Анне Якобс

Хозяйка Мельцер-хауса

Anne Jacobs

Die Töchter der Tuchvilla

© 2015 by Blanvalet Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany

© Корнилова Н., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

I. Февраль 1916 г. – январь 1917 г.

1

Серые вечерние сумерки рано опустились над промышленным кварталом Аугсбурга. На ткацкой фабрике то тут, то там вспыхивали огни; несмотря на нехватку сырья, работа все-таки продолжалась; на других же предприятиях было темно. Конец смены – женщины и пожилые мужчины выходили за ворота фабрики Мельцера. Высоко подняв воротники и натянув на голову платки и шапки, они шли под проливным дождем. Клокочущая дождевая вода стекала вниз по булыжным мостовым. Не у всех осталась добротная обувь с довоенных времен, и те, кто ходил в деревянных башмаках, сейчас, конечно же, промочили ноги.

А в это время в кирпичном особняке, принадлежавшем семье фабриканта, у окна столовой стоял Пауль Мельцер. Он пристально вглядывался в черный силуэт города, четкие очертания которого постепенно стирались в сумерках. Тяжело вздохнув, уже в который раз он опустил гардины.

– Пауль, ну присядь же, в конце концов, и выпей глоток, – раздался голос отца.

Из-за морской блокады этих несносных англичан шотландский виски стал теперь драгоценным зельем. Иоганн Мельцер достал из-за стеклянной дверцы серванта два бокала и наполнил их ароматной медово-желтой жидкостью.

Пауль, едва взглянув на бокалы и бутылку, отрицательно покачал головой.

– Не сейчас, отец, попозже. Когда для этого будет повод. Дай-то бог – он действительно будет.

В коридоре послышались чьи-то торопливые шаги, и Пауль поспешил к двери. Это была Августа, горничная, она, розовощекая, в белом кружевном чепце, покосившемся на ее сбившейся прическе, казалась еще более полной, чем обычно. Она несла корзину, в которой лежала куча свернутых в клубок белых простыней.

– Ну что, все еще нет?

– К сожалению, пока нет, господин Мельцер. Надо еще немного подождать.

Она поклонилась и заспешила к лестнице для прислуги, чтобы отнести белье в прачечную.

– Августа, но ведь прошло уже больше десяти часов! – прокричал ей вдогонку Пауль. – И это что, нормально? А с Мари действительно все в порядке?

Августа остановилась и, улыбаясь, заверила его, что с родами всегда все по-разному: у кого-то ребенок появляется на свет за пять минут, а кто-то мучается по нескольку дней. Пауль с измученным видом кивнул. Уж кому-кому, а Августе это хорошо известно, ведь у нее их уже двое. И только благодаря милосердию Мельцеров она продолжает работать в их доме.

С верхнего этажа доносились приглушенные крики дикой боли. Пауль тут же шагнул в сторону лестницы, но потом все же остановился, понимая свою беспомощность. Мать выпроводила его из спальни, как только там появилась акушерка, Мари тоже просила его спуститься вниз, присмотреть за отцом: он хворал и нуждался в заботе после перенесенного инсульта. Это, конечно же, было только предлогом, и они оба знали об этом, но Пауль не хотел спорить с женой, тем более в ее теперешнем состоянии. И он молча повиновался.

– Ну чего ты стоишь в дверях? – сетовал на него отец. – Роды – бабье дело. Когда родит, нам уж скажут первым. Выпей-ка лучше.

Пауль послушно сел за стол и опрокинул содержимое бокала. Виски словно огнем обжег желудок, и только сейчас он понял, что после завтрака ничего не ел. Утром около восьми Мари почувствовала небольшую тянущую боль в спине, они тогда еще посмеялись над этим: маленькие болячки, неизбежно сопровождавшие беременность, не раз становились поводом для шуток. После Пауль с легким сердцем пошел на фабрику. Прямо перед обеденным перерывом с виллы позвонила его мать и сообщила, что у Мари начались схватки и они вызвали акушерку. Но ему, с ее слов, было не о чем беспокоиться – все шло своим чередом.

– Когда двадцать семь лет назад твоя мать произвела тебя на свет, – произнес Иоганн Мельцер, задумчиво глядя в свой бокал, – я сидел в бюро и выписывал счета. Потому что мужчине в подобной ситуации нужно какое-нибудь занятие, чтобы не сдали нервы.

Пауль согласно кивнул, не переставая прислушиваться к каждому шороху в коридоре: к шагам горничной, поднимающейся как раз на второй этаж, к бою старинных напольных часов, к голосу своей матери, велевшей Эльзе принести из бельевой две свежие простыни.

– Ты был довольно крупным, – ухмыляясь, продолжил отец и подлил ему еще виски. – Алисия промучилась всю ночь. Да, ты чуть не стоил ей жизни. – Но эти слова ничуть не успокоили Пауля, и это не ускользнуло от отца. – Но ты не беспокойся: кажущиеся якобы хрупкими женщины на самом деле более цепкие, сильные и живучие, чем обычно принято считать. – Сказав это, он сделал еще один большой глоток. – А что у нас вообще-то с ужином? – проворчал он и позвонил в электрический колокольчик, чтобы вызвать прислугу. – Уже седьмой час, что-то все сегодня идет вверх тормашками!

На повторный звонок пришла Ханна, посудомойка, темноволосая, немного скрытная девочка, которую Мари взяла под свою особую защиту. Иначе Алисия Мельцер давно бы прогнала эту маленькую, с позволения сказать, помощницу, поскольку та мало годилась для работы, зато посуды била столько, сколько не удавалось никому из ее предшественниц.

– Ужин подан, милостивый государь.

Она внесла две тарелки с бутербродами, серым хлебом, ливерной колбасой, тминным сыром и маринованными огурчиками, кстати, огурчики были свои, то есть из своего огорода – Мари велела завести его прошлой осенью. Мясо, колбаса и жиры выдавались в пайках по продуктовым карточкам, а тот, кому хотелось побаловать себя какими-то особыми лакомствами, например шоколадом, должен был иметь хорошие связи и необходимые средства. В доме Мельцеров все были верны кайзеру и потому полны решимости выполнить свой долг перед отечеством. А значит, готовы были отказаться от многого в столь суровые времена.

– Почему так долго, Ханна? И что там только делает кухарка?

Ханна торопливо поставила на обеденный стол тарелки, уронив при этом пару бутербродов с колбасой и один огурчик прямо на белую скатерть. Спохватившись, она тут же пальчиками вернула их на место. Пауль, вздохнув, высоко поднял брови, но призывать эту девчонку к порядку было пустой тратой времени. Все, что ей говорили, влетало в одно ухо и тут же вылетало в другое. Гумберт, который был на вилле камердинером и превосходно выполнял свою работу, был призван в армию в самом начале войны. Бедняга, разве он годился в солдаты?..

– Это моя вина, – пролепетала Ханна, не чувствуя при этом себя виноватой. – Госпожа Брунненмайер уже приготовила тарелки, и я отнесла их наверх вместе с другими блюдами, но только потом поняла, что они были для вас.

Тут выяснилось, что повариха только тем и занималась, что кормила господ наверху. Повитуха вообще отличалась отменным аппетитом и допивала уже третью кружку пива.

К тому же все знали, что скоро объявятся госпожа Элизабет фон Хагеманн и госпожа Китти Бройер и тоже захотят остаться на ужин.

Пауль подождал, пока удалилась Ханна, и только потом сердито покачал головой. Китти и Элизабет были его сестрами, но сейчас их присутствие казалось излишним – в доме и без них крутилось достаточно женщин.

– Эй, кухарка! – раздался сверху грубый незнакомый голос. – Чашку кофе! Но настоящего, зернового, а не этот суррогат!

Должно быть, это говорила повитуха. Пауль еще ни разу не видел ее лицо. Но судя по голосу, это была крепкая и очень решительная особа.

– Да, та еще заноза, – пренебрежительно произнес отец. – Та же штучка, что и медсестра, которую Алисия наняла два года назад. Как же ее звали? А-а, Оттилия. Та могла прикончить целый драгунский полк.

Внизу раздался звон дверного колокольчика. Раз, два – затем громкие удары кованого дверного молотка посыпались один за другим. Кто-то непрерывно барабанил по маленькой металлической пластине на двери.

– Ну, это Китти, – ухмыляясь, произнес Иоганн Мельцер. – Так может только она.

– Да иду уже, иду! – прокричала Ханна. Ее звучный, подобный колоколу, голос был слышен на всех трех этажах. – Ну что за день сегодня! Матерь Божья! Ну и денек!

Пауль вскочил и помчался вниз в парадную. Если только что визит Китти казался ему докучливым, то теперь вдруг он был рад ее приходу. Ничто так не изматывало, как пустое сидение и ожидание, а веселость Китти смогла бы отвлечь его от забот.

Уже спускаясь вниз по лестнице в парадную, он услышал ее взволнованный голос. Китти почти год была замужем за банкиром Альфонсом Бройером и находилась в интересном положении: через несколько месяцев должна была родить, чего, глядя на нее, никто бы не сказал. Она выглядела, как всегда, изящной и стройной. Только когда Пауль очень пристально присматривался к ней, то мог заметить под ее свободным платьем небольшую округлость.

– Ханна, милочка! Ну как же ты нерасторопна! Сколько нам пришлось стоять на улице под дождем! Умереть можно от этой мерзкой сырой погоды. А какого нашим бедным солдатам там, во Франции и в России. Как они, должно быть, там мерзнут! Хоть бы не простудились! Элизабет, прошу тебя, ну сними ты наконец эту шляпу. Ты выглядишь в ней чудовищно, твоя свекровь совсем лишена вкуса. Ханна, принеси-ка мне домашние тапочки, те маленькие, вышитые шелком. А что, ребенок еще не родился? Нет? Ну слава богу, а то я боялась все пропустить…

Сестры приехали без шофера – похоже, за рулем была Элизабет, так как Китти до сих пор так и не удосужилась научиться водить машину. К тому же в этом не было никакой нужды, ведь банковский дом Бройера имел в распоряжении несколько автомобилей и шофера. Китти уже сняла пальто, шляпу и обувь, а Элизабет все еще стояла перед овальным зеркалом в стиле ампир, рассматривая в нем свое обиженное лицо.

Пауль подумал о том, что при всей своей непосредственности Китти иногда могла быть довольно бессердечной, и громко сказал:

– А я нахожу, что шляпка тебе очень к лицу, Лиза. Она делает тебя…

Продолжить фразу он не смог, так как Китти бросилась ему на шею, расцеловав его в обе щеки.

– Бедный, бедный мой Поль. Уж мне-то известно, как это ужасно чувствовать себя будущим отцом, – захихикала она. – Вы сделали свое дело и больше не нужны. А дальше это уже наша забота, не так ли, Лиза? Ну что мужчине делать с младенцем? Кормить грудью? Прикармливать? Убаюкивать? Этого он не может. Вообще ничего не может…

– Ты не во всем права, сестричка, – смеясь, сказал Пауль. – А кто тогда позаботится о том, чтобы у матери с ребенком была крыша над головой и еда?

– Ну да, – пожала плечами она и отпустила его, надевая изящные домашние тапочки, которые Ханна поставила перед ней на пол. – Но этого все-таки маловато. А вот в Африке, знаешь ли, негры делают будущим отцам глубокую рану на ноге и посыпают ее солью. Мне это кажется весьма разумным – так мужчины по крайней мере прочувствуют боль, что испытывают женщины во время родов…

– И ты находишь это разумным? Да это варварство!

– Ну какой же ты трусишка, Поль! – захихикала она. – Но не беспокойся: в нашей стране этот обычай еще не вошел в моду. А где же мама? Там наверху, у Мари? А вы что, позвали эту мерзкую старую повитуху? Эту стерву? Она была у моей подруги Доротеи, когда та рожала. И представь себе, Поль, страшно напилась. Когда она взяла на руки младенца, то чуть не уронила его…

Пауль содрогнулся от ужаса. Ему оставалось только надеяться, что его мать выбрала повитуху, хорошо знающую свое дело. Когда он задумался над этим, возбужденный ум Китти был занят уже совсем другими вещами.

– Ну идешь же ты, наконец, Элизабет? Боже мой, в этой шляпе ты как гренадер на поле битвы! Такая же разъяренная и отчаянная. Ханна! Ну куда же ты запропастилась? А от Гумберта есть весточки? Он в порядке? И он вам исправно пишет? Нет? Ох, как жаль! Ну пошли же, Элизабет! Нам нужно скорее подняться к Мари: что она о нас подумает, если мы тут, в доме, а о ней совсем забыли…

– Не знаю, найдется ли сейчас у Мари время для тебя… – возразил Пауль, но Китти уже бежала вверх по лестнице, так легко, словно вовсе не была беременна.

– Приветствую тебя, папочка! – Она быстро пронеслась по коридору – и уже поднялась еще на один этаж, туда, где находились спальные комнаты. Что там творилось, Пауль не мог бы отгадать при всем желании. Но он мог предположить: Китти попала в самый разгар происходящего и теперь могла наблюдать за тем, что ему как будущему отцу решительно возбранялось видеть.

– Как дела у папы? – спросила Элизабет, наконец-то решившись снять шляпу и пальто. – Смею надеяться, что все эти треволнения не повредят ему.

– Думаю, уж с ними-то он как-нибудь справится. А ты не хочешь присоединиться к дамскому обществу? Или составишь компанию нам с папой?

– Пожалуй, останусь здесь. Хотела обговорить с ним кое-что.

Пауль испытал облегчение от того, что хотя бы Элизабет останется с ними в столовой, если уж Китти так захотелось подняться наверх. О, боже праведный, только бы все поскорее закончилось! Мысль о том, что его Мари приходится терпеть страшные боли, была для него невыносима. Разве не он сам был причиной всего этого? Кто, как не он, хотел этого ребенка?

– У тебя такое лицо, будто ты ежа проглотил, – не без ухмылки произнесла Элизабет. – Да радоваться надо. Ты же станешь отцом, Пауль.

– А ты – тетей, – добавил он без особого восторга.

Иоганн Мельцер просматривал в столовой последний номер «Аугсбургских известий», он хотел еще раз прочитать все заметки о ходе войны. Если верить энтузиазму, с которым были написаны сообщения, можно было подумать, что Россия уже почти повержена, да и с французами скоро будет покончено. Между тем шел уже третий год войны, и Иоганн Мельцер, несмотря на свою верность кайзеру, был реалистом, а значит, и скептиком. Тот восторг, который охватил их всех в начале кампании, уже давно улетучился.

– Папа, а разве тебе можно пить? – возмутилась Элизабет. – Ты же знаешь, что доктор Грайнер запретил тебе алкоголь!

– Какая чепуха! – сердито возразил он.

Уже давно все обитатели виллы смирились с тем, что Иоганн Мельцер был весьма своенравным пациентом, и даже мама уже перестала надоедать ему предписаниями и предостережениями. Но Элизабет не переставала поучать отца. Кто-то же должен был, в конце концов, позаботиться о его здоровье.

– А что господин лейтенант пишет о войне на Западе? – поинтересовался он, пожалуй, с одной целью – чтобы избежать дальнейших предостережений. Элизабет вот уже год как была замужем за майором Клаусом фон Хагеманном. Они поспешно отпраздновали свадьбу – буквально через несколько дней после начала войны, так как Клаус фон Хагеманн вместе со своим кавалерийским полком участвовал в кампании на реке Марна. А затем, в начале 1915 года, связали себя брачными узами и Мари с Паулем, и Китти с банкиром Альфонсом Бройером.

– Да, как раз сегодня пришло известие от Клауса, – сообщила Элизабет и, порывшись в своей сумочке, достала открытку полевой почты. – Сейчас он стоит со своим полком под Антверпеном, но, похоже, скоро получит приказ двинуться маршем на юг. Куда точно, он, конечно, не может написать…

– Ага, на юг, – проворчал Иоганн Мельцер. – Ну, а у тебя дела идут по-прежнему хорошо?

Элизабет покраснела под пристальным взглядом отца. В октябре прошлого года ее муж на несколько дней приезжал в отпуск домой – исполнить свой супружеский долг. Как же она надеялась, что в этот раз наконец-то забеременеет. Но напрасно. Эти противные месячные начались неумолимо точно в срок и, как всегда, вызвали лишь головную боль и спазмы живота.

– Да, у меня все хорошо, папа. Спасибо, что спросил…

Пауль придвинул к ней тарелку, чтобы она положила себе еды. Сам он не мог проглотить ни кусочка. А вот Элизабет не могла устоять при виде жирной ливерной колбасы. Бог ты мой, и чего это Пауль так волнуется? Ну да, Мари переживала сейчас не самое лучшее время, но у нее же будет ребенок. И Китти была в интересном положении. Вот только ей одной Бог отказал в материнском счастье! Она с самого начала знала, что так будет. Китти всегда была солнечным ребенком, баловнем судьбы, милой маленькой феей. Какое бы желание она ни загадала, оно исполнялось, как по мановению волшебной палочки. На нее буквально сыпалась манна небесная. Элизабет пришлось взять себя в руки, чтобы не утонуть в жалости к самой себе. Но теперь она была полна решимости по крайней мере по-своему выполнить долг перед кайзером и отечеством.

– Знаешь что, папа, – начала она, улыбаясь, как только Пауль снова вышел в коридор. – Я полагаю, у нас нет другого выбора, учитывая наше общественное положение и то, что у нас на вилле так много места. Клаус сказал мне совершенно однозначно, что он не понимает, почему ты медлишь, в конце концов, это же наш долг перед отечеством…

– Собственно говоря, о чем это ты? – подозрительно спросил Иоганн Мельцер. – Уж не об этой ли безумной идее – разместить у нас дома лазарет? Выброси это сейчас же из головы, Элизабет!

Она знала, что он скажет «нет», но ни в коем случае не должна была падать духом. Мама, можно сказать, уже почти согласилась с ее планами, и фрау фон Зонтхайм устроила у себя лазарет, и родители ее лучшей подруги Доротеи отдали под госпиталь один из своих домов. Разумеется, только для офицеров, а не для каких-нибудь завшивевших, неотесанных мужланов.

– В холле хватит места как минимум для десяти кроватей, а в бельевой можно было бы разместить операционный зал…

– Нет!

В подкрепление своих слов Иоганн Мельцер потянулся за бутылкой виски и налил себе приличную порцию. Потом он принялся доказывать, что в холле постоянно дует, а сквозняк для больных людей чрезвычайно опасен, к тому же там нет света, кроме того, всякий, входящий в дом, будет проходить мимо коек с больными, и вообще это все-таки парадная, а не проходной двор.

– Папа, но ты забыл, что есть второй вход – со стороны сада через террасу. А от сквозняка защитят прочные гардины. Нет, я полагаю, холл как раз очень подходит для этих целей: он просторный, хорошо проветривается и туда легко попасть из хозяйственных помещений…

Иоганн Мельцер опрокинул бокал и резким движением поставил его на стол.

– Пока я здесь еще имею право голоса, до этого безобразия дело не дойдет. Нам и без того столько дыр надо залатать, и с фабрикой забот хватает. – Элизабет только открыла рот, чтобы возразить, но отец опередил ее. – Я даже не знаю, сколько еще смогу платить зарплату своим рабочим и сколько вообще смогу продержать их, – разволновался он. – Хлопка нет с самого начала войны, с шерстью тоже туго, а чтобы прясть из пеньки, нужны специальные станки, которых нет. Так что оставь меня в покое с этой бредовой идеей, иначе я…

Тем временем в коридоре все пришло в движение. Слышен был взволнованный голос Китти, наверху хлопала одна дверь за другой, Эльза пронесла по коридору корзину, полную простыней. Элизабет ужаснулась, увидев на белоснежных тканях яркие пятна крови.

– Поль, у тебя дочь! – прокричала сверху Китти. – Милая крошечная дочурка. О, боже, она такая маленькая, но у нее уже есть ручки и ножки и даже пальчики с ноготками. Повитуха передала ее Августе, чтобы та ее искупала…

Пауль взбежал по лестнице – ну должны же его наконец пустить к Мари, но на полпути Китти бросилась ему навстречу и от счастья разрыдалась прямо у него на плече.

– Ну отпусти же меня, Китти, – нетерпеливо бросил он, пытаясь высвободиться.

– Да, да, сейчас, – всхлипывала Китти, продолжая крепко держать его в своих объятиях. – Ну подожди же, ее сначала искупают. А потом запеленают и тогда уж вручат тебе. Ах, Поль, какая же она очаровательная. А Мари вела себя так мужественно. Я точно так не смогу, я уже сейчас это понимаю. Я буду орать на весь Аугсбург, если мне придется терпеть такие муки…

На пороге из коридора в столовую Элизабет рассерженно вздохнула: ну ни раньше, ни позже, именно сейчас Мари нужно было разродиться! У нее в запасе было еще столько хороших аргументов, которые уж точно прижали бы отца к стенке, а теперь он поднялся и тоже вышел в коридор.

– Девочка, – недовольно сказал он. – Ну ладно, главное – чтоб мать с ребенком были в добром здравии.

Ему пришлось посторониться, поскольку Августа проносила мимо деревянную колыбель, ту самую, в которой когда-то лежали Пауль и обе его сестры. Колыбель принадлежала когда-то фон Мейдорнам, фамильной ветви из Померании, и в ней укладывали спать наверняка далеко не одного отпрыска аристократической семьи.

– Мари! – позвал Пауль, поднявшись наверх. – Мари, дорогая! Ты хорошо себя чувствуешь? Ну позволь же мне наконец войти к тебе!

– Пусть подождет! – донесся властный голос повитухи.

– Эта особа чудовищна! – возмущенно произнесла Китти. – Когда я буду рожать, я ни за что не подпущу к себе эту мегеру. Ведет себя так, словно вся вилла принадлежит ей. Представляешь, она раздавала команды даже маме…

Наконец Элизабет нехотя решилась покинуть столовую и поучаствовать в происходящем в доме. Все-таки было страшно любопытно взглянуть на младенца. Подумать только – девочка! Так и надо Мари. Как разочарован этим известием папа. Он так надеялся на мальчика, продолжателя его текстильного дела…

Было слышно, как наверху перешептывались, Пауль стоял у лестницы рядом с Китти, на их лицах было смятение. Как странно, подумала Элизабет. Неужели Мари так плохо? Может, она потеряла слишком много крови? Неужели она так обессилила, что может даже умереть?

Вдруг Элизабет почувствовала, как у нее сильно забилось сердце – поднимаясь по лестнице, ей пришлось даже держаться за перила. О, боже! Да, хорошо, может быть, у Мари немного поднялась температура, но чтобы сразу покинуть сей мир… Ну уж нет!

Открылась дверь в спальную комнату, откуда вышла мама. Бедняжка, она была совершенно вне себя. Лицо раскраснелось, блузка была вся в мокрых пятнах, а когда она заправляла за ухо выбившуюся прядь волос, у нее даже дрожали руки.

– Пауль, мой дорогой Пауль…

– Ради бога – мама! Что произошло?

Он бросился на нее, не в силах больше говорить.

– Это… Это просто невероятно, – всхлипывая, произнесла Алисия Мельцер. – У тебя сын.

Никто не понял смысл этих слов, тем более Элизабет. Только что была дочь, а теперь вдруг сын. Повитуха, что ли, спьяну перепутала, не отличив мальчика от девочки?

– Что, сын? – пробормотал Пауль. – То есть не дочь, а сын? Ну, а что с Мари?

Алисия прислонилась к стене, закрыв на секунду глаза и приложив к горячему лбу тыльную сторону ладони, и улыбнулась:

– Пауль, твоя жена родила двойню. Девочку и мальчика.

– Как Мари себя чувствует?

– Ну, только что чувствовала себя отлично…

Элизабет остановилась посреди лестницы. Мгновенно ее страх перерос в волну гнева. Двойня! Непостижимо, вот это да! Похоже, некоторым мало одного. И кажется, к тому же Мари была жива и здорова. В этот момент она услышала звуки, очень слабые и сдавленные, похожие на писк, как будто младенцу пришлось очень сильно напрячься, чтобы выдавить их из себя. Сердце Элизабет сжалось, ее охватило чувство огромной нежности. Какие же они, должно быть, крошечные, ведь им вдвоем пришлось делить утробу своей матери.

Наконец-то показалась повитуха, крепкая особа с седыми волосами и пухлыми щеками, изборожденными красными прожилками. На ней был свежий накрахмаленный белый фартук, который она, вероятно, только что повязала поверх черного платья. А в ее крепких руках, согнутых в локтях, лежали два белых пакета. Новорожденные были завернуты в конверты, из которых виднелись только их розовые головки. Сморщив лоб, Пауль уставился на своих детей. Весь его вид говорил за себя: он был ошеломлен и не мог поверить своим глазам.

– Но они… Они же здоровы или?.. – спросил он повитуху.

– Ну конечно же здоровы!

– Я только имел в виду… – пробормотал Пауль.

Он вовсе не производил впечатления гордого отца, вытаращенными глазами разглядывая своих крошечных младенцев. Сморщенные личики, узкие прорези глаз, маленькие дырочки на носиках. Только их рты казались большими. Один из них куксился, издавая слабые, странно сдавленные звуки.

– А кто из них мальчик? – пожелал узнать Иоганн Мельцер, поднявшись вслед за всеми наверх.

– Вот этот крикун. Весит меньше своей сестры, но уже сейчас готов жаловаться на весь белый свет.

Повитуха ухмыльнулась – кажется, она одна была довольна результатами своих усилий. И теперь наконец была не против того, чтобы Пауль зашел в спальню.

– Мари! – услышала его негромкий возглас Элизабет. – Моя бедная милая жена. Что тебе пришлось вынести! Как ты? Они великолепны… наши детки… наши детки…

– Они тебе нравятся? – спросила Мари и тихо засмеялась. – Двоих одним махом – довольно практично…

– Мари, – зашептал Пауль с захлестнувшей его нежностью. Правда, Элизабет не разобрала, что он сказал еще, да это и не было предназначено для любопытных ушей.

Вдруг она почувствовала комок в горле. Как же все это трогательно, и как бы ей хотелось, чтобы ее Клаус тоже когда-нибудь произнес для нее такие нежные слова благодарности. Она пошла обнять мать и тут вдруг заметила, что плачет.

– А имена уже есть для обоих? – поинтересовалась повитуха.

– Ну конечно же, – ответила Алисия Мельцер, погладив по спине Элизабет. – Девочку назовем Доротея, а мальчика – Леопольд.

– Додо и Лео! – воскликнула с восторгом Китти. – Папочка, тебе придется открыть бутылки с шампанским, а я наполню бокалы. Ах, если бы здесь сейчас был наш милый Гумберт. Никто не мог так ловко разливать и подавать, как он. Ну пошли, пошли – этим двоим надо сейчас так много сказать друг другу…

И все отправились в красный салон. Послали за Эльзой, чтобы та принесла фужеры, а глава семьи спустился в подвал за шампанским. По случаю радостного события и прислуге полагалось выпить по глотку за новорожденных отпрысков Мельцеров. Китти наполнила фужеры, а Алисия позвала с кухни повариху и Ханну. Поднос с шампанским Эльза принесла и наверх в спальню, она поднесла игристое вино сначала счастливым родителям, а потом Августе и повитухе.

– За здравие новых граждан Земли! – воскликнул Иоганн Мельцер. – Да хранят их святые ангелы Божьи, так же как они охраняют наше дорогое отечество и нашего кайзера…

Подняли тост за Додо и Лео, за Мари, молодую мать, за новоиспеченную родительскую чету и конечно же за кайзера. Повариха Брунненмайер заявила, что уже давно знала – госпожа носила двойню, поскольку у той потолстели ноги. А Ханна попросила, чтобы потом ей разрешили возить детей в коляске на прогулки. Это ей было позволено при одном условии – только в сопровождении гувернантки, которую еще предстояло найти.

– Как давно у меня не было так легко и радостно на душе, – призналась Алисия, когда осталась наедине с семьей. Ее глаза сияли, после всех треволнений сегодняшнего дня она захмелела, выпив всего-то полфужера шампанского. – У меня такое чувство, будто вернулись старые времена, когда мы с тобой, Иоганн, были совсем молодыми. А наши дети еще маленькими. Помнишь? Их веселый смех в зале. Как они резвились в парке, а садовник не знал, что с ними делать…

Иоганн Мельцер только пригубил шампанское. Он отставил бокал, чтобы заключить в объятия свою жену – это был жест, от которого они уже давно отвыкли. Элизабет увидела, как ее мать с улыбкой закрыла глаза и прижала свою горячую щеку к плечу мужа.

– Да благословен тот, кто может оглянуться на счастливо прожитые годы, – пробормотал он. – Это те несметные богатства, которые не отнять никому.

2

– Ну чего ты так долго копаешься? – упрекнула Эльза Ханну. – Я уже битых четверть часа стою и жду тут под дождем! Если мы сегодня не принесем домой ни мяса, ни колбасы, то я обязательно скажу госпоже, кто в этом виноват.

Эльза была в дурном расположении духа и не преминула дать почувствовать свое настроение и Ханне. Да, уж такой она была, эта незаметная тихоня Эльза. Она никогда не осмелилась бы обидеться на Августу, умеющую дать отпор, и уж тем более на энергичную кухарку. А уж по отношению к господам она была само смирение и покорность. Но Ханна, которую почем зря все ругали и бранили, стала для горничной Эльзы девочкой для битья.

Ханна волокла огромную корзину с ручками, в которой лежал мешок из грубого полотна, в надежде, что удастся раздобыть хоть немного картошки.

– Мне еще надо было вымыть посуду и принести ведро угля, – сказала она Эльзе, поджидавшей ее под крышей крыльца между входных колонн. Собственно говоря, она не имела права там стоять, поскольку для персонала были предназначены два боковых входа. Но из-за дождя она ждала здесь, так что, вообще-то, ни на пальто, ни на шляпу Эльзы не упало ни капли.

– Ну и погодка, – проворчала горничная, когда ей пришлось покинуть сухое местечко и вместе с Ханной отправиться в путь. – Дождь идет и идет. Только бы не простудиться. Ну иди хотя бы прилично, Ханна. А то ты мне всю юбку забрызгаешь. Ты вообще хоть что-нибудь можешь делать как надо? Даже идти ровно не можешь. Смотри, чтобы корзина не…

Она вскрикнула, как-то смешно вскинув руки, покачиваясь, шагнула вперед и споткнулась о сук, оторванный ветром от старого каштана и упавший на дорогу. А в довершение всего еще угодила в лужу и промочила свой левый башмак, и без того уже дырявый.

– Будьте осторожнее, Эльза, тут на дороге сук, – проговорила Ханна с серьезным выражением лица, в душе злорадствуя.

О, как же Эльза разозлилась! Ханна была совсем не виновата в этом невезении, но чтобы ее обругать, можно всегда найти причину. Уж этот ее острый язычок. И ее неуклюжесть. Вчера ночью, когда она мыла дорогие хрустальные бокалы из-под шампанского, один разбился.

Пока они шли через парк, Ханне пришлось выслушать кучу упреков. Но все же это мало ее волновало: она думала о том, как Эльзе, должно быть, противно идти в хлюпающем башмаке. Ей тоже досталось – весь подол ее юбки был в грязи.

Когда они свернули на улицу, то вдалеке, среди фабричных зданий, старых сараев и яблоневых садов, она увидела остроконечную крышу ворот Святого Якова. Под моросящим дождем дома и башни города казались темно-серыми и малопривлекательными. Ханна поправила платок, прикрывая от дождя голову и плечи. Но это не очень помогло, и она быстро промокла.

– Так расстроить нашу молодую госпожу… А ведь она вчера стала матерью…

Ну что за чушь несла Эльза. Ведь молодой фрау Мельцер было абсолютно все равно, сколько там фужеров для шампанского – одиннадцать или двенадцать. И вообще юная фрау Мельцер всегда была на стороне Ханны. И молодой господин, ее муж. Ведь это именно он тогда, когда с ней произошел тот страшный случай на фабрике, привез ее в больницу. Он был добрым человеком, вовсе не таким, как его отец. Тот был ворчун и мог разделать своих подчиненных под орех. Только с Брунненмайер, кухаркой, все вели себя осторожно, даже сам директор Мельцер. К ней относились как-то по-особому, потому что та владела секретами кулинарного искусства. Эта Брунненмайер могла, конечно же, и отругать, но она всегда была открытой и честной и никогда не сплетничала за спиной. А вот Эльза с Августой… особенно Августа – ну и стерва же! Вот кого надо было опасаться. Особенно сейчас, когда ее муж Густав был на войне. До того, как его призвали, Августа была совсем другой – веселой, иногда даже добродушной. Теперь же она просто мегера.

Они вошли в город через ворота Святого Якова и с завистью посмотрели в сторону молодой четы, севшей в черный лимузин. Им-то хорошо и под дождем мокнуть не нужно. В городе было не так много частных авто, как раньше, топливо шло на нужды армии, однако такие богачи, как банкир Бройер, могли достать бензин. Однако господину Бройеру-младшему не помогло и все его богатство – пришлось, как и всем, идти на фронт.

На Максимилианштрассе и правда была одна лавка, где торговали картофелем. Там уже образовалась большая очередь, в основном из женщин, но были тут и дети, и старики, и инвалиды войны. Драгоценные картофельные клубни лежали в мешках в грузовике, а двое в униформе взвешивали их на весах, стоящих на деревянном ящике.

– Да, много нам не дадут, – заключила Эльза, – скажи, что нас десять человек. К тому же госпожа вчера родила двойню. Вот тебе деньги. И пеняй на себя, если тебя облапошат!

Эльза вырвала у нее из рук корзину для покупок, всучила мешок и подтолкнула ее к стоявшим в очереди. Ханна послушно встала в конец и сразу поняла, что мокнуть под дождем ей придется напрасно. Перед ней было человек тридцать, а то и больше, к тому же вперед протиснулась старушонка – она так ужасно дрожала, что ни у кого не хватило духа прогнать ее. Ханна с завистью посмотрела вслед Эльзе. С большой корзиной в руках та вошла в булочную и, наверное, уже покупала там свежий хлеб, а может быть, даже ароматные булочки. А потом она пойдет за молоком и маслом, и, возможно, вместо масла ей опять всучат этот мерзкий суррогат, «искусственный кулинарный жир», по поводу которого Брунненмайер всегда страшно ругалась.

– Посмотрите-ка на этот ленивый сброд, – сказала одна женщина в синем шерстяном пальто, стоявшая в очереди чуть впереди Ханны. – Только и делают, что сидят и болтают вместо того, чтобы работать.

Ханна с любопытством посмотрела в ту сторону, куда указала пальцем дама. Там рабочие ремонтировали мостовую – они были в оборванной, насквозь промокшей одежде, некоторые с непокрытой головой, так что по волосам их стекала вода. Это были военнопленные, которых конвоировали двое штурмовиков в униформах.

– У них перекур, – сказал один молодой человек. Он был бледен и старался держаться прямо, но во время движения при каждом шаге непроизвольно покачивался из стороны в сторону – все из-за протеза на правой ноге. – Бедолаги. А ведь они ничего не сделали, просто пошли на фронт защищать свое отечество.

– Эти грязные русские, – настырно повторяла дама в шерстяном пальто. – Вшивые и наглые. А как эти парни пялятся на девчонок. Берегись их, малышка!

Малышкой она назвала Ханну, которая, широко открыв глаза, сочувственно смотрела на изможденные фигуры. Эти военнопленные вовсе не казались ей опасными, скорее они выглядели полуголодными и истосковавшимися по своей родине. Что же это за сумасшествие – война! Да, сначала все были так воодушевлены. «Мы разобьем их наголову, этих французиков, и на Рождество вернемся домой», – говорили везде и всюду. Фрау Мельцер-младшая и ее золовки ездили на вокзал, а с ними Эльза, Августа и она, Ханна, с корзинами, полными бутербродов и пирогов. Они раздавали все эти вкусности солдатам, а после длинные эшелоны увозили их на запад. Повсюду махали флажками, и все были словно в каком-то головокружительном опьянении. За императора. За наше отечество – Германию. В школах отменялись занятия, что Ханне вообще-то очень нравилось. Двое ее братьев добровольцами ушли на войну. Какими же они были гордыми, когда их взяли и даже дали обмундирование. Но оба погибли в первый же год: старший умер от лихорадки, а младшего смерть настигла где-то во Франции, на реке с названием Сомма. Парижа он так никогда и не увидел. А Ханна так и не дождалась обещанной открытки с видом на город, которую он собирался прислать, когда с победой войдет во французскую столицу.

Сейчас, когда шел уже третий год войны, Ханна поняла, что их тогда обманули. Якобы к Рождеству снова все вернутся домой. Война поселилась в стране и, словно злой дух, пожирала все, что ей попадалось. Хлеб и мясо, мужчин и детей, деньги, лошадей, бензин, мыло, молоко и масло. Казалось, что этому чудовищу все мало и оно никогда не насытится. Они собирали старую одежду, металл, резину, косточки от фруктов и бумагу. А еще ценились женские волосы. Скоро война доберется и до их душ – если она уже не завладела ими…

– Эй, малышка, проснись, – преврал ее размышления молодой человек с деревянной ногой. – Твоя очередь.

Она вздрогнула, до нее дошло, что отстояла очередь она не зря: мужчина взвесил два фунта и кивком головы дал знак их забрать.

– Всего на двадцать четыре пфеннига.

– Но мне нужно больше, – ответила Ханна. – Нас десять душ, в том числе роженица, вчера родила двойню…

В очереди раздались недовольные крики и смех. А у кого-то дома шесть голодных деток да еще престарелые родители.

– Что, двойня? – выкрикнул один остряк, он был совсем низенький росточком. – А я один из «пятерни»!

– А я из целой сотни…

– Спокойно! – сердито ответил мужчина, взвешивающий картошку. Он устал, к тому же у него сильно болели руки. – Два фунта – и все. А кому не нравится, вообще ничего не получит. Все! Баста!

Картофелины, посыпавшиеся в мешок Ханны, были совсем маленькие. Пожалуй, каждому достанется не больше двух, прикинула она.

Ее потеснили в сторону, и следующему в очереди отсыпали его два фунта. Ханна взглянула на грузовик – там осталось всего несколько мешков. Ну вот, Эльза опять будет ругать ее, а разве она виновата, что ей не дали больше. Она неуверенно потопталась на месте, размышляя, не встать ли еще раз очередь: может, мужчина ее не узнает и даст еще два фунта. И тут она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Долгий взгляд темных глаз. Это был один из военнопленных, работавших на мостовой. Они снова принялись за работу. Худой парнишка с довольно бледным лицом, на его щеках и подбородке пробивался первый темный пушок. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на нее. На мгновение по его лицу проскользнула улыбка. Но потом кто-то толкнул его в плечо, он схватил кирку и, взмахнув, вонзил ее в булыжник мостовой. Какое-то время он работал без перерыва, яростная сила его движений удивила Ханну. Она недоумевала, откуда у него столько энергии, ведь вряд ли его хорошо кормили.

«Русский, – подумала она, – и довольно симпатичный. Хотя наверняка завшивевший».

– Да вы гляньте-ка на нее! – раздался визгливый женский голос, слишком хорошо знакомый ей. – Что, засматриваешься на мужиков? Ну что за фрукт я вырастила. Что, стала слишком благородной, чтобы поздороваться с матерью?

Ханна обернулась и с ужасом увидела свою мать – у нее было красное лицо, а шляпа надета задом наперед. Что, уже напилась, с утра пораньше?

– Доброе утро, мама. Что, ты тоже за картошкой?

Запах перегара, исходящий от женщины, сразу подтвердил догадки. Грета Вебер была не единственной, уволенной с фабрики в прошлом году. И теперь жизнь ее катилась под откос, все дальше и дальше.

– За картошкой? – проскрипела она и хрипло рассмеялась. – А откуда у меня деньги на картошку? Разве ты не знаешь, что я теперь ничего не могу заработать, дорогуша. Это твой хозяин, господин директор, молодой Мельцер, выгнал меня. И это после того, как я десять лет верно отстояла за прядильным станком. А он просто взял и вышвырнул меня на улицу!

Ханна на это ничего не ответила, она знала по опыту, что возражать бесполезно, даже если мать вылила ушат лжи – «десять лет верно отстояла…». Ну хоть бы не орала, ведь все поймут, что она пьяна в стельку! И откуда у нее деньги на шнапс? Отец был на фронте, а оба младших брата ютились у дальней тетушки в Беблингене.

– Ты моя единственная опора, деточка моя, – прохрипела Вебер, схватив Ханну за руку. – Все сгинули кто куда. Оставили меня одну-одинешеньку мерзнуть и голодать…

– Мне очень жаль, мама. Когда получу зарплату, смогу и тебе дать немного. Но это будет только в конце месяца…

– Что ты тут городишь? Конец месяца только что был. Хочешь меня обмануть, Ханна? Обмануть свою собственную мать? Да чтоб у тебя руки отсохли…

Мать так крепко схватила ее, что Ханне пришлось сцепить зубы, чтобы не закричать. Она попыталась высвободиться, но у Греты Вебер было на удивление много сил, даже в пьяном состоянии.

– Сначала ты дашь мне денег! – завопила она, дергая Ханну из стороны в сторону. – Давай гони! Или ты хочешь, чтобы твоя мать подохла от голода, ты, неблагодарная свинья? Посмотрите-ка, какие у нее красивые башмачки. И платок из добротной шерсти. А мать должна ходить в лохмотьях…

– Но тебе же нужен только шнапс… – вымолвила Ханна, отчаянно пытаясь высвободиться из ее рук.

– И это говоришь мне ты? – яростно завопила мать. – И ты говоришь это своей родной матери? Ну вот, получай!

И она отвесила Ханне крепкую затрещину. Мать, вырастившая четырех пацанов и дочь, знала, как бить. Ханна вскрикнула от испуга и отступила назад, выронив из рук мешок с картошкой. И хотя она тут же наклонилась за ним, мать сгребла добычу быстрее, чем Ханна успела подумать.

– Пока возьму это, а завтра приду к вам на виллу – за деньгами…

– Нет! – закричала Ханна, пытаясь вырвать у матери мешок. – Это не моя картошка, а господская. Отдай…

Но это уже не имело смысла: Грета Вебер успела перебежать на другую сторону улицы, и как нарочно, в это время проезжала лошадиная повозка, груженная пивными бочками. Еще чуть-чуть – и Ханна попала бы под копыта старой клячи.

– Ты что, ослепла и оглохла, девка? – в ярости набросился на нее кучер. – Ох уж эти бабы, и куда они только смотрят!

Когда Ханна наконец перешла дорогу, мать уже давно исчезла из виду, скрывшись меж домов. Но даже если бы Ханна догнала ее, Грета Вебер ни за что не отдала бы ей мешок, а скорее всего побила бы ее.

«Как пить дать, обменяет сейчас картошку на шнапс, – удрученно подумала Ханна. – Зайдет сейчас в ближайшую пивнушку и будет торговаться».

Как же не повезло ей с матерью. Слава богу, что хотя бы Эльза не видела эту сцену, а то потом разболтала бы на кухне, мол, Ханна вышла из «плохой семьи» и как бы снова туда не вернулась. Но ведь раньше такого не было, и мать старалась, работала. Правда, это было давно, но Ханна хорошо это помнила. И отец тогда еще был, все время пьяный, и бил их всех постоянно. А мать частенько, пытаясь защитить детей, подставляла под его кулаки свое тело. Тогда она еще зарабатывала деньги шитьем, а братья ходили в школу. Но потом сама Грета Вебер начала прикладываться к бутылке и на фабрике норму уже не выполняла. Под конец господин Мельцер-младший только из сочувствия давал ей какую-нибудь подсобную работу.

Ханна прикидывала, как выпутаться сейчас из неприятной ситуации. Взглянув на грузовик, она поняла, что там остались лишь пустые мешки. Мужчины уже уложили весы в большой ящик, а потом, подняв его на машину, сами забрались в кабину. Раздался грохот мотора, и грузовик медленно двинулся, чуть не задавив отпрянувших от него людей – те еще надеялись заполучить хоть пару картофелин. «Ну пока все не так уж и плохо», – подумала про себя Ханна. Она могла рассказать Эльзе, что ей ничего не досталось и она напрасно простояла в очереди. Но загвоздка была в том, что денег-то у нее тоже не было. Как-никак, а двадцать четыре пфеннига. На них можно было купить буханку ржаного хлеба. Или два яйца. Или целый литр молока…

Она обернулась, размышляя, не зайти ли ей в молочный магазин, Эльза, наверное, была там. К тому же хоть на пару минут можно было укрыться от дождя, который становился все сильнее: платок промок насквозь, и вода стекала по шее. Как раз в тот момент, когда она наконец решилась войти в магазин, она снова встретилась взглядом – ну почему бы и нет – с темными глазами незнакомца. Русский пленный стоял, согнувшись, с киркой в руках, повернув голову в сторону Ханны. Когда она прошла мимо него, направляясь в молочный магазин, он проводил ее взглядом, в котором читалось непонимание и сочувствие. И только когда раздался гневный приказ, он продолжил работу.

«Этого мне еще не хватало, – подумала Ханна. – Наверно, он считает, что картошку у меня украла воровка. Слава богу, он не знает, что эта воровка – моя мать. А собственно, какое мне дело до того, что подумает обо мне этот русский? Мне абсолютно все равно. Какой наглый парень! Все время глазеет на меня! Уж лучше бы его отправили в Россию – пусть там пялится на девчонок».

Не успела она войти в молочный магазин, как увидела Эльзу, выходящую из мясной лавки. Горничная была уже не первой молодости – ей было где-то за сорок. Она остановилась на тротуаре перед магазином и простовато улыбнулась, как делала всегда, когда разговаривала с кем-то выше ее статусом. Действительно, следом из магазина вышла женщина, одетая во что-то темное, на ее голове была жутко старомодная шляпа. Ну как было не узнать эту шляпу? Конечно, она принадлежала фройляйн Шмальцлер, работавшей на вилле в должности экономки. Полгода назад госпожа «отдала ее на время» своей дочери Китти, чтобы Шмальцлер помогла ей обустроить дом и нанять прислугу. Августа рассказывала, что на прекрасной городской вилле Бройеров все шло «вверх тормашками». Прислуга чувствовала себя более чем вольготно, а госпожа писала картины, молотком и резцом стучала по мраморным глыбам, и хозяйство ее ничуть не волновало.

