «тогда поторопитесь», но вместо этого нашла руки Аннализы и Селии. Все трое обменялись взглядами, и у Аннализы появилось невыносимо грустное чувство, что они делают это в последний раз. Это конец. Эмма с ними прощается. Она снова возблагодарила Бога за то, что он позволил Эмме вернуться в их жизнь.

– Я люблю вас, девочки, – сказала Эмма, всматриваясь в них по очереди.

По щеке Аннализы скатилась слеза. Они с Селией подались вперед со словами «мы тоже тебя любим» и обняли Эмму как могли – ее исхудавшее тело почти скрылось в их объятиях.

Кто-то встал в дверях, и все обернулись.

– Дайте нам еще… – начала говорить Аннализа.

Томас Барнс, который уже приближался к семидесяти годам, но выглядел моложе, шагнул в комнату с шапкой и курткой в руках. Аннализа едва не упала со стула. Томас улыбнулся жене и дочери и перевел взгляд на женщину на кровати.

– Эмма?

Он подошел и обнял Аннализу и Селию, а потом они расступились, чтобы он успел поговорить с сестрой.

Когда он взял ее хрупкую руку в ладони, Аннализа и Селия обнялись и расплакались.

«Ты мой герой, – подумала Аннализа. – Самый любимый на свете мужчина».

Это была одна из тысячи причин, почему она его так любила.

– Ты меня слышишь? – спросил он Эмму, у которой уже остекленели глаза.

На секунду Аннализа испугалась, что она отошла, не успев поговорить с братом.

Обернувшись к Аннализе, Томас спросил:

– Она может меня слышать?

– Я тебя слышу, – прошептала Эмма, наполнив Аннализу радостью.

Он приехал из Бар-Харбора как раз вовремя.

Томас вновь повернулся к сестре и сказал с облегчением:

– Ну слава богу.

Он наклонился и поцеловал Эмму в щеку, и на ее губах появилась улыбка, которая сказала обо всем.

– Ты не слишком-то торопился, да? – сказала Эмма, пока они с любовью смотрели друг другу в глаза.

Потом плечи у Томаса задрожали, и он заплакал так, как не плакал никогда в жизни. Брат и сестра сплелись в долгом объятии. Аннализа обнимала дочь, и ей казалось, что в этой комнате так много любви, что она способна растопить снег на улице, и тогда в считаные секунды наступит ранняя весна. Любовь человеческая… Разве на свете есть что-то прекраснее?

Закончив обнимать сестру, Томас сел рядом с ней и взял ее руку в ладони. Они о чем-то шепотом разговаривали, в какой-то момент Эмма даже рассмеялась, пусть и слабо. А потом закрыла глаза. И без кардиомонитора было понятно, что она уходит в иной мир.

Аннализа встала позади мужа и положила ему на спину руку, перепачканную красной краской, после того как она рисовала этим утром. Никогда еще она так не гордилась Томасом и, возможно, никогда еще так сильно его не любила. Селия подошла с другой стороны кровати, наклонилась и поцеловала Эмму в лоб, а потом они трое встретились глазами, теперь зная наверняка, что узы их любви не разрушит никто и никогда.

И ни сама Аннализа, ни другие, кто был в этой комнате, никогда не забудут, что через несколько мгновений после того, как они почувствовали, что душа Эммы Барнс отделилась от тела, музыкальная подвеска запела.

Аннализа обернулась и посмотрела наверх. И действительно, ветряные колокольчики, собранные из деталей старых часов Уолта, еле слышно звенели, словно до сих пор украшали лес поющих деревьев Эммы. Аннализа всегда была верующей, но до этой минуты никогда не видела доказательств того, что Бог существует.

Колокольчики звенели совсем негромко, и их песню можно было услышать лишь вблизи, однако они явственно покачивались и ударялись друг о друга, создавая дивную мелодию. И в глубине души Аннализа знала, что невидимый ветерок, блуждающий по комнате, – это дух Эммы, поющий счастливую песню – песню любви.

Благодарности

Джон Берроуз писал: «Прыгни в бездну – и сеть появится». Еще никогда в моей жизни его слова так не попадали в точку, как с этим романом. Я прыгнул – и меня спасла сеть, сплетенная из команды умнейших талантливых людей, которые помогли мне осознать, о чем же я все-таки хочу рассказать. Я бесконечно благодарен каждому из вас.

Крис Вернер из «Лейк Юнион Паблишинг» умеет схватить самую суть повествования. Не знаю, как я писал романы прежде, пока мы не начали работать вместе. Спасибо тебе за то, что на стадии черновика ты перехватил управление и подтолкнул меня в правильном направлении.

Благодарю всю команду «Лейк Юнион». Оказаться под вашей опекой – самое лучшее, о чем только может мечтать писатель. Я ощущал вашу невероятную поддержку с самого первого дня.

Главный редактор, Тиффани Йейтс Мартин – просто воплощение мечты. Иногда мне казалось, что эта работа ускользает у меня из рук, и тогда она вместе со мной бросалась на амбразуру, предлагая множество прекрасных советов. Она помогла мне понять, о чем именно будет мой роман и в каком направлении должно двигаться повествование. Она делала очень мудрые и тонкие замечания, которые помогли мне нанести последние штрихи и оживить картину. Благодаря ей эта книга стала гораздо лучше. Спасибо тебе, мой друг.