Ну конечно же Шмальцлер как нельзя лучше подходила для такой работы. Ханна не очень любила экономку, но все-таки признавала, что у той был острый взгляд и она была весьма справедливой. О Ханне она была невысокого мнения. «Вряд ли из тебя выйдет когда-нибудь что-то путевое», – так она сказала Ханне несколько месяцев тому назад. И, возможно, была права.

Ханна остановилась, наблюдая, как Шмальцлер, стоя под раскрытым черным зонтом, болтала с Эльзой. Сейчас она наверняка расспрашивала ее о последних событиях на вилле. И та наверняка рассказала ей, как одна неуклюжая девчонка разбила на кухне хрустальный бокал. Вздохнув, Ханна вытерла с лица дождевые капли. Было холодно, она промокла до нитки. Ну сколько эти сороки будут еще стоять и трещать тут? Видно, Эльза совсем забыла про свой промокший насквозь башмак!

Казалось, она была в прекрасном настроении. Сделав на прощание книксен Шмальцлер, она с довольной улыбкой на лице направилась к Ханне, держа в руках наполненную до краев корзину. Ее хлебом не корми – дай посудачить и потрепаться.

– А вот и ты, – сказала она Ханне так, будто долго разыскивала ее. – А где же картошка?

Ханна, включив всю свою фантазию, начала описывать, как она стояла в очереди и как в тот самый момент, когда подошла ее очередь, картошка как назло закончилась. Согласно этой легенде, ей, к сожалению, не повезло.

Эльза все еще оставалась в хорошем расположении духа и, недовольно покачав головой, только спросила, не попыталась ли Ханна протиснуться вперед: уж на это ума у нее хватило.

– Да они там следили. Какой-то мальчишка хотел пробраться вперед, но одна женщина дала ему хорошенький подзатыльник.

– О, да, – вздохнула Эльза, – голод превращает некоторых людей прямо в диких зверей. – И протянула Ханне тяжеленную корзину. – Прикрой содержимое мешком, чтобы никто не увидел, что нам сегодня достались даже булочки.

Тут Ханна и села в лужу. Ведь мешка-то у нее не было, его забрала мать. И теперь не хватало только, чтобы Эльза спросила про деньги.

– А мешок… мешок я отдала…

Эльза прямо остолбенела от изумления. Ну это уж чересчур! Эта девчонка еще раздает вещи, принадлежащие господам!

– Отдала? Ты что, спятила?

Дело пахнет керосином. Чтобы выпутаться, Ханне надо было быстро что-то придумать.

– Да, я отдала мешок бедному калеке, – с невинными глазами сказала Ханна. – Он сидел там, около магазина, и дрожал от холода. У него совсем нет ног. Только две культи. Я отдала ему пустой мешок, чтобы он укрыл им плечи…

Это прозвучало так трогательно, почти как история о святом Мартине, поделившимся своей одеждой с нищим, просящим милостыню. Но Эльза скептически посмотрела на нее. Она знала, что если Ханне нужно было сочинить какую-то «сказочную историю», то фантазия ее была просто неисчерпаемой. Эльза обвела взглядом всю площадь у магазина, но не нашла там никакого нищего – там стояла лишь молодая женщина с ребенком и предлагала прохожим цветные почтовые открытки для отправки на фронт.

– Ну и куда же он делся, твой нищий?

– Наверно, ушел…

– На своих култышках, да? Ну уж это курам на смех! Наврала с три короба! Вот придешь домой, там тебе всыпят по первое число! Что-что, а порку ты заслужила…

«Да, это была не самая блестящая идея», – сказала про себя Ханна. И хотя повсюду можно было увидеть калек, передвигающихся на своих обрубках, все же она хватила лиху. Ханна уныло поплелась за Эльзой, которая браво зашагала в сторону ворот Святого Якова, храня грозное молчание.

Да, ее опять накажут, возможно, вычтут убытки из жалованья, к тому же из того немногого, что она скопила, придется отдать еще двадцать четыре пфеннига. Дай-то бог Эльза не потребует их, пока они не доберутся до дома. Но Ханна была готова вынести все мыслимые огорчения и наказания, только бы никто не узнал, что произошло на самом деле. Ей было слишком стыдно за свою мать.

– Даже не рассчитывай ни на какую булочку, – опять завелась Эльза. – Булочки только господам. Но даже если что и останется, то другие заслужили это больше, чем ты.

Ханна молчала. Что она могла возразить? Она вдыхала аромат этих аппетитных, поджаренных до золотистого цвета булочек, который проникал даже сквозь мокрый бумажный пакет. Боже, какой же это был аромат! Их пекли из белой муки, добавляя немного молока, соли и дрожжей. Это было настоящее пышное лакомство. Не то что ржаной хлеб, твердый, как камень, и темный, к тому же с опилками – как уверяла повариха.

– Каждый получит то, что заслужил, – съязвила Эльза. Похоже, ей было приятно снова найти повод отчитать Ханну.

«Как же подло, – с горечью подумала Ханна. – Как несправедливо! Ведь я не сделала ничего плохого!»

Вдруг ее левая рука сама полезла в пакет и достала из него круглую булочку. А то, что произошло дальше, было ничем иным, как преступлением против кайзера и отечества. Но Ханна не могла иначе. Она держала булочку в руке, укрыв ее под платком, пока они не дошли до стройки. И тут в один миг круглая вкуснятина поменяла своего владельца.

Все это произошло буквально в мгновение ока, и знали об этом лишь двое: Ханна Вебер, помощница кухарки, и русский парень. Подарок быстро исчез у него под курткой.

3

Уже дважды секретарь Оттилия Людерс стучалась в дверь бюро Пауля, чтобы спросить, не подложить ли молодому господину дров. Но Пауль с усмешкой отказывался – что он, мерзляк, что ли. Там, в цехах, где работали женщины, тоже не топили. Людерс хотела было сокрушенно вздохнуть, но вместо этого поставила ему на письменный стол чашку с эрзац-кофе, хотя он вообще-то ее не просил. Секретарь считала, что в такое холодное зимнее утро просто необходимо выпить чего-нибудь горячего.

– Мило с вашей стороны, фройляйн Людерс!

Пауль откинулся на спинку стула, чтобы критическим взглядом посмотреть на свой чертеж. «Если бы только Якоб Буркард, отец Мари, был жив. Он легко бы набросал чертеж этого станка».

Покачав головой, он взял ластик, что-то исправил, потом с помощью линейки и треугольника добавил к чертежу еще кое-какие детали, после чего удовлетворенно кивнул. Он не был гением, как бедный Буркард, зато он был хорошим практиком и неплохим бизнесменом. Надо попросить Бернда Гундермана из прядильного цеха взглянуть на его чертеж. Много лет назад Гундерман переехал сюда из Дюссельдорфа, где работал у Ягенберга. Тот уже в те времена занимался изготовлением бумажного волокна. Гигантские рулоны бумаги разрезались на полоски шириной от двух до четырех миллиметров, проклеивались на концах и вытягивались в нить. Из таких бумажных нитей можно было ткать материал. В основном это были грубые ткани, которые годились для мешков, переносных и приводных ремней. Из более тонких волокон можно было изготавливать и ткань для одежды. Правда, такой текстиль был весьма неудобен, его нельзя было стирать как обычно, а под дождем он промокал и приобретал совсем непрезентабельный вид. Но в связи с тем, что в рейхе катастрофически не хватало сырья, производство бумажного волокна набирало обороты. Ткацкая фабрика Мельцера была на грани закрытия, вот если бы удалось наладить производство этих волокон…

Ход его мыслей прервал тихий стук в дверь бюро.

– Пауль?

В душу закралось какое-то недоброе чувство. И с чего это вдруг отец постучал в дверь? Обычно он приходил в бюро сына в любое время без предупреждения, как ему заблагорассудится.

– Да, папа. Мне зайти к тебе?

– Нет-нет…

Дверь слегка дернулась, а потом распахнулась настежь, и Иоганн Мельцер вошел в кабинет. После перенесенного два года назад инсульта он сильно исхудал, стал седой как лунь, а его руки непрестанно дрожали. Уже целый год дела на фабрике шли совсем плохо, и это тоже не прибавляло здоровья. А ведь в начале войны фабрика процветала, выпуская хлопчатобумажные и шерстяные ткани для военных униформ. Предприятие имело такое большое значение, что его молодой директор Пауль Мельцер даже был освобожден от службы…

– Пауль, тут почта для тебя.

Мельцер протянул сыну письмо, положил его на чертеж, освещаемый настольной лампой, а затем на шаг отошел от стола. Пауль впился взглядом в строчку с адресом отправителя. Магистрат города Аугсбурга, муниципалитет. Что-то внутри него отчаянно не хотело верить в эту превратность судьбы. Почему именно сейчас, когда он так радовался, что Мари счастливо разрешилась от бремени. Сейчас, когда он строил такие радужные планы.

– Когда пришло? – спросил он и поднес письмо ближе к лампе, чтобы разобрать почтовый штемпель. Письмо никак не могло прийти сегодня, так как было только начало девятого, а почтальон обычно приходил на фабрику около девяти.

– Позавчера, – глухо ответил отец. – В суматохе последних дней я забыл отдать его тебе.

Едва Пауль взглянул в отрешенное лицо отца, как сразу усомнился в правдивости его слов, но ничего не сказал. Он взял серебряный нож для писем, аккуратно вскрыл конверт и достал оттуда письмо. Какой-то короткий момент он тешил себя надеждой, что это мог быть простой запрос из муниципалитета, касающийся занятых на фабрике рабочих. Он еще не успел открыть письмо, как ему бросилось в глаза словосочетание «призывной ордер», напечатанное жирным шрифтом. В нем коротко и ясно сообщалось, что в среду, девятого февраля, он должен явиться на военную подготовку. С его особым статусом директора текстильной фабрики было покончено. А то, что он два дня назад стал отцом и теперь должен был оставить свою молодую жену, никого не волновало.

В бюро повисло тягостное молчание: ни Пауль, ни отец не хотели комментировать это сообщение словами, принятыми в таких случаях.

Как бы то ни было, это было правильно и справедливо – каждый должен выполнить свой долг перед отечеством. Но может ли он с радостью отправиться защищать кайзера и Германию, оставив Мари одну с двумя детьми? С другой стороны, трусливо уклониться, в то время как другие клали свои жизни на алтарь отечества, было бы позорно.

– Завтра, – сказал Пауль тихим голосом, в котором проскользнула злая усмешка. – Ну тогда ты принес мне письмо как раз вовремя, не так ли?

Отец кивнул и отвернулся. Он подошел к окну и уставился вниз, на пустой фабричный двор, освещенный четырьмя электрическими лампочками. Медленно светало, и скоро должны были погасить свет.

– Я позвонил медицинскому советнику доктору Грайнеру. Сегодня после обеда ты можешь явиться к нему.

Пауль с досадой вздохнул: что за делишки замышлялись за его спиной…

– И что это даст?

– Он может выдать заключение, что у тебя больное сердце. Или что-нибудь с легкими. Тогда, по крайней мере, тебя не отправят на фронт, Пауль. Ты же нужен нам.

Пауль помотал головой и ответил, что будет служить с честью – он не какой-нибудь жалкий дезертир. К тому же положение германских войск не столь плачевно, хотя во Франции они, пожалуй, немного застряли, но вот Россия уже на грани капитуляции.

– Если верить военным сводкам. – Иоганн Мельцер как-то странно подчеркнул эти слова.

Пауль снова сложил письмо с повесткой, вложил его в конверт и засунул во внутренний карман своего пиджака. Да, это было неизбежно. И поступить надо так, чтобы потом не было стыдно. Не один он получил такой приказ, а тысячи и сотни тысяч молодых людей во всей Европе – почему же именно он, Пауль Мельцер, должен был избежать этой участи?

– До обеда я буду здесь, отец, – произнес он с таким спокойствием, которое удивило его самого. – А время после обеда и вечер хотелось бы провести со своей женой и малышами.

Иоганн Мельцер кивнул. Он очень хорошо понимал сына.

– Не беспокойся, сын мой. Мне будет совсем не трудно снова одному управлять делами. Напротив, я даже рад этому, ведь работа для меня сродни источнику молодости.

– Папа, я закажу бумагорезательный станок. Вот чертежи. И еще специальную прядильную машину, которая будет скручивать бумажные полоски в нити. Взгляни – она будет выглядеть вот так…

Пауль слишком хорошо знал, что отец совсем не признавал эти «дурацкие матерьяльчики из кульков». Ткут из шерсти, шелка, хлопка или льна – но уж никак не из бумаги или целлюлозы.

Иоганн Мельцер не опускался до того, чтобы ткать дешевую эрзац-материю, к которой достаточно присмотреться, чтобы понять, что она никуда не годится. Говорили, что в Бремен из колоний пришли поставки с хлопком, но эти ублюдки оставили все сырье себе, для переработки на своих собственных фабриках.

– Ладно, посмотрим…

– Если война будет продолжаться, то это наш единственный шанс, отец.

Пауль решил не ходить вокруг да около, а завершить начатое. Как только отец покинул бюро, он позвал секретаршу фройляйн Людерс и продиктовал ей несколько писем. Надо было узнать цены на бумагу, да и на целлюлозу тоже, чтобы выгодно закупить сырье. Оттилия Людерс, как всегда, все тщательно застенографировала, потом напечатала письма и подготовила их к отправке.

– А потом положить вашему отцу на стол?

Эта Людерс – она думала вместе с ним. Очевидно, она знала, что завтра его здесь уже не будет. Возможно, ее коллега Хофманн стояла под дверью и подслушивала, поскольку сама Людерс этого никогда не делала. Обеим секретаршам пришлось урезать зарплату, как почти всем остальным служащим и рабочим фабрики. В первую очередь из-за них Паулю было жаль покидать свой пост. Он ведь отвечал за этих людей, находил заказы, выискивал новые пути, чтобы они смогли заработать себе на кусок хлеба. Сейчас на фабрике были заняты почти одни женщины; мужчин осталось совсем мало – лишь те, кто был или слишком стар, или непригоден для военной службы. Женщинам приходилось кормить свои семьи. Многие уже овдовели, но большинство вообще ничего не знали о судьбе своих мужей. Ни извещения, ни письма с фронта – пропал без вести.

В мыслях Пауль старался не забегать далеко вперед. Он любил Мари, они были женаты уже целый год. Господи, сохрани его самого и его молодую семью!

Следующее, что Пауль сделал – позвал рабочего Бернда Гундермана и показал ему свои чертежи. К несчастью, у того была не такая уж светлая голова, он лишь приблизительно мог вспомнить, какими были те большие станки у Ягенберга. Возможно, он узнал бы их, увидев перед собой в готовом виде, но в чертежах он ровным счетом ничего не смыслил. Рабочий с готовностью ответил на вопросы Пауля и с легким сердцем ушел, ковыляя на своих хромых ногах. Когда произошел несчастный случай, Гундерман лишился всех пальцев на правой ноге, потому и был освобожден от военной службы. Да и по возрасту мужчина для нее не подходил – ему было уже почти пятьдесят.

Незадолго до обеда Пауль навел порядок на своем столе, написал несколько записок отцу и попрощался со своими секретаршами – Людерс и Хофманн. Лица у обеих были похоронные, но когда он пожимал им руки, они храбрились изо всех сил. Только когда он уже спускался вниз по лестнице, до него донеслись их всхлипывания. Внизу, во дворе, он повстречал двух служащих из расчетного отдела, чуть позже захотели еще раз пожать руку на прощание двое рабочих из прядильного цеха – Миттермаер и Хунцингер. Потом еще несколько работниц из ткацкого цеха, они как раз вручную делали кайму последних шерстяных одеял. А в воротах, ей-богу, стоял сам старик Грубер. И по его краснощекому лицу текли слезы. Непостижимо – как же быстро работало на фабрике сарафанное радио. И как они все были привязаны к нему! И это несмотря на то, что он вынужден был и увольнять, и сокращать зарплату.

Он шел к себе домой на виллу, не обращая внимания ни на моросящий дождь, ни на ледяной ветер, что пытался сорвать шляпу с головы. Привязанность служащих, с одной стороны, трогала его, с другой – заставляла ощущать какое-то беспокойство от столь слезного расставания. Паулю стало ясно: он должен вернуться сюда, на фабрику, как можно скорее. Вернуться целым и невредимым, ведь он нужен этим людям.

Мари ждала его внизу в холле и, как только он вошел, побежала ему навстречу. Как же она была хороша и свежа… В ее глазах Пауль прочитал нежность, но совсем другую, новую для него. Он заключил ее в объятия.

– У тебя все хорошо, моя дорогая? Ты выглядишь сегодня лучше, чем когда-либо…

Она не ответила, а только прильнула к нему, и он почувствовал ее тело, округлившееся – как это положено любой матери – после беременности.

– Папа сегодня утром все рассказал, Пауль. Как же это жестоко, именно сейчас. Но мы должны смириться – так угодно Господу.

Держа ее в своих объятиях, он радовался тому, что она так стоически вела себя, иначе бы он сам не смог сдержать слез. Пауль остро чувствовал, что мог потерять. Было горько прижимать к сердцу любимую женщину, зная, что придется оставить ее надолго, если не навсегда.

– Пойдем наверх, дорогая, – тихо произнес он. – Хочу побыть несколько минут наедине с тобой.

Держась за руки, они поднялись вверх по лестнице, прокрались, словно два вора, по коридору и проскользнули на третий этаж.

Пауль открыл дверь в комнату Китти, которая после ее замужества оставалась свободной и служила спальней для гостей. Устав от быстрой ходьбы, Мари опустилась на голубую софу Китти, Пауль сел рядом. Он молча притянул ее к себе и начал целовать – взахлеб, как будто своими поцелуями мог вложить в одно это мгновение всю ту нежность, что испытывал к ней. Внизу мама позвала Августу, чтобы узнать, не вернулись ли господин директор и молодой господин. Он не расслышал, что ответила Августа, да ему уже было совсем не до этого.

– Я горжусь тобой, Мари, – шептал он ей на ухо. – Ты такая сильная. Такая мужественная. Поверь, в душе у меня бушуют такие страшные бури. Я бы поспорил с судьбой, только чтобы остаться с тобой – это сейчас мое единственное и самое большое желание.

– А ты давно уже знаешь? – спросила она.

– Не более часа…

– Они не говорили нам…

Ему показалось, что она произнесла эти слова со скрытым упреком, и покачал головой.

– Они сделали это ради нас, Мари, поэтому я не могу сердиться.

– Наверное, ты прав…

Он слегка забеспокоился, когда увидел, как Мари нахмурила свои темные брови – она делала так всегда, когда ей что-то не нравилось. Она не любила властный нрав его отца, уже не раз возражала ему, а он, Пауль, должен был как-то улаживать их отношения. Теперь же Мари остается одна, без его поддержки, он только мог надеяться, что благоразумие жены убережет ее от лишних конфликтов.

– Папа так счастлив, что у него теперь есть внуки, Мари. Большей радости доставить ему ты не могла.

– Я? – Она лукаво посмотрела на него. – Я думаю, ты тоже принимал в этом участие.

– Ну, конечно, так оно и есть.

– Даже если доля твоего участия была совсем крошечной…

– Ну, моя дорогая, не совсем уж и крошечная…

– Нет-нет, крошечная…

И она показала большим и указательным пальцами промежуток – ну вот с булавочную головку, не больше. Наморщив лоб, он наклонился к ней.

– Да, крошечная, но все-таки решающая, – с триумфом произнес он.

– Ну, это все равно что бросить монету в автомат…

Какой же она была дерзкой, его любимая жена. Теперь она заставила его рассмеяться, а в наказание он крепко прижал ее к себе и начал осыпать поцелуями – до тех пор, пока она не попросила его смилостивиться над ней.

– Так какой же была моя доля? – продолжал настаивать он, когда Мари простонала, что он ее сейчас задушит.

– Внушительная, мой милый.

– Внушительная? Нет, этого мне мало.

– Пауль, прекрати… я уже правда задыхаюсь… Пауль… любимый мой… возлюбленный… отец моих детей…

Она попыталась побороть его, прижав обе руки к его груди, чтобы оттолкнуть, но ей это не удалось. Он любил эту игру, он любил свою строптивую Мари, свою дерзкую, соблазнительную, умную, а иногда ужасно вздорную супругу. Как часто они устраивали в своей спальне такой невообразимый хаос, а утром, проснувшись, вновь старательно наводили порядок, чтобы не дать ни Эльзе, ни Августе повода посудачить.

– Ну скажи, иначе не отпущу, – простонал он и опять обнял ее.

– Твоя доля гигантская, мой повелитель. Бесконечно великая. Как океан и космос… Ну, теперь достаточно? Или ты хотел бы называться еще моим Богом?

– Ну, не помешало бы.

– Да, очень на тебя похоже…

Она провела пальцем по его коротким волосам на затылке, и он затрепетал – нежное прикосновение возбудило его до крайности. О, злодейка-судьба не оставила ему даже одну-единственную ночь любви с его Марией, она гнала его на поле битвы именно сейчас, когда Мари еще не оправилась после родов. Так что ему останутся только воспоминания. Уже сейчас он предчувствовал, что его фантазии наградят его и счастьем, и болью одновременно.

– Ах, Пауль, – тихо произнесла она, прижавшись к его плечу. – Как же глупо и смешно мы себя ведем. Словно сгорающие от желания дети, которых не разнять. А ведь именно сейчас мы должны поумнеть. И сказать самые важные слова. И ничего не забыть – из того, что мы хотели бы сказать друг другу. Сейчас… и потом, в будущем…

– И что мне хотела бы сказать моя умница Мари?

Казалось, она всхлипнула, но когда он посмотрел на Мари, на ее лице была улыбка.

– Что я тебя люблю… бесконечно люблю… безгранично… и буду любить все время, пока жива…

– Это самые умные и самые важные слова, которые ты когда-либо произносила, моя дорогая. – Она хотела было выразить свой протест, но он не дал ей сказать ни слова. – Представляешь, Мари, я бы мог сказать тебе то же самое…

– Тогда давай на этом и остановимся, любимый.

Они крепко держали друг друга, закрыв глаза, и молча наслаждались тишиной пустой комнаты. Не слышно было даже тиканья часов, все звуки смолкли, ход времени словно остановился. И в эти несколько минут, когда они дышали в одном ритме, а их сердца бились в одном такте, казалось совершенно невозможным, что когда-то они смогут потерять друг друга.

– Милостивый господин! Вы здесь? – Стук Эльзы вырвал их из этого счастливого состояния и вернул на землю, к реальности. – Госпожа велит доложить, что пора к столу…

Пауль поймал сердитый взгляд Мари и нежно приложил палец к ее губам.

– Спасибо, Эльза. Мы сейчас спустимся…

Родители уже сидели за столом, когда они вошли, отец слегка нахмурил брови, а мать улыбнулась – понимающе и озабоченно.

– Ячменный суп? – с наигранной веселостью спросил Пауль, разворачивая свою салфетку. – И даже клецки с мозгами. Ну, тогда всем приятного аппетита!

Все поблагодарили друг друга, и Алисия взяла из рук Эльзы половник, чтобы разлить суп по тарелкам – сегодня она хотела сделать это сама. Конечно же его мать все знала, по ее глазам было видно, что она плакала. И вся прислуга была в курсе, что можно было заключить по выражению лица Эльзы, а также по тому, что Брунненмайер явно очень постаралась, приготовив его любимое блюдо. Пауль с детства обожал клецки с мозгами.

– Сегодня после обеда должна подъехать Китти, – объявила Алисия, глядя на Пауля. – И Элизабет тоже собиралась приехать. Надеюсь, вы будете не против…

Посмотрев на Пауля ободряющим взглядом, Мари ответила, что будет рада увидеть обеих. Особенно Китти, ведь та всегда приносит с собой суматоху и веселое настроение.

– Кухарка испекла пироги, а вечером на ужин обещала даже салат с селедкой.

Разговор зашел о Брунненмайер: повариху признали волшебницей, из тех немногих приправ, что еще остались, она могла приготовить вкуснейшие блюда. После того, как Эльза сервировала второе – жаркое из свинины с клецками и яблочным муссом, за столом повисла непривычная тишина. Был слышен только стук приборов о тарелки. Иоганн Мельцер поднял бокал вина, и все чокнулись, по-прежнему молча, не сказав друг другу ни слова. Затем, откашлявшись, Алисия наконец произнесла:

– Пауль, мы тут собрали некоторые вещи, которые тебе пригодятся. Посмотри после обеда, не забыли ли мы чего-нибудь.

– Спасибо, мама.

Никто особо не радовался свиному жаркому, приготовленному с такой любовью. Пауль съел одну порцию, затем попросил вторую – только ради Брунненмайер, чтобы не огорчать ее. Завтра в это время они будут сидеть за столом уже без него. Ну почему им должно быть лучше, чем всем остальным семьям? Две недели назад погиб отец Серафины, подруги Элизабет, полковник фон Зонтхайм, и один из ее братьев, а у директора Вислера погибли сыновья – их было трое. И Герман Кохендорф из магистрата был на фронте. По слухам, он получил тяжелое ранение и лежал теперь в Бельгии, в лазарете, так что ему не помогли даже все его деньги. Не было никаких вестей от адвоката доктора Грюнлинга, который воевал где-то в России, а это всегда было очень плохим знаком. И вообще, так много молодых людей, еще два года назад танцевавших на балу у Мельцеров и увивавшихся вокруг очаровательной Китти Мельцер, погибли кто где на вражеской земле, а их родители даже не знали, где их могилы.

– А о Гумберте что-нибудь удалось узнать? – спросил Пауль, чтобы прервать молчание, которое так удручало его.

– О да! – воскликнула Мари. – Я совершенно забыла. Представляешь, Пауль, Брунненмайер получила от него письмо с фронта. Он где-то в Бельгии, куда отправили подкрепление, скребет лошадей и убирает конюшни.

Все тут же представили эту картину и улыбнулись. Камердинер Гумберт был невероятно чувствительной персоной. Один вид паутины мог вызвать у него истерику, его одежда всегда сияла чистотой, а обувь была начищена до блеска. Так что выгребать навоз из конюшен – занятие абсолютно не для него.

– Конечно, он странный малый, – сказал Иоганн Мельцер. – Но я не сомневаюсь, кто-кто, а уж он всеми правдами и неправдами, но выкрутится.

Пауль был рад, когда обед наконец подошел к концу. Даже таким лакомством, как ванильный пудинг с малиновым сиропом, он не мог насладиться по-настоящему – настроение за столом было удручающим. Ах, если бы здесь была Китти. Оставшуюся часть дня и вечер придется провести с родителями и сестрами. И только после этого он наконец сможет остаться наедине с Мари и с малышами.

– Что сказала повитуха? – услышал он тихий голос матери в коридоре.

– Ну, пока он здоров, – ответила Мари приглушенным тоном. – Просто он очень маленький. Его нужно обязательно кормить грудью.

– Да, я уже занялась поисками кормилицы. Завтра придут сразу три…

Внезапно Пауля охватило беспокойство за сына, вдруг он умрет. Он был слишком мал и, очевидно, не сосал грудь. Как же он выживет? И почему мама вызвала кормилицу только на завтра? Разве малыша не нужно кормить уже сегодня? И почему Мари не давала ему грудь? Он распахнул дверь красного салона, где Эльза только что сервировала для них настоящий мокко, и побежал к лестнице, ведущей в спальные комнаты.

– Мари?

Он торопливо поднялся наверх. Навстречу ему вышла Августа, которая в данный момент как бы занимала должность няни. Прошлой ночью ей доверили близнецов, и все прошло хорошо.

– Все в порядке, милостивый господин, – сказала она, слегка присев в книксене. – Госпожа кормит, так что лучше не мешать ей сейчас.

– А что с мальчиком? Он сейчас сосет?

– Ну, когда-нибудь он начнет сосать…

Ответ его не успокоил, но ясное дело, он мало чем сможет помочь, так что Пауль снова спустился вниз. В коридоре его поджидал отец. Он потащил его в кабинет – на диване были разложены разные вещи. Нижнее белье, носки, плащ, карманный фонарик с блоками запасных батареек, теплая безрукавка, добротный нож на цепочке, коробка с набором игл, ниток и пуговиц, браунинг, сахар, шоколад, теплые домашние тапки, перчатки…

– Если будет нужно что-то еще, вышлем, – сказал отец.

Пауль уставился на все эти вещи, и только теперь ему стало ясно, что отныне он будет таскать все свое богатство у себя за спиной. Прощайте, теплая печь, мягкая постель и ежедневный душ. С завтрашнего дня он будет представлять из себя не больше, чем самый низший из его рабочих, ведь у него не было офицерского звания, он был простым солдатом. Как ни странно, но ему пришлась по душе эта мысль: выносить разные лишения, день за днем идти маршем, по тридцать-пятьдесят километров в день – все опасались длительных маршей германской армии. Да, это будет суровое время, он узнает свои границы и должен будет выйти за них. Но он шел на передовую, чтобы защитить свою родину и семью. Он должен пронести эту мысль через свинцовый град пуль и все лишения, чтобы она помогла ему понять смысл его собственных поступков и боевых действий армии. Предстояло время суровых испытаний. Пауль знал, что после возвращения – а он, конечно же, собирался вернуться – он уже будет другим.

В коридоре послышался взволнованный голос Китти, а следом голос Элизабет, недовольной чем-то. Наконец их обеих прервала мама: как всегда, она старалась помешать ссоре дочерей.

– Оставь меня в покое со своими нравоучениями, Лиза, – громко говорила Китти. – Мне все равно, что пишет твой высокочтимый господин майор и супруг. Победа, победа, победа – всегда одна победа! Ну и где она, эта победа? Нет никакой победы. Одно вранье и пустая болтовня…

– Как ты можешь так бесчестно говорить, Китти! Да это же предательство по отношению к кайзеру и к отечеству, это глумление над всеми солдатами, мужественно павшими на поле боя. До победы один шаг, так написал Карл. А он все-таки знает, что говорит…

– Элизабет, пожалуйста! – вмешалась Алисия. – Да не распаляйся ты так! Неужели именно сегодня вам нужно…

– Ах, снова я во всем виновата. Конечно, так я и думала.

Пауль увидел, что на лице отца появилась забавная улыбка. Ему нравилось, как спонтанно Китти выражает свои мысли, даже если он редко соглашался с ними.

– Да мне все равно – победим мы или проиграем! – громогласно возвестила Китти. – И что мы хотим сделать с Францией. Вот мне, по крайней мере, она не нужна. А эта грязная Россия тем паче. По мне, так и колонии можно все раздать. Только бы они оставили нам моего любимого Поля. Они забрали у меня Альфонса – ну оставили бы моего Поля, так было бы по крайней мере порядочно. Хватит закатывать глаза, Лиза. Уже молчу, мама. Я же обещала, сижу как мышь. Тише воды, ниже травы. – Она замолчала на пару секунд, но тут же продолжила: – Лиза, у тебя найдется для меня носовой платок? Свой я, должно быть, где-то потеряла…

Мама повела обеих дочерей в зимний сад, где собирались пить кофе с пирожными. Пауль взглянул на свои карманные часы – было четыре часа пополудни. Ему оставалось еще пятнадцать часов. Почему же время шло так медленно? Все эти разговоры, это расставание, эти старания выглядеть собранным, казаться уверенным – как же все это было мучительно. Он вспомнил, как прощались с друзьями юности, которые вызвались добровольцами, чтобы год прослужить отечеству. Это было в самом начале войны, все были полны энтузиазма и вряд ли ожидали, что им придется идти на врага. Двух его школьных товарищей объявили непригодными к службе из-за каких-то физических недугов. О, как же они злились. Остальные отпраздновали канун начала своей службы веселыми хмельными застольями, ночными факельными шествиями по улицам Аугсбурга и ревом песни «Дозор на Рейне». Пауль был в толпе среди них и в этом всеобщем опьяняющем восторге сожалел, что не идет вместе со всеми.

– Поль!

– Китти, прошу тебя! – воскликнула Алисия. – Мы же хотели взять себя в руки и…

Но уже было слишком поздно: чувства Китти были куда сильнее всех обещаний и намерений. Стоило только Паулю показаться в зимнем саду, как она с рыданиями бросилась ему на грудь.

– Я не отдам тебя! Я буду крепко держать тебя! Им придется разорвать меня на две половинки, чтобы заполучить тебя…

– Только не плачь, Китти, – шептал он ей на ухо. – Подумай о ребенке, что у тебя под сердцем. Я вернусь, сестричка.

Ему пришлось дать ей свой носовой платок и терпеливо переждать, пока она высморкается и вытрет слезы. Потом он подвел ее к плетеным стульям, и она в изнеможении опустилась на один из них. Вошла Мари в белом просторном платье из хлопчатобумажного кружева и с шерстяным платком на плечах, выражение ее лица было сдержанным.

– С малышами все в порядке? – захотелось узнать Паулю.

– Да, юные матери поначалу всегда слишком беспокойны, – ответила вместо Мари Алисия. – Все в лучшем виде, Пауль.

Часы тянулись жутко медленно. Ели пирожные, пили кофе, выслушивали долгие речи Элизабет о скорой победе любимого отечества, терпели вид словно смертельно раненной Китти, улыбку Мари, в которой было много заботы и печали, речи отца о том, что из колоний скоро снова будут закупать хлопок, бледное лицо мамы, ее образцовую выдержку, ее стремление не огорчать его. Около пяти пришел старый Сибелиус Грундиг, у которого было свое фотоателье на Максимилианштрассе. Алисия вызвала его, чтобы сделать на память семейную фотографию. Он рассадил их по своему желанию – Пауля усадил между матерью и Мари, Китти прильнула к отцу с одной стороны, а Элизабет села с другой, выражение ее лица словно говорило всем: ну да, я же пятая спица в колеснице.

Ближе к вечеру с коротким визитом пожаловала фрау Шмальцлер, она пожала Паулю руку и благословила его. В свое время она приехала из Померании вместе с юной Алисией фон Мейдорн в качестве ее камеристки и дослужилась до домоправительницы. Трое детей выросли на ее глазах, а Пауль всегда был ее любимчиком.

После ужина – ну сколько можно есть, собрались закормить его, что ли, – Пауль наконец попросил разрешения провести оставшиеся часы с женой и младенцами. Никто не возражал, сестры поцеловали его на прощание, а Китти взяла с него слово, что он будет писать ей по крайней мере три раза в неделю.

Было уже начало девятого, когда он наконец вошел в спальню к Мари. Она уже была в постели. Сидя прямо среди высоких подушек, она серьезно посмотрела на него.

– Иди ко мне, любимый.

Он разулся, снял домашнюю куртку и нырнул к ней под одеяло, обвил руками, вдохнув родной запах. Ее волосы, ночная рубашка, пахнущая лавандой, ее мягкая кожа, маленькая ямочка у нее на шее, к которой он так любил прикасаться губами. Нет, это не будет ночь любви, ведь она только позавчера родила, и это было невозможно, но подержать ее, ощутить спокойную силу, которая жила в ее нежном теле, – это было то, о чем он мечтал целый день.

– Вот так и должно быть между нами, Мари, – прошептал он. – Навсегда. Ты и я – всегда вот так близко друг к другу. И чтобы ничто не смогло разлучить нас.

Из соседней комнаты до них донесся тоненький голосок. Губы Мари искали его губы, они обменялись поцелуями, сгорая от желания, и Паулю было бесконечно жаль, что он не мог быть с Мари так близко, как хотел. Как же изменилось ее тело. По-девичьи стройная когда-то, теперь она стала подобна Венере.

– Какая же ты красивая, любовь моя. Я просто с ума схожу от желания…

Он начал расстегивать пуговицы ее ночной рубашки, чтобы поласкать хотя бы грудь, но едва он расстегнул две пуговички, как она взяла его за руку.

– Постой, милый…

– Что такое?

Она отстранилась от него и села, прислушиваясь к кряхтению, доносящемуся из соседней комнаты.

– Разве Августа не с детьми?

– Да, она уже была…

Перед этим он еще раз подходил к своим детям, чтобы полюбоваться ими. Такие крохотные, две маленьких головки, два больших рта, четыре маленьких кулачка. А крошка в голубом чепчике – это был его сын. Леопольд или Лео, как его называли.

– Хотя, как лев, он не рычит, – пошутил Пауль и снова потянулся к Мари. Однако Мари отстранилась от него и поднялась с постели.

– Пойду посмотрю… Я сейчас…

– Да, конечно.

И она ушла, удивительно легко ступая босыми ногами, закрыла за собой дверь, не желая никак мешать ему. В то время как он мечтал только об одном – побыть с ней рядом.

Какое-то время он сидел в постели и ждал. Из соседней комнаты по-прежнему доносились звуки, похожие на тихое попискивание, значит, все старания матери оказались безуспешными. В конце концов он поднялся с постели, тяжело вздохнув, сходил в ванную комнату, надел пижаму и, исполненный надежд, вернулся в спальню. Супружеское ложе было пусто.

– Мари?

Ответа не последовало. Он нетерпеливо нажал на ручку двери соседней комнаты и как можно тише открыл ее. Он увидел Мари, свою любимую, замечательную, сильную Мари – она сидела на стуле, обнажив правую грудь, и усердно пытаясь вставить розовый сосок в раскрытый голодный рот крошки в голубом чепчике.

– Думаю, он страшно голоден, – огорченно сказала она, – Но я не знаю, как заставить его сосать.

Пауль смотрел на ее старания со смешанными чувствами. Конечно, он был так счастлив, что у него есть сын. И дочь, которая вела себя умнее брата: она лежала в своей колыбельке, сытая и довольная, и уже дремала. Но сейчас на него нахлынуло какое-то непонятное новое чувство – теперь он должен был делить обожаемое им тело Мари, ее прекрасную грудь с тем, кого он произвел на свет. К этому надо сначала привыкнуть. Особенно когда остаются считаные часы наедине с любимой.

– А почему Августа не может покормить его своей грудью? Ведь кормит же она своего младенца.

Мари расстроилась: маленький Лео не хотел брать грудь. Он отчаянно орал, прося есть, но не знал, как это делается. И она ответила, ничуть не сдерживая себя.

– И ты думаешь, что я позволю Августе кормить грудью моих детей? Но это мое дело, Пауль. И мама должна это понять.

Он промолчал, хотя был совсем другого мнения. Как жаль, что этот единственный их совместный вечер проходил совсем не так, как он представлял раньше. Мари редко вела себя так отстраненно, хотя сейчас это было так понятно. Трудные роды, повестка, а теперь еще и тревога за малыша. Решив запастись терпением, Пауль вернулся в супружескую постель. Замерзнув, он свернулся под пуховым одеялом. В комнате было холодно: она отапливалась не напрямую, а только через печную трубу красного салона, расположенного внизу, под спальней.

«Ну какой же я неженка, – подумал он. – Ведь совсем скоро у меня не будет ни пухового одеяла, ни теплого камина. А в землянках и окопах в лучшем случае ждет соломенная подстилка. Если вообще не придется спать на голой земле».

– Нет, так не пойдет, милостивая госпожа, – сказала Августа, подойдя к Мари. – Вы должны крепко взять в руку сосок и воткнуть его в рот. Вот так! Чтобы мальчуган почувствовал вкус того, что течет ему в рот. Ну посмотрите. Вот теперь он схватил сосок, ах ты, маленький шалунишка…

«Ну, слава богу», – подумал Пауль с облегчением, хотя ему было малоприятно слушать женские разговоры. Наверное, Мари все-таки больно, когда малыш хватает ее за нежную грудь? Но что делать, теперь ему как отцу многому придется научиться. Если бы только на это было отпущено время. Он взял с ночного столика свои наручные часы. Время подходило к десяти. А в шесть уже надо вставать. Около семи выйти из дома. Отец обещал довести его на машине до места сбора, но он отказался. Он выглядел бы глупо перед своими товарищами, если бы те увидели его выходящим из авто, как это принято у богатых господ. Он хотел нести свою службу отечеству наравне со всеми.

Мари вернулась в спальню уже в явно приподнятом настроении. Она попросила прощения за свой резкий ответ и, прижавшись к нему, стала гладить его по щекам, по затылку…

– Ты такой родной, – бормотала она. – Не хочу думать о том, что теперь я буду без тебя. Ночью я буду ощущать тебя. Даже если ты будешь за сотни верст, я буду чувствовать твое тело и слышать твой голос…

Он был глубоко тронут. Все хорошо, малыш взял грудь, да и вообще, он подрастет. Мари будет ждать его. И конечно же Клаус фон Хагеманн был прав: победа не за горами, через пару месяцев все закончится. Мари осторожно гладила руками его тело, он растворялся в прикосновениях, которые возбуждали и помогали освободиться от мрачных мыслей. Она была такой чувственной, его любимая жена. Уже во время беременности она делала такие вещи, о которых прилюдно никто никогда не говорит. Они оба беспокоились о том, чтобы не повредить ребенку, когда сливались в одно целое так же, как это делали раньше.

– Мари, Мари… – бормотал он, сгорая от желания.

Она прислушалась. За стенкой опять послышался этот тоненький голосочек.

– Ну что опять случилось?

– Сейчас… сейчас…

Ее словно ветром сдуло с постели. Она скрылась в соседней комнате, и длилось это бесконечно долго. Очевидно, маленький Лео теперь понял, откуда текло молоко, и не удовольствовался одной порцией. Пауль повернулся на спину, пытаясь побороть злость к своему собственному сыну, поднявшуюся внутри него.

Когда Мари вернулась, его пыл уже угас. Они держали друг друга за руки и разговаривали. О том, что она должна поддержать отца, что производство бумажного волокна – это спасение фабрики и что она должна убедить в этом Иоганна Мельцера, ведь он больше никого не слушает. А Мари просила его никогда не разыгрывать из себя героя, но и не быть трусом. Ему следовало разумно придерживаться середины. И он, улыбаясь, дал ей это обещание. Еще трижды за ночь ее будил жалобный голосочек, в конце концов ей пришлось подняться с постели. Паулю показалось, что сын теперь стал кричать громче и сильнее. На это Мари сказала, что теперь и сестричка возжелала свою долю.

В последний час они спали, прижавшись щеками друг к другу, держась за руки, и видели один и тот же сон. Пронзительный звон будильника вырвал их из из этого состояния, вернув в действительность, которая в холоде раннего утра показалась им неприкрыто грубой. Расставание. Нужда. Возможно, и смерть.

– Полежи еще, любимая, – прошептал Пауль. – Как я не хочу расставаться с тобой в передней или прямо у порога.

В комнате было еще темно, и они не видели друг друга, когда обменялись последним поцелуем. Он был соленым от их слез.

4

– Русские – да они живут, как дикие звери, – говорила Августа. – И спят в одной постели со своими танцующими медведями.

Тяжеленным утюгом она водила по белой льняной простыне, но та не хотела разглаживаться. Ничего удивительного: кухонная плита, на которой горничная разогревала утюг, была чуть теплой. Не хватало угля, да и дров было мало.

– Что, спят вместе с медведями? – Ханна не поверила. – Ну уж это ты придумала, Августа.

– Спроси хоть Грету фон Вислерс, это она мне рассказывала! – защищалась Августа. – Гансль, с которым она обручена, был недавно в увольнительной в Аугсбурге, а он побывал в России.

Брунненмайер скривила свое широкое лицо и саркастически засмеялась. Да уж, слушай этого Гансля – он всегда умел сочинять истории.

Она поднесла к губам чашку чая с перечной мятой и с отвращением отпила глоток: она терпеть не могла эту вонючую гадость.

– Вот кончится война, и я первым делом выпью хорошего кофе из зерен! – сказала она. – А не из этих поджаренных свекольных обрезков или желудей. Из настоящих вкусных кофейных зерен! И положу целую кофейную ложку с горкой на чашку!

Эльза закатила глаза, начистив до блеска серебряную ручку сервировочной ложки. Чистка серебра была тем занятием, которое никогда не кончалось. Только закончишь чистить сахарницы и кувшинчики для молока – уже снова пора начищать приборы и сервировочные блюда. И все же это была легкая работа, не то что выбивать ковры или таскать уголь.

– Фрау Брунненмайер, негоже лелеять такие желания, – сказала Эльза, сложив губы бантиком. – Мы все с радостью должны переносить лишения и тем самым поддерживать наших солдат на фронте.

– И какой же прок для бедных парней от того, что я пью вместо кофе эту свекольную бурду? – сердито возразила Брунненмайер.

– Правильно, – поддержала ее Августа, снова поставив утюг на конфорку. – А говорят, что нашим солдатам во Франции дают и кофе из зерен, и лососину, и омаров.

– Зато в России они должны жрать дерьмо со вшами, – ворчливо парировала повариха. – Августа, подложи-ка еще пару поленьев, иначе глажка никогда не закончится.

Августа тут же нагнулась за поленьями, чтобы исполнить желание поварихи. В отсутствие на вилле экономки госпожи Шмальцлер все решала Брунненмайер, она распоряжалась в том числе и материалом для розжига, которого становилось все меньше и меньше. Эльза растерла окоченевшие пальцы, когда в печи с треском запылал огонь, а Ханна налила себе чашку теплого мятного чая. В прошлом году на лугах они сами собирали перечную мяту, а потом сушили ее. Мятный чай, как говорят, очень полезен для здоровья и вообще оживляет организм и очищает дыхательные пути.

– Ну и что еще рассказывал Гансль про русских? – поинтересовалась Ханна. – Он вообще встречал хоть одного русского, разговаривал хоть с одним?

– Конечно, встречал, – сказала Августа. – Встречал – хорошей пулей прямо в грудь.

Она цинично рассмеялась и, лизнув указательный палец, проверила им, разогрелся ли утюг. Тот зашипел.

– Я имею в виду, знает ли он о них вообще что-нибудь еще, – упорно продолжала расспрашивать Ханна. – Ну, как они живут, что едят. И вообще…

– Глядите-ка, – заметила Эльза, сдвинув на лоб очки, которые она обычно надевала при чистке серебра. – Они прямо-таки не дают тебе покоя, эти русские. Как ты на них пялилась, на этих оборванцев, там, на мостовой. Да, Ханна, ты вконец испорченная девица.

– Это неправда! – вскипела Ханна. – Мне просто было их очень жаль. Вот и все. Я смотрела только поэтому…

Ее возражение вызвало у Эльзы и Августы язвительный смех, в то время как Брунненмайер, как обычно, не вмешивалась.

– Лучше смотри, на кого заглядываться, а то не ровен час принесешь в подоле от русского, – предупредила ее Августа.

– У тебя уже начались месячные, – напомнила Эльза. – Можешь забеременеть. Не успеешь глазом моргнуть.

Ханна покраснела и стыдливо опустила глаза вниз. Да, она сглупила, рассказав Эльзе о своем кровотечении. Тогда, осенью, она так страшно испугалась, подумала даже, что умирает, когда увидела на своем белье большое пятно крови.

– Да, уж кому, как не тебе, Эльза, знать, как быстро все это происходит, – сердито сказала Брунненмайер: она всегда злилась, когда горничные нападали на бедную Ханну. Эльза задрала голову и сжала свои узкие губы. Она была девственницей и, кажется, очень гордилась этим, хотя в нынешние времена никто уже не ценил статус почтенной девственницы так, как раньше. Она была не чета Августе – та и забеременела только для того, чтобы женить на себе Густава. Эльза принадлежала к тем, кто хотел выслужиться у господ и подняться по служебной лестнице, доказав им свою преданность, но при всем этом она оставалась в девках. Также как и Элеонора Шмальцлер, домоправительница. Та тоже была не замужем. Только Августе, этой хитрющей крысе, удалось подцепить мужика, произвести на свет двух детей и при всем этом остаться при своей должности. Ханна находила это очень несправедливым. Конечно, сейчас она не проронила ни слова. Промолчала она из предосторожности, поскольку знала, что Августа умела постоять за себя.

– Ну, если уж ты хочешь непременно узнать, Ханна, – произнесла Августа, разглаживая очередную скатерть. – Прежде всего они жутко грязные. Гансль рассказал, что, когда они проходили через их деревни, увязли по колено в грязи. Русским это нравится. А их женщины ходят в таких забавных платьях и выглядят в них, как грелка на чайник. А еще Гансль говорил, что под одеждой они ничего не носят. Однажды он лежал с одной русской бабой на печи…

– Ну, это уж он загнул, – покачала головой Брунненмайер. – Как можно лежать на печи? В лучшем случае можно посидеть, и то сожжешь себе задницу. Небось Гансль рассказывал это, приняв на грудь.

Августа нашла, что на это ответить.

– Гансль рассказывал, что печи в России кладут большими и широкими, так, как у нас это делают для выпечки хлеба. И ночью, когда огонь потухнет, печь еще остается теплой, так что на ней может спать всей семьей. Вместе с кошками и собаками. Вот так там, в России, Ханна.

– Ничего себе, прямо на печи, как буханки хлеба, – хихикнула Эльза. – Да еще с кошками и собаками. Фу!

Августа перестала гладить и подняла голову. Ни Эльза, ни Брунненмайер ничего не слышали, но тонкий слух Ханны уловил плач младенца.

– Ну вот, госпоже опять надо бежать к ним. – Августа высоко подняла брови. – Отослала всех кормилиц, сама хочет кормить детей. Ну посмотрим, насколько ее хватит. Их же надо прикладывать к груди каждые четыре часа, а то и чаще. И так день и ночь. Слава богу, что у меня только один…

– Да только бы с голоду не умерли, эти маленькие козявки, – сочувственно произнесла повариха. – Двое детишек – так и кормилиц должно быть две, я так думаю, но молодая госпожа упряма и своенравна…

– Ну, наберется еще ума-разума, – сказала Августа, складывая простыню. Она немного постояла, глядя на звонок в ожидании, что сейчас ее позовут. Ничего такого не произошло, и она, пожав плечами, продолжила глажку. «Жаль, конечно, – подумала она, – что молодая госпожа так решительно настроена против своей свекрови. Той скоро совсем придется поджать хвост, и все в доме будет так, как захочет юная Мельцер. Свекровь со всем смирится, ведь она мягкий человек, спорить не любит».

Ханна рьяно отчищала серебряные щипцы для сахара, она страшно разозлилась на Августу – та всегда безбожно врала. У молодой госпожи Мельцер, когда-то сидевшей вместе с ними здесь, на кухне, было доброе сердце. Никто не знал это лучше Ханны, потому что именно ей Ханна была обязана своим теперешним положением.

– Молодая фрау Мельцер, конечно, расстроена тем, что ее муж сейчас на войне, – заметила она.

– Ну и что? – тут же вскинулась Августа. – А почему ей должно быть лучше, чем нам? Моего Густава забрали сразу в начале войны, а вскоре и бедного Гумберта.

– Да, Гумберта! – воскликнула Эльза. – Фрау Брунненмайер, ну почитайте же нам, что он все-таки написал. Не понимаю, почему вы всегда делаете из этого тайну. – Повариха только отмахнулась. Письмо с фронта адресовано ей и больше никого не касается. Ну, а приветы она уже всем передала. – Значит, ему приходится спать в конюшне? – язвительно произнесла Эльза. – И чистить грязную лошадиную шкуру. Бедняга, но он должен радоваться тому, что не лежит, как другие, в окопе. Так он во Франции? Или в Бельгии? А может, вообще в России? – продолжала любопытничать Эльза.

Но Брунненмайер не реагировала. Она же давно сказала, что он в Бельгии. И все – баста.

Воцарилось молчание. Ханна пила свой чуть теплый чай, подслащенный сахаром; в печи слегка потрескивали дрова. Ее вечно голодный желудок громко урчал, отчего ей было страшно неудобно. Сейчас ей опять непременно припомнят украденную булку, что делалось до сих пор дважды в день и, по всей вероятности, будет продолжаться до самой ее старости. К ее счастью, Августа начала рассказывать о том, что госпожа Мари получила с фронта от мужа уже пять больших писем, матери он написал только два раза, ну а сестрам вообще один раз, отчего фрау Китти Бройер была просто вне себя.

– Да она вообще истеричка, – вставила Эльза. – Неужели она думала, что ее брату больше нечего делать, кроме как писать ей письма?

– Наверно, так оно и есть. – Августа складывала последнюю выглаженную вещь. – Наверняка она получает кучу писем от своего супруга. Если бы мой Густав так усердно писал – но он шлет мне в лучшем случае открытку с видом города.

Она поставила утюг на жестяную подставку и объявила, что ей пора, уже восьмой час и ее рабочий день давно закончился. После того как Августа вышла замуж за внука старого садовника, она жила в его доме, расположенном посреди парка. Зимой работы в парке было мало, так что старик оставался с двумя внуками, в то время как Августа работала на вилле. Летом ей частенько разрешалось брать малышку Лизель и мальчугана с собой на работу, потому что госпожа очень любила детей. Теперь, когда у нее появились внуки, Августе придется оставлять свое потомство дома.

Не успела она надеть пальто и повязать на голову платок – на улице моросил дождь, как в служебную дверь постучали.

– Гляньте-ка! – воскликнула Августа, открывая. – Что, соскучилась по нам, Мария? Входи, входи, совсем промокла…

Мария Йордан едва выглядывала из-под своего дождевика с остроконечным капюшоном. Она остановилась в коридорчике перед кухней, чтобы с нее стекли дождевые капли. Наконец, расстегнув свою накидку, она аккуратно сняла ее и повесила на крючок на стене.

– Святой Петр, что же это за погода, – простонала она. – Парк превратился в настоящее болото, а на дорожках повсюду лужи. Надо бы посыпать их песком и гравием, но когда нет мужиков…

– Конечно, – поддакнула Августа. – Когда мой Густав был здесь, никаких луж на дорожках не было… Чего доброго ты нам принесла, Мария? Карты взяла?

Мария Йордан заметила, что взяла их, вообще-то, совершенно случайно. У нее сегодня выходной, и она собиралась навестить свою знакомую, а потом прогуляться по городу. Однако в такой дождь хороший хозяин и собаку не выпустит из дома.

Йордан была довольно изящной дамой, но Ханна считала, что на лицо она выглядела старше своих лет, хотя было ей едва за сорок. Свои каштановые волосы она укладывала высоко в пучок. Однажды Августа даже смела утверждать, что под башней из локонов, выглядевшей всегда одинаково опрятно, скрывается фальшивый пучок, доказательств чему, однако, не было. Мария Йордан работала раньше на вилле Мельцеров камеристкой, но когда Элизабет Мельцер вышла замуж за Клауса фон Хагеманна, попросилась вести хозяйство молодых. И Элизабет выполнила ее просьбу.

Все сдвинулись и усадили гостью поближе к печи, в которой тлели угли. Августа тоже подсела к остальным, решив остаться еще хоть на четверть часа: Мария Йордан всегда приносила с собой скандальные сплетни, слухи и пересуды, которые потом долго перемалывались. Кроме того, она прихватила с собой карты.

– Так значит, у тебя сегодня выходной? И ты пришла именно к нам, Мария? – с ухмылкой спросила Эльза. – В городе сейчас выступает танцовщица со своим ревю, а в кино показывают любовные истории. Неужели тебе не хотелось окунуться с головой в ночную жизнь Аугсбурга?

Мария Йордан удостоила Эльзу недружелюбным взглядом, проигнорировав ее вопрос. Она неторопливо положила ложечкой сахар в теплый мятный чай, который налила ей Ханна, и как ни в чем не бывало спросила, отужинали ли они.

– Ты голодна?

Августа посмотрела на Брунненмайер, которая распоряжалась продуктами, Повариха не особенно жаловала Йордан.

– Что, фройляйн камеристка стала такой скрягой, что не может сходить в свой выходной в трактир? – довольно дерзко спросила она. Йордан ответила, что в трактирах теперь подают одну репу с ячменным супом, а тут как-никак живут состоятельные граждане, а значит, здесь можно подкрепиться, например, телячьими ножками с капустой. Да и теперешние цены для бедной прислуги просто баснословные.

– Ну, наша повариха уж что-нибудь найдет, – пообещала Августа. – Ведь Мария нам сейчас и карты разложит. Правда, Мария?

– Ну уж если хотите…

Йордан любила, чтобы ее упрашивали разложить пасьянс. Так, позже ее не могли упрекнуть в том, что она сама напросилась погадать. К тому же частенько ей снились сны, пророчества из которых – по крайней мере, по ее мнению – всегда сбывались.

– Мне не нужны никакие пасьянсы, – проворчала Брунненмайер. – Все равно одно вранье.

– А вот я очень хотела бы узнать свое будущее! – воскликнула Ханна и с тоской посмотрела на всех своими большими глазами. Эльза с Августой – само собой – тоже проявили интерес, так что поварихе волей-неволей пришлось подняться: кряхтя, она отправилась в кладовку. Ханна слышала, как та гремела связкой ключей, а значит, полезла в шкаф за решеткой, где хранились продуктовые запасы. Брунненмайер вернулась, держа в руках небольшое деревянное блюдо, на котором лежали кончик кровяной колбасы, кусочек твердого сыра бергкезе, два ломтя ржаного хлеба и вдобавок к ним один маринованный огурчик.

– Вот, получи!

Она с грохотом поставила блюдо прямо под нос Йордан и села на свое место. Увидев кровяную колбасу, Йордан попросила горчицу, и Ханна достала ее с полки, а Августа деловито побежала за ножом.

– Спасибо большое, – поблагодарила она повариху.

Мария Йордан не набросилась на еду так, как будто она страшно изголодалась, а вкушала ее медленно, со смаком, с расстановкой, запивая мятным чаем. И при этом даже не заикнулась, что колбаса была как каменная, а сыр с одного конца заплесневел.

– Если бы вы только знали, как мужественно держится фрау Элизабет, – промолвила она. – И сколько ей приходится терпеть от своих родственничков. О святая Дева Мария, о святой Иосиф! – Она обвела взглядом сидящих за столом, с удовольствием констатируя, что с нее не сводят глаз. – Ах, как же ей тяжело! Выслушивать надоедливые вопросы свекрови и видеть младшую сестру и золовку Мари Мельцер, а ведь они обе уже выполнили свой супружеский долг…

– И это все оттого, что она не может забеременеть? – уточнила Августа. – О боже мой, Мария, уж ты наверняка знаешь какое-нибудь снадобье. Ведь у тебя есть рецепт на любую болячку…

Йордан бросила на Августу предостерегающий взгляд. Ханна слыхала, что несколько лет назад та предложила Августе одно средство, чтобы избавиться от беременности, но та его не приняла.

– Ну конечно же я давала ей разные советы. Пару раз готовила ей чай, но все это никак не помогло. Вполне возможно, что дело не в ней, а в господине майоре фон Хагеманне…

Августа несдержанно захихикала, и все сразу повернулись к ней. Тогда она сделала вид, будто подавилась, а затем откашлялась и отпила мятного чая.

– В Австрии, на Дунае, – начала теперь Брунненмайер, – есть одна известняковая пещера. Если женщина не может забеременеть, она должна пойти туда в полночь, раздеться донага и окунуться в пруд с ледяной водой. Говорят, после этого как пить дать забеременеешь…

Ханна слушала эту историю, широко раскрыв глаза. Голышом окунуться в воду? С другой стороны, в пещере в полночь, поди, ни зги не видать, так что никто и не увидит…

Августа прыснула от смеха, а Эльза разразилась смехом, похожим на блеяние. Ну и истории знала Брунненмайер!

– Забеременеешь! – Августа смахнула выступившие на глазах слезы. – И от кого же?

– Ну конечно же от пещерного духа.

– Интересно, и как он выглядит? Небось какой-нибудь кривоногий гномик с длинной бородой и горбиком?

– Ну уж горбик-то у него точно есть, – захихикала Августа. – Но только не на спине…

– Возможно, он даже красив собой. Взрослый, опытный мужчина с толстым…

– Ну а теперь хватит, – прервала их повариха.

– Я имела в виду – в толстой меховой шубе, – с наигранно серьезной миной поправила себя Августа. – Ведь в пещере той наверняка холод собачий.

Йордан положила в рот последний кусочек сыра, спокойно прожевала его и запила глотком мятного чая.

– Ну что, теперь раскладываю карты или как?

– Ну конечно! – воскликнула Эльза.

Августа тут же подскочила. Ей прежде всего хотелось узнать, когда вернется ее Густав. И вообще, жив ли он. Ханна ничего не сказала, но по ней было видно, что она тоже охотно заглянула бы в свое будущее.

– Двадцать пфеннигов, – нагло потребовала Йордан.

– Что? – вспылила Августа. – Ты тут у нас нажралась, да еще хочешь поиметь за это денежки?

Эльза тоже считала, что это наглость. Брунненмайер промолчала: кто-кто, а она-то уж ой как хорошо знала Йордан и предвидела этот подлый ход. «Как же жадна до денег Мария Йордан», – всегда повторяла повариха. Ходили слухи, что у себя под матрасом та прячет небольшое состояние.

– А я заплачу, – неожиданно сказала Ханна. – Если вы действительно предскажете мне будущее, тогда заплачу.

– А у тебя вообще есть хоть сколько-то? – недоверчиво спросила Йордан.

– Сейчас принесу. Я мигом.

Ханна бросилась к лестнице для прислуги и торопливо поднялась на четвертый этаж, где располагались комнаты персонала. Ранее из сбережений у нее вычли деньги за украденную булку, после она успела совершить несколько покупок – пуговицы, пара шерстяных носков и моток белых ниток для шитья, так что теперь у нее оставалось тридцать восемь пфеннигов. Двадцать пфеннигов для Ханны – солидная сумма, но если мать, следуя собственным угрозам, вскоре объявится на вилле, то ей все равно придется со всем расстаться.

Ханна вернулась на кухню – раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, она протянула Йордан руку, в которой были зажаты монеты.

– Десять, двенадцать, тринадцать, пятнадцать… двадцать, – отсчитала Мария Йордан, ничуть не смущаясь гневных взглядов остальных. – Хорошо, Ханна. Давай деньги…

Ханна уже хотела пересыпать монеты в протянутую руку Йордан, но тут кто-то так сильно ударил кулаком по столу, что тот затрясся и зазвенела крышка стоящего на нем чайника.

– Постой, – возмутилась повариха. – Сначала товар, потом деньги. Ханна, а ты положи-ка свои пфенниги сюда на стол. Вот теперь начинайте.

– И чего вы тут встреваете, Брунненмайер? – выругалась Йордан.

Ответ она не получила, но и деньги взять не решилась. Наконец, глубоко вздохнув, намекая тем самым, что с ней обошлись нечестно, она все-таки смирилась, как смиряется добрая христианка перед своими мучителями. Под любопытными взглядами присутствующих она водрузила на стол свою матерчатую сумку и, порывшись в ней, выудила оттуда колоду игральных карт, перевязанную резинкой.

– Карты французские, – пренебрежительно заметила повариха.

Йордан не обратила на это никакого внимания. Она попросила придвинуть поближе лампу и выключить верхний свет, затем достала зеленоватый шелковый платок и набросила его на абажур керосиновой лампы. Кухня тотчас погрузилась в таинственный, призрачный полумрак.

– Абсолютная тишина, – потребовала она. – Никаких разговоров. Мне нужно сконцентрироваться.

Августа отодвинула наполовину пустой стакан и смахнула рукой несколько крошек, чтобы те не помешали разложить карты. Йордан распустила резинку, ловко перебрала пальцами колоду и подвинула ее к Ханне.

– Перемешай.

Ханна не была опытным игроком, и карты то и дело выскальзывали у нее из рук, так что ей приходилось собирать их снова и снова и заново перемешивать. Причем мешала она с большим рвением – в надежде, что таким образом духи будущего обратят на нее внимание.

– Достаточно. Дай мне колоду.

И Йордан начала раскладывать на столе перевернутые карты – одну рядом с другой. По шесть в каждом ряду. Закончив, она подняла голову и пристально посмотрела на Ханну.

– Может, у тебя есть какой-то определенный вопрос?

К сожалению, то, что Ханна хотела узнать о своем будущем, здесь, на кухне, под этими испытующими взглядами, она бы ни за что не произнесла.

– Нет, – сказала она, в то время как ее пылающие румянцем щеки выдавали ложь. – Просто расскажите все, что вы можете увидеть.

Прикинув про себя, Мария Йордан начала отсчитывать разложенные карты. Каждую седьмую карту она открывала, а доходя до последнего нижнего ряда, снова начинала сверху.

– Валет пик… короткая дорога. Червовый король… О, Пресвятая Дева Мария, тут и девятка. Один, два, три, четыре, пять, шесть… дама буби. А к ней девятка пик…

Как завороженные все уставились на указательный палец Йордан. Подсвечиваемый зеленоватым светом, он скользил от одной карты к другой и при каждом прикосновении издавал звук, похожий на постукивание. Когда она открывала карту, то сначала прикрывала ее правой рукой, выжидая секунду, и только потом открывала изображение.

– Что, все так ужасно? – спросила запуганная Ханна.

– Все плохо, – сказала Йордан мрачным тоном. – Появится мужчина, молодой, черноволосый и бессовестный. Он принесет тебе много бед, Ханна. Будешь плакать. Он принесет тебе несчастье…

Зеленоватый палец указал на валета пик, карту с изображением симпатичного молодого человека с темно-каштановыми волосами до плеч, кокетливыми усами и приветливыми карими глазами. Это он принесет ей беду?

– Девятка, – вздохнула Йордан. – Ах, эта чертова девятка. Ты останешься совсем одна, бедняжка. И никто тебе не поможет. Он бросит тебя, и ты будешь проливать по нему горькие слезы…

– Да прекратите нести девчонке всякую ахинею! – проворчала повариха.

– П-с-с-с! – рассердилась Августа.

– Раз вы мешаете, я вынуждена прекратить сеанс, – сказала Йордан, зло покосившись на Брунненмайер. – Но в этом случае все равно выплачивается полная сумма гонорара.

– Пожалуйста, продолжайте! – умоляла Ханна. – Пожалуйста! И что, он больше не вернется, этот черноволосый?

Йордан снова начала считать, то тут, то там открывая одну карту, как бы выведывая ее тайный смысл.

– А вот тут женщина… с большой властью, очень влиятельная. Она его приворожит. Тут будет роковая связь. Черный валет исчезнет… А вот крестовый туз… несчастье. Может, даже смерть…

Ханна замерла. Она наблюдала за Йордан как заколдованная. Та снова и снова касалась кончиком пальца дамы буби, потом водила туда-сюда между крестовым тузом и девяткой пик и наконец остановилась на червовом короле.

– Но в конце победит любовь, – заключила она и в изнеможении откинулась на спинку стула. – После дождя появится солнечный свет. За печалью последует радость, а потом и благополучие…

– Аминь! – пробурчала повариха.

– А мне ты сказала то же самое, – выпалила Августа и недоверчиво взглянула на Йордан.

– Ну и что? Может, ты недовольна своим Густавом?

– Нет, довольна.

Эльза тоже вспомнила, как Йордан два года назад пророчила ей большую любовь, которая до сих пор не случилась.

– Придет, придет, Эльза. В один прекрасный день и у тебя будет любовь…

Мария Йордан собрала карты, сложила их и связала резинкой, потом правой рукой придвинула монеты к краю стола, откуда они упали в ее раскрытую левую ладонь. Напоследок она сняла с лампы зеленоватый шелковый платок, вернув кухне привычное вечернее освещение.

– Ну, благодарю за приятное общество и желаю всем спокойной ночи.

Крус, 5 марта 1916 года

Моя любимая Мария!

Благодарю тебя за твое письмо от 24.02., после череды тяжелых дней оно придало мне новые силы и надежды. Должна была начаться эта злосчастная война, чтобы я узнал, какие чудесные, нежные письма может писать моя любимая. Теперь я с тоской жду следующей почты. Как только ее получу, постараюсь сразу же написать тебе.

За прошедшие дни мы продвинулись в оккупированную Францию и расквартировались на одной уединенной кондитерской фабрике. Необходим отдых, особенно нашим верным коням, сейчас они выглядят такими истощенными, что на них просто страшно смотреть. Случались такие дни, когда они везли нас с утра до вечера – без еды и воды. У их всадников тоже не лучшие времена, им постоянно приходится добывать пропитание и питье. Это чудовищно – отбирать последний кусок хлеба у несчастных крестьян. Но что здесь в полку никогда не переводится, так это выпивка. Шампанское и красное вино просто льются рекой. Мы научились ценить алкоголь: он помогает побороть мрачное настроение, заменяет еду и дает новые силы.

На огневых позициях пока были не часто, но кто опаснее всего, так это франтиреры – вольные стрелки, партизаны, стреляющие в наших патрульных из засады. Кругом одна разруха, сожженные деревни, разбитые дома, опустошенные сараи. Наши полки оставили в этой стране заметные следы и все еще продолжают их оставлять. Всего лишь две недели назад я хотел быть солдатом и верноподданным нашего кайзера – но сейчас я всем сердцем против, особенно при виде бесчинств и разорений на оккупированной территории.

Однако давай думать о будущем, моя любимая, давай надеяться, что это продлится не так долго и что скоро мы снова заключим друг друга в объятия. Пиши мне, как только сможешь, каждую свободную минуту, хоть несколько слов. Когда я читаю твои письма, рассматриваю твой красивый упрямый почерк, меня охватывает такое чувство, будто я вижу тебя перед собой, будто слышу твой голос. Я так люблю, когда ты, наклонив голову, лукаво подмигиваешь мне своими темными глазами. Я люблю твой смех. Твою легкую походку. Твои маленькие ножки и еще много чего такого, о чем я не буду писать, но чем заполнены все мои сны.

Целую тебя тысячу раз.

Твой Пауль.

Аугсбург, 10 марта 1916 года

Любимый мой!

Для верного и доблестного солдата нашего кайзера ты пишешь довольно сумбурные вещи про мои маленькие ножки и озорной прищур глаз, как ты это называешь. И это пишет с фронта солдат императорского полка? Смею надеяться, что эти письма никто не открывает и не читает, иначе я сквозь землю провалюсь от стыда.

Лучше напиши нам, дошли ли до тебя все те посылки, что мы тебе отправили, или они где-то затерялись. Батарейки, накидка от дождя, нижнее белье, пена для бритья, булавки, носки и много-много рисунков, которые я сделала для тебя. А еще банки с печеньем и джемом. Напиши нам, любимый, все ли дошло до тебя, ведь мы хотели бы помочь тебе питаться не только красным вином и шампанским.

Здесь все идет свои обычным чередом, два наших маленьких крикуна сосут очень усердно и так быстро подрастают, что это надо видеть своими глазами. Они уже заняли твое место на нашем супружеском ложе и освободят его только тогда, когда ты, любимый, вернешься к нам. Я не нашла лучшего средства от одиночества – этого тягостного, тяжелого ощущения по утрам, какого-то неопределенного еще в полусне, которое мне говорит: «Ты проснешься одна. Он уехал, уехал бесконечно далеко отсюда, он на вражеской земле, и одному Богу известно, когда он снова будет с тобой».

Прошу тебя всем сердцем – будь поосторожнее, думай о своей жизни, не ищи опасностей и никогда не веди себя легкомысленно. Бесконечно жаль, что эта война приносит людям так много бедствий и разрушений, и неважно, кто они – французы, сербы, русские или немцы. Берегись этих стрелков, франтиреров, и, пожалуйста, не пей много красного вина, ведь это так важно, чтобы ты сохранил ясный ум, мой любимый, так как я хочу, чтобы ты вернулся ко мне здоровым и невредимым.

Я люблю тебя, думаю о тебе день и ночь. Знаю, ты будешь смеяться надо мной, но я уверена, что мои мысли обладают силой, что они дойдут до тебя и защитят от всех бед.

Когда я закрываю глаза, то слышу твой голос и чувствую твои губы, которые касаются меня тысячи раз.

Мое сердце переполнено нежностью, предназначенной только тебе одному, и я сохраню ее для тебя до тех пор, пока мы не увидим друг друга.

Обнимаю тебя.

Твоя Мари.

5

Трижды помешав свой утренний кофе, Алисия Мельцер поднесла чашку к губам и сделала глоток. Да, к нему нужно привыкнуть, к этому эрзацу. В сущности, это вопрос дисциплины, и кроме того, эта бурда намного полезней, в первую очередь для Иоганна с его слишком высоким давлением. Как недавно снова сказал доктор Грайнер, медицинский советник, ее мужу вообще-то совсем нельзя пить настоящий зерновой кофе.

Она взглянула на агатовые часы с маятником, стоявшие напротив на подоконнике, и тихо вздохнула. Была уже половина восьмого. Раньше ее мужчины – и Иоганн, и Пауль – уже в начале восьмого сидели за завтраком рядом с ней, она подкладывала им булочки с маслом и джемом, а они говорили и говорили – о станках, заказах, поставках или персонале. С тех пор, как ее единственный сын ушел воевать за кайзера и отечество, она почти до восьми часов сидела за накрытым столом одна. Иоганн, который раньше не знал ничего, кроме фабрики, и нередко, переписывая цифры, засиживался допоздна в своем бюро, стал пренебрегать работой. Теперь он приходил на фабрику либо к половине девятого, либо вообще к десяти. Из него невозможно было вытянуть, как там идут дела и работают ли они вообще, но так как по ночам в окнах здания совсем не было света, Алисия могла предположить самое худшее.

В столовую вошла Эльза. На серебряном подносе, который она принесла, лежала стопка писем.

– Почта, милостивая госпожа.

– Спасибо, Эльза. А моя невестка уже встала?

Эльза сделала удрученное лицо и покачала головой. Госпожа Мари Мельцер еще спит, а вот господин Мельцер попросил свежее белье и хорошо накрахмаленную рубашку. Он же отругал ее за то, что ему принесли не те носки, но Эльза, в конце концов, не камердинер, а всего лишь горничная, и нельзя требовать, чтобы она выполняла всю работу за Гумберта. Да и негоже ей, еще незамужней женщине, одевать взрослого мужчину.

Кивнув, Алисия дала понять Эльзе, что та может идти, и обратилась к корреспонденции. Она торопливо перебрала всю стопку, вынула из нее два письма полевой почты и была разочарована, когда ни на одном из них не обнаружила почерк Пауля. Одно письмо, как это ни странно, было адресовано фройляйн Катарине Мельцер. Китти уже больше года была замужем за Альфонсом Бройером и жила на принадлежащей ему маленькой городской вилле. Алисия не знала ни почерк, ни имя отправителя и, пожав плечами, отложила письмо в сторону. Китти наверняка заедет на днях и заберет свою почту. Второе письмо с фронта было от Густава Блиферта и предназначалось его жене Августе. Как хорошо, что он наконец-то дал о себе знать: бедняжка Августа сильно беспокоилась, хоть и знала, что Густав не родился с карандашом в руках и ему стоит больших трудов написать письмо. Она с улыбкой положила конверт обратно на поднос и начала перебирать остальные послания.

Заслышав в коридоре шаги мужа, Алисия на мгновение прислушалась. Он шел медленно, немного неровно, поскольку после инсульта его левая нога время от времени немела. Иногда он останавливался, сопя, откашливался, а потом продолжал идти.

– Доброе утро, Иоганн.

– Доброе утро.

Проходя мимо, он дотронулся до ее плеча, как бы провел по нему вскользь, не задерживаясь, затем сел и развернул газету. Алисия налила ему кофе, добавив немного молока, и размешала сахар.

– Как прошла ночь? Ты хорошо спал?

– Удовлетворительно, – ответил он, продолжая читать. – Есть почта от Пауля?

– К сожалению, сегодня нет. Но пришло приглашение от Манцингеров, а фрау Зонтхайм будет делать доклад в благотворительном обществе.

Иоганн Мельцер презрительно фыркнул и спросил, почему Мари больше не завтракает с ними.

– Ну ты же знаешь, ночью ей приходится не раз вставать и кормить грудью детей. Надо обязательно найти няньку…

Иоганн Мельцер отложил в сторону газету и взял чашку с кофе. Затхлый вкус этого эрзац-кофе уж точно был не в состоянии приглушить его гнев, напротив. Нужна не нянька, а кормилица, которая могла бы одновременно выполнять работу няньки. И с чего это Мари взяла, что сможет справиться одна с двумя младенцами? От нее осталась одна тень – она стала бледная, а ее щеки впали.

– А почему бы тебе об этом не позаботиться? Ты же ее свекровь – это твоя забота.

Алисия сдержалась, хотя считала эти упреки в свой адрес незаслуженными.

– Я пыталась, Иоганн, но Мари отвергла все мои предложения.

– Потому что она упрямица, – выругался он. – Я возьму это на себя. Я не Пауль, которого она может зажать в кулак.

Алисия с ужасом сознавала, что в семье надвигается скандал. Раньше, когда Иоганн был недоволен поведением Мари, Пауль всегда вставал на защиту своей жены. Теперь, пожалуй, эту задачу должна взять на себя она. Ей надо было как-то отвлечь его и увести от ссоры. Взгляд ее упал на открытые письма.

– Иоганн, в следующую субботу фрау фон Зонтхайм делает доклад. Было бы замечательно, если бы ты смог сопроводить меня…

Она предложила это как бы вскользь, между прочим, как она это делала обычно, обращаясь к нему и намазывая ему при этом кусочек ржаного хлеба маслом и клубничным джемом.

Иоганн Мельцер снова уткнулся в газету, в которой самыми радужными красками описывались победы и завоевания германской армии. Под Верденом во Франции наконец-то одержат победу мужество и боевая сила германских полков: французов заманили в засаду, и теперь они все до одного погибнут, истекая кровью. Что это за выражение – «истекая кровью». Неужели это настоящая война? Если и уничтожать врагов, то всех до последнего. Неужели они были настолько наивны, полагая, что немецким солдатам надо только взять Париж и Франция будет побеждена? И что сейчас с Паулем, ведь он уже две недели как воюет во Франции?

– Фрау фон Зонтхайм такая смелая женщина, – продолжила Алисия. – Полковник погиб, она потеряла одного из своих сыновей, и все-таки она разместила на своей вилле лаза…

– Больше не говори мне про это, Алисия! – гневно воскликнул Иоганн Мельцер. И, скомкав газету, вопреки своему обыкновению, бросил ее на пол.

– Здесь, в моем доме, в доме, который я построил, никакого лазарета не будет!

Он так сильно ударил правой рукой по столу, что зазвенела посуда. Алисия перестала намазывать хлеб.

– Пожалуйста, Иоганн, – тихо произнесла она. – Не волнуйся так, не стоит. Никто не будет создавать лазарет на нашей вилле за твоей спиной. Хотя… – Она с тревогой посмотрела на него, ведь из-за этой вспышки гнева давление ее мужа наверняка подскочило. С другой стороны, уж если она начала предложение, было бы глупо его не закончить. – Хотя я часто думаю о том, как мы все были бы рады, если бы нашему Паулю там, на чужбине, попались бы отзывчивые люди, которые приютили бы его, ухаживали за ним…

– И как тут одно связано с другим? – проворчал Иоганн. – Пауль не дурак. Он как-нибудь переживет все и вернется домой целым и невредимым.

– Да храни его Господь, Иоганн.

Она положила ему на тарелку бутерброд с джемом и подлила кофе. В столовой повисло молчание. Иоганн Мельцер подхватил с пола газету, снова расправил ее и погрузился в чтение заметки о новых военных займах.

«Он боится, – с горечью думала Алисия. – Он боится посмотреть правде в глаза. Не хочет видеть раненых, этих бедных парней, которым ампутировали руки или ноги».

Она с облегчением вздохнула, когда дверь в столовую отворилась – на завтрак пришла Мари.

– Всем доброе утро! Мама, почему ты вся в раздумьях? Папа, это ты там, за смятой газетой?

Мари была в пеньюаре, с небрежно убранными волосами, в голубых домашних тапочках, подаренных ей Китти. Ее веселость показалась Алисии немного напускной. Мари похудела, а ее прекрасные темные глаза казались такими же печальными, как тогда, когда она впервые ступила на порог виллы Мельцеров, где ей, Мари Хофгартнер, предстояло работать прислугой на кухне. Как же эта молодая женщина изменила всю жизнь на вилле. Это она, не боясь теней прошлого, потребовала наказания за несправедливое обвинение, предъявленное ее родителям, и смогла завоевать сердца всех своей искренней и бесстрашной натурой, и прежде всего сердце их сына Пауля. В конце концов большая красивая любовь победила, очистив их от грехов прошлого.

– Ах! – иронично воскликнул Иоганн Мельцер, сворачивая газету. – Ну наконец! А то я уже решил, что ты тайком ушла на войну.

Мари засмеялась, села на свое место и, вынув из серебряного кольца белую тканую салфетку, протянула Алисии свою чашку, чтобы та налила ей кофе. Едва взглянув на почту, она поняла, что для нее ничего нет. Иначе бы Алисия непременно выложила для нее письмо от Пауля.

– Уйти на войну? О, боже праведный, да это, пожалуй, последнее, что пришло бы мне в голову. У меня здесь свой фронт – мне с младенцами дел хватает… Спасибо, мама. Можно еще молока? Сахара не надо.

Иоганн Мельцер, сдвинув брови, наблюдал за ней, после чего сказал, что предположил это только потому, что она вообще перестала показываться. Да и помнит ли она вообще, в какую семью вошла, выйдя замуж?

– Иоганн! Прошу тебя, – предостерегающе произнесла Алисия. – У Мари с ее двумя крошками и так бог знает сколько хлопот.

Мари держалась спокойно. Она отпила большой глоток и положила себе на хлеб масло и полоску ароматной копченой ветчины, порезанной поварихой так тонко для того, чтобы деликатеса из Померании хватило надолго.

– Мама, хватит. Папа вообще-то прав. Я виновата, что как-то перестала заботиться о вас. Мне очень жаль.

– Вы только послушайте! – донеслось со стороны Иоганна.

– Но через несколько недель все совершенно изменится, – добавила Мари. – Августа сказала мне, что ее дети уже в два месяца спали всю ночь напролет.

Однако этот ответ не произвел на Иоганна никакого впечатления. Она собирается спустя шесть недель продолжать вести такой же образ жизни… Так и до смерти недалеко!

– А в зеркало ты хоть раз взглянула?

– Иоганн, ну это уж чересчур! Мари, не слушай его, он сегодня в плохом настроении.

– А ты, Алисия, не вмешивайся! – резко поставил он на место жену. – Я веду разговор со своей невесткой и не желаю слушать твои замечания.

Алисия мужественно пыталась держать себя в руках. Еще ни разу за их долгий брак Иоганн так не грубил ей. Это было не только оскорбительно, но и глубоко неуважительно по отношению к ней как личности. Ах, она уже давно чувствовала, как сильно он отдалился от нее. Он больше не любил ее, и с этим она давно смирилась. Однако то, что он перестал ее уважать, было невыносимо.

– Если это так, то мне лучше уйти отсюда.

Дрожащей рукой она положила салфетку на стол, медленно поднялась, отодвинув стул, и вышла. Иоганн Мельцер сделал какое-то беспомощное движение рукой, как будто хотел удержать ее, но этого так и не произошло.

– Мама! – закричала Мари ей вслед. – Мама, ну подожди же! Не надо принимать все так всерьез. Папа имел в виду совсем другое. Мы все стали такими нервными и чувствительными, это все война…

Она вскочила, собираясь догнать Алисию, но Иоганн Мельцер своим решительным тоном помешал ей.

– Я должен с тобой поговорить, Мари. Сядь сюда и послушай!

Мари миг поколебалась, но потом все же решила остаться. Хотя бы только потому, что от возбуждения лицо Иоганна Мельцера побагровело, и она боялась, что с ним опять случится инсульт.

– Жаль, что этот разговор начинается со ссоры, отец, – сказала она, садясь на свое место. – Ну говори же, я слушаю.

Она терпеливо выслушала его, заранее зная, что он ей скажет. Кормилица! Ей нужна помощь. Она не может одна накормить двоих. Она стала похожа на приведение…

Наконец он исчерпал запас слов, хотел сделать глоток кофе, но его чашка была пуста. Мари уже взяла кофейник, чтобы помочь, но ему не понравился этот жест, и он метнул в ее сторону холодный взгляд.

– Я жду, когда ты решишься взять кормилицу!

Мари снисходительно улыбнулась и объявила, что подумает об этом, хотя понимала, что тактика затягивания ничего не даст.

– У тебя было достаточно времени на раздумья, Мари.

В этот момент из детской донеслись так хорошо знакомые ей звуки – хныканье и писк. Ее натренированные уши тотчас различили двухголосие – это проснулся маленький Лео, разбудив и свою сестру.

– Мне очень жаль, отец. – Она поднялась, чтобы бежать наверх. – Ты же слышишь, я нужна твоим внукам.

– Ничего, ничего! Сначала я хочу получить твой ответ. Хватит ходить вокруг да около!

Мари видела, что у него подскочило давление: покраснело не только лицо, но и шея с ушами. С другой стороны, нельзя же потакать этому упрямцу только потому, что это угрожает его здоровью.

– Ну, хорошо. – Мари повернулась к нему. – Я не хочу никакой кормилицы. Я буду кормить своих детей сама. И точка!

Иоганн Мельцер сидел неподвижно, уставившись на дверь, которую только что закрыла за собой его невестка. Как она сказала? Все! Точка! Она отказалась. Пошла против него.

– Дочь этой Хофгартнер. Такая же упрямая и неприступная, как ее мать. До самоотречения…

Его захлестнула волна гнева. Он не потерпит, чтобы она загубила и себя, и его внуков! Он встал и поковылял к двери, но как раз в этот момент его левая нога снова онемела, и ему пришлось ухватиться за комод.

– Завтра же найму кормилицу! – бурчал он, проходя по коридору. – И неважно, понравится это госпоже Мари Мельцер или нет!

Эльза, шедшая в столовую с пустым подносом, в испуге остановилась, лицо ее выражало такое отчаяние, как будто этот гнев относился к ней.

– Извините, господин директор, – прошептала она. – К вам гости.

– Гости? – проворчал он. – Кто бы это ни был – я на фабрике. Дай пальто. Шляпу. Гамаши…

– Хорошо, господин директор. Там внизу в холле ваша дочь Катарина.

Он собирался сам заглянуть к ней, теперь же остановился и глубоко вздохнул. Китти! Пожалуй, не проходило и дня, чтобы она не появлялась на вилле. Понятно, что у Бройеров она не чувствует себя так, как дома, особенно сейчас, когда Альфонс на фронте. Да это даже кстати, что она пришла. Может, она как раз поможет ему.

– Папочка! Да где же вы все? Где мама?

На ней был просторный голубой жакет поверх длинной узкой юбки. Кто не знал об ее интересном положении, пожалуй, по-прежнему не смог бы догадаться.

– Ах, милостивая госпожа банкирша, супруга директора банка господина Бройера, – пошутил он, прекрасно зная, что она терпеть не могла этот титул.

– Ах, папа! Не успела я войти в дом, как ты начинаешь меня злить. Никакая я не банкирша, деньги и векселя меня совсем не интересуют. Это епархия Альфонса. Бедняжка, его последнее письмо было весьма удручающим. Думаю, ему там приходится тяжко. А от завтрака что-нибудь осталось, папочка? Думаю, мы с моим малышом страшно голодны. К тому же мы только что были у доктора Грайнера. – Она бросилась ему на шею и поцеловала в обе щеки, между тем заметив, что он весьма возбужден и потому неплохо бы ему отдохнуть. – Ну а где же мама? У себя наверху? Уж не заболела ли она?

– Да нет. Просто небольшое недомогание, ничего особенного. Пойдем в столовую. По-моему, еще остались ветчина и масло, может, и кофе. Я хотел бы сказать тебе пару слов относительно Мари.

И он повел Китти в столовую, а она взволнованно поведала ему о том, что доктор Грайнер слушал сердцебиение ребенка.

– Он приложил к животу такую большую трубку и смог расслышать, как бьется маленькое сердце. Как же это чудесно, что в моем теле развивается новая жизнь. Я чувствую, ребенок будет ужасно сильным, таким же, как ты, папочка, – тараторила она, накладывая на хлеб в три слоя ветчину. – Представляешь, каждое утро ровно в семь этот маленький мучитель начинает резвиться в моем животе. Полагаю, он приверженец отца физкультуры Яна и делает утреннюю зарядку. – Она откусила от бутерброда кусок и тут же затараторила дальше: – Ну что, Пауль написал? Нет? У меня тоже от него ничего нет… Мама тебе уже сказала, что в зеленое платье я не влезаю? Это просто катастрофа – скоро мне придется завернуться в простыню, потому что все мало́. Придется разорить гардероб Мари…

Мельцер дал дочери обрушить на себя этот словесный шквал: он давно привык к нему, любил ее живой характер и знал, что это совсем излишне – отвечать на ее вопросы, поскольку она слишком быстро перескакивала с одной темы на другую. Однако сейчас, когда она сама упомянула Мари, он тут же оживился.

– Верно, как раз о Мари мне и надо было с тобой поговорить. Я очень беспокоюсь за нее, Китти. Ты наверняка заметила, как она выглядит – вся бледная, исхудавшая.

Китти посмотрела на него своими широко раскрытыми глазами, но ничего не ответила, так как жадно жевала бутерброд с ветчиной и огурчиком. Она только кивнула и, проглотив один кусок, принялась за следующий. Далее Иоганн Мельцер высказался, тем самым выпуская пар, по поводу своенравного характера Мари, напомнив, что Алисия не кормила грудью ни одного ребенка – а их было трое – и спокойно нанимала кормилицу, да еще и няньку. Китти тем временем угощалась тем, что осталось на столе после завтрака, уплетая все за обе щеки: она выпила чашку молока, ела, черпая ложкой, клубничный джем и намазывала толстенным слоем масло на крошечный кусочек ржаного хлеба. Наконец, глубоко вздохнув, она вытерла салфеткой рот и руки и откинулась на спинку стула.

– Знаешь что, папочка, – она лукаво прищурилась, – предоставь это лучше Мари. Что до меня, то я, например, не хотела бы ни кормить, ни пеленать. Но Мари, она совсем другая. А что это за письмо? Для меня? Правда. И кто же это? Симон Трайбер. Может, это знакомый Альфонса?

Она вытерла нож о салфетку и вскрыла конверт. Наморщив лоб, она быстро пробежала по строчкам, написанным мелким убористым почерком, и нетерпеливо затолкала листок обратно в конверт.

– Папочка, знаешь, я хотела спросить у тебя кое о чем, но это должно остаться между нами. И, пожалуйста, ни в коем случае не говори Элизабет, что я разговаривала с тобой об этом. Обещаешь? Да? Ты должен дать обещание, иначе я не скажу ни слова…

– Я-то надеялся, что ты поговоришь с Мари и вразумишь ее. – Он сделал еще одну попытку следовать своей стратегии, но все было напрасно. В качестве союзницы Китти не годилась – собственно говоря, он мог бы догадаться об этом и раньше. – В общем, дело выглядит так, папочка, – начала она, приглушив голос и глядя на дверь, так как ей показалось, что она уловила какой-то шум. – Элизабет была у меня вчера после обеда. Мы попили кофе и очень мило поболтали о том о сем. Сначала об этой актрисе и танцовщице, о которой говорит весь Аугсбург. Она составила программу – об отечестве. А костюм, в котором она выступает, просто невероятно очаровательный… Ну вот. Мы уже поговорили с ней обо всем, и Элизабет засобиралась домой. И тут она меня правда спросила… Нет, это непостижимо. Она меня спросила…

Вопреки обыкновению, Иоганн Мельцер слушал сейчас свою дочь очень внимательно. И слушая, кивал головой:

– Она спросила у тебя, не сможешь ли ты одолжить ей деньги, не так ли?