Мой агент, Андреа Херст, наделена множеством талантов. Она единственный человек, не считая моей жены, который способен отговорить меня от ошибки. Она не только замечательный агент, но и самая настоящая волшебница в том, что касается редактирования. Андреа умеет находить трещины в фундаменте романа и, что куда важнее, знает, как их залатать. Спасибо тебе, Андреа, за то, что ты есть, а также за то, что ты сказала мне одну важную вещь, которая и помогла мне добраться до конца романа. Ты сказала: «Бу, ты не имеешь права бросать эту историю – тебе на роду было написано ее рассказать». Твои слова сидели у меня в голове все время, пока я работал над книгой. И кстати замечу, что ты добавила кое-что еще: «Замени слово „писать“ словом „рисовать“ – и тогда ты поймешь ее страсть». Это было прямо в точку.

Пэтти Боннер, надеюсь, ты мною гордишься. Большая часть истории повторяет твой путь, и было очень увлекательно пожить этой жизнью. Ты, несомненно, самая лучшая теща во всей вселенной.

Лиз Терстон, твоя ветряная подвеска стала душой моей истории. Мы даже никогда не виделись, и все равно я чувствую с тобой глубокое родство. Хорошо бы в мире было больше таких людей.

Своим бета-ридерам хочу сказать, что без вас бы я не справился, честное слово. Вы всегда показываете, что я талантливее, чем есть на самом деле. Спасибо! Всех крепко обнимаю.

Дженан Макклейн, без разговора с тобой я даже не посмел бы приступить к этому роману. Выражаю огромную благодарность за то, что ты помогла мне понять путь художника. Ведь техника – это только начало, не так ли? Истинное волшебство появляется, когда художник черпает вдохновение из глубины души – что ты неоднократно доказала своими работами.

Джин Джонсон, моя дорогая и давняя подруга, благодарю тебя за то, что помогла мне одеть Аннализу, придя на помощь со своей любовью к моде. Надеюсь, ты довольна результатом.

При подготовке к роману мне очень помогли три группы на «Фейсбуке» [1]. Прежде всего мне следует извиниться, потому что я наверняка наделал множество ошибок, но надеюсь, кое-что я все-таки понял правильно. Спасибо группам: «Энциклопедия Портленда и Мэна тысяча девятьсот шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годов», «Жизнь в Бар-Харборе» и «Военная история Вьетнама». Я был рад открыть для себя эти сообщества и их миры. Надеюсь, вы не будете против, если я останусь с вами и дальше.

Хотя я не осмелюсь делать вид, будто понимаю, что такое быть солдатом, но поиски информации для книги помогли мне глубоко погрузиться в события Вьетнамской войны, и мое уважение к воинам, которые сражались и продолжают сражаться за нашу страну, выросло еще больше. Спасибо ветеранам, что потратили время, отвечая на мои вопросы, а именно: доктору Крису Кристенсону, Стиву Кернсу, Россу Тарверу и Марио Ортега. Вы все меня вдохновляете. Спасибо героям Вьетнамской войны – я потрясен вашей храбростью.

А ради вас, мои читатели, это все и затевалось. Я очень ценю вашу постоянную поддержку и неиссякающие слова ободрения. Обещаю развлекать вас до самой гробовой доски. А может, и дольше, если получится.

Своей жене, Микелле Уокер, хочу сказать, что благодаря тебе я встаю по утрам с постели. Ты мое все. Спасибо тебе за твой блестящий ум и доброе сердце, за твою поддержку и любовь, за правки и писательский талант. Глядя на обложки собственных книг, я всегда вижу рядом с моим именем твое имя, особенно когда вспоминаю об испорченных мною интимных сценах, которые тебе пришлось спасать. Я люблю тебя, Майки.

И нашему сыну, Риггсу, я передаю спасибо за то, что он все время напоминает мне о самом главном и дает силы писать дальше. Если уж говорить начистоту, именно из-за тебя я и встаю по утрам с постели… потому что ты прыгаешь мне на голову. Не бросай это дело.

Примечания

1

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

Content

Бу Уокер
Когда поют деревья

Пролог

Часть 1 Июль 1969 – июнь 1970

Глава 1 Девушка, не похожая на других

Глава 2 Nonna и ее дом

Глава 3 Алиса и Белый кролик

Глава 4 Cold River

Глава 5 Дорога домой

Глава 6 Семья Манкузо устраивает допрос

Глава 7 Решительный молодой человек

Глава 8 Уличный кинотеатр

Глава 9 Уворачиваясь от пуль

Глава 10 Загородный клуб

Глава 11 Удары судьбы

Глава 12 Смена курса

Глава 13 Серебристые глаза Шэрон Максвелл

Глава 14 Эмма преподносит сюрприз

Глава 15 Смирительная рубашка

Глава 16 Незабываемое прощание

Часть 2 Июнь 1970 – январь 1972

Глава 17 На свободу из клетки

Глава 18 Вперед и с песней!

Глава 19 Кто не работает – тот не ест

Глава 20 Эскиз обнаженного мужчины

Глава 21 Фотография с печальными воспоминаниями

Глава 22 Быстрый набросок

Глава 23 И наконец ее голос

Глава 24 Дрожащие губы и сердце, нарисованное на стекле

Глава 25 Кто это – мы?

Глава 26 Романтическая прогулка

Глава 27 Спагетти с соусом

Глава 28 Алоха, девушка с Мэна

Глава 29 Рождение художницы

Глава 30 Булочки с корицей

Глава 31 Падение карточного домика

Глава 32 А наутро с больной головой

Часть 2 Июнь 1970 – январь 1972

Глава 33 Селия

Глава 34 Неожиданная встреча

Глава 35 Семейный урок

Глава 36 Повернуть время вспять

Глава 37 Крылья за спиной

Глава 38 Грейстоун

Глава 39 Фермерский рынок

Глава 40 Раз, два, три, четыре, пять – вышел зайчик погулять

Глава 41 Неочевидное – невероятное

Глава 42 Любовь человеческая

Эпилог

Благодарности

Примечания