Китти беспомощно посмотрела на отца своими голубыми глазами. Да, это было так. И конечно же она дала ей немного. Всего двести марок, которые нашла в своей шкатулке. Как же это ужасно неудобно: ей пришлось поклясться Элизабет, что она никому не выдаст эту тайну, не обмолвится ни одним словом…

– Ты же мой папочка, и у меня нет от тебя никаких тайн. Особенно когда речь идет о таких дурацких историях с деньгами.

– А ты не спросила, зачем ей нужны эти деньги?

Элизабет объяснила, что доходы ее мужа из-за войны совсем упали. К тому же из-за нехватки мужской рабочей силы в поместье урожай собрали совсем уж небольшой.

– Она мне сказала, что все выплатит, как только кончится война. Однако, папочка, я беспокоюсь вовсе не из-за этой суммы, я переживаю, что мои свекор со свекровью могут заметить.

Старик Бройер, со слов Китти, был «страшным скопидомом». Будучи директором, он не мог позволить себе даже новый костюм и вообще он считал, что его сын тратит слишком много на домашнее хозяйство. Уже не говоря о прочих желаниях его молодой супруги – экстравагантная мебель, дорогие платья, обувь, сумочки, шляпки, кружевные перчатки и украшения.

Иоганн Мельцер сделал глубокий вдох, чтобы справиться с нарастающим в нем чувством подавленности. Значит, его предположение, что фон Хагеманны банкроты, оказалось верным. Вот почему этот ветреный юнец, бывший лейтенант и теперешний майор Клаус фон Хагеманн, все-таки попросил руки дочери. Он хотел использовать реноме семьи богатого фабриканта Мельцера, к тому же породнившегося с банкиром Бройером, с тем чтобы хоть чуть-чуть увеличить свою кредитоспособность. Ну а оговорки кредиторов – так с войной их как не бывало. Майор фон Хагеманн как офицер императорской армии мог совершать боевые подвиги и собирать медали. Между тем поместья в окрестностях Бранденбурга, которыми когда-то владела семья, давным-давно были проданы. Элизабет уже просила денег у Алисии, и его жена дважды не устояла, выполнив ее просьбу.

– Впредь ты не должна больше давать своей сестре в долг, – приказал он.

– Да, я так и думала, папа. Но что же мне делать, если Лиза просит? Все-таки она моя сестра, и… мне ее так жаль.

«Вы только посмотрите», – думал он, почти забавляясь. Ведь были времена, когда его дочери, как две мегеры, набрасывались друг на друга, царапались и кусались, таская друг друга за волосы. Однако это было два года назад, с тех пор много чего случилось.

– Если Лиза действительно так стеснена в средствах, то она должна рассказать об этом нам, своей семье, а мы уже все вместе подумаем, что делать, – решительно произнес он. – Она наше дитя, так же как ты и Пауль. Мы же на ее стороне. А вот такое секретничанье я не люблю.

Китти усердно закивала, казалось, ей стало легче. Да, именно этого она ждала от своего папочки. Он говорил четко и ясно. Брал на себя ответственность. Лиза просто должна довериться ему.

– Знаешь что, папочка? – Она кокетливо наклонила голову. – Я поговорю с Мари. Как женщина с женщиной, понимаешь? А то, что она тут вытворяет, это не мое дело. – Он ухмыльнулся от радости. Вот такой она была, его Китти. Чертенок. Водила его за нос, хотя сама точно знала, чего он от нее ждал. – И вообще, как это выглядит со стороны? Супруга Пауля Мельцера сама кормит грудью своих детей, как какая-нибудь крестьянка. Мы же и вправду можем позволить себе нанять кормилицу и няньку, так ведь, папочка?

– И это тоже, – подтвердил он, хотя и без уверенности. Да, дела на фабрике Мельцера обстояли не лучшим образом. Если бы он не внес некоторую сумму из своего личного состояния, его предприятие уже давно бы прогорело. Коли нет сырья – нет и производства. В нем поднималась волна гнева, когда он думал о барышах, которые приносят сталелитейные и машиностроительные заводы, наладившие производство орудий и снаряжения. Ему же пока удалось получить всего один заказ, который обеспечил фабрику работой хотя бы на несколько недель. Его работницы должны были чистить гильзы от гранат, чтобы их можно было начинить заново. Жалкая, грязная работа – но все-таки лучше, чем ничего.

– Пойду на фабрику. – Он с трудом поднялся. – Иначе, пожалуй, фрау Людерс подумает, что может танцевать на столе.

Китти вскочила, чтобы отец мог опереться на нее, пока левая нога не стала его слушаться.

– Ты же можешь взять мое авто. Мой свекор отозвал с пенсии Людвига. А Людвиг выдающийся шофер! И радуется каждому метру, который может проехать на новой машине.

Отец замахал рукой, отказываясь: бензин слишком дефицитный, чтобы расходовать его направо и налево. Скоро, наверно, в частном пользовании вообще не будет бензина. К тому же небольшая прогулка только пойдет ему на пользу.

Китти покачала головой и вернулась в столовую, быстро съела последний ломтик ветчины и уже хотела было подняться наверх к Мари, как в глаза ей бросилось письмо, лежащее на ковре. Ах ты боже мой, какое же странное письмо… от этого – как же его звали? – Симона Трайбера. Она наклонилась, чтобы выудить письмо из-под стула, и, к своему восторженному изумлению, почувствовала, как ребенок шевельнулся в ее животе.

– Не волнуйся, – прошептала она и погладила округлость, которую так ловко скрыла под накидкой. – Все хорошо, моя крошка. Маме тоже время от времени нужна гимнастика.

Охая, она выпрямилась и снова села на стул, чтобы наконец вдумчиво прочитать письмо. Какой вычурный почерк. И это написал мужчина? Скорее это был девичий почерк – столько завитушек, и вместо точки над «i» стоял маленький кружок.

Уважаемая фройляйн Катарина Мельцер!

Пишу Вам по поручению молодого человека, лежащего здесь в лазарете. Он очень просил меня послать Вам это известие. Не хочу скрывать от Вас, что его дела обстоят не очень хорошо, и именно по этой причине я выполняю его просьбу. Поскольку обычно я не пишу письма близким доверенных мне раненых…

Пауль! Ее брат, ее Поль! Он лежал в лазарете в… Она метнулась к конверту, который бросила на стол, не обратив внимания на адрес отправителя. Что там было написано? Антверпен. А почему Антверпен? Разве он не во Франции? Она почувствовала, как сильно стучит в висках и как ее собственное сердцебиение сотрясает все ее тело. Ах, эта дурацкая беременность! Раньше такого с ней не бывало. И что писал этот человек? Дела обстоят не очень хорошо… О боже мой!

Может быть, речь шла вовсе не о Поле, а об Альфонсе? Об этом мягком добродушном человеке, за которого она вышла замуж несколько месяцев назад. Хотя на самом деле она не любила его, но с каждым днем он становился ей ближе и дороже, ведь она носила под сердцем его ребенка. Хотя если бы ей пришлось выбирать, она предпочла бы, чтобы в лазарете оказался Альфонс, а не ее Поль. Нет, только не Поль. Пожалуйста, только не Поль.

Ей потребовалось немного времени, чтобы успокоить свое дыхание. Ребенок тоже почувствовал ее волнение и зашевелился в животе.

По просьбе моего пациента я не называю его имени, но предполагаю, что, читая эти строки, Вы поймете, от кого это послание. А теперь его собственные слова:

Любимая моя Китти, день и ночь мои мысли кружатся вокруг тебя. И у меня нет большего желания, чем получить твое прощение. Я вырвал тебя из круга твоей семьи, не предоставив тебе ни дом, ни достойную жизнь. Я трусливо тянул время и не повел тебя к алтарю, но подчинился воле моих родителей, принеся в жертву счастье твоей жизни и моей. Эта жертва оказалась напрасной. Если Господу угодно унести меня из этого мира в мир иной, то пусть это случится со мной так же, как и с моими товарищами, и я не имею права воспротивиться этому.

Китти опустила письмо, поскольку рука дрожала так, что она не могла разобрать слова. Нет, это не Поль. Слава тебе Господи. Но и не Альфонс. Это был кто-то другой. Она думала, что давным-давно забыла Жерара Дюшана. Поспешное похищение, их бурная жизнь в Париже, где они постоянно меняли отели и квартиры, чтобы их не смогли выследить. Пылкие ночи любви, все эти сумасбродства, вся эта страсть, этот пламень… Он умрет. Ее любимый лежит в лазарете в Антверпене, он тяжело ранен, может, даже смертельно. И что было самым страшным – он думал о ней. Он сохранил в своем сердце ее любовь.

Слезы одна за другой капали на письмо. Слова «к алтарю» начали расплываться, контуры букв растекались, а когда она встряхнула письмо, по строкам стекли две неровные голубые линии. Почему он делал ей так больно? Зачем он ставил ее в такое положение? Чего он ждал от нее?

Она заморгала и вытерла тыльной стороной ладони влажные щеки, потом перерыла сумочку в поисках носового платка. Ну почему опять она его не положила?

Уважаемая фройляйн Мельцер. Не зная Вас, я все же осмелюсь донести до Вас настойчивую просьбу моего пациента. Он надеется получить от Вас несколько коротких строк: уверенность, что Вы простили его, принесет ему большое облегчение.

Само собой разумеется, это целиком и полностью зависит от Вас, захотите Вы исполнить его желание или будете хранить молчание. Однако если бы Вы, так же как я, изо дня в день сталкивались со страданиями и смертью бесчисленного количества молодых людей, то, вероятно, поняли бы, что в такие времена гордости и условностям уже нет места.

С просьбой простить мою откровенность

Остаюсь

Симона Трайбер,

Добровольная медсестра в лазарете Антверпена.

Китти дважды прочитала имя – наконец до нее дошло, что это никакой не Симон, а Симона Трайбер. Медсестра – вот кто написал письмо.

«Всего несколько коротких строк», – подумала она и почувствовала, как ребенок брыкается в ее животе, как будто хочет воспротивиться ее намерениям. С трудом переведя дыхание, она откинулась на спинку стула и уставилась в потолок, на круглую штукатурную розетку, с которой свешивалась бронзовая люстра с шестью рожками-канделябрами. Кто осудит ее, если она пошлет Жерару пару слов? И разве не права эта Симона Трайбер? И разве не смешно перед лицом приближающейся смерти бояться каких-то условностей? Но не будет ли это несправедливо по отношению к Альфонсу? Все же Жерар был ее любовником. Он увез ее в Париж, где они жили вместе, не узаконив их брак. Ах, она-то бы вышла за него замуж и без разрешения родителей, но Жерар оказался трусом, он не сделал ей предложения, и она бросила его… Какая же это была безумная, сумасшедшая, страстная любовь. Лучше и не вспоминать. Нет, она любила Альфонса, он был ее опорой, ее нежным возлюбленным, он был умным и мягким и наверняка станет хорошим отцом…

Она вздрогнула, когда вошла Эльза с подносом в руках, чтобы убрать посуду после завтрака.

– С вами все в порядке, фрау Бройер?

Китти натянуто улыбнулась и объяснила, что это письмо дорогой подруги растрогало ее до слез. Она сложила письмо и вместе с конвертом положила его в сумочку.

– Ваша мать просит заглянуть к ней. К сожалению, у нее небольшая мигрень, но она будет рада вашему визиту…

Мама была последним человеком, которого она хотела бы сейчас видеть. Был один-единственный человек, который мог бы помочь ей в этой ужасной ситуации, человек, которому она доверяла целиком и полностью.

– Спасибо, Эльза…

Она выбежала из столовой, поднялась на третий этаж и постучала в комнату Мари. Однако дверь открыла не Мари, а Августа.

– Мне нужно немедленно поговорить с моей золовкой…

До нее донесся какой-то писк и нервный голос Мари – Августа должна отказать в визите, у нее сейчас нет времени.

– Через час, милостивая госпожа, – с сожалением сказала Августа и снова закрыла дверь.

Китти просто остолбенела. Как это через час? Что Мари себе позволяет? Она нужна ей. Сейчас и здесь. Она не имеет права заниматься только своими крохами!

6

– Eeh, Messieurs les soldats… кофе приготовлен… Levez-vous… вставайте!

Луч света коснулся покрытого соломой земляного пола, затем скользнул по спящим людям, распугав дюжину серых мышей – они, словно маленькие торпеды, нырнули в сено, чтобы найти там прибежище.

– Приехали… – пробурчал Ганс Вольтингер. – On arrive…

Гумберт лежал скрючившись, скрестив руки на груди и подтянув ноги. Он не шевелился: каждый раз, просыпаясь утром еще одного распроклятого дня, он надеялся, что, может быть, про него забудут и больше не вспомнят. Ну почему он не может превратиться в пучок соломы? Или, например, в деревянные грабли, такие, как эти, что преспокойно висят тут себе на стене и не знают ни о какой войне.

– Черт бы их побрал, этих треклятых вшей, – прохрипел Юлиус Кернер, расчесывая свою кожу так яростно, что неприятный скрежет ногтей о кожу был слышен всем. – Ну почему они кидаются на меня одного. Кровь, что ли, у меня сладкая? Они меня скоро сожрут.

С той стороны, где расположился на ночлег маленький Яков Тиммерман – он был здесь уже четвертым, доносился слабый стон. Лошадь, которой он вчера чистил скребком левое заднее копыто, сильно лягнула его. И хотя Тиммерман быстро отпрыгнул, кляче все же удалось задеть его голень. Гумберт тогда страшно испугался и уронил ведро с водой, за что его потом битых полчаса отчитывал унтер-офицер Крюгер.

– Ну как ты, Тиммерман? – спросил Ганс Вольтингер.

Долговязый и жилистый Вольтингер был немного старше остальных трех, до войны он работал учителем в деревенской школе. Может быть, поэтому Вольтингер считал, что именно он должен держать над ними негласное шефство. Гумберт терпеть его не мог, но еще больше он ненавидел Юлиуса Кернера – за то, что тот так отвратительно ел. Он жевал, не закрывая рта, так что можно было видеть, как между нижней и верхней губой текут слюни и как его маленькие редкие зубы перемалывают пищу.

– Нога сильно опухла, – доложил Тиммерман. – Но я сейчас встану. Проклятие, что за чертовщина!

Солдат застонал еще сильнее. Вероятно, он попытался подняться и опереться на ногу. Вольтингер зажег спичку, и желтоватый свет висевшего в конюшне фонаря рассеял темноту. Он осветил пожухлое сено, на котором они расположились на ночлег, и почерневшие от старости чердачные балки, с которых свисала паутина. Доски под ногами не везде были плотно пригнаны, и из зазоров поднимался теплый пар от коровника, расположенного прямо под ними. Трудно вообразить нечто более отвратительное, чем этот клейкий, вонючий запах коровьего навоза – он въедался во все, буквально во все – в одежду, волосы, кожу. Гумберт был уверен, что даже дыхание у них было пропитано вонью свежих коровьих лепешек, и ему становилось противно от себя самого.

– Эй, малыш, вставай. Пошли. Нам не нужны неприятности из-за тебя!

Хорошенький пинок под зад заставил его вздрогнуть. На какую-то долю секунды он уставился на мерцающий свет фонаря, который Вольтингер держал над ним, потом, ослепленный им, закрыл глаза.

– Не забудь вальтрап…

Не оставалось ни единого шанса погрузиться опять в мягкую темноту сна, в это единственное прибежище, оставшееся ему здесь, в этом земном аду. Пришлось встать, распрямить сгорбленные плечи навстречу пронизывающему влажному холоду и немилосердным суждениям, с позволения сказать, «товарищей». Ему пришлось поторопиться, иначе бы Вольтингер скрылся с фонарем внизу, обрекая его на поиски ведущей вниз лестницы в полной темноте. Это было весьма опасно, ведь можно легко просмотреть отверстия между досок в полу и свалиться. Гумберт сел, стащил с плеч чепрак, встряхнул его и скатал. Он закашлялся – сено было пыльным, отчего все кругом было покрыто серым налетом.

Внизу в конюшне смачно и звонко мочились товарищи, так, как это делали мужики в крестьянских бельгийских семьях. Вероятно, и бабы «облегчались» зимой так же, стоя среди пятнистых коров – а их было пять – но делали они это не так открыто, а более деликатно и никогда не позволяли себе это в присутствии хотя бы одного немецкого солдата. Об изобретении ватерклозета здесь, в деревне, похоже, не слыхивали. Гумберт уединился в уголке, встав спиной к коровам и сослуживцам, и расстегнул ширинку. Он думал, что хотя бы сейчас его оставят в покое, но не успел он справить свою нужду, как кто-то так резко хлопнул ему по правому плечу, что он слегка забрызгался.

– А где твой клубничный джем? – задал вопрос Юлиус Кернер. – А масло?

– Нет, масло все, кончилось.

– Уже все? Какая жалость! Эй, Яков! Это ты вчера получил посылку? С маслом?

– Нет, масла не было. Была колбаса. И паста из анчоусов.

– Фу, ты! Паста из анчоусов!

Гумберт торопливо привел в порядок свою одежду. Джем у него был спрятан в карман куртки, Брунненмайер положила его в жестяную банку. Ах эта Фанни Брунненмайер, если бы не она – кто бы писал ему письма, отправлял посылки – тогда уж он точно бы повесился на первой встречной потолочной балке. В Винегеме они повесили двух саботажников-бельгийцев, это было ужасное зрелище: наверное, он навсегда запомнил их посиневшие лица и вывалившиеся изо рта языки.

Четверо немецких солдат, ступая по коровьему навозу, направились в крестьянскую избу, где их уже ждал завтрак. Не сразу, а только спустя пару дней до Гумберта дошло, что у этой семьи была одна-единственная комната – и эти люди делали там все: ели, спали, любили, рожали и умирали. Тут же промеж ног бегали куры, на сундуке у печи лежал старый кот, а под столом сидел плешивый пес – в надежде, что и ему что-нибудь перепадет. За столом было тесно, семья большая: отец, мать, две старшие дочери, три девочки-подростка, два сына, двенадцати и пяти лет, и последний ребенок – двухгодовалая миловидная белокурая девочка. У всех были круглые лица и светлые гладкие волосы, это были добрые люди, они безропотно повиновались, когда у них разместили немецких солдат, и те уселись за их стол, как будто они были их близкими родственниками. На столе был кофе с молоком, немного масла, а джем, колбасу и что там было еще на бутерброды выкладывали на стол солдаты – из того, что им присылали из дома. И хотя Гумберту мешали трапезничать грязь и запах из коровника, наполнявший весь дом, сама еда была сносной. Вообще все за столом можно было назвать сносным, если только закрыть глаза на то, что здесь никто не пользовался ни ножом, ни вилкой, все преспокойно облизывали пальцы, чавкали, рыгали и некрасиво причмокивали кофе.

Самый настоящий ад начался позже. Изо дня в день, около семи часов – с ужасной немецкой пунктуальностью – Гумберт со своими товарищами должен быть в одной из конюшен, которых здесь было несколько, с этой целью переоборудовали разные постройки. Конюшня, где несли дежурство Гумберт и его товарищи, раньше была классной комнатой деревенской школы. Добираться до нее приходилось в любую погоду – и в дождь, и в ветер. Хорошо было тем, у кого был дождевик, как у Якова Тиммермана и Ганса Вольтингера. Гумберт же с Юлиусом Кернером появлялись в конюшне почти каждое утро насквозь промокшими. Радовало только то, что в конюшне было сухо, потому что кругом все было затоплено: вода стояла до самой дорожной насыпи.

В конюшне его уже поджидал унтер-офицер Крюгер, лысый, с рыжими усами, противный чванливый педант, он терпеть не мог Гумберта.

– Господин дворецкий, встать! Быстро, а то получишь двадцать отжиманий прямо здесь, на лошадином дерьме…

Гумберт до этого никогда не имел дела с лошадьми, и сначала ему было страшно приближаться к ним, и только постепенно он понял, что при всей своей устрашающей силе они были невероятно послушными. Теперь он смотрел на них как на своих товарищей по несчастью, ведь этих невинных созданий заставляли бежать под градом пуль. Их разрывало на куски гранатами, и в конце дороги они подыхали, не понимая, за что им все это. Здесь, в конюшне, все лошади были, к счастью, в хорошем состоянии, те, которых конфисковали у бельгийских крестьян, едва ли годились для верховой езды, но большинство лошадей сюда пригоняли, и их следовало не только кормить и поить, но и выводить на прогулки.

Примерно до восьми выгребали навоз, кормили и чистили лошадей, унтер-офицер все это время околачивался тут, мешая всюду, где только можно, и постоянно брюзжал. Кроме Гумберта в число его особых «любимчиков» входил и узколицый Яков Тиммерман. Крюгер ненавидел молодого человека прежде всего потому, что до войны тот был студентом философии, и однажды из кармана его куртки выпал томик «Фауста» Гете. Яков в глазах Крюгера был «интеллигентишкой», он раздражал его своим очевидным всезнайством, и потому унтер-офицер не упускал возможности показать тому, что такие мальчики, как он, здесь, в полку – последнее дерьмо.

– Да ты посмотри на это! И ты это называешь вычистить? Какое свинство!

Он хлопнул рукой по крупу коричневого мерина и задал жару бедному Якову, за то, что поднялось целое облако пыли. Яков был не виноват, потому что вальтрап чистил вчера не он, а Юлиус Кернер. Однако Кернер умел подольститься: ходил всегда с виноватым видом и слащавой улыбочкой и по любому поводу орал: «Слушаюсь, господин унтер-офицер!»

Крюгер заставил Якова сделать несколько «упражнений», несмотря на его больную ногу, прямо здесь, посреди лошадиного дерьма. Крюгер был просто тварью. Гумберта охватило сумасбродное желание – въехать тачкой с навозом ему прямо в зад. Ему доставляло удовольствие рисовать в голове эту веселящую душу картину во всех деталях. Он представил, как Крюгер завопит и упадет прямо в лошадиное дерьмо, как кобыла запаникует и лягнет его. Он вообразил разинутую пасть Крюгера, набитую дерьмом. Вот это было бы здорово! Но отважиться совершить такое на самом деле – для этого Гумберт был чересчур труслив. В результате его ждала бы тюрьма или еще что-то похуже, и цена за удовольствие казалась ему все-таки слишком высокой.

– Седлать коней! – отдал приказ Крюгер, накинув на себя дождевик. Сквозь измазанные навозом окна бывшей классной комнаты было видно, что дождь лил как из ведра. С добрых полчаса их небольшой отряд ехал верхом по раскисшим дорогам, потом, когда все промокли до нитки, дождь прекратился. Выглянуло солнце, заблестели темные луга, а на вспаханных полях, перемежавшихся сосниками, показались всходы озимых культур. Какая красивая, какая богатая страна эта Бельгия. Они проезжали мимо раскинувшихся на равнине старых господских поместий, роскошных дворцов, парковых ансамблей. Душа Гумберта переполнилась счастьем, когда он увидел тех, кто обитал на этой земле. Здесь была культура, здесь понимали и ценили красоту, традиции и роскошь, это была хорошо организованная жизнь, где уважение и вежливость в обращении были нормой, – он так это любил. Ему казалось непостижимым, что все это еще сохранилось в мире, который рушился на глазах.

Гумберта призвали сразу в начале войны и направили во Францию для укомплектования войск. Ужас, который охватил его при виде страшного разорения и разрухи вокруг, все еще жил в сознании и, казалось, до сих пор сидел под кожей. Приглушенные расстоянием взрывы гранат: сначала бросок, потом свистящее шипение летящих приближающихся снарядов, которое разрастается, превращаясь в рев, потом взрыв, вызывающий крайнюю степень ужаса, – все, попало! Однажды граната попала прямо в блиндаж, где он находился незадолго до этого. Взрыв разорвал на куски пятерых его товарищей, он избежал их участи только потому, что присел во рву, справляя нужду. Когда хоронили погибших, он просто упал в обморок. Чем ближе они продвигались к фронту, тем чаще с ним это случалось, в конце концов он свалился на землю, услышав звук приближающегося самолета. Его начали дубасить, бить ногами, думая, что он симулирует, но он ничего не чувствовал, и только когда пришел в себя, стал корчиться от боли. В результате его признали непригодным для фронта и выслали в Бельгию, нести службу в оккупированной стране.

– Ну как он сидит на коне? Просто страх божий! Выпрями спину, правильно держи ноги. Рысью… вперед…

По возвращении в конюшню лошадей насухо растирали и чистили, кормили, поили, мыли им копыта. Потом надо было быстро почистить свою обувь, униформу, привести все в порядок, насколько это было возможно, до блеска начистить оружие и в двенадцать выйти на перекличку. А там на тебя накричат – за пятна на брюках, за то, что нет пуговицы, съеденной лошадью… Смертельно уставшие, в промокшей форме и сырых носках возвращались они на крестьянский двор. На обед. Бельгийцы вели себя покорно, получали от солдат продукты, однако приготовить из них какие-то блюда не могли. Консервные банки со свиной тушенкой и тушеной капустой, картошка, жир, копченая колбаса и сыр – все это перемешивали, превращая в светло-бурое комковатое месиво, которое потом плюхали себе в тарелку. Юлиус Кернер, фабричный рабочий из Кельна, жадно черпал ложкой эту бурду, как и учитель Ганс Вольтингер, который сметал все, как амбарная молотилка. Яков Тиммерман сидел на скамье рядом с Гумбертом и выглядел ужасно – краше в гроб кладут.

– Что, больно?

– Да, есть. Боюсь, повредил кость.

– Попросись к врачу. Три недели в лазарете, полежишь в уютной кровати, насмотришься сладких снов… или почитаешь…

Тиммерман улыбнулся. Он вовсе не желал бить баклуши, в то время как товарищи сражались за отечество. Он не лодырь. Отчизна призвала его, и он последовал призыву.

– Калекой ты вряд ли послужишь отчизне. Лучше бы подлечился.

Тиммерман запихнул в себя несколько ложек и подвинул свою тарелку Кернеру. Тот, вытаращив от удивления глаза, тут же смолотил дополнительную порцию.

– Через пару дней все будет нормально. Я же могу подняться, значит, ничего не сломано. Не хочу в лазарет, ведь впереди Верден.

Гумберт выронил ложку, комок бурой массы упал на скамью, и на него тотчас набросилась собака.

– Что, на Верден? – едва слышно произнес он.

– А ты разве не слышал? Ах да, ты же не пил с нами вчера, а спал. Пока это только слух, но такие слухи, как правило, оказываются верными.

Гумберт почувствовал, как содержимое желудка поднялось, готовое изрыгнуться. Он быстро встал, споткнувшись о собаку, которая отиралась рядом, дернул дверь и прямо под проливным дождем побежал к навозной куче. Его блевотину жадно проглотил пес.

Дрожа от холода, он еще долго стоял у крестьянской избы под выступом черепичной крыши – с застывшими от ужаса глазами. Однажды они уже видели раненых, которых везли в Антверпен, в лазарет. Гумберт тогда на секунду выглянул в окно: да они были скорее мертвыми, чем живыми, все с перебинтованными головами, а у одного вместо руки был забинтованный обрубок.

«Под Верденом будет решающее сражение, которое приведет к победе, – сказал как-то унтер-офицер Крюгер. – Если мы возьмем крепость в Вердене, значит, выиграем войну».

Но Гумберт уже больше не верил в подобный бред. Уж слишком часто приходилось слышать о решающем сражении, о внезапном нападении, об англичанах, которых так легко заткнуть за пояс, о трусливых французах, о русских, которые вообще не умели воевать. Гумберт уже видел, как взрываются снаряды, оставляя широкие воронки в земле, и как они разрывают на куски людей и зверей. Это было еще до линии фронта. Юлиус Кернер, этот урод, рассказывал ему про окопы, где солдаты жили в грязи вместе с крысами и мышами. А когда он заметил, что такие рассказы наводят на Гумберта панический ужас, то начал третировать его своими историями почти каждый вечер, когда они компанией пили и курили. Якобы в окопах жрали жареных крыс, когда не подвозили провиант, иной раз и сырых, если не было дров, чтобы разжечь костер… Яков Тиммерман сказал ему тогда, что все это выдумки, которым Гумберт не должен верить, но когда тот воображал, как сидит в тесной дыре среди крыс, он чуть не падал в обморок.

Он сделал глубокий вдох, втянув в себя сырой воздух, и пристально посмотрел на поля за невысокой каменной стеной – моросящий дождь окутал их дымкой. После обеда была короткая передышка, в половине второго опять дежурство в конюшне, затем тренировочные занятия до четырех, а это была настоящая пытка, после которой ломило все кости. В четыре часа выдавали продукты, привозили почту, затем снова дежурство в конюшне, после те, кому не повезло, отправлялись стоять на посту. В это время остальные, свободные от дежурства, собирались за кружкой пива или вина, играли в карты, писали письма…

Гумберт как-то понял, что эта примитивная, тупая жизнь, которую он так ненавидел, вообще-то была привилегией. Безопасное место, вдалеке от окопов и гранатного огня, прибежище перед лицом смерти и ужаса. Но теперь все это закончится. Его догоняет война, настоящая война.

Серая водяная крыса пробралась из ближних окопов к навозной куче. Он видел ее блестящую мохнатую шкуру, маленькие лапки, длинный лысый хвост. Порывшись лапками в навозе, она погрызла гнилую капустную кочерыжку и вмиг исчезла, как только кто-то открыл дверь избы.

– Ну что? – спросил Вольтингер, на секунду остановившись рядом с Гумбертом и внимательно посмотрев на него. – Что, понос? Дрищешь? – Гумберт резко покачал головой. – Если не будет лучше, иди к доктору. А то еще притащишь нам бог знает что. Дизентерию или еще какую дрянь. Нам без надобности. – Он уставился на Гумберта, а когда тот ничего не ответил, ткнул его рукой в грудь. – Ну что, понятно, Седльмайер? Или у тебя еще и температура?

Гумберт не успел отпрянуть в сторону, как Вольтингер приложил ему ко лбу свою тяжелую руку. Пальцы у него были длинные, суховатые, с пожелтевшими ногтями, вероятно, давно пораженными грибком.

– Да нет у меня никакой температуры, – произнес Гумберт, отстраняясь. – Просто я не выношу это жирное блюдо, вот и все.

Вольтингер скорчил гримасу: ему явно не нравилось, что юный паренек снова и снова отстранялся от него.

– Уж слишком ты брезглив, – пробормотал он. – И ведешь себя, как маленькая девочка. Особенно во время помывки – никогда не снимешь штаны перед всеми. Ну, смотри, чтобы к дежурству ты снова был на ногах.

Гумберт никак не отреагировал. Кто такой этот Вольтингер? Такой же простой солдат, как и он сам. Он остановился, когда мимо него прошли три товарища, но по-дружески кивнул только Якову, что должно было означать: не беспокойся, со мной все в порядке. Яков Тиммерман тоже слегка улыбнулся и заковылял вслед за сослуживцами к коровнику. Неужели с этой опухшей ногой его пошлют в Верден? Нет, вряд ли.

Гумберт прислонился спиной к стене, так как почувствовал внезапную слабость, как будто у него буквально отнялись ноги, и ему пришлось быстренько присесть. Это был почти обморок, с которым он смог все же совладать. Тяжело дыша, он застыл, но когда заметил, что штаны отсырели на холодной земле, снова медленно поднялся. Дверь в избу со скрипом открылась, белокурая девчонка выбежала во двор с ведром в руке и, выплеснув помои в навозную кучу, обернулась к нему.

– Vous etes malade? Вы больны? – спросила она сочувственно.

– Просто закружилась голова…

Указательным пальцем он прочертил в воздухе волнистые линии, и она кивнула, мол, поняла.

– Un cafe? Это поможет от…

Опрокинув ведро, на дне которого еще оставалось немного жидких нечистот, она прочертила пальцем такие же линии в воздухе.

– Нет, спасибо… Merci… Я буду спать. Dormir…

При этом он сложил ладони, подперев ими правую щеку. Она кивнула и широко улыбнулась ему. У нее были огромные голубые глаза и почти невидимые белые ресницы.

– Доброго сна, – пожелала она, кокетливо отвернулась от него и потянула за дверь.

Дождь усиливался, капало даже сквозь навес, и лужа перед домом становилась все больше, подбираясь к башмакам Гумберта. Он, нерешительно передвигаясь вдоль стены, завернул за угол, где была невысокая пристройка, и подумал, не забраться ли в нее. Здесь стояла старая деревянная тачка, небось, с прошлого века ни разу не поменявшая положение. На ней вповалку лежали корзины, мешки, грабли, вилы для навоза, лопаты, старый веник из хвороста… Может, спрятаться под мешками и тихо лежать, притворившись деревяшкой, до тех пор, пока не начнут искать. И что они будут делать, если он просто исчезнет? Или растворится в воздухе?

Они его найдут и накажут. За такие дела можно угодить в тюрьму, а дезертира могут и повесить. Он, крадучись, прошел вокруг сарая, осмотрел огород, отделенный низенькой стеной. Лук дерзко пустил свои зеленые стрелы из сырой земли, не заботясь о том, что еще могут грянуть заморозки. Гумберт пошел дальше, но его нога наткнулась на брус, он споткнулся и только теперь увидел деревянную лестницу, прислоненную наискось к стене дома, – она вела к маленькой двери прямо под крышей. Что это, голубятня? Но для голубятни помещение было великовато, да и голубей он здесь никогда не видел – только куры, утки и дрозды. Он осторожно осмотрелся – деревенская улица была пустой, и только там, в конце, где она переставала петлять, можно было различить группу всадников и две груженые телеги, но они были слишком далеко, чтобы считать их опасными. Он стал подниматься по скользким перекладинам лестницы и, добравшись до верха, попытался открыть маленькую дверь. Ему удалось сделать это без особых проблем, если не считать занозы, но занозу он легко вынул. На улице уже сгущались сумерки, темные створки двери раскачивались по ветру. В помещении стоял запах пыли, мышиного помета, какого-то зерна, овса или ржи.

Это был чердак. Не то чтобы высокий, но в центре его мог бы встать, согнувшись, мужчина. В щель между стеной и фермой крыши дуло, здесь было довольно мрачно, однако сухо. Что здесь хранилось? Зерно? Может, консервированные фрукты, шмальц, сухой горох, сливовый мусс? Он решил забраться внутрь и немного осмотреться. Не для того, чтобы что-то стащить, а просто так. Ползти пришлось на четвереньках, он быстро прикрыл за собой маленькую дверцу, чтобы никто не увидел. «И зачем мне все это?» – подумал он, выжидая, пока глаза привыкнут к темноте. Тут стояли мешки, вероятно, с немолотым зерном, а может, просто с овсом и ячменем. В середине этого низенького помещения находилась какая-то деревянная перекладина, на которой висели тряпки, большие и маленькие. Когда он осторожно подполз поближе, то понял, что это выстиранное белье, развешенное для сушки. Простыни, рубашки, длинные женские панталоны с кружевами, какие носили в прошлом веке. Два здоровых корсета, из которых была вынута шнуровка, несколько нижних рубашек средней длины, черная юбка из грубой шерсти с изрядно потрепанным подолом…

Гумберт несколько раз обошел вокруг бельевой веревки и хорошенько все осмотрел. Он продрог – по чердаку гулял ветер, приподнимая вверх концы простыней.

Они похожи на огромные крылья, подумал он. Крылья, на которых можно подняться в воздух и улететь отсюда вместе с ветром.

Он схватил шерстяную юбку и стащил ее с сушилки, осмотрел и понял, что к ней должен быть еще и пояс. По крыше барабанил дождь, струями стекая во двор и оставляя лужи. Гумберт снял с себя тужурку, рубашку, брюки и даже нижнее белье. Белая льняная рубашонка была прохладной и немного сыроватой. Мороз прошел по коже, когда он ощутил ее на своем теле. Затем он надел длинные панталоны, затянув их на поясе, сверху надел еще две длинные нижние юбки из льна, потом тяжелую шерстяную юбку, которую закрепил корсетными шнурками, сушившимися здесь же. Верха одежды не было, зато он нашел широкий шерстяной платок, который набросил на плечи, и темно-красный чепец, украшенный помятыми воланами, которые завязывались под подбородком. Шерстяные носки, однако, были малы, поэтому пришлось надеть свои ботинки, а не деревянные башмаки, какие носили крестьянские дети.

Свою форму он скатал и припрятал за мешками с зерном. Потом осторожно спустился вниз по лестнице, придерживая юбку и сползающий с плеч платок.

Перебравшись через стену сада, он добрался до деревенской улицы. Дорога вправо вела к тому месту, откуда начиналась дорога на Антверпен. Узкая тропа слева извивалась среди лугов, вдоль ручья и исчезала в сосновом лесочке. Он прикинул, что оттуда до поместья было добрых три часа пешком, там они проезжали вчера на лошадях. Было бы неразумно полагать, что его там примут. Скорее всего его выдадут немецким оккупантам, но ему уже нечего терять.

7

Из окна своего бюро Иоганн Мельцер наблюдал, как во дворе фабрики толпились женщины. Их крики доходили до четвертого этажа, даже при закрытых окнах:

– Хотим хлеба, а не пустых обещаний!

– Наше терпение кончилось!

– Требуем полной заработной платы!

Зачинщицами были всегда одни и те же женщины, он знал их уже несколько лет, но вел себя с ними мягко, поскольку они были хорошими работницами. Теперь же у него было большое желание вышвырнуть их. Ну чего они рвут глотки? Ведь им приходится так же туго, как и тем, кто молча переносит все лишения. Откуда он возьмет деньги, которые они требовали? На фабрике наступил застой – ни производства, ни продаж, ни прибыли, ни зарплат.

– Они там у себя на вилле жрут жаркое и торты со сливками. А наши дети на глазах умирают от голода…

Это было сильным преувеличением. Брунненмайер и правда испекла торт Алисии на день рождения, но он был совсем маленький, покрытый белым кремом. Вместо сливок в основном было тесто с джемом, жаркое подавалось нарезанным на тонюсенькие кусочки, по два на каждого, а кнедлики вообще по вкусу подозрительно напоминали опилки.

– Мне ужасно жаль, господин директор… Их не удержать. Вы же знаете…

Секретарша Хофманн только наполовину приоткрыла дверь, он увидел ее испуганные глаза, мерцающие за стеклами очков, и слегка ухмыльнулся. Другая секретарша, Людерс, скорее всего спряталась в кабинете Пауля.

– Я знаю, фройляйн Хофманн. Успокойтесь и идите, я все улажу.

Она с облегчением кивнула и заверила его, что все это ей очень неприятно.

– Как жаль, что молодой господин Мельцер сейчас на войне, – сказала она. – С его легкой руки проблемы с персоналом решались быстро.

Тут она поняла, что слишком далеко зашла своей болтовней, поэтому тут же добавила, что они с фройляйн Людерс, если что, всегда рядом, стоит только позвать.

Она поспешно удалилась, так как на лестничной площадке уже был слышен шум. Мельцер уселся за своим широким письменным столом и сгреб в кучу разложенные бумаги. Их было не так много – несколько бухгалтерских документов, два небольших заказа, счета и много прошений.

– А где секретарши? – раздался громкий женский голос. – Эти благородные дамочки попрятались, вместо того чтобы делать с нами одно общее дело.

– Они не с нами. Они дамы привилегированные!

Секунду было совсем тихо, потом Мельцер услышал перешептывание и подумал про себя, что, несмотря на свою дерзость, просто так войти к нему они не осмелятся.

– Ну, пошли же…

– Он не кусается.

– Иди вперед, ты же всегда выступаешь за всех.

– Хорошо. Только тихо, помолчите.

Мельцер приготовился к обороне. Никаких уступок, иначе они выдвинут новые требования, и никаких обещаний. Он делал то что мог. Он не был извергом. Он пытался помочь. Однако он не позволит им оскорблять себя. И тем более на себя давить.

В дверь постучали. Сначала очень робко, потом сильнее. Дождавшись, пока стук стал настолько требовательным, что игнорировать его уже было нельзя, он сказал:

– Дверь не заперта, мои дамы!

Ручка двери опустилась, должно быть, дверь показалась им необыкновенно тяжелой, поскольку она была двойной, к тому же с набивкой. Они стояли у порога, плохо одетые, кто-то в деревянных башмаках, некоторые были даже без пальто, и это в такую холодную весеннюю погоду. Они уставились на убеленного сединами мужчину, который как бы принял оборонительную позицию за своим столом. Их взгляды были исполнены страха, недоверия, гнева и дикой решимости. Первой, кто отважился шагнуть вперед в кабинет, была Магда Шрайнер – тощая, с большим носом, тонкими губами и выступающим подбородком, она напоминала птицу.

– Мы здесь, потому что у нас есть требования.

Он выждал. Обычно его молчание пугало работниц, они становились все более неуверенными, начинали спорить друг с другом, и в результате ему было уже нетрудно избавиться от них.

– Вы абсолютно точно знаете, о чем идет речь, – сказала изящная Эрна Бихельмайер, попытавшись протиснуться вперед своей коллеги Шрайнер. Бихельмайер была лучшей работницей – ставила катушки так, что никто не мог сравниться с ней, проворная как белка, она била все рекорды. Ее муж, Тобиас Бихельмайер, ушел на войну в начале прошлого года. Мельцер знал, что у них четверо детей, а может, и пятеро. Старший сын незадолго до войны начал работать на фабрике мальчиком на побегушках. Тогда еще для всех была работа.

– Я только могу предположить, мои милые дамы. И все же я боюсь, что вряд ли смогу много для вас сделать.

– Не надо красивых слов, – воинственно произнесла Шрайнер. – И никакие мы не дамы. Мы жены и матери, которые выступают за свои права.

– И мы требуем только того, что нам было обещано! – выкрикнула одна молодая женщина из заднего ряда. На голове у нее был платок, так что Мельцер не сразу узнал Лисбет Гебауер, ей едва ли было двадцать. А что она сделала со своими волосами? У нее были роскошные каштановые волосы – обрезала и продала? Как это ни странно, но ему было больно при этой мысли. Даже больнее, чем от того, что он знал – ее семья голодала и у них не было угля, чтобы растопить печь.

– Вы же обещали выплачивать полную зарплату семьям тех рабочих, которые ушли на фронт.

И тут она была права – он действительно обещал это во всеуслышание в августе 1914 года. Тогда все считали, что война продлится всего несколько месяцев, и на многих предприятиях давали такие обещания. Их публиковали в газетах, чтобы как бы засвидетельствовать свои патриотические настроения. Те, что похитрее, дали более острожное обещание – платить только шестьдесят процентов заработной платы. Нашлись и дельцы поумнее, которые вообще воздержались от каких-либо обещаний. И они, к сожалению, оказались правы – только сталелитейные заводы и другие производители военной продукции были в состоянии выплачивать зарплаты независимо от выработки. И не удивительно – там рабочих, ушедших на защиту отечества, заменили военнопленными.

– Мы требуем только то, что нам было обещано!

– Нам нечего есть. Ни молока, ни хлеба. А отпущенный нам картофель весь гнилой…

– Моя мать умерла на прошлой неделе. От голода.

Он дал им возможность выговориться словами и жестами, выпустить пар накипевшей ярости, он очень старался вести себя спокойно. Собственно говоря, чего они так разволновались? Ведь им было намного лучше, чем тем, кого вообще уволили. Разве не ради них он изыскивал возможности получить хоть пару маленьких заказов? Конечно, чистить металлические гильзы было малоприятной работой, но все-таки это было лучше, чем торчать на улице и попрошайничать.

– Мы хотим добиться того, что нам положено! – прокричала Шрайнер. – Денег, которые причитаются нашим мужьям, денег, которые вы им обещали. Это же все читали в газете…

Лицо Мельцера не выражало никаких эмоций, оно словно окаменело. В былые времена он бы давно наорал на эту бесстыжую и вышвырнул бы ее, но после инсульта он уже не тот, что раньше. Было действительно жаль, что здесь нет Пауля. Его сын обладал талантом находить нужные слова и выбирать правильный тон. Ему же, Иоганну Мельцеру, к сожалению, это было не дано.

– Да, в газете это действительно было написано, – сказал он наконец, чтобы успокоить их. – Но если вы внимательно читали, то должны были обратить внимание на слова «пока» и «предварительно».

– Он хочет выкрутиться отговорками, – прошептала Лисбет Гебауер стоящей рядом с ней Бихельмайер.

– Эти капиталисты всегда оставляют себе лазейку.

– Прекрати так говорить, он сейчас разозлится…

«Так-так, – подумал Мельцер. – Значит, Бихельмайер принадлежит к социалистам». Эта шайка извлекала выгоду из тяжелой ситуации, в которой находилось отечество, и уводила работниц с правильного пути.

– Даже если бы я хотел, – громко сказал он, поднявшись со стула, чтобы его лучше было слышно, – даже если бы я хотел, я не мог бы выплатить вам зарплаты ваших мужей, потому что у меня нет денег.

– В это… в это мы не верим!

Иоганн Мельцер в ответ на подобную грубость был готов перейти на крик, но он ограничился тем, что бросил на Бихельмайер, прокричавшую эту фразу, очень сердитый взгляд. Она была одной из его тружениц-ветеранов, эта высокая костлявая особа сорока с лишним лет. И то, что именно она, так долго и верно служившая Мельцеру на его фабрике, теперь так рьяно выступала против него, казалось ему просто невозможным.

– Да вы хоть раз заглянули в цеха? – выпалил он. – Работает ли хоть один станок? Мертвая тишина! Потому что нет шерсти, нет хлопка. И даже если бы у меня было сырье, то все равно нет угля, чтобы завести паровые двигатели.

– А почему вы не делаете бумажную ткань? – спросила между тем одна из работниц.

Мельцер проигнорировал этот вопрос и продолжил свое объяснение:

– Я изо всех сил стараюсь сохранить хотя бы те немногие рабочие места, что у меня есть. Вы интересовались, как обстоят дела на других производствах? Например, в Геггингене? На прядильной и на ткацкой фабрике Пферзее? На текстильной фабрике «Бемберг АГ»? Повсюду простой и пустые цеха. А кто хочет заработать денег, тому надо идти на машиностроительный завод. Например, на завод «Эппл & Буксбаум». Там работают сдельно…

Он слишком хорошо знал, что просто говорит красивые слова, потому что машиностроительные заводы не брали на работу женщин. Теперь, когда он выпустил пар и его сердце снова стало биться ровно, ему было жаль этих женщин. Они пришли сюда не потому, что были такими нескромными, их привела сюда нужда. Нужда и проклятые социалистические идеи, вскружившие им головы.

– Наступят лучшие времена. – Он пытался успокоить их. – Если мы выиграем войну, проигравшие будут истекать кровью, а нам возместят наши убытки.

Они молчали. Магда Шрайнер задрала верхнюю губу, так что на месте отсутствующего зуба обнажилась прореха. Эрна Бихельмайер кашляла и с шумом втягивала носом воздух. Никто не осмеливался сказать то, что думал, но Мельцер знал, о чем они думают. А если – да упаси господи – Германская империя проиграет войну? Что будет тогда?

– Мы все во власти Господа, – продолжил он. – Насколько это в моих силах, я хочу дать вам работу и никого не хочу увольнять. Это все, что я могу. Мне очень жаль.

Они молча смотрели перед собой – их гневный энтузиазм, пригнавший их сюда, пропал. И кто знал, врал директор или говорил правду? А то, что станки в цехах простаивали, было фактом.

Они нерешительно переминались с ноги на ногу, поглядывая друг на друга, в конце концов одна из них, самая молодая, Лисбет Гебауер, набралась смелости и спросила:

– А как насчет надбавки? Ведь цены на хлеб опять выросли.

Он с недоверием сморщил лоб, так как цены устанавливались, в конце концов, официально. Спорить он не хотел и принципиально не собирался делать какие-либо уступки или раздавать милостыню, иначе они будут стоять здесь с протянутыми руками каждый божий день.

– На следующей неделе у нас не будет неполного рабочего дня. Придут рюкзаки и чепраки, которые надо будет почистить и заштопать.

И хотя это известие не было слишком радужным, все-таки это был шанс получить полную зарплату. Женщинам пришлось удовольствоваться этим. Они медленно выходили, сначала шли те, кто стоял позади, будучи так или иначе более осторожными, теперь они были рады, что не переборщили. Последней покинула бюро Лисбет Гебауер, она быстро кивнула Мельцеру, пробормотав:

– Не в обиду будет сказано, но это так тяжело, когда дети плачут от голода.

Ему нравилась эта молодая женщина, он был готов достать портмоне и протянуть ей несколько марок, но он этого не сделал из предосторожности: тогда он должен был бы дать что-то каждой. Мельцер решил поговорить с Алисией, все-таки надо было хоть что-то сделать через госпожу Вислер и благотворительное общество. Насколько ему было известно, Рудольф Гебауер погиб в России несколько недель тому назад, и Лисбет осталась одна с двумя пацанами.

Только когда «посетительницы» покинули лестничную площадку, обе его секретарши осмелились вернуться на свое рабочее место. Фройляйн Хофманн заглянула в приоткрытую дверь и озабоченно спросила, все ли в порядке.

– Может быть, чаю, господин директор?

– Кофе! И очень крепкого!

– Конечно, господин директор. Сейчас будет.

После такого выступления ему был просто необходим крепкий кофе, и не важно, с желудями или без желудей, все равно, главное, чтобы крепкий. Алисия, его супруга, которая постоянно пеклась о его здоровье, ничего не узнает, ведь она никогда не приходит сюда, на фабрику. Только Пауль предостерегающе поднимал брови, когда это видел, но ничего не говорил.

Он подошел к окну, чтобы посмотреть, что происходит во дворе. Женщины еще не разошлись, они стояли неподалеку от входа и, казалось, о чем-то горячо дискутировали. Черт возьми, что они там еще замышляли? А кто это там толкает речь, кажется, это Бихельмайер? Надо бы обратить на нее особое внимание, потому что она плохо влияет на остальных. Ветер теребил подолы их юбок. На некоторых не было даже пальто, а только шерстяные платки, наброшенные на плечи, из-за чего те быстро промокали под дождем. И кажется, почти у всех женщин была обувь на деревянной подошве, звук которой был слышен уже на лестничной площадке.

Вдруг он замер, отодвинув гардину, и прищурился, чтобы лучше рассмотреть. Это же была… Нет, этого просто не может быть, он обознался! И все же молодая женщина в светло-сером пальто явно напоминала его невестку Мари. Лицо узнать было трудно, поскольку на ней была шляпа, повязанная широким белым шелковым шарфом. Но походка, легкая и в то же время целеустремленная, прямая и в то же время гибкая, однозначно выдавала Мари. Да, это была Мари, которая за последние шесть недель не занималась ничем иным, кроме как своими близнецами.

Что привело ее сюда, на фабрику? Плохая весть? Пауль? Нет, в это он не хотел верить. Тогда бы Алисия ему позвонила и попросила прийти на виллу.

Тогда что же?

Он рассердился, когда увидел, что она остановилась среди работниц и вступила с ними в разговор. Конечно, это было для нее совсем не трудно. Ведь прошло всего несколько лет с тех пор, как она сама работала на фабрике. Правда, проработала она всего каких-нибудь полгода и потом ушла. Гордая дочка Луизы Хофгартнер не принадлежала к тем, кто мог просидеть за швейной машиной десять часов в день.

И что она там обсуждала с женщинами? Ему совсем не нравились эти ее разговоры, ведь как-никак она была супругой его сына, который вместе с ним руководил фабрикой. Работницы должны были называть ее «госпожа Мельцер», но он сомневался, что это было именно так.

– Ваш кофе, господин директор. Такой крепкий, что ложка стоит в чашке.

Он даже не повернулся к Оттилии Людерс.

– Заберите его.

– Но… вы же сами…

Все же раньше эта Людерс была более понятливой. Он пробормотал что-то себе под нос и распорядился направить невестку к нему, как только она появится в приемной. А кофе может выпить фройляйн Хофманн.

– Ваша невестка… Ах так… Ну конечно, господин директор.

Наконец до нее дошло. Сдержанная и тактичная Оттилия Людерс, для которой на первом месте всегда и во всем стояло благополучие ее шефа, удалилась с чашкой кофе в руках. Он был почти уверен, что сейчас она стояла у окна в приемной и знаками подзывала свою коллегу Хофманн к себе, чтобы поскорее обрисовать ей ситуацию. Мари конечно же она не могла увидеть, та уже исчезла из виду, войдя в здание правления. А работницы направились к фабричным воротам, где сторож выпустил их наружу.

– Господин директор?

Мари произнесла это веселым и немного ироничным тоном. Сейчас, войдя в его бюро, она называла его «господин директор». А на вилле она уже давно говорила ему «папа». Собственно говоря, это обращение он предложил ей после свадьбы скорее потому, что Алисия просила называть ее «мама». Ну не отставать же ему.

– Многоуважаемая невестка, – в тон ей ответил он, идя навстречу, чтобы помочь снять пальто. – Как сразу засияло мое скромное бюро.

Она развязала шелковый шарф и сняла шляпу, быстро провела рукой по волосам, заколотым в прическу, поправив один выбившийся локон. После прогулки на свежем воздухе щеки ее порозовели, а лицо приняло веселое энергичное выражение.

– Да тут так соблазнительно пахнет настоящим кофе.

Он ускользнул от ее намека, заметив, что секретарши, наверно, заварили себе по чашке.

– Садись же, Мари, – поспешил он сменить тему. – Присаживайся в кресло, давай поболтаем. Я очень рад, что ты пришла ко мне на фабрику. С детьми осталась Августа?

Они опустились на небольшие кресла для посетителей, и он узнал от Мари, что она решилась-таки взять кормилицу. Августе хватает хлопот со своими собственными детьми, поэтому она теперь будет приходить на виллу лишь на несколько часов, а вот Ханна оказалась хорошей няней, кроме того, совсем скоро на виллу вернется фройляйн Шмальцлер.

– Так-так…

Он перекинул ногу за ногу и попытался скрыть от невестки свое внутреннее торжество по поводу нового развития событий. Наконец-то эта упрямица образумилась!

– А значит, теперь у меня будет больше времени для семьи, – с улыбкой сказала Мари. – И для нужд фабрики.

– Так, так… – протянул он, хотя не совсем понял, что она имела в виду, говоря о фабрике. – Может быть, чашку кофе?

«Ага, – подумал он и ухмыльнулся. – Она наверняка что-то задумала и потому хочет видеть меня в хорошем настроении, ох уж эта хитрюга. Ну пусть так и будет. Я могу и послушать, это ничего не стоит».

Он позвал Хофман и заказал два кофе, очень крепкого.

– Тотчас же, господин директор. Может быть, и печенье?

Людерс испекла и принесла с собой овсяное печенье. Вообще-то очень милый жест с ее стороны, если, конечно, ее стряпня не окажется мерзкой на вкус.

– Было бы очень любезно, – согласился он.

Между тем Мари встала и прошлась по бюро. Она взглянула на настенные полки, где стояли папки с подписанными корешками, потом как бы ненароком подошла к его письменному столу и взяла в руки письмо, лежавшее на верху стопки бумаг. Это было извещение военного министерства с подтверждением двух «важных военных» заказов. Ремонт двух тысяч снарядных лотков и чистка восьмидесяти мешков с зарядными гильзами.

– Женщины во дворе жаловались мне на свою жизнь, – начала она, положив листок на место. – Зарплата, которую они получают, слишком мала, чтобы на нее можно было прожить, и слишком велика, чтобы умереть.

– Может, ты собираешься выступить в защиту моих работниц?

Его разозлило, что она рассказывала ему вещи, о которых он сам давно знал, но не мог ничего изменить. Довольно обидно видеть, как фабрика, которую он строил долгие годы, теперь катится в пропасть к чертям собачьим. Это было делом его жизни, все свои силы, всю свою любовь он вложил в эти цеха, а свою кипучую деловую жизнь – в работу людей и машин.

– Ах, папа! – воскликнула она. – Ну ты же знаешь, что я имею в виду. Нам нужно что-то предпринять, чтобы наша фабрика встала на ноги. Только так мы сможем улучшить и жизнь работниц.

Он чуть было не рассмеялся, если бы только она не говорила так серьезно. «О боже милостивый, что, сегодня все женщины Аугсбурга ополчились на меня? Сначала работницы, а теперь и эта наивная девочка. – Она, как рассудил Мельцер, видимо, думала преподнести ему урок. – Пожалуй, было бы лучше, если бы она осталась в детской и пеклась о своих близнецах».

К счастью, тут подоспела Хофманн с двумя чашечками кофе и с тарелкой печенья. По крайней мере, теперь он выиграет время и спокойно подготовится к тем глупостям, которые ему, несомненно, придется выслушать.

– Пауль почти в каждом письме спрашивает меня, посмотрел ли ты наконец его чертежи. Чертежи станков, которые он спроектировал.

Мельцер и сам знал, какое значение Пауль придавал этой ерунде. Он тоже получал почту от сына, но решил, что отвечать на нее будет Алисия, а сам только посылал приветы и ставил свое имя в конце письма.

– Станки? – переспросил он в надежде, что Мари понятия не имела, о чем шла речь. – И что за станки?

Однако эта тактика не сработала. Он надеялся, что некоторыми техническими деталями быстро обезоружит ее и заставит притормозить, но Мари была дочерью своего отца, хотя он, гениальный конструктор Яков Буркард, давно умер и Мари вообще никогда не видела его. Казалось, что у Буркардов это было наследственным – разбираться в станках. Сельфакторы и кольцепрядильные машины его бывшего партнера намного превосходили машины конкурентов. И все потому, что Буркард внес в конструкцию пару тонкостей, которые строго охранялись как секрет фирмы.

– Только не делай вид, папа, как будто ты ни о чем понятия не имеешь. Пауль сделал чертежи прядильной машины, которая скручивает бумажные полоски в волокна, из которых потом можно ткать материал.

Она даже знала, что акционерное общество «Клавиц АГ» в Адорфе производило такие эрзац-материалы военного назначения. В Пфальце «Клавиц» выпускало десять тонн бумажной пряжи в день. Она шла на изготовление материала для лазаретов, брезента для палаток и машин, конских противогазов, подошв для солдатских сапог, канатов. И не только – униформа и нижнее белье тоже шились из этой бумажной ткани.

– Ткацкие станки у нас стоят, папа! Если же мы сможем выпускать бумажное волокно, мы возобновим производство. На заводах Клавиц работают в три смены, там полная занятость.

Насупившись, он слушал ее и удивлялся, откуда в ней столько мудрости. От Пауля? Бедняге сейчас там на фронте было наверняка не до того, чтобы собирать информацию об экономическом положении на заводах Клавиц. Кажется, он сейчас был где-то во Франции.

– Откуда я это знаю? От Бернда Гундермана. У него родственники в Дюссельдорфе, они работают у Ягенберга. У него тоже бумагопрядильное производство, и он знает, как идут дела у конкурентов в Пфальце.

Конечно же идею поговорить с рабочим Гундерманом ей внушил Пауль. И кажется, свои великолепные проекты он объяснил ей до мельчайших подробностей. Самое удивительное заключалось в том, что она все это поняла. Дочь Якова Буркарда разобралась во всех деталях: как сцепляются друг с другом части этой треклятой машины и что при необходимости она может работать от энергии воды, а значит, без паровой машины, для которой не было угля.

– Аугсбургская бумажная фабрика здесь, за углом, папа. Нам даже почти не нужно тратиться на транспорт. И красить ткани мы тоже сможем. Разве ты не понимаешь? Нам необходимо только найти кого-то, кто бы построил нам эти машины по чертежам Пауля.

Он почувствовал, как кровь шумит в его ушах. Ее атака оказалась во много раз сильнее, чем то, что он только что успешно выдержал. Двадцать разъяренных женщин в сравнении с этой молодой особой с сияющими глазами и раскрасневшимися щеками, сидящей перед ним и описывающей свои фантазии, были ничем. Полная занятость. Тройная зарплата. Вклад в победу родной Германии. Идти новыми путями, думать опережая время. Дать людям одежду и обувь. Перевязочный материал тысячам раненых.

– На нашей фабрике не работает ни один винтик – неужели тебя это не задевает? Раньше в цехах стоял такой шум, что его едва можно было выдержать, а теперь вокруг мертвая тишина. Если же мы начнем производство бумажной пряжи…

Он поднял руки, словно защищаясь от нее, и почувствовал, как сильно бьется сердце. Да, не надо было пить этот кофе.

– Ты не видишь риск, – возразил он. – Я должен заказать дорогие машины, но никто не знает, будут ли они вообще работать. А что, если Пауль допустил какую-нибудь ошибку во время их проектирования? А что, если пряжа будет низкого качества, и мы вообще не найдем заказчиков? А если новое волокно испортит добротные ткацкие станки? – Он глубоко вдохнул.

– А кроме всего прочего, для такого производства нужны специалисты, мужчины, разбирающиеся в этом. С одними женщинами с этим не справиться.

– Боже милостивый! – воскликнула Мари, подняв руки. – Чего ты ждешь? Может, ты думаешь, что хлопок польется как манна небесная? Что Иисус Христос спустится с небес и одарит нас десятью вагонами с шерстью-сырцом?

– Предупреждаю тебя, Мари! – гневно прокричал он. – Не лезь в то, в чем ты совсем не смыслишь!

Она резко поставила чашку с блюдечком на столик и уставилась на него сердитым взглядом.

– Ты должен поразмыслить над этим, папа. В этом заинтересованы мы все.

– Все решено, и баста! Никогда текстильная фабрика Мельцера не будет выпускать эрзац-материал!

– То есть тебя устроит вариант, по которому мы ничего не будем выпускать и все тут перемрем с голоду?

– Хватит, Мари. Я тебя выслушал и высказал свое мнение. И оно непоколебимо.

Она встала, не проронив ни слова, взяла с вешалки свое пальто и надела его. Он хотел помочь ей, как это предписывали правила хорошего тона, но она уже развернулась, надела шляпу, завязала шарф.

– Увидимся сегодня вечером.

Она молча направилась к выходу. На сей раз он оказался проворнее и широким жестом распахнул перед ней дверь. Если она полагает, что добьется чего-то каменным выражением лица, то она ошибается. Он останется непоколебим. Никаких эрзац-материалов на его фабрике не будет.

Она уже почти скрылась за дверью, но вдруг обернулась. Черты ее лица теперь смягчились, хотя все еще выражали упрек.

– Ах да, вот еще что – относительно рабочих. Их освободят от военной службы. Даже отзовут с фронта, чтобы они смогли работать на фабрике. И они вернут нам Пауля…

С этими словами она закрыла дверь, оставив Мельцера наедине со своими мыслями.

8

Кортрейк, 12 апреля 1916 г.

Моя дорогая Элизабет!

Несколько дней мы ехали поездом и прибыли сюда, теперь поедем дальше на север, где нам предстоит отбросить англичан. Они уже много месяцев подряд делают попытки отрезать нас от нашей родной Германии. Под Верденом скоро произойдет решающее сражение, и французы капитулируют под натиском германской армии. Надеюсь, скоро меня откомандируют туда, и я буду свидетелем этого исторического момента, когда крепость Верден перейдет в руки немецких войск.

В мыслях я с тобой, моя милая жена. Ты мой добрый ангел, ведущий и оберегающий меня, нашу свадебную фотографию я всегда ношу с собой. Если можно, пришли мне немного денег на носки и нижнее белье. Кроме того, сломались мои часы, и я бы купил новые. Ты понимаешь, любовь моя, точные часы для офицера необходимы. Двухсот или, пожалуй, трехсот марок будет достаточно. Очень хотелось бы также получить пилку для ногтей и розовое мыло, а также фонарик с батарейками, сигареты, шоколад и хороший перочинный нож. Возможно, завтра мы уже будем вблизи побережья, так что мое следующее письмо придет к тебе оттуда. Передай привет своим дорогим родителям, своей золовке Мари и сестре Китти.

Преданно люблю и обнимаю тебя.

Твой Клаус.

Элизабет дважды, по своему обыкновению, прочитала это письмо с фронта. Ее глаза на секунду остановились на таких предложениях, как «В мыслях с тобой» и «Ты мой добрый ангел». Да, ее Клаус не обладал богатой фантазией. В предыдущем письме он написал «Мой добрый дух» и заверил ее, что тоскует по ней и думает о ней день и ночь. На сей раз о тоске не было и речи, зато он обнимал ее и «преданно любил». Ну что ж, конечно, он беспокоился о своем отряде, и ему было не до красивых слов.

Она сложила письмо и открыла ящик дамского письменного стола, который она привезла с собой в городскую квартиру из родительского дома. Впереди лежали две пачки писем полевой почты, отсортированных по датам и перевязанных розовой шелковой лентой. Она развязала меньшую стопку, положила сверху на нее только что прочитанное письмо и попыталась перевязать ее, сделав красивый бантик. Конечно же она будет хранить эти письма всю свою жизнь, и они будут напоминать ей об их долгой разлуке в суровые военные времена, и однажды – как будет угодно Господу – их дети с трепетом прочитают их. Может быть, она когда-нибудь постарается и перепишет все эти письма в красивую книжечку, подаренную ей Китти. Эта книжечка в зеленом кожаном переплете с золотым обрезом, должно быть, стоит маленькое состояние, но Китти вышла замуж за Альфонса Бройера, единственного наследника банкирского дома «Бройер и сын», и деньги для нее не играли никакой роли.

Элизабет вышла замуж по любви. Она боролась за своего Клауса фон Хагеманна, страдала из-за него и боялась, что навсегда его потеряла, поскольку в свое время тот был страстно влюблен в ее сестру Китти. И в этом он был не одинок – почти все мужчины влюблялись в ее младшую сестру, но, слава богу, все уже было позади. Китти, это легкомысленное создание, была замужем, а Клаус фон Хагеманн вовремя опомнился и выбрал себе женщину, ставшую верной и искренней спутницей жизни. Клаус умел ценить эти качества своей жены, в этом Элизабет была абсолютно уверена. Конечно, он был очень привлекательным мужчиной и по молодости грешил немало, однако это в порядке вещей. Пауль во времена своей студенческой юности в Мюнхене тоже не пропускал ни одной юбки. В первую брачную ночь Клаус очень тактично и осторожно «вел» свою жену, так что у Элизабет не было причин жаловаться на него. Хотя возможно, – но это судя по преувеличенным и, вероятно, выдуманным описаниям Китти, – Клаусу немного не хватало супружеской страстности. Как бы то ни было, он заверил ее, что брак для него дело святое. Теперь он принадлежит ей и только ей.

Воспоминание об этой клятве, данной в супружеской постели, наполнило ее теплым ощущением счастья. Она задвинула ящик и поднялась, чтобы подложить угля, однако обнаружила, что ведро с углем было пустым.

– Мария?

Йордан, занятая в соседней комнате шитьем, не очень-то спешила на ее зов.

– Что, милостивая госпожа?

Взглянув на побелевший кончик носа Марии Йордан, Элизабет поняла, что в ее комнате тоже не топилось.

– Посмотрите на кухне, может, там что-нибудь найдете для растопки.

Йордан сделала оскорбленную мину, скорее потому, что это не входило в ее обязанности. Однако у Гертье, служанки, был выходной, а повариха вот-вот должна была уйти: вечером она работала в трактире.

– Если завтра на кухне не хватит угля, то повариха опять будет говорить об увольнении, – сказала Йордан, пожав плечами, как будто ее это вовсе не касалось. – По крайней мере она так сказала.

Элизабет отчетливо услышала в словах скрытый упрек и разозлилась на эту стерву, выманившую у нее кучу денег за свои снадобья от бездетности, которые оказались совершенно бесполезными. Трех служанок она уже прогнала. Выбросить Йордан она, конечно, не могла, ведь та была квалифицированной камеристкой, много лет служившей ее семье.

В другие, не такие тяжелые, времена можно было бы обойтись и без прочего персонала. Элизабет могла платить лишь очень небольшую зарплату, но, к счастью, сейчас было так много людей, готовых работать только за кусок хлеба и жилье.

– Принесите из кухни ведро угля. Завтра или послезавтра привезут еще.

Йордан задрала свой нос, но все же выполнила поручение беспрекословно. Она сама страшно замерзла, пока чинила белье своей госпожи.

Элизабет вздохнула, отодвинула гардину и выглянула в окно. Был уже апрель, и при желании можно было не топить, но все-таки было еще прохладно, особенно вечером, а она так привыкла к теплым комнатам в родительском доме. Да, она иначе представляла себе жизнь в этом браке. В первую очередь Клаус не раскрыл свое истинное финансовое положение: то, как он был стеснен в средствах. Речь велась всегда о поместьях в Бранденбурге, но теперь-то ей стало ясно, что у его родителей не было никаких доходов. Все они вынуждены были жить на жалованье майора Клауса фон Хагеманна, но деньги, которые давал им сын, похоже, утекали куда-то в песок. Они постоянно находили новые предлоги «одалживать» у нее разные суммы, то побольше, то поменьше. То это был какой-то старый долг, который надо было погасить, то счет врачу, потом они подписывались на военный заем, чтобы помочь отечеству. Клаус тоже выставлял требования, он нуждался в средствах, чтобы соответствовать своему статусу, и почти в каждом письме просил денег. Элизабет, которая никогда прежде в своей жизни не испытывала недостатка ни в чем, часто просто не знала, откуда взять деньги, чтобы заплатить за квартиру и продукты на каждый день. Поварихе она задолжала зарплату за два месяца, а Йордан – за целых четыре.

Дверь распахнулась, и камеристка появилась на пороге. В ее взгляде читался упрек, в руке она держала цинковое ведро, наполовину заполненное углем.

– Больше нет, милостивая госпожа. Так мне разжечь печь?

Элизабет знала, что Йордан стоило больших усилий преодолеть себя и выполнить работу, которая была ниже ее достоинства: на вилле Мельцеров растопкой печи занималась кухонная прислуга. Тем не менее Мария Йордан по своей собственной воле пошла на эту службу, просто умоляла взять ее, потому что не могла видеть, как Мари, появившаяся на вилле в качестве кухонной служанки и поднявшаяся затем до камеристки, стала теперь хозяйкой.

– Можете затопить у себя, чтобы не отморозить пальцы, – решила Элизабет. – Я сама сейчас уйду.

Мария Йордан была очень довольна этим решением и поспешила подать госпоже пальто, шляпу и обувь для прогулки.

– Если зайдет моя свекровь, то я до самого вечера на вилле.

– Я передам.

– А завтра утром я пойду на заседание благотворительного общества.

– Хорошо, я ей скажу. Предложить ей кофе?

– Нет. Если не получится по-другому, предложите ей мятный чай. И те бисквитные пирожные, которые недавно испекла повариха.

– Но они уже, к сожалению, кончились, милостивая госпожа.

– Ну тогда только мятный чай.

Мария Йордан усердно закивала. В этом отношении Элизабет могла на нее положиться целиком и полностью: она ни за что бы не предложила Риккарде фон Хагеманн остаться в квартире и уж тем более прождать невестку до вечера. С самого начала она испытывала явную антипатию к свекрови Элизабет.

На улице, несмотря на проглядывающее апрельское солнце, дул ледяной ветер, и Элизабет высоко подняла воротник пальто. Еще в прошлом году она добиралась до Фрауенторштрассе на трамвае, но он больше не ходил. Это было даже хорошо для Элизабет, потому что у нее не было денег даже на одну поездку. И еще хорошо, что уголь не привезли. Да и содержание квартиры на Бисмаркштрассе выходило далеко за пределы ее возможностей. Когда-то они вместе с мамой подыскали эту презентабельную четырехкомнатную квартиру с высокими лепными потолками и прекрасными старомодными кафельными печами на втором этаже. Здесь был и выходящий в сад широкий балкон, и подвал, и две комнаты для домашней прислуги на мансардном этаже дома. Мама тогда была просто в восторге и от удачного расположения, и от высоких окон, пропускавших так много света. В начале их брака никто в семье не мог и предположить, что плата за эту квартиру в скором времени окажется обязанностью Элизабет. Конечно же в семье фон Хагеманн уже знали это, но они деликатно молчали. Вероятно, считали, что дочь богатого текстильного фабриканта Мельцера отныне должна оплачивать все расходы.

Она обогнула просящего милостыню калеку, тот сидел на тротуаре и, протягивая ей руку, как бы равнодушно смотрел на сияющее солнце. У бедняги не было обеих ног, только два обрубка. Ах, эта проклятая война! Только бы Клаус вернулся домой целым и невредимым!

Китти жила на вилле, расположенной на Фрауенторштрассе и построенной современным архитектором в неоромантическом стиле. Это было совершенно сногсшибательное сооружение с фахверковыми фронтонами и маленькими эркерами, окруженное со всех сторон садом. Это была часть той собственности, которую банкирский дом «Бройер и сын» приобрел за эти годы, но каким способом, этого Элизабет и знать не хотела. По слухам, банк все еще уверенно стоял на ногах, в то время как дела в других имперских банках шли совсем не так хорошо.

Она немного запыхалась, подойдя к двери со старомодной резьбой, поскольку шла слишком быстро. Изящная горничная открыла ей и приветливо улыбнулась. Какая же милая и юная была эта Мицци. Похоже, работу свою она знала хорошо. Уж это точно дело рук Шмальцлер.

– Добрый день, фрау фон Хагеманн. Можно взять ваше пальто? Госпожа уже ожидает вас.

Элизабет сняла пальто и шляпу. Девочка была чуть-чуть болтлива, но у нее была настолько ослепительная улыбка, что каждый раз, как она что-то говорила, казалось, будто в доме кто-то включал свет.

– Госпожа так беспокоилась в последние дни. Сегодня пришла ее золовка, и они сейчас как раз сидят вместе и пьют чай.

– Ах, фройляйн Бройер тоже здесь?

Элизабет нравилась Тилли Бройер. Как и ее брата Альфонса, ее нельзя было назвать красавицей, но зато она была честной и милой. Пусть и не совсем кстати, Элизабет навестила Китти именно сейчас, поскольку собиралась попросить у сестры немного денег.

– Нет, не фройляйн Бройер, а фрау Мельцер.

От неожиданности Элизабет остановилась прямо на пороге гостиной. Что? Мари? Мицци и в самом деле говорила о Мари?

– Милостивая госпожа, прошу подождать пару секунд. Я сейчас доложу.

И девочка, обходя полуготовые скульптуры, заспешила к дверям салона, откуда доносился звонкий голос Китти.

Она замерла на секунду, увидев вошедшую горничную.

– Что случилось, Мицци?

– Пришла фрау фон Хагеманн…

Китти сразу же облегченно вздохнула.

– Какое счастье, сейчас у меня будет группа поддержки! – прозвучал голос Китти. – Лиза тонкая натура, и конечно же она будет на моей стороне.

Элизабет тем временем находилась не в лучшем расположении духа: присутствие золовки испортило ей настроение. Мари ужасно изменилась, и не к лучшему, а на семью у нее вообще много недель подряд не находилось времени, так почему же именно сейчас ей вдруг понадобилось прийти?

«Увы, – подумала Элизабет, стараясь изо всех сил изобразить приветливую улыбку. – Они спорят, а я должна играть роль третейского судьи».

– Прекрасно! – воскликнула она и на секунду остановилась у раскрытой двери. – Мари вернулась к нам из своего сурового затворничества. Я очень рада. Надеюсь, вы сейчас не собираетесь вступать в спор?

Они удобно устроились в креслах, которые Китти разыскала в каких-то дорогих антикварных магазинах и пристроила к другим, очень странным на вкус Элизабет, предметам мебели. Два стула в стиле Людовика XV с позолоченной резьбой стояли рядом с еще одним – английским, из древесины вишневого дерева с изящно изогнутыми подлокотниками. Кроме того, здесь стояли и мексиканское плетеное кресло, своей широкой спинкой напоминающее трон, и довольно шаткое кресло-качалка, плетенное из тростника. Но жемчужиной всей этой коллекции была кушетка Рекамье, обтянутая темно-красным бархатом, на которую Китти водрузила множество разноцветных шелковых подушек.

– Да мы не спорим, Элизабет, – сказала Мари, сидевшая в одном из небольших французских кресел и державшая в руке письмо.

– Нет, мы не спорим, – энергично поддержала ее Китти. – Как тебе вообще это могло прийти в голову, Лиза? Просто кое в чем мы немножко расходимся. Вот и все. Мари, как всегда, осторожничает и хочет удержать меня от одной глупости, которая может меня скомпрометировать. Тебе чай или кофе, Лиза? Ах, ну конечно, кофе, ты же известная кофеманка. Мицци? Мицци! Боже мой, ну где же эта девчонка? Ах, ну вот и ты.

На маленьком инкрустированном столе стоял русский чайный сервиз, а также в тон ему вазочка, доверху наполненная разными лакомствами, которые так любила Китти: ванильным и сливочным печеньем, а также ромовыми шариками. В комнате стоял приятный аромат английского чая, сделанного из смеси нескольких сортов.

Элизабет, не доверявшая античным креслам, отодвинув изящные подушки, села на кушетку Рекамье. Однако как же взволнована Китти! Или ей показалось? Собственно говоря, Китти всегда была довольно экзальтированной особой, но сейчас на ее непривычно бледном лице на щеках проступили красные пятна, да и сама она – в ее-то интересном положении – зачем-то уселась в нелепое клесло-качалку.

– Мицци очень понятливая девочка, – сказала Китти после того, как служанка удалилась за кофе. – Мне было очень обидно, когда Шмальцлер разнесла ее в пух и прах. Просто разобрала по косточкам. И ленивая она, и сидит все время на кухне вместе с шофером, и понятия не имеет, как обращаться с дорогими тканями и настоящими коврами. Ну, может быть, с шофером она и правда сидела, но моего бедного Килиана забрали на войну уже несколько месяцев назад. И кто знает, где он сейчас и жив ли вообще. А у тебя есть известия от Клауса, Лиза? Да? Ну слава богу. Больше недели назад я получила письмо от Альфонса. Ах, бедняга! Он всегда так скромен, все, что я ему посылаю, раздает своим товарищам.

Она сделала паузу и дала время Элизабет спросить о Пауле.

– Да, три недели назад было письмо, – серьезно ответила Мари. – И с тех пор ничего. А тебе, Элизабет, он писал?

Она покачала головой.

– Нет, поэтому-то я и спрашиваю. За три недели ни одной весточки.

– Ну что такое три недели? – произнесла Китти. – К тому же они не всегда могут отправлять почту. Во время секретных военных действий они на недели оторваны от родины.

– Да, наверное, так оно и есть, – предположила Мари. – Нам придется потерпеть, хоть это непросто, особенно для мамы.

– А мама очень плохо выглядит, – заметила Китти. В этом, по ее мнению, нет ничего удивительного, ведь папа по отношению к ней ведет себя просто ужасно. Разве Мари не бросилось в глаза, с каким равнодушием он обращается с мамой? Она продолжила размышлять вслух. – Сколько лет они вместе… Почти тридцать. И где же любовь? Нежность? Уважение друг к другу?

Элизабет заметила, что браку приходится преодолевать и кризисы, и трудные времена, но такие моменты только еще больше сплачивают, укрепляют узы.

Китти не была уверена, что это так, но, видимо, не хотела вступать в дебаты с Элизабет. Вместо этого она глубоко вздохнула и сделала Мицци знак налить кофе ее сестре.

– Попробуй ромовые шарики, Лиза, – предложила она заговорщическим тоном. – Мари их не любит, потому что они отдают шнапсом. Ха-ха! Она просто не знает, как ими правильно наслаждаться. Ром – это не шнапс, Мари. Ром – это теплое дыхание тропиков, сладкое дуновение пальм и сахарного тростника…

Она подвинула к Элизабет вазочку, а сама принялась за сливочное печенье. В это время ее взгляд упал на письмо, которое Мари, сложив, положила на стол.

– Ты же видишь, Лиза, как я страшно люблю нашу дорогую Мари. Я и раньше доверяла ей больше кого бы то ни было, ну а сейчас, когда она стала женой Пауля и родила двух очаровательных пухленьких карапузов, мое сердце принадлежит ей целиком и полностью. Но несмотря на это…

Она наклонилась, чтобы взять письмо со стола, тяжело дыша от напряжения, а когда кресло сильно закачалось, потерла себе живот.

– Что, барахтается? – улыбнувшись, спросила Мари. – Это здорово!

– О да! – ответила Китти и захихикала. – Он непременно будет моряком, потому что я все время сижу в этом кресле и качаюсь. Ну, скажи, Мари…

Элизабет постаралась натянуть на лицо понимающую улыбку, пока Китти расспрашивала свою золовку о том, как она чувствовала себя в последние месяцы беременности, были ли у нее иногда утром странные тянущие ощущения и внезапные боли в спине, которые исчезали так же внезапно, как и появлялись.

– Нет, ничего подобного, – ответила Мари. – У меня только отекали ноги, из-за чего было больно ходить.

– Странно. – Китти оттолкнулась ногой, чтобы еще немного покачаться. – С ногами у меня все в порядке. А вот если я объемся, то у меня появляется такое чувство, будто в желудке все горит.

– Я думаю, мы не должны пугать Элизабет, – заметила Мари.

– Нет-нет, – возразила Элизабет. – Говорите, говорите – мне это ничуть не мешает. Напротив, даже очень интересно.

На самом деле и эта болтовня про всякие болячки во время беременности, и это внимательное отношение со стороны Мари ужасно действовали ей на нервы. К тому же в присутствии Мари она не могла попросить денег, было слишком стыдно.

Это был тот редкий случай, когда Китти почувствовала ее настрой и быстро сменила тему:

– Но вернемся к письму, хорошо? Все это… очень интимная тема, но поскольку ты моя единственная сестра, Лиза… Нет, не хочу ничего скрывать от тебя, никаких тайн. К тому же мне нужен твой совет. Ну не делай же такое лицо, моя дорогая Мари. Я хочу знать, что об этом думает Лиза. Только тогда я смогу принять решение.

Она развернула письмо, посмотрела на Мари как бы извиняющимся взглядом и протянула послание сестре.

– Прочитай и скажи мне потом без обиняков свое мнение, только честно.

Элизабет нужно было немного времени, чтобы понять содержание письма. Некая Симона Трайбер, по всей видимости, медсестра, просила Китти написать одному из ее пациентов. И этого пациента звали Жерар Дюшан. Непостижимо! Все надеялись, что больше никогда не услышат об этом человеке, который увез Китти в Париж и из-за которого общество отвернулось от семьи Мельцер. Мало того, что этот скандал доставил столько горя родителям, он еще чуть не испортил отношения Элизабет с Клаусом фон Хагеманном.

– И что ты хочешь услышать? – спросила она с равнодушным выражением лица, положив письмо на подушку.

Китти напряженно наблюдала за ней все время, пока она читала. Казалось, она была разочарована, так как Лиза не почувствовала те глубокие трагические ноты, которые звучали в этом письме.

– Ну что ты сделала бы на моем месте?

– Ничего.

Ища поддержки, Китти взглянула на Мари, лицо которой говорило о сочувствии. Она пожала плечами, как бы извиняясь за то, что она придерживается того же мнения, что и Лиза.

– Но… но он может умереть, – пробормотала Китти со слезами в голосе. – Это же его последняя просьба ко мне. Может быть, он уже давно умер…

– Ну, так или иначе, ответное письмо было бы лишним, – выразила свое мнение Элизабет.

– Ну как вы можете быть такими… жестокими? Разве христианство не учит нас прощать? О, я уверена, что Иисус Христос посоветовал бы мне написать Жерару письмо. И Пресвятая Дева Мария тоже…

Элизабет закатила глаза, ну что за чушь молола сейчас Китти. Однако в отличие от Лизы Мари восприняла эти слова очень серьезно.

– А знаешь что, Китти? Поговори-ка ты с пастором Лейтвином. Он умный человек и не раз помогал нашей семье. Важно, чтобы ты приняла решение с чистой совестью.

– Да здесь и решать-то нечего, Мари! – разволновалась Элизабет. – Кто она вообще такая, эта Симона Трайбер? Кто-нибудь ее знает? Якобы медсестра, которая передает известие от некоего Жерара Дюшана. Якобы он ждет ответа. А никому не приходила в голову мысль, что все это может быть просто надувательством?

Голубые глаза Китти увеличились, и ее бледное лицо изобразило ужас.

– Нет, эта мысль мне не приходила, – промямлила она. – Разве можно выдумывать такие письма? Особенно сейчас, когда в лазаретах на глазах у всех тает жизнь сотен несчастных парней. Кому это нужно?

Элизабет пожала плечами и заявила, что эта Симона Трайбер, быть может, просто мошенница, которая с помощью компрометирующего письма, написанного рукой Китти, хочет шантажировать семью Мельцер.

– Что-о-о? – взволнованно воскликнула Китти. – Да ты с ума сошла, Лиза! Мари, скажи же ей, что она спятила. Кому это интересно, что я напишу Жерару несколько строк и прощу его?

– Ну, например, твоему мужу, – невозмутимо ответила Элизабет. – Поверь, Альфонс бы не обрадовался тому, что ты пишешь письма своему бывшему любовнику.

Китти истерически рассмеялась и возбужденно начала раскачивать свое кресло. Ну, Альфонс уж точно был бы не против, ведь он умный человек и чувствительный. Не такой, как ее сестра Лиза.

– Кроме того, вполне возможно, что письмо попадет не в те руки! – рьяно продолжала Элизабет. – Подробности твоего проступка с этим злосчастным французом могут навредить репутации и Мельцеров, и Бройеров.

– Мари, ну скажи же хоть что-нибудь! – в отчаянии умоляла Китти. – Ну скажи, что Лиза несет чушь.

Мари откашлялась, было видно, что она обдумывала, как ей уладить этот конфликт и примирить всех.

– Признаюсь, мне тоже пришла в голову эта мысль, – сказала она, обращаясь к Элизабет. – И то, о чем ты сейчас сказала, Элизабет, я тоже обдумала. И пришла к выводу, что подобное надувательство мало вероятно. Думаю, здесь дело в чем-то другом.

Китти раскачивалась в своем кресле, закрыв глаза. Она больше не хотела никого слушать, потому что ни одна из них не поддержала ее, на что она так рассчитывала.

Элизабет было ясно, что Китти очень хотелось написать Жерару.

– А что, если Жерар Дюшан, получив твое письмо, попытается снова вступить в отношения с тобой? Вполне возможно, что он поправится, чего мы ему и желаем…

Китти взглянула мельком на Мари, но ничего не сказала.

Элизабет отпила кофе, наслаждаясь пряным ароматом настоящего, крепкого зернового кофе. Это немного смягчило ее, может, она не должна быть такой жесткой. Ах, все-таки это было так несправедливо, что она уже много месяцев не могла позволить себе этот напиток, в то время как у Китти были и кофе, и чай, и разные лакомства, не говоря уже об уюте и тепле, ведь печку топили каждый день.

– Если уж ты действительно хочешь ответить на это письмо, – продолжала Мари, – то в первую очередь должна упомянуть, что ты замужем и счастлива и ждешь ребенка от своего мужа.

Она вздрогнула, потому что Китти издала протяжный истошный звук. Ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, глаза были закрыты, ноги вытянуты, ступни поджаты, а голос звучал так, что задрожали стекла в витрине серванта.

– Ты что, спятила, Китти? – воскликнула Элизабет. – Выкинь из головы эту ерунду. О, боже мой, она ничуть не изменилась. Если она не добьется своего, с ней случится истерика.

Мари подбежала к Китти, с ужасом уставившись на нее. В это время дверь открылась, и в ней показалось испуганное лицо Элеоноры Шмальцлер. Из-за ее спины выглядывала горничная Мицци, она вытянула шею, чтобы увидеть, что произошло в салоне.

Подойдя к Китти, Мари взяла ее руку и провела по лбу.

– Тебе больно? Скажи, где болит. Здесь? Или здесь?

Китти на мгновение застыла, потом открыла глаза, оторвав пальцы от кресла. Она тяжело дышала.

– Это… это так больно. Мари, Мари, не уходи. Мне кажется, я умираю.

Элизабет сидела на софе, застыв как соляной столб, и чувствовала себя беспомощной и лишней. Мари ощупала живот Китти, растерла ей виски, руки, болтая всякую всячину, чтобы успокоить, а между тем шептала Шмальцлер, чтобы та срочно разыскала повитуху:

– Только не эту паршивку… эту оторву… не хочу ее.

– Не волнуйся, Китти. Это только на всякий случай. Может, она тебе вовсе и не нужна. Ведь еще рано, правда?

– Ну да, – охала Китти, она начала учащенно и сильно дышать. – Еще по крайней мере целых четыре недели. А может быть, и больше… Эти дурацкие ромовые шарики… Это они виноваты. Боже, я уже думала, что рожаю. Но этого не может быть…

Снова начались схватки, и она снова начала орать. Элизабет никогда раньше не слышала, чтобы Китти издавала подобные звуки. И вообще она ни от кого не слышала ничего подобного.

– Ну, кричи сильнее, миленькая Китти, – просила Мари, держа ее руку. – Это немного помогает. Успокойся. Повитуха скоро будет.

Китти орала, пока боль снова не отпустила ее. Потом она опять заявила, что это просто желудок, и начала плакать. Мари уговаривала ее подняться с кресла и улечься в постель. Но Китти ничего не хотела слышать. Она не хочет в постель. Она не больна, это только небольшое расстройство желудка. Она ляжет на кушетку, но только на минутку, пока ей не станет лучше.

Наконец-то Элизабет вышла из ступора и помогла Мари поднять с кресла стонущую Китти и довести ее до кушетки.

– Подложи покрывало, – попросила Мари. – И убери подушки.

– Меня тошнит… – застонала Китти. – Я думаю, что я…

Китти вырвало, и на юбку Элизабет попало немного рвотной массы из ромовых шариков и сливочного печенья, но ей было все равно. Она уже больше не сидела, отгородившись, и не чувствовала себя бесполезной. Она уже что-то делала: то подвигала Китти под голову подушку, то снимала с нее узкие туфли, то массировала живот, то поглаживала ей щеки и вытирала лицо мокрым полотенцем.

– Ну, когда же наконец придет повитуха? – услышала она произнесенный шепотом вопрос Мари.

– Я послала дворецкого Людвига на машине, милостивая госпожа. Она с минуты на минуту будет здесь. Повариха сейчас приготовит чай и горячую воду. В гостиную я принесла целую стопку полотенец.

– Вы просто сокровище, фройляйн Шмальцлер, – прошептала она.

А Элизабет уже не хотела уходить. Теперь, когда она наконец могла делать что-то осмысленное, она не отходила от Китти. Она принесла белые полотенца, поила Китти чаем, массировала ей спину, подбадривая ее.

– Лиза, я больше не могу. Я уже не хочу никакого ребенка. Я это не вынесу… А-а-а-а!

– Ты со всем справишься, милая Китти. Подумай только, как будет рад твой Альфонс. Милому маленькому малышу…

– Ну все, опять началось. Ну и когда наконец он появится, если уж он должен появиться на свет…

– Совсем скоро, Китти. Это будет совсем недолго. Еще одна схватка…

Повитуха появилась только час спустя и сразу начала страшно ругаться, что роженица не в постели, как это полагалось, а на кушетке – где это видано?

– Прекратите брюзжать, делайте свое дело, – отругала ее Элизабет.

Мари пришлось разнять их, иначе бы они вцепились друг другу в волосы, поскольку повитуха, эта оторва, не привыкла, чтобы ей возражали. Потом, когда ребенок уже родился, Элизабет сама подошла к повитухе и без каких-либо проблем с ней общалась.

– Сильный и здоровый, – сказала повитуха, держа за ножки вниз головой красное как рак кричащее создание.

– Купать осторожно, чтобы ничего не попало в рот и нос. Принесите еще полотенец. И газет. Послед…

Как умело и ловко эта женщина проделывала все эти непостижимые дела. Ранее, задрав юбку на животе Китти, она сняла с нее нижнее белье и умелыми руками ощупала живот. Она погрузила руку внутрь, нащупала головку ребенка и ловкими пальцами помогла маленькому созданию выбраться из его темного заточения. Делала она это совершенно спокойно, как нечто само собой разумеющееся. Элизабет стояла рядом, зачарованная и в то же время растерянная, и незамедлительно выполняла все указания.

Она искупала младенца в ванночке, которую поставили специально для этого, и ощутила в своих руках новую жизнь. Как эта новая жизнь барахталась и боролась, как она старалась освоить это новое существование – в одиночку, лишившись тепла и защиты материнского чрева. Мари давно ушла домой, она нужна была своим собственным детям, зато пришла Алисия, чтобы помочь Китти.

– Девочка, – нежно произнесла Алисия. – У тебя дочь, Китти!

Китти лежала на кушетке Рекамье, порозовевшая и веселая, исполненная гордости и восторга от того, что справилась.

– Что? Девочка? – воскликнула она. – Засунь ее назад. Я же хотела мальчика!

Аугсбург, 10 апреля 1916 года

Дорогой Пауль!

Не понимаю тебя и очень сержусь на тебя. Что же, выходит, ты все время притворялся? Твои нежные письма? Твоя тоска по мне и нашим детям? Твое беспокойство за дела на фабрике? Теперь мне и вправду придется предположить, что у тебя есть дела поважнее. Такие смехотворные, например, как гордость и солдатский дух товарищества. И ты пишешь о своем долге перед отечеством? Ты можешь выполнить его и здесь как директор фабрики, выпускающей бумажные ткани для того, чтобы обеспечить солдат обмундированием и прочими необходимыми вещами.

Ну что я такого требую от тебя? Только чтобы ты пошел к своему начальству и доложил. Остальное мы сделаем здесь на месте, но очень важно, чтобы наше дело получило поддержку со всех сторон, только тогда все получится.

Ну хорошо – папа пока еще упрямится, но и он сдастся, я это знаю. Твой отец слишком умен, чтобы не видеть, как мы правы. Переход на новое производство спасет фабрику и, помимо того, вернет нам тебя. Мой упрямый Пауль вернется на виллу. Не думай, что я отступлюсь от своих устремлений, я хочу, чтобы ты, мой дорогой, вернулся домой, и я сделаю все для того, чтобы это получилось. Поэтому будь так добр и не сопротивляйся больше.

Вот так! Я должна была вылить этот гнев на бумагу. И теперь я снова твоя веселая, лукавая Мари, твоя преданная, любимая и умная жена. Мать твоих очаровательных ревущих мартышек, которых вот уже несколько дней назад я доверила кормилице. Ее зовут Роза Кникбайн, она довольно решительная и, по моему мнению, абсолютно надежная, посколько мы вместе с мамой выбрали ее из большого числа кандидаток.

Напиши мне поскорее, любимый, и прости мне гнев, родившийся только из моей глубокой любви к тебе. От всего сердца прошу тебя подумать, прежде чем отказаться, большего я не требую, решение только за тобой.

С любовью

Мари.

Северная Франция, 15 апреля 1916 года.

Моя любимейшая Мари,

Твое последнее письмо меня очень тронуло, и мое единственное желание – чтобы ты меня простила. В эти тяжелые времена между нами не должно быть никакой злости и никаких обид. Даже если наши ожидания и воззрения расходятся, я страстно надеюсь на твою любовь и понимание.

Немалая доля всех непониманий проистекает от того, что за прошедшие недели у меня практически не было времени написать тебе обстоятельное письмо, чтобы объяснить тебе мое решение. Целыми днями мы находились на огневых позициях, но не было сделано ни единого выстрела, а вчера вдруг наши враги – англичане и французы – превосходящие нас численностью, пошли в наступление на наши позиции. Тяжелая артиллерия, пулеметы и огромное число пехоты против одного маленького кавалерийского дивизиона! Было чертовски страшно, но приказ был отдан коротко и ясно: «Удержать позицию». И мы держались, пока это было возможно. Но чтобы нас не постреляли, как зайцев, пришлось отступать через деревню под огнем пехоты, в нас стреляли прямо из домов. Шрапнель и пулеметные очереди просто гремели в ушах. Потом поступил приказ: «Остановитесь! Возвращайтесь! Снова назад!» Мы повернули и помчались сквозь град пуль к полю, а оттуда в надежное укрытие. Пять моих боевых товарищей и семь коней заплатили своей жизнью. Четыре артиллерийских установки были спасены.

Как тебе объяснить, что я испытываю во время таких событий? Да, они стали для меня буднями, потому что если бы я каждый день ощущал ужас, то мой ум не выдержал бы. Вечером же ты сидишь с товарищем и беседуешь о доме, он показывает тебе фотографии, а утром он уже лежит мертвый в траве, с черепом, раздробленным пулями на куски. Никогда прежде я не испытывал такого единения, такой крепкой мужской дружбы; я узнал ее здесь, потому что каждый день и каждый час мы смотрим в глаза смерти. Мы делим один блиндаж, еду, табак и вино, а также смертельный страх и безумную надежду – выйти из всего этого кошмара целыми и невредимыми. А теперь я должен как трус сбежать, вернуться на родину, в безопасное место? И оставить своих товарищей там страдать одних? Я этого не могу!

Не хочу быть несправедливым, моя милая. Делай то, что ты считаешь нужным, и если судьбе это будет угодно, ты добьешься своего и я вернусь к вам, но со своей стороны ничего для этого я не сделаю.

Это не касается моей тоски по тебе, так же как моей искренней и глубокой любви. Нет, я не лицемерю, любовь моя, ты еще не знаешь меня. Напиши мне поскорее, что прощаешь меня и что сохранишь свою любовь ко мне, даже если твой Пауль снова ничего не понял.

Целую и обнимаю тебя.

Пауль.

9

– Э-э-э!

Сильный пинок в правую голень вырвал Гумберта из мягкой темноты глубокого сна. Он застонал от боли, подтянул ногу, обхватил обеими руками икру и, жмурясь, вгляделся в сияющий свет. Кто-то распахнул дверь чердака. Утреннее солнце бросало яркие косые лучи на сваленный инвентарь, осветив, к сожалению, и то место, где он ночевал.

– Meisje… vagabond…

Он ничего не понял из того, что пробормотал мужчина. Он мог только различить очертания его фигуры, стоящей против яркого утреннего солнца. На нем были широкое короткое пальто и шапка, шел он, сгорбившись, и ноги у него были кривыми. Может быть, этот старик был садовником или просто батраком, работающим здесь, в парке.

Гумберт сел и только в следующий момент вспомнил, что на нем были женская юбка и чепец. Старик принял его, верно, за девушку. Возможно, за бродяжку. Кажется, он что-то сказал про бродяжку?

– Нет… нет, – он пригладил задравшуюся шерстяную юбку, надетую поверх длинных женских панталон. – Я не бродяга. Работа. Я ищу работу.

Кажется, старик его не понял – ничего удивительного, вероятно, он не говорил по-немецки. Это был бельгиец, так что он говорил скорее всего по-французски, как и тот крестьянин, у которого были расквартированы Гумберт и его товарищи. Или все-таки не бельгиец?

– Francais? – осторожно спросил Гумберт. – Parler… travailler…

Больше ему ничего не пришло в голову, он знал всего несколько фраз, которые выучил во время войны. Мужчина в коротком шерстяном пальто сделал два шага навстречу и, наклонившись, стал рассматривать его. Гумберт поспешно отступил назад, чтобы тот не дотянулся до него, но наткнулся на садовый инвентарь, стоявший у стены. С грохотом упала на пол одна лопата, потом другая, задев при этом ручку косы, так что та тоже слетела с крючка. Гумберт не растерялся, кинулся в сторону, а старик отпрянул, но споткнулся о корзины, уложенные одна в другую, и таким образом все же увернулся от острого серповидного клинка косы.

«Ну, теперь я точно все испортил, – подумал Гумберт. – Надо бежать, пока не побили».

Он собрался с силами, смерил взглядом расстояние между ним и стариком, который собирался поднять с пола косу. Воспользовавшись моментом, когда старик нагнулся, он хотел было проскользнуть мимо и выбраться наружу, но совсем забыл про юбку. Старик схватил своими крепкими руками развевающийся подол, почти что сорвав с Гумберта предмет одежды и ухватил его за талию.

– Meisje…

Ухмылка пробежала по его широкому, заросшему седой щетиной лицу, обнажив два желтоватых корешка от зубов, а чувствительный нос Гумберта почувствовал гнилостный запах изо рта.

– Отпустите! – кричал он, отбиваясь.

Старик что-то пробурчал, ехидно засмеялся, уцепился еще крепче и потянул за юбку. Гумберт потерял равновесие и грохнулся, ударившись спиной о какой-то твердый предмет, однако не почувствовал боли, а только одно невыразимое отвращение. Старик набросился на него, крякнул, засмеялся, дернул его за рубашку, ища своими грубыми пальцами что-то, чего не было. Он сердито проворчал и начал шарить под юбкой, желая ощупать ноги мнимой девицы. Тут Гумберту наконец удалось схватить насильника за волосы. Старик дико вскрикнул, Гумберт рванул его за ноги так, что колени уперлись ему в живот. Старик взвыл и, шатаясь, отступил назад. Ругань и оскорбления, изрыгаемые им, Губерт не понял. Тем не менее они были достаточно громкими, чтобы привлечь сюда других обитателей поместья.

– Juul!

– Wie is daar? Juul!

Гумберт собрался с духом и, подобрав подол, рванул из своего убежища в парк. Он остановился за раскидистым кустом можжевельника: надо было затянуть эту дурацкую юбку. Какая сумасбродная идея – переодеться женщиной. Корсетная шнуровка, держащая пояс юбки, ослабла, а чтобы стянуть ее, нужно было развязать узел, что было довольно затруднительно. Кроме того, он порвал вырез рубашки, а прикрывающий плечи платок потерял во время перепалки.

– Ой!..

Он испуганно вздрогнул и, оглядевшись, понял, что за ним наблюдают. Две молодые женщины в крестьянской одежде стояли недалеко от можжевельника, поставив в траву жестяные бидоны, и с веселым изумлением наблюдали за его потугами. Его мгновенно пронзило осознание того, как же нелепо он выглядел – в разорванной юбке и сбившемся на голове чепце. Он поспешно ретировался за куст, чем вызвал взрыв звонкого смеха. «Как ужасно, – подумал он с содроганием. – И как ужасно неловко». Он поправил злосчастный чепец, затянул юбку как смог и задумался, что же теперь делать. Старика он остерегался: тот скорее всего убил бы его, если б смог. Женщины, напротив, казались ему благодушно настроенными, и хоть они и смеялись, но не боялись его. Интересно, что у них в бидонах? Скорее всего, молоко. Свежее жирное коровье молоко. А где молоко, там и сливочное масло. И сыр. Может, и хлеб, и жареная курочка? Несмотря на только что пережитый ужас, он почувствовал, как у него заурчало в желудке. Со вчерашнего утра во рту не было и маковой росинки.

Стоя невдалеке от своего укрытия, Гумберт слышал, как старик причитал и ругался, а женщины спрашивали о произошедшем, удивляясь и смеясь своими звонкими голосами. Что он им ответит? Что он попытался изнасиловать бродяжку, спрятавшуюся в садовой сторожке? Ну конечно же нет. Он наверняка перевернул все с ног на голову, изобразив из себя невинного беднягу, на которого напала какая-то наглая бездомная.

Гумберт еще немного постоял, прислушиваясь. Он совсем продрог в этой непривычной одежде, так что надо было решать, что делать дальше: улизнуть или же взять быка за рога. В конце концов урчащий желудок одержал победу. Он еще раз поправил рубашку, чепец и юбку и направился из своего можжевелового укрытия туда, откуда доносились голоса.

Они только что вышли из сторожки: небось старик показывал женщинам следы борьбы. Та, что поменьше, первая увидела его, показывая рукой в его направлении, другая же в испуге зажала себе рот. Он так и подумал. Этот старый развратник наверняка очернил его в глазах девушек, представив сумасшедшим маньяком, поэтому они боялись его.

– Привет!

Он постарался придать своему голосу звонкий боязливый тон, что ему великолепно удалось. Он видел, как женщины робко посмотрели друг на друга, обменявшись какими-то фразами. Вообще-то, они были весьма хорошенькие, эти бельгийские деревенские бабенки. Пышненькие, с маленькими носиками и губами, пухлыми и свежими, как вишенки. Волос не было видно – на головах у них были цветные платки. Старикан что-то пробурчал, но они пропустили это мимо ушей.

– Пожалуйста… Please… S il vous plait… Я ищу… работу. Travailler… Я могу хорошо работать … bon travail…

Старый пень, махнув рукой в его сторону, прокричал что-то непонятное. Вероятно, он советовал ему убираться отсюда. Женщины казались нерешительными, та, что повыше, покачала головой, а потом засмеялась.

– Hoe heet jij?

Он не понял, что она имела в виду. Остановился и уставился на нее, всем своим видом как бы спрашивая, что она сказала. Может, они хотели узнать, кто он.

– Гумб… – он запнулся, чуть не выдав себя. – Берта… Меня зовут Берта… Берте…

Они начали перешептываться, жестикулировать, хихикать, потом наконец та, что повыше, знаками позвала его.

– Viens… tu parles francais? N`aie pas peur… Viens…

Он бы с удовольствием последовал за их приглашением, но рядом с женщинами все еще стоял старик в своем коротком, потрепанном в драке шерстяном пальто, и выглядел он отнюдь не миролюбиво.

– Он хочет избить меня… – сказал Гумберт.

Теперь они окончательно поняли, что его родной язык немецкий. Лицо старика помрачнело еще больше, а женщины вопросительно смотрели друг на друга. Немка в такой странной одежде, бродит совсем одна и спит в чужих садовых сторожках.

«Теперь меня примут за шпионку, – в отчаянии подумал Гумберт. – А как иначе? Глупо ждать, что меня тут пригласят работать дворецким».

– Пошли, – сказала маленькая женщина. – Хочешь есть? У нас есть еда. Пошли!

Они пошли к тому месту, где оставили молочные бидоны, то и дело оглядываясь. Гумберт шел за ними. Ему зверски хотелось есть – и голод поборол страх. Все будет хорошо. Женщины были милые и безобидные, вероятно, работали прислугой в замке. То есть они такие же, как и он. Почему бы тогда им не поладить, ведь они делали примерно одну и ту же работу. Несколько раз он оглянулся, чтобы убедиться, что старик не шел за ним и не собирался снова напасть, но его мучитель остался в своей сторожке.

Замок вблизи оказался совсем не таким впечатляющим, каким он был в его воспоминаниях. Когда они проезжали мимо на конях, это сооружение с тремя флигелями показалось ему безупречно белым и почти совершенным в своих пропорциях. А теперь он увидел отвалившуюся штукатурку внизу и разбитые окна, заделанные картоном. Когда они проходили через служебную дверь, петли ее заскрипели, да и сама она была покороблена от влаги, однако в нос ему ударил такой чудный аромат, что он тут же забыл про все остальное. Это был аромат кофе и свежеиспеченного дрожжевого печенья, карамели, миндаля, изюма… От голода у него закружилась голова, а рот наполнился слюной так быстро, что пришлось ее сглотнуть. Он уставился на длинный стол, за которым стояли несколько женщин, склонившись над желтоватым тестом, которое они мяли и формовали. Головы их были покрыты платками, а лица покраснели от напряжения. В середине стола стояло несколько черных противней, на них лежали баранки и кренделя, плетенки и скрученные из теста улитки.

Когда он вошел, все, тотчас подняв головы, уставились на него, а после начали расспрашивать его и болтать между собой. Они смеялись, качая головами, ругали и унимали друг друга, потом снова смеялись и шептались, толкая друг дружку в бок.

У него уже был опыт общения с женщинами на кухне. Они могли быть болтливыми и обозленными, но по отношению к чужаку они всегда держались вместе. Ну что они с ним сделают?

– Садись… сюда… осторожно! Здесь мука…

По-немецки они говорили только когда хотели. Ему велели пройти мимо разминающих тесто женщин на другой край длинного стола и усадили на табурет, поставив перед ним чашку и тарелку со свежевыпеченными круглыми булочками с изюмом и желтым жирным маслом.

– Mange… tu as faim, hein? Ты голодна, Берте…

Почему они сейчас весело рассмеялись, он не понял, но ему было все равно. Он вгрызался в свежую выпечку, жевал, смаковал, запивал большим глотком кофе с молоком, блаженно постанывая. Он намазывал маслом откушенную булочку, снова жевал, глотал и чувствовал, как кусок булочки проскальзывал в его желудок. Ему чудовищно хотелось съесть еще одну булочку, и еще, и еще одну. Утолив первый голод, он заметил, что женщины непрерывно наблюдали за ним, поддразнивали, говорили о нем всякую всячину, скорее всего, не предназначенную для его ушей. А он приветливо улыбался им, продолжая пить и есть. И так он смял несколько булочек с изюмом, потом два ломтя хлеба с маслом и ветчиной, большой кусок сыра и какой-то пенистый сладкий десерт, состоящий из сливок, сахара, взбитого белка и ванили. Это была просто пища богов, божественная амброзия. Какие прелестные женщины! Они все были коренастыми, с короткими руками и круглыми лицами. Они стояли и сидели вокруг стола, свежие, как спелые яблочки, пробегали через кухню, проносили кувшины и бидоны, разжигали в печи огонь. Он блаженно потянулся, живот его и вправду немного вздулся, при всем желании съесть еще что-нибудь он больше не мог. Теперь бы поспать чуток. Может, они позволят ему растянуться на скамье рядом с огромной печью? Прогнать бы черного кота, дремавшего там…

– Спасибо, – сказал он всем. – Merci beaucoup. Так много и так вкусно. Огромное спасибо…

Они закивали ему и, обрадованные тем, что он теперь доволен, лукаво перемигивались. Что-то все-таки было у них на уме, но он слишком устал, чтобы думать об этом. Здесь было так мирно, он тут же вспомнил виллу Мельцеров. Вечера с посиделками на кухне, с едой и болтовней. Вспомнил повариху Фанни Брунненмайер. Добрая душа, она относилась к нему, как мать. Посылала ему посылки. Наверно, их сейчас отправляют назад с припиской: «солдат Гумберт Седльмайер пропал без вести». Бедняжка Фанни. Ему как-то надо изыскать возможность послать ей весточку, но очень осторожно…

– Ну что, сыта? – спросила одна кухарка.

Она была здесь, пожалуй, самой привлекательной из всех женщин, у нее были круглые голубые глаза и ямочки на щеках. Из-под платка выглядывали маленькие рыжеватые завитки.

– Да, сыт, – подтвердил он и кивнул. – Спасибо огромное. Я чуть не умер с голода.

– Ты хочешь работать?

«Ага, – подумал он. – Они не такие глупые, они попросят меня отработать обед. А почему бы нет? Может, они будут довольны мной, и я смогу остаться здесь».

– Работать, – сказал он тоном, полным решимости. – Да. Travailler. Beaucoup travailler.

– А что ты можешь?

Что-то в ее глазах сбивало его с толку. Они блестели так, как будто у нее были какие-то задние мысли, которые она с трудом могла скрыть от него. Он быстро посмотрел на стоящих вокруг него женщин и понял, что они напряженно следили за их разговором. Только на другом конце кухни две девочки тащили тяжелые металлические ведра, а все остальные собрались вокруг него.

– Да много чего, – ответил он. – Мыть посуду, носить воду, накрывать на стол, чистить овощи, стелить постель…

Он старался избегать упоминания тех дел, которые были ему неприятны. К их числу относились вытирание пыли или мытье полов. Он также не любил выбивать ковры, а уж чистка печи вообще была для него пыткой.

– Хорошо, – сказала она. – То есть ты любишь делать чистую работу, а не грязную, так?

Они что, за дурака его принимают? Он поспешил заверить, что готов выполнять любую работу.

– Но для чистых работ ты слишком грязная, Берте…

– Слишком… слишком грязная, – бормотал он, заикаясь и все еще не понимая до конца.

– Поэтому мы должны тебя сначала отмыть.

Две крепкие бабенки подхватили его под руки с обеих сторон, он дергал руками и ногами, пытаясь вырваться, но тщетно. Под радостный смех ехидных баб они повели строптивую Берту в бельевую. Маленькое помещение заволокло теплым туманом, тут стоял котел, в котором кипятили воду, затем этой кипящей водой наполнили купель, потом подлили холодной воды, чтобы было приятно купаться.

– Ну иди же. Мы тут все девочки…

– Нет! Отпусти! Отпусти, ведьма! На помощь!

Он сделал несколько отчаянных попыток увернуться от издевающихся, дразнящих его баб – все напрасно. Сначала с него слетела юбка, потом рубашка, башмаки он потерял при неудавшейся попытке к бегству, а напоследок лишился и чепца. В конце концов остался только один путь к спасению – и он храбро прыгнул в наполненную водой ванну. Гумберт сидел в ванне, хорошенько намыливался и упрямо отказывался снять длинные белые женские панталоны.

Какие же коварные были эти бабы. Деревенщины, однако с ними надо быть начеку. Хотя сейчас, когда он, как пойманная курица, сидел в ванне, они смягчились.

– Comme tu es joli, mon petit…

– Какая же ты нежная маленькая девочка…

– Держи. Это для твоих волос, чтобы ты пахла розами, Берте…

Они смазывали его разными эссенциями, мыли ему голову, терли плечи, грудь, спину, и только когда одна из женщин хотела запустить свои пальцы слишком далеко, он запротестовал.

– Ах, она стыдится… la pucelle… девственница.

– Он еще поумнеет, маленький дурачок.

Мир просто превратился в какой-то сумасшедший дом. Он сидел в пенистой купели, и его ощупывали нежные женские пальцы, в то время как на фронте в окопах сражались и умирали, взрывались гранаты, в трясине истекали кровью люди и звери. Это был какой-то сон, дурацкий, безумный кошмар, в котором перемешались вещи, совсем несовместимые.

Они сочувствовали ему. Прикрывшись большим банным полотенцем, он вышел из воды, снял мокрые подштанники, умудрившись сделать это так, что почти никто не видел. Они положили для него женскую одежду, эти хитрющие бабенки, не забыли даже про огромный старомодный корсет, нижнее кружевное белье, вязаные шерстяные чулки и что-то, чертовски напоминающее ночной чепчик. У Густава не было выбора, так что пришлось надеть все это, правда, кроме корсета, которым он пренебрег. Зато юбка и льняная блузка подошли ему так, будто были сшиты на заказ, и деревянные башмаки оказались не такими неудобными, как он боялся.

Наконец они перестали смеяться и дразнить его, оставив в покое. Они снова принялись за свою работу, а водой после купания помыли пол. Потом принесли для него только что испеченную стряпню. Красотка с рыжими завитками исчезла, должно быть, она прислуживала господам наверху. Женщина постарше вручила ему корзину и объяснила довольно многословно на фламандском, французском и плохом немецком, что ему надо принести дрова для печи на кухне.

– А где?

Размахивая руками, она показала ему, что он должен сначала выйти во двор, пойти направо, потом еще раз направо, и там будут дрова. Густав посмотрел на корзину: она была довольно грязной. Для такой работы его было совсем не обязательно мыть.

Казалось, они все-таки приняли его у себя, хотя бы на время. Если все будет хорошо, возможно, и господа возьмут его служанкой. Бегать в этом одеянии было не очень-то весело, к тому же они явно поняли – никакая он ни женщина. Эти бабы взяли его в оборот, поймали и держали его здесь, как петушка в клетке, к их общему удовольствию.

Как бы то ни было, это было лучше, чем сидеть в сыром окопе посреди крыс и разрывающихся вокруг снарядов.

Зажмурив глаза, он смотрел на косые лучи солнца. Между плит серого булыжника во внутреннем дворе уже пробивались первые одуванчики и травка, блестели лужи, под одним из платанов стояла армейская машина. Ему надо было обойти флюгель здания, чтобы выйти в парк. В самом деле, у стены небольшой пристройки Густав увидел штабель дров. Прежде чем наполнить корзину, он быстро осмотрелся по сторонам: он боялся, что противный старик мог быть где-то рядом, но никого не было. Среди кустарника порхали дрозды, долбя клювом сухую прошлогоднюю листву, красной стрелой пронеслась через дорожку белочка и исчезла в сплетении голых буковых ветвей. Гумберт положил в корзину поленья, стараясь уместить внутри как можно больше, поднял ее на плечо и понес на кухню.

Он уже дошел до выложенного брусчаткой внутреннего дворика и поставил свою ношу, чтобы открыть дверь в служебный флигель, и тут с ним произошло нечто ужасное. На парадном крыльце замка появился мужчина, который стал спускаться по ступеням во двор. Это был офицер. Немецкий офицер. Майор.

И Гумберт инстинктивно сделал то, что за два года просто вросло ему в плоть и кровь. Он встал по стойке смирно, отдавая честь.

Майор был ошарашен, он остановился и уставился на девушку, которая приветствовала его так, как это сделал бы немецкий солдат. Прищурившись, он сделал несколько шагов и подошел поближе.

– Я что, спятил? – сказал Клаус фон Хагеманн. – Это же… Гумберт!

10

Алисия Мельцер налила кофе и подвинула Мари сливочник. Стоял аромат крепкого и пряного кофе, прямо как в былые времена до войны: через доктора Вислера удалось достать мешок сырых кофейных зерен, которые повариха небольшими порциями обжаривала в ковше прямо над огнем.

– Как дела у Додо? Лучше? – поинтересовалась Алисия.

Она беспокоилась за малышку, которая две ночи подряд вскрикивала и немного температурила.

– Со вчерашнего вечера она стала поспокойнее, – ответила Мари. – Надеюсь, худшее уже позади. Во всяком случае она усердно сосала и показалась мне вполне довольной.

Алисия кивнула, перебирая пачку писем, которую принесла Эльза. Мари намазала на хлеб клубничный джем и размешала в чашке с кофе сливки, не глядя в сторону писем. Каждое утро повторялся один и тот же тяжелый ритуал: она лихорадочно просматривала почту, но надежда каждый раз сменялась горьким разочарованием. Они все еще пытались успокоить друг друга. В этой ситуации оставалось лишь запастись терпением и уповать на Божью милость. Может, именно по этой причине Иоганн Мельцер снова стал рано вставать и уходить на фабрику еще до прихода почты.

– Ничего, – тихо произнесла Алисия, дважды тщательно перебрав всю пачку. – И это уже четвертая неделя…

Мария попыталась скрыть нарастающее внутри нее волнение, рассказывая об адвокате докторе Грюнлинге, который недавно вернулся из России на родину. Она узнала это от Розы, сестра которой работала горничной у родителей Грюнлинга. Роза Кникбайн, кормилица на вилле Мельцеров, была властной особой, она решительно отстаивала свое особое положение здесь и не раз вступала в конфликт с поварихой.

– Прекрасно, – вздохнула Алисия и добавила: она надеется, что бедный доктор Грюнлинг цел и невредим. Старший сын Вислеров тоже вернулся из России, однако смертельно больным и умер от тифа уже через несколько дней. Это ужасная болезнь, она переносится вшами, поэтому солдатам следует каждый божий день отыскивать на себе этих паразитов.

Она замолчала, так как раздался стук в дверь. Это была кормилица, одетая в белый фартук и с маленьким чепцом на белокурых волосах. Ее лицо с крупноватым носом и густыми бровями выражало решимость.

– Дети накормлены и в хорошем настроении, госпожа. Предлагаю сегодня первый раз немного погулять с ними в парке.

– А как Додо? Для нее не рановато? – озабоченно спросила Алисия. – Ведь малышка два дня температурила.

Кормилица возразила – свежий воздух не навредил еще ни одному ребенку. Напротив, куда опаснее держать детей у печки, спертый воздух уж никак не может быть полезен для легких.

– Ну, «спертого воздуха» у нас и быть не может, – поставила ее на место несколько удивленная Алисия. – Но я только бабушка – пусть решает их мать.

Мари была рада предложению кормилицы, которое сулило хоть какое-то разнообразие на ближайшие месяцы и приятную перемену настроения. Наступил май, с приходом весны парк снова позеленел, казалось, даже больше обычного. Это, вероятно, было связано с отсутствием садовника – некому было заниматься обрезкой кустов и деревьев. Дед Густава Блиферта, правда, был здесь и показывался с мотыгой и садовыми ножницами, но справиться с буйно разрастающимися ветвями уже не мог. Зато он высадил ровными рядами анютины глазки, а в ротонде перед входом уже красовались желтые нарциссы и красные тюльпаны.

– Через полчаса отправляемся в парк, Роза. Я повезу Додо, а вы будете везти в коляске нашего наследника.

Роза довольно кивнула и поспешила к своим подопечным, чтобы подготовить их к первой прогулке. Элизабет слышала, как та звала Августу, чтобы поручить ей вывести обе коляски в холл и взбить подушки. Августа ответила недовольным тоном – властный характер кормилицы ей тоже был не по вкусу.

– Может быть, уже завтра за завтраком нас будет ждать целая пачка писем. – Мари, хотела хоть чуточку поддержать свою свекровь. – Ты же знаешь, полевая почта может и застрять. А потом вдруг приходит все разом…

И та, и другая избегали разговоров о другой возможной причине задержки. Похоронку мог передать кто-то из близких друзей, а могли и просто переслать по почте. Сколько таких писем было уже разослано…

Казалось, Алисия поняла доброе намерение Мари и кивнула со вздохом:

– Да, нужно в это верить. Дай-то Бог. А ты уже слышала, что нашего Гумберта объявили пропавшим без вести? Мне сказала сегодня утром Эльза, она узнала это от Брунненмайер. У бедняжки были совсем заплаканные глаза.

– О господи, – ответила Мари. – Ведь мы всегда считали, что уж кто-кто, а Гумберт всеми правдами и неправдами пробьется. Кроме того, пропасть без вести еще не значит…

– Конечно же нет.

– Мама, а ты не хочешь прогуляться вместе с нами и детьми по парку? Там сейчас по-весеннему приятно. Кажется, Блиферт даже высадил гиацинты, голубые и розовые.

Алисия улыбнулась, и какое-то мгновение казалось, что она примет приглашение. Однако она сказала, что уже обещала Китти нанести ей визит.

– Она все еще пребывает в некоторой апатии. Я должна была это предвидеть, Мари. Ведь Китти всегда была склонна к меланхолии, в свое время я даже лечила ее у доктора Шляйхера.

Первое время, благополучно разрешившись дочерью, Китти была очень возбуждена и пребывала в веселом расположении духа. Элизабет рассказывала, что в тот вечер она еще несколько часов провела рядом с Китти, та много шутила и болтала всякую ерунду. Потом она попросила Элизабет рассказать ей о прошлом, о времени, когда Китти была совсем маленькой. Она расспрашивала о том, когда она начала ходить, какое блюдо было ее любимым, нравилось ли ей купаться… Далеко не на все вопросы Элизабет могла найти ответ.

А на следующий день фройляйн Шмальцлер позвонила на виллу Элизабет и попросила о помощи. Фрау Бройер рыдала в постели, заявив, что хочет немедленно умереть. Вызвали врача, прописавшего ей успокоительное, после чего она долго спала – до позднего вечера, а когда проснулась, снова погрузилась в какое-то до странности мрачное настроение, но уже не плакала, а только попросила показать ей сына. Когда ей сказали, что она, вообще-то, родила дочь, она рассвирепела и начала упрекать фройляйн Шмальцлер, что та якобы коварно ее обманывает. К счастью, день ото дня состояние ее все-таки улучшалось, она пришла в себя и уже много раз держала дочь на руках. Элизабет оставалась у нее каждый день до самого вечера, они обсуждали имя девочки – малышку она назвала Генриетта. Нанесли визит и свекор со свекровью, и золовка. Директор Бройер, похоже, без памяти влюбился в свою маленькую внучку, а Тилли была тронута до слез тем, что Китти попросила ее стать крестной матерью Генриетты. Его высокопреосвященство Лейтвин крестил малышку дома, как и близняшек Мари. Сейчас было не то время, чтобы устраивать пышные крестины, поскольку отцы новорожденных были на войне.

В холле внизу раздался крик – это протестовал сын Лео, Мари сразу узнала его голос, он всегда кричал звонче и громче своей сестры и – что решительно отличало их друг от друга, между приступами громкого плача делал более продолжительные перерывы. Мари отложила салфетку и допила последний глоток кофе.

– Тогда, мама, передай, пожалуйста, сердечный привет Китти от меня, – сказала она, поднимаясь со стула, и на мгновение положила руку на плечо Алисии. Это прикосновение должно было передать как ее нежность, так и надежду на лучшее, и Алисия ответила улыбкой:

– Какое счастье, что у нас есть малыши. Пока рождаются и растут дети, наш мир еще не совсем скатился в пропасть. Правда?

– Да, мама.

Мари с удовольствием взяла бы Алисию за руку: она чувствовала, что та нуждается в утешении, но она не отважилась. Та спонтанная сердечность, с которой Китти и Элизабет обнимали своих родителей, была чужда Мари. В приюте, где она выросла, она научилась осторожно проявлять свои чувства, никому не доверять и со всеми трудностями справляться самой. И хотя она знала, что Мельцеры более чем благосклонны к ней, преодолеть эту привычную сдержанность она так и не смогла.

– Увидимся за обедом, – весело сказала она Алисии и пошла вниз по лестнице в холл, где ее уже ждали Августа и Роза. Малыши в двух детских колясках на высоких колесах уже лежали на пуховых подушках, на головах у них были вязаные шапочки, и в довершение няня надела им на ручки крохотные варежки, связанные для них Китти.

– Ах ты боже мой! – смеясь, воскликнула Мари. – Похоже, мы собрались в Сибирь.

– Я подумала, что эти симпатичные варежки надо хоть раз использовать, пока они не станут им малы, – произнесла Роза, качая коляску, в которой тихо что-то лепетала маленькая Додо. Лео же устало хныкал, заспанно мигая глазками, и пытался засунуть себе в рот ручонку, одетую в варежку. Однако вкус пряжи оказался малоприятным, он выплюнул ее и пускал слюни, пока наконец его глаза сами не закрылись.

– А завтра ты приведешь Максла и Лизель, – попросила Мари Августу. – А где они вообще? Я не видела их уже несколько недель.

Августа радостно сделала книксен. Она очень боялась, что с появлением близнецов ее собственных детей видеть на вилле больше никто не захочет.

– Просто они были на кухне, милостивая госпожа. Чтобы не мешали. Лизель носится как угорелая, а Максл такой ленивец, ждет, когда ему все принесут, сам ни за что не пойдет.

Она открыла широкую входную дверь, и золотистый свет весеннего солнца осветил холл виллы. На улице пестрела цветочная клумба, за ней тянулись нежно-зеленые ветви платанов, которые давно следовало бы обрезать.

– Фрау Мельцер! – прокричал кто-то. – Милостивая госпожа…

Эльза непривычно быстро бежала по холлу, и было совершенно очевидно, что случилось что-то ужасное. Мари вдруг почувствовала, как все ее тело пронзил ледяной холод. «Нет, – подумала она. – Боже милостивый! Только не… не Пауль…»

– Что стряслось, Эльза?

Служанка остановилась перед Мари, она заколебалась, сомневаясь, правда ли это известие было столь важным, чтобы остановить фрау Мельцер-младшую в тот момент, когда она уже выезжала на прогулку со своими детьми.

– Нечто ужасное, милостивая госпожа. Пришла одна женщина и сказала, что мать Ханны умерла…

Это было неправильно – чувствовать облегчение, но это было именно так. Мари знала мать Ханны, поскольку та работала раньше на фабрике, но потом ее уволили. И бедной Ханне приходилось постоянно отдавать своей матери-алкоголичке всю зарплату, но несмотря на это, девочка все-таки была привязана к ней.

– О боже! – воскликнула Мари. – И как это произошло?

– Никто не знает, милостивая госпожа. Кажется, ее сгубил алкоголь… – Было видно, что она хотела еще что-то добавить, но потом замолчала, наверно, ей пришло на ум, что о мертвых не говорят плохо. – Ханна сейчас сидит на кухне и ревет. Женщина сказала, что ей надо позаботиться об усопшей, нельзя же оставить ее так…

Мари дала знак Августе, чтобы та отправлялась на первую прогулку с ее детьми одна. Ханна в данный момент была важнее. С того несчастного случая на фабрике Мари заботилась о девочке, это она устроила ее сюда, на виллу, и, несмотря на все жалобы на ее неловкость, она всегда заступалась за нее. И сейчас в этой нелегкой ситуации Мари готова была ей помочь.

– Подними верх капюшон коляски, – велела она Августе. – Ветер холодный.

И она побежала вместе с Эльзой на кухню. Вообще-то, и кухня, и другие хозяйственные помещения были для господ табу, эти территории предназначались только для прислуги. Однако Мари сама когда-то была здесь на побегушках, так что эта часть дома была ей хорошо знакома. Не колеблясь ни секунды, она вошла на кухню.

– Ханна! Бедняжка! Какое ужасное известие!

Ханна сидела на табурете у кухонной плиты, пока повариха утешала ее. Услышав голос фрау Мельцер-младшей, она подняла голову и улыбнулась сквозь слезы.

– Мари! – промолвила она и тут же в испуге прикрыла рот рукой. – Простите… я хотела сказать милостивая госпожа. Мне очень жаль, совсем ничего не соображаю.

Мари кивнула Брунненмайер и подошла к Ханне, чтобы обнять ее. Как это ни странно, но ей было легко прижать к сердцу эту бедную девочку, в то время как с Алисией она вела себя очень сдержанно.

– Она… она сказала, – всхлипывая, произнесла Ханна. – Что я должна… должна ее забрать…

Мари погладила ей спину, обрадовавшись, когда Брунненмайер принесла носовой платок: у Мари его не было.

– Высморкайся сначала, Ханна. Так… А теперь скажи, где живет твоя мать.

– В поселке Провиантбахквартир.

– Хорошо. Мы сейчас пойдем туда вместе с тобой. Надень куртку и прочные ботинки.

Повариха проворчала, что она тоже могла бы пойти с Ханной, но ей надо готовить обед. И если госпожа сейчас пойдет с Ханной в Провиантбахквартир, тогда пусть Эльза поможет на кухне, поскольку лук, морковь и картошку Ханна еще не почистила.

– Передай Эльзе, что это я ее прошу тебе помочь в связи с неожиданными обстоятельствами. Даже если это не ее работа…

Рабочий поселок Провиантбахквартир находился недалеко от Мельцеровской ткацкой фабрики. В этом небольшом квартале располагались дома, построенные специально для рабочих: простенькие коробки с маленькими оконцами. Квартиры здесь были узкие, в основном двухкомнатные, зато оснащенные всем необходимым: туалетом, печью, ванной и кухней. Иоганн Мельцер построил в уже существующем квартале еще несколько домов, в которых он предложил своим рабочим приличные и недорогие квартиры. До войны здесь располагались даже магазины – пекарь, молочник и мясник продавали рабочим свою продукцию. Кроме того, фабрики финансировали детские сады и бани. Квартиры принадлежали фабрикам и сдавались в наем только работающим на них, поэтому Мари сначала была очень удивлена, что мать Ханны все еще продолжала там жить. Разве ее не уволили? Увы, такова была судьба почти всех рабочих-текстильщиков. Если задуматься, то, что никто уже не спрашивал, кто имел право жить в этом квартале, а кто – нет, было естественно.

Когда Мари с Ханной шли по парку, они увидели, как Августа с Розой гуляли по посыпанным песком дорожкам, толкая перед собой коляски и о чем-то болтая. «Ну, хотя бы они ладят друг с другом», – мельком подумала Мари.

Ханна тем временем рассказывала о женщине, пришедшей в такую рань на кухню. Это была соседка ее матери, которую Ханна хорошо знала, потому что та всегда приходила к ней, как только появлялась выпивка – шнапс или пиво. Они вместе пили и веселились.

– Она говорила такие ужасные вещи, эта фрау Шустер. Что теперь обо мне будут думать Эльза и фрау Брунненмайер! Якобы я совсем не заботилась о своей матери, вот она и подохла в одиночестве. А я ей еще позавчера дала пять марок. Это были все мои деньги, и она обещала, что купит себе что-нибудь поесть, а не только пиво.

Мари попыталась успокоить девочку. Что бы ни произошло, она, Ханна, здесь ни при чем. Это печально, но ее мать была больна, поэтому она и пила. И никто бы не смог помочь ей.

– Я не должна была давать ей деньги, – говорила Ханна в полном замешательстве. – На эти дурацкие деньги она наверняка купила себе целую бутылку шнапса. Пиво было ей не во вред. А вот шнапс – это был ее враг. Она сама это говорила. Ах, если бы я дала ей только одну марку или пятьдесят пфеннигов, может, она осталась бы жива.

Мари знала, что в Аугсбурге был квартал бедняков, где царил голод, а преступность и проституция были обычными явлениями. Иначе обстояло дело в рабочих кварталах за городом. Тем, кому удавалось заполучить там квартиру, крупно повезло, так как там даже при скромном доходе царил порядок. Как так случилось, что мать Ханны стала алкоголичкой? Насколько Мари знала, здесь был строгий контроль – мужей, бьющих своих жен, пьяниц и социалистов в рабочих поселках просто не терпели.

Однако когда они проходили мимо многоэтажных серых жилых блоков, Мари поняла, что и здесь многое изменилось. Женщины самого разного возраста, которые раньше в это время были на фабрике, теперь стояли в переулках, бранясь друг с другом. В маленьких огородах рабочих уже появилась первая зелень и проклюнулись первые ростки овощных культур. То тут, то там можно было увидеть женщин, пропалывающих грядки. Кажется, раньше здесь и кур держали. Теперь здесь не было ни одной. Кругом кричали и плакали дети, в драной грязной одежде, они играли в лужах, и тут же бродила тощая коричневая собака, разумеется, голодная. У одного подъезда собрались мальчишки и девчонки, они робко смотрели на хорошо одетую молодую женщину, рядом с которой шла дочь ткачихи.

Сколько им могло быть лет, этим мальчишкам? Шестнадцать? В семнадцать они уже могли стать солдатами… И наверняка среди них были и те, кто радовался бы этому безмерно…

– Это здесь, госпожа. – Ханна остановилась перед одним из серых домов и стояла, переминаясь с ноги на ногу. – Вы действительно хотите пойти вместе со мной, госпожа? Ведь там так ужасно. Раньше, когда здесь жили мои братья, мать все содержала в чистоте, даже постели были. Но сейчас…

– Я не столь брезглива, Ханна. Пошли.

Уже в узком коридоре первого этажа в нос ударил едкий запах печного дыма. Они поднялись по лестнице, на втором этаже дверь одной квартиры была полуоткрыта, сквозь щель был виден старик, сидящий за столом и жадно хлебавший суп. Когда они проходили мимо него, старик начал кашлять, подбежала женщина и отобрала у него суп и ложку.

– А, вот и ты! – сказала она Ханне. – Она лежит тут со вчерашнего дня. Давай убирай ее отсюда, это не дело!

– Не беспокойтесь, мы обо всем позаботимся, – заверила Мари.

Еще одна лестница вела наверх, она была намного уже нижних, и казалось, ее давно никто не убирал. Мать Ханны жила в одной из четырех маленьких двухкомнатных квартир, расположенных под крышей на верхнем этаже дома.

– Ханночка!

Когда Мари и Ханна услышали этот женский крик, они в испуге остановились на лестнице.

– Иди сюда, малышка! Не бойся, здесь наверху весело. Десять тысяч красных чертят сидят здесь меж досок и улыбаются нам.

– Это она, Шустер, – прошептала Ханна беспокойно. – Опять напилась.

Мари догадалась, что соседка воспользовалась запасами спиртного, оставшимися от матери Ханны. Как же все это было ужасно. Одна умерла от алкоголя, а другая не нашла ничего лучше, чем напиться. Она взяла Ханну за руку и смело прошла с ней вверх по последним ступеням. В темноте коридора женщину с трудом можно было разглядеть: они увидели ее взъерошенные распущенные волосы, руку, держащую бутылку, наполовину сбившийся с плеч платок. Еще ужаснее был запах затхлой одежды и дешевого ворса.

– Что, привела благородную даму? – проскрипела Шустер, при этом так сильно пошатнувшись, что Мари испугалась – та могла бы свалиться прямо ей под ноги.

– Благородную… даму с… виллы. Выпей глоточек, Ханночка. Это от твоей матери. Ей… теперь уже ничего не нужно… Она уже все выпила… Все выпила… И теперь довольна.

На какой-то миг Мари пришла в голову мысль, что, возможно, это какая-то глупая ошибка. Может быть, мать Ханны просто спала в пьяном угаре, а эта сумасшедшая Шустер подумала спьяну, что та умерла. Но тут она проковыляла на своих пьяных ногах еще несколько шагов в сторону и толкнула ногой дверь. Та со скрипом отворилась, Шустер оперлась о какую-то деревянную стойку, чтобы не упасть.

– Вот здесь она лежит, – хихикнула она. – Со вчерашнего вечера лежит тут и не хочет просыпаться. Перепила, я же сказала. Выпила слишком много шнапса.

Она поднесла бутылку ко рту и сделала большой глоток, после чего у нее окончательно отказали ноги, и она медленно сползла на пол. Так она лежала вверх ногами, по-прежнему с бутылкой в руке, уставившись в темноту, как будто она там могла увидеть что-то удивительное.

Мари с Ханной пришлось перешагнуть через нее, чтобы попасть в комнату покойной. Смотреть там было не на что. На голом полу были разбросаны клочки какого-то тряпья, а рядом с маленькой круглой пушечной печкой валялись обломки стула, который кто-то разрубил и, вероятно, пустил на растопку.

Мать Ханны лежала в крохотной каморке рядом, она скорее была похожа на голубятню, чем на комнату. Сквозь маленькое оконце просачивался скудный свет. Кровати здесь не было: должно быть, ее постигла та же участь, что и остальную мебель. Безжизненное тело лежало на старом стеганом одеяле, боком, руки обхватили живот. Желтое восковое лицо и заострившийся нос не оставляли сомнений в том, что Грета Вебер умерла этой ночью.

Мари положила руку на плечо Ханны, она хотела прижать ее к себе, но девочка стояла, оцепенев, глядя на умершую, будто она не могла поверить своим глазам.

– Ханна, твоя мать уже далеко отсюда, – тихо сказала Мари. – То, что ты видишь, это только оболочка. На самом деле ее душа чистая и добрая. Она часто поступала плохо, но все равно любила тебя и твоих братьев всем сердцем. Сейчас бессмертная душа твоей матери находится на пути к небесам обетованным.

Однако Ханна и не шелохнулась. Мари отчаянно думала, что бы еще сказать девочке, чтобы той легче было смотреть на усопшую, но оказалось, что это было совсем не нужно.

– Мы… мы должны ее правильно положить, – прошептала Ханна. – Она должна лежать на спине, а руки должны быть сложены. Так ведь?

– Да, мы сейчас это сделаем, Ханна.

Мари сначала нужно было преодолеть себя, чтобы приблизиться к покойнице и дотронуться до нее. Ханна же, казалось, ничуть не была испугана, она сложила руки матери на груди, одна в другую, пригладила ее спутанные волосы и закрыла ей глаза. И все это она проделала с такой старательностью и осмотрительностью, с какой редко до сих пор делала что-либо еще.

– Я сделаю заказ в похоронном бюро, Ханна, – пообещала Мари. – Твоя мать должна лежать в гробу в отдельном месте на кладбище.

Ханна кивнула, скорее всего, она не имела ни малейшего представления, что такие вещи стоят денег, которых она никогда бы не нашла, но Мари подумала о своей собственной матери, у которой были самые бедные похороны, и потому решила избавить Ханну хотя бы от этой заботы.

Они вышли из квартиры, заперли за собой дверь, и Мари положила ключ себе в карман. В коридоре на полу по-прежнему сидела Шустер, прислонившись спиной к столбу, ее голова упала на грудь. Она спала, все еще крепко держа в правой руке пустую бутылку из-под шнапса. В доме где-то внизу заплакал ребенок, следом раздался раздраженный голос немолодой женщины и какой-то твердый предмет с грохотом ударился о стену.

Небо затянулось облаками, в переулках квартала дул холодный ветер, поднимая рябь в лужах. Это было время обеда, отовсюду доносился запах картофельной похлебки, перемежавшийся с запахом репы. Дети куда-то исчезли, только пес все еще лежал у входа и грыз какую-то палку. Мари с Ханной торопились покинуть квартал.

«Если уж здесь все так плохо, то как выглядят кварталы бедняков в городе?», – удрученно думала Мари. Да, конечно, церковь устраивала обеды, и женские общества в защиту отечества раздавали продукты. В свой последний визит на виллу пастор Лейтвин рассказывал, что человеческие жизни уносили болезни и эпидемии. Холод и голод настолько ослабляли стариков и детей, что те умирали от простого насморка.

Когда они проходили мимо фабрики Мельцеров, завыла сирена, извещавшая об обеденном перерыве. Мари была очень расстроена, потому что знала: хоть какая-то работа шла только в одном-единственном цехе. Там была занята горстка работниц, чистивших гильзы от снарядов, потом эти гильзы использовали повторно. Похоже, Иоганн Мельцер и не собирался начинать новое производство бумажного текстиля. Получается, Пауль зря чертил свои чертежи – его отец был не готов пожертвовать принципами. На его текстильной фабрике не делают эрзац, там выпускают только хлопок и качественную шерсть. Или же вообще ничего.

– Правда, что душа моей матери попадет на небо? – спросила Ханна.

– Уверена, что так и будет, – смело ответила Мари.

– А она сможет увидеть меня оттуда?

Мари стало немножко не по себе, потому что девочка посмотрела на нее своими огромными, полными доверия глазами. Что ей ответить? Ведь Ханне уже пятнадцать и она уже не ребенок.

– Никто не знает это точно, Ханна. Но если ты в это веришь, то так оно и будет.

Ханна кивнула и задумчиво посмотрела на небо, по которому ветер гнал белые и серые облака.

– Не знаю, хочу ли я, чтобы она всегда видела меня, – ответила она, нахмурив лоб. – Только иногда, наверно… чтобы она меня не забыла.

11

Еще никогда в жизни Алисия не заявляла мужу о своем решении так непреклонно, но сегодня, в этот чудесный майский день, когда парк и все дорожки окрасились в нежно-зеленый цвет, она это сделала. Все, чаша терпения переполнилась, об этом говорило ее лицо. Она была из рода фон Мейдорн, выходца из дворянского сословия, чьи сыновья, будучи офицерами, с честью служили кайзеру.

– Это моя твердая воля, Иоганн.

Мельцер разгневанно бросил утреннюю газету на пол, когда жена в самом начале завтрака пришла к нему с этой нелепой идеей. Нет, нет и еще раз нет. Ему не нужен лазарет здесь, в его доме. И дамы в его доме – и жена, и дочь Элизабет – должны уже наконец понять и принять это. Услышав эти слова, он вскочил со стула и хотел выйти из столовой, но не тут-то было: Алисия преградила ему дорогу. Уму непостижимо! Она загородила ему дверь! И чтобы пройти, ему надо было бы отодвинуть ее в сторону.

– Что все это значит, Алисия? Ты что, хочешь устроить скандал прямо перед прислугой? Да куда это годится?

Он стоял перед ней, взбесившийся и в то же время неуверенный и все-таки не осмеливался оттолкнуть ее или дотронуться до нее.

– Будет здесь скандал или нет, целиком зависит от тебя, Иоганн. Что до меня, то я совершенно спокойна. – Она, высоко подняла голову, хотя легкая дрожь в голосе выдавала ее. – Дело решено, мы устроим на вилле лазарет. Я уже поставила в известность соответствующие инстанции.

Он обвел глазами столовую, потом опять посмотрел на нее. Он чувствовал, как наливается краской его лицо. Ему нельзя волноваться, как сказал доктор, но сохранять абсолютное спокойствие в этой ситуации было невозможно.

– Это мой дом, – произнес он приглушенным голосом, едва шевеля губами. – И я решаю, что здесь будет, а чего нет.

– Ты заблуждаешься, Иоганн. Это и мой дом, поскольку я твоя супруга. А то, что я хочу сделать, – это заповедь человечности: возлюби ближнего своего. Не понимаю, как можно уклоняться от нее.

Теперь он зашевелился – поднял руки, приложил их к затылку и громко застонал.

– Так значит вы, такие набожные, объединились против меня? Ты и твоя дочь Элизабет – вы сговорились. Ну, а кто на самом деле за всем этим стоит? Ты еще не уразумела? Наш разлюбезный зять Клаус фон Хагеманн выдвинул эту абсурдную идею. Этот честолюбивый голодранец хочет выслужиться перед своим начальством.

Алисия заморгала, эта мысль была для нее явно новой, но она не была готова вдаваться в подробности. Она была полна решимости добиться своего, чего бы ей это ни стоило, и неважно, какие доводы Иоганн выдвинет еще.

– Я не собираюсь устраивать с тобой дебаты, – произнесла она, понизив голос. – Я сообщила тебе о своем решении. И на сей раз, надеюсь, ты его примешь!

Он все еще держал руки на затылке, словно застыв в этой смешной позе. Что ей втемяшилось в голову? Откуда эта упорство? Это уже напоминало восстание. Социалистические идеи женщин, вышедших на улицу и требующих права выбора. Жена, выступающая против мужа своего, отказывающаяся повиноваться главе семейства…

– Если бы твой сын сейчас увидел тебя, – прошипел он, – ему было бы стыдно за свою мать.

Это было очень жестоко – сказать такое, и он это осознавал. Алисия выдавила из себя смешок, прозвучавший, однако, как-то резко и натянуто.

– Пауль? – воскликнула она и снова засмеялась. – Да он был бы первым, кто понял меня. Но он сейчас на передовой, и уже шесть недель от него ни весточки.

– И что, Алисия, ты хочешь меня в этом упрекнуть?

Они оба знали это, хотя до сих пор не обмолвились об этом ни одним словом. Он мог бы попробовать отозвать Пауля в Аугсбург: для производства военной продукции специалистов освобождали от военной службы. То, что он до сих пор этого не сделал, было трудно вынести не только Мари, но и Алисии.

– Это ты должен решить сам, Иоганн! С собой и своей совестью!

Ее суровый голос звучал оскорбительно для него и пронзал в самое сердце. Он опустил руки и беспомощно покачал головой. Что же такое творится? Разве мало того, что мир вокруг катится в пропасть? Неужели эта проклятая война теперь ворвалась и в его дом?

– Тогда нам нечего больше сказать друг другу, кроме одного: я запрещаю тебе делать из моего дома лазарет. Если все-таки ты попробуешь это провернуть, то можешь рассчитывать на мой самый решительный отпор.

Ну вот, он это сделал. Сделал два шага, подошел к ней, чтобы убрать ее со своего пути, если она не даст ему пройти. Однако Алисия сама пропустила его, а после того, как он захлопнул за собой дверь, опустилась на стул, закрыв лицо руками, но он этого уже не видел.

– Августа!

Ну где же она? Иоганн сбежал вниз по лестнице в холл и уже хотел сам сходить за шляпой и тростью, но тут увидел, что Августа стоит у входа, открывая дверь только что пришедшему гостю.

Ах, Элизабет! Ни раньше, ни позже. У него не было желания опять спорить и ругаться, поэтому он быстро схватил свою трость и поприветствовал дочь одним кивком головы.

– Папа! – сказала она. – Как здорово, что я тебя застала.

«Ага, – подумал он. – Вторая атака за одно утро».

– У меня мало времени, Лиза. Иди к маме, она сегодня не в настроении.

Он протиснулся мимо нее и уже сходил по каменным ступеням во двор, как услышал ее торопливые шаги.

– Пап! Подожди же. Не уходи.

Он нехотя остановился – он же сказал, что торопится. Чего же еще?

Он увидел ее озабоченное лицо, и ему сделалось больно. Бедная Лиза, ей всегда не везло, а в довершение всего она вышла замуж за голодранца-аристократа, которому было нужно только ее приданое. В конце концов, в последнем была и его вина, ведь он был ее отцом и не должен был этого допустить.

– Вы с мамой что, поругались?

– Это не твоя забота, Лиза.

Вдруг, к его величайшему ужасу, она разрыдалась. Сквозь слезы она говорила о том, что совсем не хотела, чтобы у него с мамой были неприятности из-за этой несчастной истории с лазаретом. И вообще это была ее идея: она так надеялась, что может хоть что-нибудь сделать для этих бедных раненых солдат.

– Но не такой ценой, папа, – всхлипывая, добавила она. – Я слишком боюсь за тебя. Тебе нельзя волноваться. Ну давай забудем об этом. Я поговорю с мамой, никакого лазарета на нашей вилле не будет.

Он был сражен. Не только этими ее рыданиями, но и этим внезапным отступлением. А когда она бросилась ему на шею и прижалась к нему заплаканным лицом, он почувствовал себя невыразимо беспомощным, был тронут до глубины души.

– Ну-ну, Лиза. Как ты себя ведешь… Что подумает о тебе Августа?

Она хотела высморкаться и полезла в сумочку за носовым платком. Как странно, что среди всякой всячины, которую женщины таскают в своих сумочках, редко находится свежий носовой платок. Из левого кармана пиджака он достал свой – тот всегда был на месте – и протянул ей. Как раньше, когда она была совсем маленькой девочкой.

– Вот… вытри лицо, Лиза. В таком виде ты никак не можешь идти к маме.

– Вы же не будете больше ругаться, так ведь? – жалобно проговорила она, припудривая щеки. – С этой дурацкой историей покончено, папа. Раз и навсегда.

Он сделал глубокий вдох, желая выговориться о том, что лежало у него на сердце:

– Не понимаю, как можно было заклеймить меня нехристем и предателем отечества. Мне очень обидно. Конечно, я не святой, но и не чудовище, – заявил он.

– Ах, папа! Ну ты же знаешь, как мы все любим тебя.

На глазах у нее опять выступили слезы, казалось, она вот-вот снова расплачется. Он был покорен. Они не отстанут от него, уж лучше сдаться, чем изо дня в день переносить эту нервотрепку.

– У меня сейчас дела на фабрике, – пробурчал он. – А когда приду на обед, расскажете мне подробно о своих планах. Кроме того, отчитаетесь до мельчайших подробностей обо всем, что уже успели сделать.

С этими словами он оставил ее и поспешил к выходу из парка, насколько позволяла его больная нога. Пусть спокойно побудут в неведении, они это заслужили.

Получасового пути до фабричных ворот, где он, как обычно, поприветствовал сторожа бодрым «Доброе утро, Грубер!», ему хватило, чтобы в его голове уже сложился точный план лазарета на вилле. Потом, сидя за письменным столом, он набросал чертежи, прикинул, как будут расположены помещения и где будут построены стены между ними. Он позвонил в военное ведомство и переговорил по поводу кроватей, матрасов, постельного белья и ночных рубашек для пациентов. Ему ответили, что перевязочного материала из хлопка больше нет, для этого теперь используются бумажные ткани.

– Уже знаю, – проворчал он в трубку перед тем, как повесить ее.

Элизабет осталась на обед, что принесло Иоганну некоторое облегчение, поскольку Мари была за столом малоразговорчива, а Алисия все еще пребывала в подавленном настроении. Она заявила, что у нее мигрень, съела несколько ложек рисового супа и компот из консервированных слив, а затем удалилась в свою комнату. И все же на столе в его кабинете вскоре оказалась папка. В ней помимо различных записей лежал формуляр: «Анкета государственного комитета по оказанию добровольной помощи больным во время войны». Здесь было пятнадцать вопросов, на которые нужно было ответить: они касались расположения предполагаемого лазарета, здания, размещения раненых, врачей, медперсонала и помещений.

– Наша вилла им совсем не подойдет, – пришел к такому умозаключению Мельцер.

Однако Элизабет уже предчувствовала, что местное военное ведомство будет только приветствовать другой лазарет, поменьше, существующий на средства благотворительного общества. А вот парк, в котором располагается вилла, как нельзя лучше подходит для выздоравливающих раненых – это прогулки в спокойном окружении на свежем воздухе, поэтому планом предлагается разместить здесь тех, кто уже находится на пути к выздоровлению.

Мельцер довольно кивнул. Да, вот это уже звучит более приемлемо. Как-никак выздоравливающих видеть намного приятнее, чем только что получивших ранение или безнадежно больных. Это было смешно, но он и в самом деле не выносил вид крови и не мог слышать крики умирающих.

Два дня спустя на виллу пришел столяр Готфрид Вазер вместе с двумя подмастерьями, чтобы сделать замеры для перегородок в зале. У ворот должен быть построен вестибюль с несколькими дверьми, чтобы в палату с больными не входили сразу со двора. Он охватывал почти все пространство зала на входе и освещался со стороны широкой двери на террасу через многочисленные окна. В летнее время можно было бы открыть дверь и передвинуть туда некоторые койки. Бельевая теперь превращалась в процедурный кабинет, три других хозяйственных помещения – в отдельные комнаты для офицеров. А так как господа теперь не могли, как раньше, попадать сразу из холла на второй этаж, они отныне должны были проходить по лестнице со стороны парка через террасу в зимний сад и таким образом заходить в дом.

Спустя несколько дней Алисия перестала сердиться на мужа, ее как будто подменили, она взяла на себя заботы об оборудовании трех комнат для офицеров, договаривалась с поварихой, мало обрадованной тем, что работы прибавилось. Из большого числа юных дам, вызвавшихся быть добровольными помощницами, она выбрала тех, кто, по ее мнению, был более пригоден для выполнения этой задачи. Элизабет поручили руководство медперсоналом, и она уже переговорила с доктором Грайнером, который взял на себя обслуживание больных – пока в одиночку, затем ему должны были прислать молодого врача, начальника медслужбы корпуса.

На первом этаже виллы теперь каждый день шли работы – стучали молотки, визжали пилы, здесь же стояли ругань и брань… Все отмывали, отскабливали, вычищали до блеска. Августа, Ханна и Эльза таскали в офицерские комнаты столики, стулья и комоды, стелили ковры, вешали гардины. Прибыли кровати – двадцать из военного ведомства, а остальные тридцать купил Мельцер. Поступали пожертвования, дамы из благотворительного общества принесли постельное белье и ночные рубашки, полотенца, тазы и эмалированные ночные горшки. Самым дорогостоящим оказалось оборудование душевой с несколькими умывальниками и отдельным туалетом.

– Боже мой – что вы сделали с нашим прекрасным залом! – воскликнула Китти, когда Элизабет гордо провела ее по уже готовому новому лазарету. – Выглядит просто чудовищно. Как сиротский приют. А эти кровати с решетками. Неужели к ним привяжут бедных парней?

– Ну что за ерунду ты несешь, Китти!

Элизабет достаточно хорошо знала свою сестру, но, вложив в это дело столько сил, она чувствовала себя оскорбленной такой несправедливой критикой.

– Ох, это просто мысли вслух, – пожала плечами Китти и провела рукой по покрытому белым лаком металлу кровати. – Все только об этом и говорят, все просто сошли с ума…

– Я надеялась, что, может быть, ты внесешь свою лепту в наш проект, – с досадой проговорила Элизабет. – Например, денежное пожертвование. Или тебе в подобных случаях надо сначала спросить разрешение у свекра и свекрови?

– О нет, – с улыбкой ответила Китти. – В моей шкатулке, хорошо известной тебе, всегда есть суммы, которыми я могу свободно распоряжаться. А что, собственно, говорит Мари по поводу всего этого хаоса? Ей, должно быть, ужасно неудобно вывозить детей на прогулку через эту узкую лестницу в зимнем саду. Ах, Лиза! Знаешь, моя малышка Хенни сегодня опять смеялась! Она так сладко смеется, что ее дедушка просто без ума от нее. Но тебя она, конечно, совсем не помнит, ведь ты все время занята своим дурацким лазаретом.

– Большое спасибо, Китти. У тебя особый талант – изрядно испортить мне настроение.

Подурачившись, Китти сказала, что Лизе не стоит так себя вести. И к тому же у нее есть для нее хорошая новость:

– Тилли очень хотела бы ухаживать за больными солдатами. Как ты думаешь, можно попробовать? Она милашка, правда, немного наивна, простодушна и не слишком расторопна.

– Думаю, это можно устроить. Пошли ее к маме, она займется ею.

Через две недели – это уже был июнь – приехал представитель военного министерства: он хотел воочию увидеть лазарет. Обнаружил и недостатки: отопления зала, где должны лежать раненые, явно недостаточно для зимнего времени, а еще надо бы приобрести двенадцать белых фартуков и чепчиков для помощниц медсестер. Кроме того, он расспрашивал повариху, не может ли она готовить для больных диетические блюда. Расправив плечи, Фанни Брунненмайер заявила, что при нынешней нехватке продуктов она месяцами готовит одно и то же, после чего посланник уважительно назвал ее «боевой женщиной» и тотчас ввел в строй «резервный военный госпиталь».

Первых пациентов привезли на военном грузовике: это были два солдата, отравленные газом, кроме них, лейтенант и фельдфебель с дизентерией и еще пять офицеров с различными пулевыми ранениями. Лазарет был открыт, и теперь на первом этаже виллы царило необычное оживление. Практически ничто не работало так, как это представляли себе Элизабет с Алисией. Младшие медсестры в большинстве оказались вообще непригодными для этой работы, медицинский советник запрашивал лекарства, а их просто не было в наличии, отсутствовали шкафчики для личных вещей пациентов, но самой большой проблемой, как оказалось, был один-единственный туалет на весь лазарет. Находились и трудные пациенты – не все были благодарны добровольным помощникам. Господа офицеры переругались из-за отдельных комнат; двое уже выздоравливали и потому дымили сигаретами и распивали спиртные напитки, которые получали от беспокойных родителей. После первых трех суматошных дней Элизабет созвала чрезвычайное заседание, оно состоялось вечером в столовой, с участием доктора Грайнера и Тилли Бройер, единственной медсестрой, оставшейся на этой работе. К удивлению Элизабет, сестренка Альфонса Бройера оказалась ловкой помощницей. Так же, как и ее брат, она казалась немного неумелой и застенчивой, но когда перед ней ставилась какая-то задача, она легко выполняла ее благодаря умелым рукам и ясному уму.

Доктор Грайнер выглядел усталым и чрезвычайно недовольным. Он уже заявил, что хочет уйти, поскольку слишком стар для такой работы. С угрюмым лицом он начал зачитывать из своей записной книжки пунк за пунктом о том, что, по его мнению, надо было немедленно и обязательно изменить. Прежде всего его нервировали юные дамочки, которые бегали по лазарету, как испуганные курицы, и впадали в истерику при одном виде голого мужчины. С такими помощницами решительно нельзя было нормально работать. Лазарету не хватало женщин с опытом и твердым характером, которые могли бы взяться за дело и разумно организовать ежедневные рутинные работы: помыть пациентов, вылить из судна, поменять повязку и постель, раздать еду, помыть полы и так далее. Кроме того, нужен был кто-то, кто мог расправиться с этими зазнавшимися лейтенантами и поставить их на место. Потом необходимо срочно приобрести эфир, чистый спирт, активированный уголь, повязки, качественные ножницы, пинцеты, разные хирургические инструменты…

Алисия внимательно слушала то, что перечислял доктор, и то и дело кивала в знак согласия, а Элизабет с Тилли тихо перешептывались.

– Скажи ей, что мы ее очень просим. Она нам очень нужна.

Когда Тилли поднялась, чтобы выйти, медицинский советник гневно оторвал глаза от своих записей.

– Если дамам неинтересно слушать мои замечания, то я прошу освободить меня. Я старый человек и с удовольствием передам эту работу более молодому.

– Прошу вас, господин медицинский советник. Мы просто сделаем перерыв, чтобы перекусить.

– Ну если так, тогда…

Появилась Тилли, смущенно улыбаясь. За ней в столовую вошла Мари. Выражение ее лица было, как всегда, спокойным и сдержанным. Однако те, кто хорошо знал ее, могли догадаться о том, как неохотно она согласилась на просьбу Тилли прийти на заседание.

– Надеюсь, мы не слишком побеспокоили тебя, Мари.

– Ничего, мама. Добрый вечер, господин медицинский советник. Восхищаюсь Вашей блестящей работой.

Польщенный, доктор Грайнер улыбнулся, а когда подошла Эльза с целым блюдом бутербродов и бутылкой красного вина, его настроение стало в разы лучше. Да, он очень старается служить отечеству и в эти тяжелые времена плодотворно работать на благо страны. Осталось решить только некоторые крайне неприятные организационные проблемы.

Мари почувствовала на себе полный ожидания взгляд Тилли и поняла, почему ее позвали сюда: очевидно, дела в лазарете шли из рук вон плохо. Собственно говоря, этого и следовало ожидать, поскольку Алисия и Элизабет смотрели на многие вещи сквозь розовые очки и только сейчас столкнулись с реальными трудностями. Мари тихо вздохнула, ведь ей ничего другого не оставалось, как принять деятельное участие в общем деле.

– А теперь, – она приветливо обратилась к доктору Грайнеру и подняла бокал, чтобы чокнуться с ним, – полагаю, скоро здесь появится ваш молодой коллега, который будет помогать вам.

– Очень надеюсь на это, – сказал он, поднеся бокал ко рту. – Потому что ваш покорный слуга абсолютно перегружен работой.

Алисия и Элизабет ждали, затаив дыхание.

– Мой дорогой многоуважаемый друг, – произнесла Мари. – Мы все знаем, какая трудная задача возложена на ваши плечи. Поверьте, я не раз за последние дни восхищалась вами. И именно поэтому, дорогой доктор, от всего сердца прошу вас не оставлять нас.

– А разве я сказал, что ухожу от вас? – пробурчал он. – Я только дал понять, что дальше так продолжаться не может.

– Тогда давайте подумаем вместе, что же нам делать. Ведь все полетит к чертям собачьим, если мы не сможем создать в нашем доме по-настоящему хороший лазарет!

– Великолепно, мои дорогие дамы! – воскликнул он, сделав большой глоток вина. – Просто великолепно. А теперь я послушаю Ваши предложения.

Сошлись на том, что при подборе медсестер надо обращать внимание на их практические навыки и способности, а также на такое качество, как твердость характера. Предпочтение следовало отдавать замужним женщинам. Пока не будет укомплектован медперсонал, Мари сама будет помогать по несколько часов в день. Кроме того, она считала, что такую помощь могла бы оказывать и Ханна.

– Эльзу лучше вообще не спрашивать, – сказала Элизабет, она тоже была готова помочь.

– Эльзу? О нет! – воскликнула Алисия. – Тогда уж скорее Августу.

– А еще я предлагаю попросить вернуться к нам на виллу фройляйн Шмальцлер. – Я думаю, ее авторитета хватит, чтобы запретить курить даже самому майору.

– Браво! – согласилась Элизабет, а медицинский советник добавил, что, по его мнению, фройляйн Шмальцлер смогла бы отнять стакан виски даже у самого генерала.

– Да, позвать Элеонору Шмальцлер – это хорошая идея, – согласилась Алисия. – Тем более она сама не раз просила меня разрешить ей вернуться на виллу. Признаюсь, мне ее очень не хватает.

Только Тилли, покачав головой, сказала, что Китти будет очень огорчена. Если фройляйн Шмальцлер уйдет, то в доме на Фрауэнторштрассе все пойдет наперекосяк.

– Ну, это, конечно, моя вина, – немного помедлив, произнесла Алисия, – что Китти до сих пор не научилась вести хозяйство. Надо будет помочь ей найти хорошую экономку.

Затем обсудили покупку нескольких кресел-каталок, а Элизабет предложила попросить в больнице носилки. Алисия обещала передать заместителю корпусного врача список недостающих лекарств и инструментов, а самые необходимые Эльза купит завтра в аптеке.

– Мои дамы!

Медицинский советник поднял свой бокал и сквозь стекла очков обвел довольным взглядом стоящих вокруг него женщин.

– Хотел бы сердечно поблагодарить вас всех за этот приятный вечер. Думается, мы сделали важный шаг вперед на нашем пути. Мы обязательно справимся с поставленной задачей! Мы тоже хотим верно служить нашему дорогому отечеству и постараемся сделать все для того, чтобы уменьшить страдания наших мужественных солдат, стоящих на защите родины.

«Последняя фраза его речи прозвучала несколько патетически», – подумала Мари. Но ему простили этот пафос и выпили молча, с серьезными лицами. Медицинский советник распрощался со всеми, выразив сожаление, что не может подвезти домой ни фройляйн Бройер, ни фрау фон Хагеманн, хотя у него как врача есть служебная машина. Тилли с Элизабет оставались на ночное дежурство в лазарете, поэтому, проводив доктора Грайнера до первого этажа, они отправились на кухню, которая служила медсестрам помещением для отдыха.

Алисия пребывала в прекрасном расположении духа, поднимаясь с Мари на третий этаж, она сказала ей, что вечер прошел замечательно. Она и правда очень боялась, что доктор уйдет из лазарета. Тогда бы все полетело в тартарары, но сейчас можно с уверенностью смотреть в будущее. Ну и конечно же она знает, кому она этим обязана.

– У меня лучшая в мире невестка! – Улыбаясь, она обняла Мари.

Аугсбург, 5 мая 1916 года

Пауль, любимый мой Пауль!

Вот уже несколько недель от тебя нет ни весточки. Но где бы ты ни был – мысленно я постоянно с тобой… И я верую, что ангел-хранитель не оставит тебя. Это все, что я могу сделать, может быть, это бесконечно много, а может, ничтожно мало. Я женщина, я не могу вскочить на коня и помчаться во Францию, на поиски тебя. Я не могу ползти по окопам, чтобы отыскать там тебя, и, к сожалению, я не научилась вести штурвал самолета, как Элли Байнхорн. О, как же тяжело, когда ты ничего не можешь сделать. Кроме одного – ждать, верить и надеяться. Не падать духом и с мнимой улыбкой на лице утешать маму. Папа уходит в себя и не говорит о своих страхах.

Прикладываю к письму два рисунка, на которых наши малыши. Они такие сладкие, когда вот так спят, блаженно улыбаясь. Никто бы и не поверил, что этот дуэт может закатывать такие концерты и гневно реветь. Ах, как жаль, что ты не видишь все это. Каждый день, каждый час они узнают что-то новое, они смеются и хватают цветные кубики, уже понемногу едят кашу, и – о чудо – бывают ночи, когда я могу выспаться, когда мои сладкие мучители не будят меня.

Любимый мой Пауль, я все еще надеюсь, что скоро добьюсь твоего возвращения на родину. Нет, я еще не отказалась от этой мысли. А пока я буду честно выполнять свою роль матери и невестки, кроме того, я надеюсь, что в ближайшем будущем смогу помогать папе на фабрике.

Да пошлет тебе Господь своих ангелов-хранителей, мой милый. Мои мысли опережают их, я с тобой, сейчас и навсегда.

Люблю тебя.

Мари.

12

– Если бы я знала, – вздохнула кормилица, опуская ложку в суп, – то ни за что бы не пошла на эту работу.

Прислуга сидела на кухне за обеденным столом. Ели, как всегда, картофельный суп, который теперь заправлялся зеленым луком и петрушкой, выращенными в саду. Те, кому удавалось выловить говяжий кусочек, быстро проглатывали его, чтобы не вызвать зависти у окружающих.

– Мы знали об этом, – призналась Августа. – Разговоры о лазарете на вилле велись давно, но что делать? Решают господа, а нам остается повиноваться.

Эльза с наслаждением жевала хлеб, который перед этим обмакнула в суп. У каждой из них был свой хитрый прием, помогавший утолить зверский голод: Августа сначала съедала суп, а потом хлеб, Ханна крошила его в суп, а Роза клала ломтик хлеба в карман фартука, чтобы съесть его попозже.

– У двух пациентов дизентерия, – расстроенно размышляла Роза. – Кто знает, может, привезут еще кого-нибудь с брюшным тифом или воспалением легких. А в доме двое малышей. Я слежу за чистотой, об этом я уже сказала госпоже, но, если дети заразятся и умрут, я не смогу им помочь.

– Вам надо еще тщательнее мыть руки с мылом, – посоветовала Ханна, – и нам всем тоже. Доктор Мёбиус дал такое распоряжение. Он очень строг с нами.

Августа глупо хихикнула и вытерла хлебом свою тарелку.

– Да, доктор Мёбиус может быть строгим, но у него такая ослепительная улыбка.

– Он тебе нравится, не так ли? – Эльза покраснела.

– А почему бы и нет? – простодушно ответила Августа. – Симпатичный паренек. И к тому же молодой, а у нас в стране сейчас одни старики да инвалиды.

– Что с тобой не так? Что-то случилось? – Роза язвительно усмехнулась.

Эльза залилась краской и опустила голову, а Ханна нахмурилась. Роза была довольно дерзкой, но Августа заслужила это. До сих пор, кроме Брунненмайер, никто не мог дать ей отпор. И уж тем более Ханна – она просто теряла дар речи.

– Конечно случилось. – Августа с вызовом взглянула на Розу. – Нет моего Густава. Я думаю о нем денно и нощно.

– А доктору Мёбиусу строишь глазки, – перебила кормилица. – Я видела вчера, как ты крутилась возле него.

– Смотрите-ка, – ревниво протянула Эльза.

Августа поудобнее уселась на скамье, скрестив руки на своей пышной груди. Она крутилась! И как только фройляйн Кникбайн додумалась до такого?

– Я видела вас на террасе – снизу, из зимнего сада. Ты стояла там с доктором Мёбиусом и пожирала его глазами.

– Ну и что? – Августа пожала плечами. – Госпожа поручила мне принести господам медикам кофе. И я спросила доктора Мёбиуса, подать ли ему сахар и молоко или он пьет кофе, ничего в него не добавляя.

Роза и Эльза недоверчиво хихикнули, а Брунненмайер недовольно проворчала что-то о том, что они раскудахтались, как наседки в курятнике, не поделившие петуха.

– А что ты вообще делала у окна в зимнем саду? Вместо того, чтобы работать, высматривала, что делают другие!

– Тихо! – прошипела кухарка и указала на дверь, ведущую в соседнюю комнату, а оттуда в холл. – Фройляйн Шмальцлер.

Августа проглотила слова, которые хотела сказать, Роза тоже замолкла, дабы не настроить хозяйку дома против себя. Фройляйн Шмальцлер было уже под семьдесят, и на вилле она проработала более сорока лет. Она хорошо разбиралась в людях и старалась все делать по справедливости – этим и заслужила большой авторитет. Даже Роза, которая была убеждена, что занимает особое положение в доме, добровольно подчинялась экономке.

– Желаю всем благословенной трапезы.

Все дружно кивнули, желая друг другу того же. Ханна вскочила, чтобы принести плетенку с хлебом, в то время как кухарка налила экономке тарелку супа:

– Поешьте как следует. Куда это годится: из-за работы в госпитале вам и пообедать-то некогда.

Экономка заметно похудела, ее кожа стала светлой, почти белой, а на шее образовались складки, которые не мог скрыть маленький кружевной воротничок на ее темной блузке. Кроме того, с некоторого момента ей потребовались очки, они болтались на шнурке у нее на груди и всегда были под рукой.

– Все в порядке, фрау Брунненмайер. Спасибо, этого достаточно. Лучше добавьте Ханне ложечку, ведь девочка еще растет.

Покачав головой, кухарка положила назад в супницу полупустой половник. У входа в кухню показались две медсестры, они весело о чем-то щебетали. Ханна встала и поставила для них еще четыре тарелки с ложками. Сначала должна была прийти одна пара медработниц, потом другая. Врачам Августа уже отнесла обед, они ели в маленькой процедурной среди мазей, бинтов и всевозможных сверкающих инструментов.

– Завтра, вероятно, поступят еще десять пациентов, – предположила Шмальцлер. – Зато лейтенант фон Дорнфельд отправится домой, а через несколько дней и рядовой Зонтаг, и молодой художник.

– Лейтенант фон Дорнфельд – это ведь тот самый блондин с усиками, который несколько дней назад заблудился в парке, не так ли? – заметила Роза. – Предприимчивый молодой человек. К сожалению, плоховато ориентируется на местности. Недавно он по ошибке направился к домику садовника. Благо я была рядом и показала ему правильный путь.

С этими словами она пристально посмотрела на Августу, та сидела, крепко сжав губы, чтобы в сердцах не сказать ничего лишнего. Какая же злыдня эта Роза, нет слов!

Фройляйн Шмальцлер добавила, что лейтенант фон Дорнфельд, насколько ей известно, помолвлен и через несколько недель поведет невесту к алтарю. Только бы война поскорее закончилась – победоносно для империи – и оправившимся от ран не пришлось бы снова идти на войну.

– Такие трогательные истории можно здесь услышать, – вздохнула она. – Особенно когда солдаты в бреду. В эти моменты им так хочется излить душу.

Ханна подумала о молодом лейтенанте, который гулял по парку и, очевидно, хотел выговорить печаль в садовничьем домике у Августы. Мужчины такие опасные существа, они слишком подвержены инстинктам. Таким был ее отец, он часто избивал ее и братьев, которые, стоило им подрасти, тоже обошлись с ней жестоко. Даже двое младших. Однако хуже всего были мужчины, которых мать иногда приводила домой. Правда, они оставались только на ночь и уходили рано утром, но какими же грубиянами они были. Когда ей было одиннадцать, один из них схватил ее и прижал к стене, но в этот момент мать набросилась на него как фурия, и он отпустил ее. Ей снова вспомнился молодой военнопленный, черноволосый парень с горящими темными глазами. Конечно, он ничем не отличался от других. Жадный, грубый, возможно, он тоже мог рассвирепеть и побить женщину. Конечно, мог, ведь он был русским. Тем не менее в его взгляде было что-то мягкое, нежное и утешающее. Именно поэтому она подарила ему булку. Булку, которую украла. Может быть, он еще помнит ее?

– Десять новых пациентов? – недовольно нахмурилась Эльза. – Ну, надеюсь, среди них нет тифозных. Или страдающих оспой. Я слышала, что есть еще и холерные.

– Это все чепуха, Эльза, – возразила экономка. – Брюшной тиф, к сожалению, встречается, дифтерия тоже, но оспы и холеры нет. Зато существует опасность воспаления легких и ребер, ожогов и этих ужасных ран от гранат.

Она вздохнула и отодвинула от себя тарелку. В эти тяжелые времена каждый должен сделать все, что в его силах, чтобы поддержать германскую империю. Она хорошо знала, что все служащие виллы загружены работой больше, чем обычно, включая ее саму.

– Я горжусь вами, мои дорогие, потому что я знаю, что каждая из вас будет верна традициям этого дома.

Тем временем две медсестры заняли свои места за столом и ели суп. Они сидели немного поодаль от персонала виллы и не стремились принять участие в их разговоре.

– Ты слышала, как он сказал, что хотел бы стать пианистом? А потом медицина все-таки захватила его, – говорила медсестра помоложе. Она была рыжеволосой, а ее лицо было усыпано веснушками. Другая девушка была бледной, светловолосой, с выпученными голубыми глазами.

– Нет, правда? Я подумала, что он человек искусства. Ты видела его руки?

– Руки художника. С такими нежными, длинными пальцами, и кожа такая гладкая…

Нетрудно было догадаться, о ком шла речь. Уж во всяком случае не о докторе Грайнере. Ханна увидела, как Августа толкнула Эльзу в бок: та, раскрыв рот, следила за разговором медсестер.

– Что ты тут расселась? За работу!

Белье на уличной веревке высохло. Простыни, наволочки и ночные рубашки нужно было гладить, а бинты перемотать, чтобы использовать их снова. Ханна поставила грязные тарелки одна на другую и отнесла их к мойке, а повариха подняла с плиты судок с нагретой водой и налила немного в таз для мытья посуды. Фройляйн Шмальцлер тоже хотела было подняться и пойти в лазарет, чтобы проверить, все ли в порядке, как на кухне неожиданно появилась гостья.

– Мария Йордан, здравствуйте! – удивилась повариха. – У вас снова выходной? Я имею в виду, вы же совсем недавно были у нас, в прошлую среду.

– Здравствуйте, – робко поприветствовала всех Мария Йордан. – Здравствуйте, фройляйн Шмальцлер. Как здорово, что вы вернулись на виллу.

– Ах, фройляйн Йордан, какой приятный визит. Да, я тоже очень рада. Так привязываешься к господам, что нелегко работать долго где-то в другом месте.

– Конечно, конечно. То же могу сказать о себе…

Однако у экономки явно не было ни времени, ни желания болтать, поэтому она, только пригласив Марию Йордан присесть, поспешно ушла.

– У меня есть тарелка супа. Хотите? – предложила кухарка.

– Если можно… – скромно ответила Мария. Брунненмайер взяла только что вымытую тарелку, провела по ней фартуком, чтобы вытереть досуха, и налила в нее половник супа.

– Это просто картофельный суп, мясо подают только по воскресеньям, – сообщила она, ставя тарелку перед ее носом.

– Благодарю вас, фрау Брунненмайер.

Изголодавшаяся, она без остановки черпала ложкой суп и, съев все до дна, даже соскребла с тарелки остатки.

– А что, у фон Хагеманнов больше не готовят, раз молодая жена Хагеманна теперь больше живет на вилле, чем в своей квартире?

Мария Йордан бесшумно откашлялась: для нее громкая отрыжка была недопустима. Подобное себе могли позволить лишь садовник или кухарка.

– А кому готовить-то? – Она вздохнула. – Повариха уволилась несколько недель назад. Остались только я да служанка.

– Так-так, – пробормотала Брунненмайер. – Но себе-то вы можете что-нибудь приготовить. Супчик. Или картошку пожарить с яйцом.

У Марии вырвался короткий, легкий смешок, как будто кухарка сказала какую-то неприличную шутку. Что? Суп? Картошку? Яйца? Да в квартире фон Хагеманнов этого и в помине нет. Разве что пара краюшек хлеба, овсянка и остатки манки. Ну, и что из них готовить?

– Вот уже несколько недель, как госпожа вообще забыла про нас. Она питается на вилле: здесь у нее госпиталь, здесь она нужна, а вечером, когда приходит домой, валится с ног, и ей уже не до разговоров.

– Но должна же она выдавать служанке деньги на хозяйство.

– Ни гроша. Вот уже три месяца. Ничего. Мы живем на свои деньги.

– Пресвятая Дева! – застонала Брунненмайер. – А я всегда думала, что Элизабет Мельцер хорошая хозяйка. Когда господин директор лежал в госпитале и его жизнь была на волоске, а его жена Алисия оставалась с ним, то за домом присматривала Элизабет. И она вполне справлялась с хозяйством.

Мария Йордан недоверчиво посмотрела на медсестер, они как раз заканчивали смену. Сидевшие за столом женщины, которых обслуживала Ханна, были намного старше своих коллег. Они показались ей по-мужицки крепкими, почти неотесанными, явно не из благородных. Это были работницы с широкими покрасневшими руками и с мускулатурой, под стать мужицкой.

– Молодая фрау фон Хагеманн скрывается от проблем, прямо как страус, который прячет голову в песок. – Она повернулась к Брунненмайер. – Если так будет продолжаться, то она просто увязнет в долгах.

Повариха молчала. Уже ходили разговоры, что благородное семейство фон Хагеманнов было по уши в долгах. Однако она и не подозревала, что все обстояло настолько худо.

– Мы ведь так давно знаем друг друга, мы обе. – Мария Йордан льстиво улыбнулась. – Не один десяток лет ужинали здесь вместе, выручали друг друга…

– И ругались, Йордан. И не мало…

Мария Йордан водила руками по столу, словно разглаживая белье, и продолжала уверять, будто всегда питала особую симпатию к поварихе.

– Милые бранятся – только тешатся. Как говорят в народе. А между нами так и было, фрау Брунненмайер.

Повариха отошла и нагнулась за поленьями. Сейчас придут Августа с Эльзой гладить постельное белье, так что нужно разогреть плиту для утюгов.

– Я бы с удовольствием вернулась на виллу. – Мария Йордан горестно вздохнула. – Вот если бы вы могли замолвить за меня словечко, Брунненмайер.

Повариха открыла задвижку печи, просунула три полена, подвигала их железной кочергой и снова закрыла. Потом она не спеша поставила кочергу на место и напомнила:

– Вы же сами хотели уйти с виллы. Ну что мне еще сказать?

В окно Мария Йордан увидела Эльзу с корзиной, доверху наполненной бельем.

– Уже четыре месяца я не получаю зарплату, – тихо призналась она. – Гадаю на картах где только можно. На эти деньги питаемся я и Герти, служанка. А если фрау Хагеманн и завтракает дома, то ест хлеб, купленный на мои деньги. Вот так. Видит Бог, я так привязана к семье Мельцер…

– Все это, конечно, ужасно. Это позор для семьи, и надо что-то делать, пока дело не дошло до скандала, – проворчала Брунненмайер. Тут распахнулась дверь на кухню и через нее протиснулась Эльза с огромной корзиной белья в руках. – Попробуйте сходите к Шмальцлер.

Мария Йордан горестно кивнула. Да, это был, пожалуй, лучший выход. Если экономка откажет ей, можно поговорить с госпожой Мельцер. Та раньше была высокого мнения о ней. Раньше – это до того, как Мари выгнала ее. Та самая Мари из приюта, которая именуется теперь фрау Мельцер-младшая. Вот как все может сложиться в жизни. Однако она, Мария Йордан, уже однажды потеряв все, в конце концов хорошо устроилась, получив должность камеристки. Может, ей и во второй раз удастся выбраться из нищеты и долговой ямы.

– О, Мария Йордан! – удивленно воскликнула Эльза, ставя на стол свою корзину. – Будешь гадать? Сегодня выложу тебе целую марку, если расскажешь о моем будущем.

Йордан была озадачена этим неожиданным предложением. К ее огорчению, она никак не могла принять его. Элеоноре Шмальцлер это не нравилось, однажды она даже запретила ей гадать, назвав это дело «не христианским, языческим ремеслом». К счастью, Эльза не стала настаивать, а принялась сматывать выстиранные льняные повязки.

– Доктор Мёбиус уже спрашивал про них, – с сияющими глазами произнесла она, – Надо поторапливаться.

Когда в кухню вошла Августа, держа на руках двухлетнюю светловолосую Лизель и Максла, Мария Йордан сказала, что пойдет пройдется по парку.

– Только не распугай пациентов! – прокричала ей вслед Августа. – Во второй половине дня господа офицеры проводят время в парке, где они могут незаметно выкурить сигаретку-другую.

Марии Йордан пришлось проделать немаленький путь, чтобы через парк попасть на террасу, где, как она полагала, находилась Элеонора Шмальцлер. Дело в том, что теперь во дворе был разбит большой огород, где росли белокачанная капуста, салат, редис, зелень, лук и морковь, и кажется, даже вились горох и стручковая фасоль. Старый Блиферт подметал узкие тропинки между грядками веником из прутьев, который, похоже, сам и смастерил. Он помахал Марии, и она помахала ему в ответ. «Ну хоть кто-то благосклонен ко мне», – подумала она, и это ее хоть как-то обнадежило.

О, как же она сглупила, отказавшись от своего положения на вилле! Она отказалась от стабильной жизни просто потому, что у нее не было желания подчиняться молодой женщине, которая раньше была ниже ее по статусу, а теперь стала ее госпожой.

Среди буйно разросшегося кустарника она действительно заметила двух молодых людей, медленно идущих по посыпанной песком дорожке парка. Один их них – с перевязанной правой рукой – был одет в униформу, на другом были рубашка и длинные штаны, а перевязана была голова. Они курили.

Обойдя большой куст можжевельника, Мария Йордан увидела террасу. Какое печальное зрелище! Там, где в прежние счастливые времена пили кофе в кругу семьи, летними вечерами при свете зажженных факелов отмечали праздники, теперь стояли три койки, на которых неподвижно лежали больные. Другие расположились на плетеных стульях и беседовали друг с другом, большинство из них были с повязками и на босу ногу. Молоденькая медсестра вела по лужайке одного пациента, она разговаривала с ним, а он протягивал руки, чтобы потрогать веточки молодого бука. Вероятно, бедняга потерял зрение.

Она осторожно подошла к террасе, приветливо кивнула изумленным медсестрам и спросила о фройляйн Шмальцлер.

– Она в процедурном кабинете. У нее совещание с врачами. Вы ее знакомая?

Ей предложили стул и попросили подождать. Марии Йордан ничего другого не оставалось, как последовать этой просьбе. Казалось, она целую вечность просидела под палящим солнцем, поэтому была бесконечно благодарна, когда один из пациентов, коренастый мужчина средних лет, предложил ей стакан воды.

– Подвиньте стул немного в тень, – посоветовал он, улыбаясь. – Сегодня очень жарко.

Солдат представился. Его звали Себастьян Винклер, раньше он работал учителем и жил в деревне неподалеку от Нюрнберга. Недавно ему ампутировали правую ногу. Безобидная царапина, которую он поначалу едва заметил, воспалилась, потом нога начала опухать, появились адские боли: доктор диагностировал заражение крови. Еще чуть-чуть – и было бы уже поздно.

– Таким образом человек может погибнуть не только от врага. – Он покачал головой. – Просто по собственной глупости и неосторожности.

Он на все лады расхваливал лазарет. Врачи превосходные, а как они стараются, особенно молодой доктор Мёбиус. А медсестры – все они добровольно выполняли эту работу, не имея медицинского образования, и проявляли такую сноровку и любовь к делу, что заслужили особую благодарность. Молодая фрау фон Хагеманн даже принесла ему несколько книг из домашней библиотеки, ведь он очень любил читать. Солдат спросил Йордан, знакома ли она с новеллами Теодора Шторма, на что она ответила отрицательно. Разговор казался ей несколько утомительным прежде всего потому, что ей постоянно приходилось следить за дверью процедурного кабинета, чтобы не пропустить Элеонору Шмальцлер. Но как это часто бывает, в тот момент, когда Шмальцлер вместе с двумя врачами вышла из процедурной, Мария Йордан отвлеклась, бросив взгляд в сторону зимнего сада. Там стояла особа с длинным носом и маленьким ртом и с любопытством смотрела на террасу. Никогда раньше она не видела эту женщину – неужели Мельцеры взяли новую камеристку?

– Фройляйн Йордан! Вы ждете меня?

Она вздрогнула, а из головы вдруг абсолютно все вылетело. Все разумные доводы, которые она придумала, оправдания, отговорки, запутанные формулировки – все это куда-то исчезло.

– Да… да, я… я ждала вас, фройляйн Шмальцлер, – робко сказала она. – Дело… дело в том, что я…

Она встала и подошла к Шмальцлер поближе, дабы не все на террасе услышали, по какому делу она здесь. Она лепетала, как пятилетняя девчонка, ей казалось, что за время ожидания солнце успело растопить ее мозги.

– Да, понимаю, – наконец сказала Элеонора Шмальцлер и повернулась к медсестре, задавшей ей вопрос.

– Три кровати теперь можно застелить свежим бельем, Герта. И помогите лейтенанту собрать вещи.

– Он хотел бы попрощаться с вами, фройляйн Шмальцлер.

– Я сейчас приду.

Мария Йордан стояла на одном месте в ожидании ответа и уже забеспокоилась, не забыла ли Шмальцлер про нее.

– Я не могу рекомендовать вас в качестве камеристки, фройляйн Йордан, – наконец обратилась к ней экономка. – Но я могла бы предложить вам работу портнихи. Пока. На первое время.

– Это… это было бы очень любезно с вашей стороны.

13

Гумберту больше всего на свете хотелось влепить себе оплеуху. И не одну, а сразу две, по обеим щекам. А еще пнуть себя под зад. Вот дурак набитый! Отдал честь господину майору. Лихо, без запинки, как учили.

– Действительно, – сказал майор фон Хагеманн, пристально глядя ему в лицо. – Гумберт. Или я должен сказать: Гумбертина?

Он усмехнулся какой-то странной усмешкой, какую Гумберт никогда раньше не видел на его лице. Эта была усмешка прожженного, порочного, злобного человека. Гумберт размышлял, еще было не поздно подхватить подол юбки и бежать отсюда со всех ног. Однако он никак не мог ни на что решиться и стоял на месте как вкопанный.

– Что ты здесь делаешь? А?

Майор все еще ухмылялся, оглядывая его с головы до ног, и, похоже, сгорал от желания сорвать с головы «девочки» чепец. Он сдерживался: за ним могли наблюдать из окон замка и сделать неправильные выводы.

Гумберт решил сказать правду. Он всегда был невысокого мнения о Клаусе фон Хагеманне, но все-таки тот был в родстве с Мельцерами. Может, благодаря семейным узам, он смилостивится и замнет это дело.

– Я… я совсем помешался, господин майор… совсем обезумел. Они хотели отправить нас на фронт. В окопы… А я падаю в обморок, если просто чувствую, что сейчас взорвется граната. – Фон Хагеманн спокойно слушал его оправдания, в то время как его глаза скользили по окнам первого этажа, как будто что-то там искали. Или кого-то. – …это не моя вина, господин майор. Просто это происходит со мной, когда я слышу гул, грохот, треск. Этот глухой шум, когда снаряд врезается в землю. И взрывается… Однажды я просто шел. Больше ничего не помню. Товарищи, должно быть, несли меня, сначала они подумали, что я убит…

Теперь майор нашел то, что искал, и победная улыбка тронула его лицо. Приложив руку к фуражке и слегка наклонив голову, он поприветствовал кого-то, но уже не по-военному лихо, а любезно и красиво. Это был мужской привет, явно адресованный даме.

– …они избили меня до полусмерти, господин майор. Потому что они подумали, что я симулирую. Но это не так. Просто я не пригоден к военной службе… Я слишком чувствителен… А кого я вообще не выношу… так это крыс…

Должно быть, та особа наверху, у окна, удалилась, потому что очаровательная улыбка майора сменилась презрительным выражением.

– Так ты дезертировал, верно?

Какое страшное слово. Гумберт знал, что дезертиров ждет смертная казнь. Петля. Пуля в затылок. И все – конец.

– Нет-нет, господин майор! – взволнованно воскликнул он. – Я же вам сказал: совсем помешался в рассудке. Не знаю, что на меня нашло, зачем я надел эти платья.

– Да неужели? – с иронией в голосе произнес фон Хагеманн. – А я думал, что ты давно носился с этой мыслью – переодеться в бабу.

Снова эта обидная ухмылка. Злорадная и порочная. Что это был за человек, зачем он ему доверился?

– Простите, господин майор, но эта мысль никогда не приходила мне в голову. Клянусь. Я не такой, каким вы, возможно, меня представляете.

Фон Хагеманн слегка раздраженно поднял брови, но решил не вдаваться в подробности. Куда важнее для него был другой вопрос:

– Как давно ты здесь?

– Со вчерашнего вечера, господин майор. Но заметили меня только сегодня утром.

Взгляд майора стал более напряженным, казалось, он хотел им просверлить лоб Гумберта насквозь. Это был взгляд, вызывающий страх.

– А что господа? Неужели графиня приняла тебя на работу?

– Нет-нет, господин майор. Я вообще пока не видел никого из господ.

– Но с прислугой ты уже поболтал, так ведь?

– С женщинами на кухне.

Щеки фон Хагеманна дернулись, он бросил быстрый взгляд в то самое окно, а затем приказал тихим голосом:

– За мной. В мою машину. И больше никаких спектаклей, ясно?

Гумбертом овладело смутное чувство, что он допустил какую-то роковую ошибку, но он не понимал, где была ловушка. Теперь ему оставалось только надеяться на лучшее: он целиком и полностью зависел от этого человека, так сказать, все бросил на чашу весов.

– Подожди-ка, – повелительно прошипел майор. – Оставайся на месте. Сделай вид, будто рассказываешь мне что-нибудь.

Через боковой вход во двор вбежали три служанки, они несли свернутые ковры и плетенные из тростника выбивалки. Кажется, среди них была и та девушка с круглыми голубыми глазами и рыжими локонами. Хихикая и болтая, они пробежали мимо них, сделав книксен майору – на него тот ответил равнодушной гримасой – и направились по мощеной дорожке в сторону замка. Вероятно, там был луг, где сушили белье и выбивали ковры.

– Ну, давай! Пошли-пошли! Садись сзади. Ложись на заднее сиденье. Ну давай же. Еще ниже! И развяжи наконец этот нелепый чепчик.

Гумберт повиновался указаниям. Двигатель машины дважды отказывался заводиться, но с третьей попытки они все же тронулись. Водил фон Хагеманн жестко. Машина подпрыгивала и раскачивалась из стороны в сторону. Когда они проезжали через лужи, брызги разлетались во все стороны, ударяясь об кузов. Гумберта дико швыряло среди кучи пакетов и коробок. Он сделал несколько неудачных попыток развязать ленты чепца, но в конце концов просто оторвал их и стянул с головы нелепый головной убор. Как ни странно, после этого он почувствовал облегчение и осмелился взглянуть по сторонам.

Они ехали вдоль какой-то реки, этот широкий буро-желтый поток, кое-где выходящий из берегов, затопил всю дорогу. Гумберт увидел две баржи, вяло скользящие по воде, а вдалеке парус – возможно, это была рыбацкая лодка. В остальном пейзаж был однообразный: луга и пашни, несколько коров, девушка на другой стороне реки, красные и серые крыши, остроконечный шпиль церкви между ними. Когда солнце заслоняли тучи, бурые потоки воды поблескивали так, будто по ним проплывали осколки стекла. Он не видел майора целиком – лишь плечи и затылок. Только когда кренило набок, можно было разглядеть и его руки, держащие руль. Теперь он был в коричневых кожаных перчатках. Затем Гумберт заметил в зеркале заднего вида полные гнева глаза майора и услышал его лающий голос. Мотор громко тарахтел, из-за этого Гумберт не мог разобрать слов. Он снова лег, испугавшись очередного потока брани.

Поездка длилась недолго, машина подпрыгнула над бордюром, и фон Хагеманн так резко затормозил, что Гумберт проскользнул между сиденьями.

– Эх! Где же он? Черт возьми!

– Здесь… Я здесь, господин майор.

Когда Гумберт наконец с трудом выбрался из-под картонной коробки, фон Хагеманн облегченно вздохнул и кратко объяснил: он боялся, что Гумберт по дороге выпрыгнет из машины. В этом случае его должны были немедленно расстрелять.

– Выходи. Быстро. В этом одеянии ты просто клоун.

Гумберт с ужасом обнаружил, что грузовик был окружен солдатами. Растерянные, ухмыляющиеся, недоверчивые лица, пальцы, указывающие на него. Взрыв хохота, который майор сначала терпел, но затем быстро пресек.

– В камеру. И крепко заприте дверь.

– Слушаюсь, господин майор!

Ступая по мокрой глине, Гумберт прошел в низенькое строение, которое, судя по запаху, было большим коровником. Позади шагали фельдфебель и два солдата с наведенными на него автоматами. Мельком он увидел в полутемной комнате несколько пятнистых коров и телят, которых держали на привязи. Потом он почувствовал вонь коровьего навоза, которая всегда вызывала у него отвращение.

– Оставь его. Ну и трюк! – услышал он чей-то крик. Вдруг все вокруг исчезло в темном кружащемся водовороте, неумолимо затягивающем его все глубже и глубже. Гумберт знал, давно знал, что бороться с обмороком бессмысленно, он просто должен был пережить его, опуститься на самое дно и переждать, пока злодейка-судьба снова вытолкнет его наверх, в тот мир, что решил мучить его до конца.

Когда он открыл глаза, словно после столетнего сна, он увидел золотистый луч света, в котором бесчисленные крошечные существа исполняли изящный эльфийский танец. Некоторое время он наблюдал за этим захватывающим зрелищем, за поднимающимися и опускающимися нежными точками, за их кружением, невесомым скольжением – пока до него не дошло, что это была стайка мошек, танцующих в свете, падающем из окна коровника. Гумберт с трудом распрямился и сел, потер лоб и оглядел свое странное одеяние. К нему постепенно возвращались воспоминания. Его заперли в этой камере, как дезертира, и, скорее всего, повесят.

Он уставился на танцующих насекомых. Эти маленькие мошки прожили всего несколько дней, большинство из них, вероятно, умрет сегодня. Они ничего из этого не знали и не не испытывали страха перед неминуемо приближающимся концом. Им можно было позавидовать. Гумберт попытался представить, каково это – висеть в петле с вывихнутой под тяжестью собственного тела шеей. Все происходило быстро, многие едва шевелились, после короткой борьбы спокойно опустив безжизненные конечности. Он дважды видел издалека, как вешали бойцов бельгийского или французского Сопротивления. Их головы были обмотаны платками. Среди них были и женщины, их юбки развевались на ветру, и он видел их ноги в грубой обуви.

Было слышно, как коровы гремели своими цепями. Гумберт потер ноющее плечо, нащупал на затылке шишку и увидел, что один из пальцев правой руки кровоточит. Как он получил эти травмы, он уже не помнил, но в этом не было ничего необычного: он терял сознание не в первый раз. Камера, в которой его держали, была тесной, с глиняным полом. Стены когда-то были покрыты известью, теперь известка повсюду осыпалась, виднелись красные кирпичи, кое-где торчали ржавый гвоздь или крюк. В углу стояло жестяное ведро, о предназначении которого Гумберт пока предпочитал не задумываться. Вместо этого он подтянул колени, обхватил их руками и уставился на луч света. Этот луч прошел через выбитое прямоугольное окно коровника, пересек маленькую комнату и достиг противоположной стены. Причудливая игра света и тени в этом месте образовала крест. Гумберт посмотрел крест, который постепенно становился все более расплывчатым, и начал дрожать. Небо заволокло тучами, вечерело. Мошки закончили свой экстатический танец, заметив, что поблизости находится живая еда. Это обстоятельство отвлекло Гумберта: какое-то время он был занят, стараясь поскорее прикончить кусающихся крошечных кровососов.

Почти стемнело, он начал замерзать, как вдруг услышал шум автомобильного двигателя. Захлопнулась дверь машины, кто-то отдал короткий приказ, чей-то голос отрывисто крикнул: «Слушаюсь, господин майор!»

Гумберт едва успел приподняться, как скрипнула защелка и дверь открылась. Майор фон Хагеманн приподнял фонарь, чтобы осветить комнату. Вместе с ним в камеру ворвался мерзкий запах свежего коровьего навоза.

– Выспался? – недовольно спросил он, ставя фонарь на землю рядом с Гумбертом.

– Я не спал, господин майор. У меня был обморок.

Фон Хагеманн презрительно фыркнул.

– Может, у тебя еще и месячные есть? Или ты страдаешь мигренью? Мы здесь, на передовой, а не в дамском салоне. – Он закрыл за собой дверь и оглядел Гумберта сверху донизу. – Какой нытик. Крепкий, ловкий парень, здоровый и бодрый – вполне мог бы служить Его величеству императору. Но нет же. У этого господина тонкая натура, он падает в обморок, когда стреляют. Трус, который бежит с поля боя в женской юбке, в то время как другие не на жизнь, а на смерть сражаются за отечество. Тьфу!

Он плюнул и попал в левую ногу Гумберта. Только теперь Гумберт заметил, что его деревянные башмаки исчезли, и он остался в одних носках, но ему было все равно. У него появилось желание высказать протест. Какой ущерб понесла кайзеровская армия, если такой, как он, все равно ни на что не годившийся на поле боя, сбежал? Почему он должен умереть за это? Он никому не сделал ничего плохого!

Майор прикусил губу и тихо уставился перед собой. Гумберт ждал, прислушиваясь к биению собственного сердца, ощущая, как секунды складываются в минуты. В нем поднималась слабая надежда. Фон Хагеманну было не так-то просто незамедлительно вынести приговор дезертиру Гумберту Седльмайеру. Может, он боялся навлечь на себя гнев всего семейства? Эта ободряющая мысль тут же показалась ему абсурдной. Каким образом Мельцеры узнали бы о его судьбе?

– Слушай внимательно, парень!

Гумберт съежился. Приказ был произнесен громко и резким командным тоном.

– Слушаюсь, господин майор.

– Я хочу знать, из какого ты подразделения. Когда ты сбежал. При каких обстоятельствах. Ты был пьян? Болен? Лихорадка или что-то в этом роде?

Может, Гумберт и был мечтателем, но глупым он не был. Он сразу смекнул, какой ответ от него требуется.

– Меня вырвало. Да, у меня была лихорадка. Все перевернулось с ног на голову. И я видел такие вещи, которых на самом деле не было.

– Галлюцинации, что ли? А в конце ты поверил, что враг подошел к вашему расположению.

Гумберт уверял, что видел французских солдат в униформе. И русских, только униформа у них была зеленого цвета. И русские солдаты носили бороды, торчавшие колом на морозе. Они открыли по нему огонь из гранатометов, и он подумал, что должен броситься им навстречу.

Фон Хагеманн выслушал его рассказ, коротко усмехнулся и сказал ему не переусердствовать. Вполне возможно, это были фантазии, вызванные лихорадкой: проклятые мошки наверняка переносили множество болезней, он мог заразиться здесь чем угодно.

– Если я и попытаюсь спасти твою шкуру, то только потому, что считаю, что его величеству императору нужен каждый солдат на этой войне.

Гумберт нервно сглотнул и несколько раз кивнул. Ему вдруг показалось чрезвычайно важным и достойным делом – идти на войну ради императора и отечества. И неважно куда. На худой конец даже в окопы. Все это куда лучше, чем платок на голове и петля на шее.

– Я… я бесконечно благодарен вам, господин майор фон Хагеманн. Я никогда… этого не забуду…

Майор прищурился, поскольку он смотрел против света, отбрасываемого фонарем: он хотел как следует разглядеть выражение его лица.

– Благодарить будешь потом, когда все получится. Однако если все сложится, я жду от тебя строжайшей конфиденциальности. Ясно? – Гумберт снова кивнул. Само собой разумеется. Он должен сохранить разговор в тайне, ведь это было в его собственных интересах, но в первую очередь, конечно, он это сделает, чтобы не доставить неприятностей господину майору. – Абсолютная конфиденциальность, Гумберт, – повторил фон Хагеманн приглушенным голосом. – И сейчас, и потом. Ясно?

– Совершенно ясно, господин майор.

Фон Хагеманн удовлетворенно кивнул. Он оставил ему фонарь, пожелал приятной ночи и вышел. Задвижка щелкнула, шаги удалились, после Гумберт услышал, как завелась машина.

Ночь он провел в отчаянном беспокойстве, то бегая взад-вперед по своей темнице, то прислоняясь к стене, то сидя на корточках перед дверью и прислушиваясь к фырканью коров и грохоту цепей. Где-то вдалеке били часы на церковной башне, но ветер уносил их звуки, так что он мог только догадываться, сколько часов они пробили. Ближе к утру, когда в окно проник первый слабый свет, он так устал, что заснул.

– Эй! Ты, лентяйка! Хватит дрыхнуть! Уже утро!

Привычный удар по голени заставил его открыть глаза. Все еще находясь в полудреме, Гумберт ощутил боль в ноге, затем сильный укол в плечо. Окончательно просыпаясь, он почувствовал, что у него болит голова, а в ушах стоит глухой шум. Проморгавшись, Гумберт увидел прямо перед собой солдата, который насмешливо ухмыльнулся и бросил ему под нос сверток.

– Умойся и оденься. Потом к майору. Давай-давай.

– Что, умыться? – хриплым голосом спросил Гумберт.

– Да, сейчас принесут воду и мыло. Или дамочке нужны парфюм и пилочка для ногтей?

Перед ним поставили ведро с колодезной водой и кусок хозяйственного мыла и оставили одного. Гумберт был страшно рад этому: было бы неловко снимать женскую одежду перед этими парнями. Он встал и сбросил с себя грязные, рваные вещи. Униформа, которую ему принесли, была немного велика, ему пришлось очень туго затянуть ремень. Тужурка сидела более-менее прилично, фуражка тоже была ничего, а сапоги подошли идеально, как будто были сшиты специально для него. Гумберт подумал о мундире, который только позавчера свернул и спрятал на чердаке, и покачал головой.

Он вылил воду, которой умывался, а мыло отдал одному из солдат. После этого они вместе подняли бидоны с молоком на тележку. Нужно было спешить: до ближайшего хутора – там господа офицеры ждали молоко для утреннего кофе – было три километра. Гумберт усердно толкал перед собой тележку. Дорога была ухабистой, бидоны с грохотом ударялись друг о друга, деревянные колеса то и дело застревали в грязной колее, и тогда он должен был приналечь. Голова его гудела, ныло плечо, но он, не подавая виду, молча делал свое дело.

– Смена… теперь моя очередь, – наконец сказал один из солдат, когда рядом показалась усадьба. – Как только мы доберемся до штаба, сходи к врачу. Он перевяжет тебе палец.

Деревянная ручка тележки была покрыта красными пятнами. Мизинец Гумберта был рассечен и кровоточил всякий раз, когда он шевелил им.

– Я и забыл об этом, – удивленно сказал он.

– Можешь легко заработать заражение крови.

Они были неплохие, эти парни. Грубые, но не жестокие, они отпускали грязные шутки, а затем снова проявляли сострадание и помогали, когда кто-то в чем-то нуждался. Гумберт теперь шел за тележкой, довольный тем, что больше не толкал ее, и, сам того не желая, подслушивал их разговор.

– Да нет, не та, старая, той уже ничего не нужно.

– Нет, не старая. Молодая. Брандл Иосиф видел их, майор брал его с собой в замок. Благородных кровей невеста. Брандлу бы она тоже понравилась.

– Еще бы! Графиня. Голубых кровей. Вся в рюшечках и затянутая в корсет.

– Ну и что? Под кружевами и рюшами она такая же, как и все остальные бабы.

– Брандль Иосиф сказал, что она помолвлена с французом. Об этом ему рассказали служанки, когда он сидел на кухне и они кормили его.

– Везет же этому Брандлу Иосифу… Его там кормят всякими лакомствами, а мы жрем гороховую похлебку.

– Графиня помолвлена? А здесь у нее шуры-муры с майором? Да все бельгийские бабы шлюхи.

– Ну он же всего-навсего француз, ее жених. Так что для нашего господина майора было почти делом чести обскакать этого французика.

Они громко рассмеялись над шуткой. Про Гумберта, казалось, они совершенно забыли. Только когда тележка снова застряла в грязи и он начал ее толкать, они его заметили, но не стали с ним говорить. Он был очень рад этому, потому что сначала нужно было осмыслить то, что он только что услышал. Так значит, у фон Хагеманна шуры-муры с молодой графиней? Правильно ли он понял? Ну да, это была война, и многие не очень-то стремились хранить супружескую верность, тем более на вражеской земле. Почему бы и нет – зачем отказывать себе в развлечении, если завтра ты, возможно, будешь валяться в грязи и истекать кровью. Гумберт не был моралистом, однако в данном случае его беспокоило то, что обманутой женой была именно Элизабет. Урожденная Мельцер, она принадлежала к семье его господ. Только что он до глубины души был благодарен майору, теперь же вдруг он разозлился на него.

Дальнейшие разговоры опять крутились вокруг фон Хагеманна и только подогревали гнев Гумберта. Ну и гуляка же их майор! А какой гурман. Нет, крестьянская девушка ему не по вкусу, ему изюм из пирога подавай. Некоторое время они спорили о том, кого предпочитает майор – шатенок или блондинок, затем сошлись на том, что цвет волос в его выборе не имеет никакого значения. Она должна быть симпатичной, очень молодой, стройной и вести себя немного по-детски. Особенно ему нравились девственницы.

Они уже почти въехали во двор, как один из солдат обернулся и спросил Гумберта:

– Может, он тебя…

Остальные слова потонули в пронзительном лае дворового пса. Из коровника выбежала крестьянка и сняла с телеги два бидона, чтобы отнести их в дом. Из дальнего угла двора, где, вероятно, находился туалет, вышел лейтенант. Поправляя ремень на куртке мундира, он шел к ним по заросшей травой мостовой. Солдаты молниеносно приложили руки к козырьку и щелкнули каблуками.

– Через полчаса быть на перекличке с оружием и вещами. Потом выдвигаемся.

– Слушаюсь, господин лейтенант. Куда выдвигаемся?

– В Брюссель. Затем дальше на юг. Солдат Седльмайер!

Гумберт вздрогнул и встал, как учили, по стойке смирно. Лейтенант указал пальцем в сторону жилого дома:

– К майору.

– Слушаюсь, господин лейтенант.

Фон Хагеманн, майор и, как теперь знал Гумберт, знаменитый герой-любовник, сидел с двумя другими офицерами за длинным столом. Между кофейными чашками и тарелками господа разложили карты с маршрутом, по которому им было приказано следовать. Приказ этот, конечно, не был неожиданным, но в то утро, должно быть, он застал их врасплох. Вероятно, он пришел по телефону: в оккупированной стране повсюду прокладывали телефонные провода, так как существующим линиям не доверяли.

Фон Хагеманн поднял голову, глядя на вошедшего Гумберта, но выражение его лица не изменилось.

– Солдат Седльмайер, впредь до дальнейшего распоряжения вы назначаетесь моим денщиком. Поднимитесь наверх, служанка покажет вам мою квартиру. Почистите сапоги, мундир. И все соберите.

– Слушаюсь, господин майор.

Гумберт запретил себе думать о том, куда их пошлют. Ничего хорошего это ему не сулило. Он как дурак побегал в бабьем прикиде, а теперь снова вернулся к исходной точке. Его единственным утешением было то, что он был не один.

В начале пути они ехали по железной дороге, господа офицеры – на мягких сиденьях, а весь отряд – в битком набитых грузовых вагонах. От Невшателя они шли строем – день и ночь, под проливным дождем, минуя луга и перелески. На деревьях уже проклюнулись первые листочки. Где-то совсем далеко Гумберт слышал приглушенные гул и грохот, они нарастали, превращаясь в хорошо знакомые ему звуки боя: глухой шум выпускаемого снаряда, его тихий свист во время полета, потом звук вонзающегося в землю орудия и, наконец, грохот взрыва. Вдалеке в вечерних сумерках были видны отблески огня, красновато-желтые всполохи, которые появлялись и тут же гасли. В невысоком блиндаже, где им пришлось остаться до утра, они сидели, прижавшись друг к другу, и молчали. Кто-то заснул, некоторые пили. Фон Хагеманн, штабной врач и два лейтенанта разместились не лучше рядовых, прямо на влажной соломе. Фон Хагеманн предложил всем сигареты, в том числе и Гумберту.

– Завтра будет пострашнее, Седльмайер. Вот там ты сможешь показать, кто ты – мужик или баба.

Гумберт прикурил сигарету от зажигалки майора. Он редко курил и потому закашлялся.

На рассвете раскинувшийся перед ними пейзаж казался мрачным и пустым, словно они были на луне или где-то далеко в пустыне. Пушки ненадолго смолкли. Теперь, когда они двинулись в путь, враг, казалось, снова проснулся, грохот и гул возобновились и становились все громче, снаряды бороздили землю, оставляя на ней кратеры. На рассвете майор разделил своих людей. Разыскивая дорогу в запутанные лабиринты, куда они должны были попасть, солдаты растянулись цепью, чтобы не создавать ненужной толчеи. Гумберт шел за майором, почти оглушенный взрывами, свистом, шипением, ощущая мягкую, влажную землю под сапогами, оглядывая ее голую, испещренную бугорками и кратерами поверхность, порой натыкаясь на черный обгоревший остов дерева, потом на развалины, которые уже невозможно было узнать. Стоял запах сырой земли и дыма от пожара – смрадное дыхание смерти.

– Слезай! – крикнул кто-то, схватив Гумберта за воротник и повалив на землю.

Он пополз на четвереньках и оказался в узком проходе, по бокам обшитом досками, пол был выстлан деревянными планками. Это был окоп. В сравнении с тем ужасом, что творился там, наверху, эта яма в земле показалась ему убежищем.

– Тебя чуть не поймали, – проворчал фон Хагеманн. – Давай шевелись! Наша позиция дальше.

Гумберт, спотыкаясь, двинулся вперед, мимо солдат, грязных с головы до ног, мимо складов с боеприпасами, ящиков с продовольствием, спящих сослуживцев, полуобнаженных мужиков, ищущих вшей в своей одежде. Земля сотрясалась при каждом ударе, в ушах у него гремело, грохотали выстрелы. Смерть была вездесуща, она ходила за ними словно тень.

Самым странным было то, что Гумберт не потерял сознание.

14

Китти примеряла уже третью блузку, но и эта, из тонкого голубого шелка, с пышными рукавами, собранными в складке на манжете, не нравилась ей. Какими неудобными были эти блузки, какими старомодными: в юбке и блузке ходила каждая секретарша. Она не могла определиться с выбором платья в основном из-за того, что почти вся ее одежда после родов стала мала. Не столько в талии, сколько в груди. На самом деле она вообще не хотела кормить грудью, в конце концов, она не дойная корова. И весь театр, который Мари устроила вокруг этой истории, показался Китти невозможно смешным. К сожалению, сразу после родов молоко к груди так сильно приливало, что все снадобья, которые давал ей медицинский советник, оказались неэффективными. Было совершенно невозможно полностью передать эту обязанность кормилице, иначе она сама лопнула бы. Вздохнув, Китти разгладила светло-голубую блузку и посмотрела на себя в настенное зеркало. С ума сойти – с этими дурацкими вставками в корсаже она выглядела как матрона. Однако ей пришлось вставить эти тряпочки, чтобы вытекающее из груди молоко не промочило одежду.

– Больше никогда не буду рожать! – стонала она. – Как может женщина быть счастливой, когда она надувается, как воздушный шар, а ее грудь трижды в день кусают и сосут.

Она гневно швырнула ни в чем не повинную блузку на ковер и сдернула с вешалки следующую, нежно-желтого цвета. Ее сшила для нее Мари из хлопка и шифона. Может, хотя бы она подойдет?

– Госпожа? Вы меня звали?

Мицци, которую на самом деле наняли горничной, просунула голову в дверной проем. Накануне в приступе гнева Китти уволила свою камеристку, с тех пор она несколько раз вызывала Мицци к себе, чтобы та помогла ей одеться. Мицци была очарована видом множества дорогих платьев, блузок и юбок, бесчисленных туфель и ботильонов. А прекрасные сумочки, перчатки, ремешки, дамские шляпки… Девушке открылся рай, и она изо всех сил старалась не потерять доступ в этот элизиум.

– Ах, Мицци, – сказала Китти немного несдержанно. – Если уж ты здесь, помоги мне надеть блузку.

– С удовольствием, госпожа.

У нее был талант, у этой маленькой Мицци. Она так долго возилась с желтой блузкой, что Китти, вздохнув, решила остановить свой выбор на ней. Ничего, пойдет, даже если в груди немного тесновато.

– Малышка спит?

– Я думаю, что да, госпожа. Кормилица с ней.

Кормилица в общем-то была не нужна. Молока и так хватало. Однако пышнотелая Альвина Зоммервайлер была для Китти спасительницей, настоящим сокровищем. У нее самой дома было трое маленьких детей, а четвертый младенец еще лежал в колыбели. Она питала к маленькой Хенни нежную любовь и заботилась о ней как опытная мать.

– Скажи Людвигу, что я хочу выехать. И принеси мне красное летнее пальто с широким воротником.

Китти примерила две пары туфель, осталась довольна третьей, взяла красную шляпку с пером, которая так чудесно сочеталась с ее темными волосами. «Может быть, подстричься? Каре подойдет мне как нельзя лучше», – подумала она, направляясь в детскую.

Детская комната была выдержана в белом, розовом и золотом цветах. Вычурную мебель она нашла и заказала через каталог, а ковры приобрела в универмаге в Аугсбурге. На двух высоких окнах спускались до пола шторы из розовой вуали, которую мама купила еще в мирное время. Только кормилица вносила в этот светлый ансамбль темные краски, потому что всегда носила платье темно-синего цвета.

– Она спит, – улыбаясь, прошептала Альвина Зоммервайлер, когда госпожа вошла в детскую. Китти на цыпочках приблизилась к решетчатой кроватке, над которой висел мобиль из розовых звезд и голубой луны. О, каким сладким все-таки было это маленькое существо, когда оно спало. Какими миленькими были маленький носик, мягкий изгиб губ, нежная тень опущенных век. Ее маленькая Хенни! Нет, она бесконечно счастлива, что у нее дочурка. Если бы Альфонс мог хоть раз увидеть Хенни! Но она уже целых две недели не получала от него писем – должно быть, почта застряла где-то на границе между Францией и Бельгией. Если, конечно, там вообще была граница. Кажется, Германская империя давно завоевала эту территорию. Китти не знала этого, но ей, вообще-то, было все равно. Папа был прав – то, что на самом деле происходило на Восточном и Западном фронтах, в газетных репортажах все равно не прочитаешь. Ясно было только, что теперь и Италия объявила Германскому рейху войну.

– Я еду на пару часиков к своим родителям, Альвина. Если будет что-то важное, пожалуйста, позвони.

Телефон – действительно большое удобство. Как жаль, что у Лизы в квартире не было связи. В последнее время ее сестру все равно можно было найти только на вилле, и все из-за этого дурацкого лазарета. Как будто в Аугсбурге не хватало госпиталей. В монастырях тоже размещались лазареты – кажется, они уже спорили между собой из-за пациентов.

Когда машина медленно въехала на аллею виллы, Китти увидела, что раненых солдат все же было гораздо больше, чем она предполагала. У входа в особняк стоял грузовой фургон, с задней стороны у него был откинут брезент, так что можно было заглянуть внутрь. Там на шерстяных одеялах лежали несколько человек, ожидавших, когда их отнесут в лазарет. Как ужасно! До сих пор считалось, что на вилле лечат только пациентов, которые уже находятся на пути к выздоровлению. Этих бедняг надо было перенести на виллу на носилках, они лежали почти неподвижно, у некоторых были белые повязки на голове, закрывавшие бо́льшую часть лица. Только для глаз и рта были прорезаны отверстия – выглядело это жутко.

– Остановитесь там, впереди, Людвиг. Я сойду. Вы можете припарковать машину слева во дворе, чтобы она не мешала.

– Да, конечно, госпожа. Бедные парни. Страдают за кайзера и за отечество… ну да. Хорошо, что я слишком стар!

Китти не испытывала особого желания встречаться с ранеными, поэтому поспешила перебраться на противоположную сторону виллы, чтобы пройти через зимний сад на второй этаж. Боже мой, как же все-таки это было неудобно! Позавчера во время визита она зацепилась юбкой за кованую решетку, не обошлось без ржавого пятна.

– Мама? Привет? Эльза! Августа!

Она сердито постучала, потому что дверь была заперта. Через некоторое время ей открыла экономка, что отнюдь не улучшило ее настроения. Долгое время умудренная опытом Шмальцлер пыталась научить ее ведению домашнего хозяйства, читала ей скучные лекции, объясняла, как вести книгу домашних расходов. Конечно же это была идея мамы. В конце концов все это не принесло абсолютно никаких плодов.

– Госпожа – какой приятный сюрприз! Вы пришли как раз вовремя.

Китти услышала крик младенца – по-видимому, это был Лео, маленький ревун. Китти недоумевала, почему экономка выглядела такой взволнованной – у нее даже выступили розовые пятна на щеках. Должно быть, произошло что-то необычное.

– В чем дело? Ну говорите уже, фройляйн Шмальцлер. Зачем вы меня пытаете? Ведь ничего страшного не произошло, правда?

Шмальцлер сняла с нее шляпу и пальто и заверила, что новость действительно хорошая.

– Почта! – вырвалось у Китти. – Письмо от Пауля? Да? О, правда? Мой Поль наконец-то написал? Скажите, что это правда, фройляйн Шмальцлер. Иначе я надеру вам уши!

– Но госпожа… фройляйн Китти… – Она смеялась. И в самом деле, Элеонора Шмальцлер умела смеяться. Это выглядело немного странно, потому что рот она открывала только наполовину. – Не просто письмо, – промолвила она с такой дрожью в голосе, которая скорее была похожа на рыдание. – Сегодня мы получили целую корзину писем. Наверное, он писал почти каждый день и вся почта где-то застряла. Ваша мать и фрау фон Хагеманн сейчас в столовой. Мне пора в лазарет, у нас пополнение.

Вместе они прошли через зимний сад в холл. Экономка отправилась вниз в лазарет, а Китти пошла в столовую.

– Мама! Лиза!

– Элизабет уронила письмо, которое только что читала, порывисто поднялась и обняла сестру. Мама последовала за ней и прижала к себе обеих дочерей, они заплакали.

– Он был в Галиции… Так далеко… А потом отправился в Мазурию. Теперь он возвращается. Он едет во Францию, но надеется, что сможет на несколько дней приехать к нам перед отправкой на Западный фронт.

– Боже мой! – воскликнула Китти. – Он приедет сюда. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Где Мари? Она конечно же без ума от счастья!

Мама сказала, что Мари поднялась наверх. Они понимали: Мари хотелось побыть одной, читая письма Пауля.

– А мне? – возмутилась Китти. – Мне он не написал? О Поль, обманщик, предатель…

– Вот, рядом с кофейником целая стопка писем. – Элизабет покачала головой. – Это все тебе, Китти. Так что не спеши с обвинениями.

– О, боже мой! И это все мне? Да тут наверняка целых десять, нет, пятнадцать писем!

– Тринадцать, – уточнила Элизабет. – У меня только пять, у мамы семь. У Мари…

Китти уже взяла свою пачку и начала считать. И в самом деле, Лиза была права. О боже, она получила от Пауля больше писем, чем мама и Лиза вместе!

– Так сколько писем у Мари? – спросила она.

– Какие же вы смешные, – с улыбкой промолвила Алисия. – Как маленькие дети!

– Мари он отправил более пятидесяти писем и открыток, – сообщила Элизабет.

– Да ну? Так много? – заметила Китти с легкой завистью. Она искренне любила Мари и никому другому не отдала бы своего Поля. Именно поэтому брат мог бы написать и ей побольше писем…

Мама позвала Эльзу и велела ей принести свежий кофе и что-нибудь перекусить для Китти, а потом в комнате стало тихо, потому что все погрузились в чтение. Только время от времени слышались то вздох, то тихий возглас удивления, порой кто-то читал вслух полстроки, на что остальные лаконично откликались, поскольку они были заняты своим чтением.

По дороге на восток, 21 апреля 1916 года

Моя сестренка Китти, вчера мы были в Кенигсберге. Поезд остановился там на рассвете, и когда постучали в дверь, мы, еще заспанные, спотыкаясь, выбежали на перрон. Раздавали еду. Она была вкусной и обильной – это был рис с говядиной. Мы стояли на перроне, когда в бледной предрассветной мгле показался поезд с закрытыми товарными вагонами, из которых доносились звуки чужой речи и топот. Это были русские пленные, которых вагонами грузят и доставляют сюда, на станцию, где они получают питание. Они выглядят бледными и худыми, многие курят сигареты, их лица кажутся чужими, монгольскими. Потом мы встретим их в разрушенных деревнях во время восстановительных работ. Бедные парни, которых вырвали из родных мест и потащили на чужбину. Ландшафт за окном нашего поезда однообразный – лежащие под паром поля, отдельные подворья с крытыми соломой деревянными хижинами, в которых люди живут вместе со своим скотом. Передо мной открывается другой мир, как будто время повернулось на несколько столетий назад. Говорят, в Вилковицах есть несколько отделений полевой почты, поэтому я надеюсь, что мое письмо дойдет до вас довольно скоро и что ваши письма тоже попадут ко мне. Сестренка, у меня в ранце лежат твои письма, туго перевязанные резинкой, – сокровище, которое помогает мне в горестные минуты. Когда я читаю их, то вижу твою маленькую руку и согнутый указательный палец, нажимающий на ручку, когда ты пишешь. Поцелуй за меня свою малютку Хенни.

Обнимаю тебя.

Твой старший брат Пауль.

– Кофе, госпожа, – сообщила Эльза, вырывая Китти из ее размышлений. – Повариха просит передать, что она не в состоянии подать вам сейчас еду, потому что ей нужно накормить шофера Людвига, а также водителя «Скорой помощи» и двух его юных помощников. Кроме того, фройляйн Шмальцлер взяла к себе Ханну, которая сейчас помогает в лазарете, вместо того чтобы работать на кухне…

– Спасибо, Эльза, – любезно ответила Алисия. – Передай фрау Брунненмайер, что я переговорю с фройляйн Шмальцлер. Можешь убраться на столе.

Эльза вышла с подносом посуды, Алисия со вздохом отложила письма Пауля в сторону. Она должна проверить, все ли там внизу в порядке. К сожалению, из-за госпиталя привычное распределение обязанностей между персоналом было несколько нарушено.

– Пожалуйста, не забудь позвонить папе, Лиза. Он должен узнать хорошие новости как можно скорее.

– Ну конечно, мама. Сейчас попробую еще раз.

Китти, нахмурившись, оторвалась от своего чтения, но подождала, пока мама закроет за собой дверь, и только тогда задала свой вопрос:

– А почему бы ей самой не позвонить? Они что, снова поссорились?

Элизабет закатила глаза, тихо застонав. Это было невыносимо, родители так усложняли себе жизнь. Уже несколько дней папа вставал очень рано и бежал на фабрику, чтобы только не завтракать вместе с мамой за одним столом. На обед он не появлялся, и никто не знал, ел ли он что-нибудь вообще. В то же время на фабрике почти никто не работал, и обе его секретарши больше не появлялись в бюро.

– Ради бога, Лиза! – ужаснулась Китти. – Неужели наша фабрика обанкротилась?

Элизабет энергично замотала головой:

– Нет, конечно, нет. Как ты можешь говорить такие глупости! У папы, правда, есть некоторые трудности, но они связаны с войной, и скоро они будут позади. Он сказал, что у него есть несколько заказов на июль и август. Я думаю, они чистят гильзы и чинят порванные кожаные ремни. Точно я не знаю, но работницы будут заняты этим какое-то время.

Китти высказала свое мнение, что эта работа, вообще-то, не для текстильной фабрики, но теперь, когда идет война, гильзы и кожаные ремни, пожалуй, важнее, чем красивые ткани для одежды.

– Конечно, – согласилась Элизабет, бросив на нее неприязненный взгляд. – Тем более что ткани для одежды без шерсти и хлопка сложно изготовить.

Китти была вынуждена признать, что раньше она даже не задумывалась об этом. Некоторые вещи проходили мимо нее совершенно незамеченными. Особенно те, которые осложняли жизнь.

– Посиди тут, Лиза. А я позвоню папе, – она побежала в отцовский кабинет, чтобы связаться с фабрикой. Некоторое время она стояла, в нетерпении барабаня пальцами по столу. Зетив, что ее грудь опять набухла, она поправила блузку. По телефону ей сообщили, что абонент не отвечает.

– Попробуйте еще раз, пожалуйста!

Девушка в бюро опять попробовала соединить, но безрезультатно. Китти нервно бросила трубку и вернулась в столовую, чтобы продолжить чтение писем от Поля.

– Ну как, дозвонилась до папы?

Китти пожала плечами. Наверное, он сейчас где-то на фабрике. Ну надо же, в бюро нет секретарш. Они-то всегда знали, где находится их шеф.

Элизабет молчала, она задумчиво налила себе кофе, добавив в него сахар и немного сухого молока, помешала напиток маленькой серебряной ложечкой, отложила ее и уставилась на скатерть, на которой осталось несколько крошек черного хлеба.

– Тебе не нужно спуститься в лазарет, Лиза? – спросила Китти, которая заметила странное поведение своей сестры. – Я думала, ты руководишь отделением медсестер? Разве не так? Ну, значит, я неправильно поняла. Скажи, это правда, что этот молодой доктор – как его зовут? я забыла, – что он такой чертовски привлекательный? Тилли на днях вся покраснела, когда я спросила про него.

Элизабет сделала движение рукой, как будто отмахиваясь от ее слов.

– Китти, пожалуйста, избавь меня от подобных сплетен. Доктор Мёбиус выдающийся врач, и делает он гораздо больше, чем просто выполняет свой долг… Я беспокоюсь о папе, Китти, – жалобно добавила она. – В последнее время он такой напряженный, такой дерганый и нервный. Эта ссора с мамой, на мой взгляд, перерастает в серьезную размолвку. Ты ведь знаешь, что папа не должен волноваться…

– Он похудел и стал очень бледным. Я подумала, что он, наверное, обеспокоен делами на фабрике, – наивно произнесла Китти. – Но он же всегда беспокоится.

– У него есть на то свои причины. Мне совсем не нравится, что он находится там, на опустевшей фабрике, один-одинешенек, и ходит туда только чтобы избегать мамы. Это серьезно. Вдруг с ним что-нибудь случится, и никого не окажется рядом, чтобы помочь. Мы отправимся искать его только вечером, а ведь может случиться, что он уже…

– О боже мой, Лиза, – пришлось ответить Китти. – Перестань говорить такие ужасные вещи. Папа все-таки поправился.

Элизабет рассеянно положила кофейную ложечку на скатерть, а не на блюдце. На белой ткани расплылось светло-коричневое пятно.

– У папы в любой момент может случиться повторный инсульт, – тихо молвила она. – Так сказали тогда на медицинском совете. Китти, у меня плохое предчувствие…

– Ты можешь испортить даже самый прекрасный день, сестренка! – нахмурилась Китти. – Только что мы были так счастливы, потому что скоро вернется наш Поль…

Элизабет встала и побежала в бюро. Китти закатила глаза и открыла одно из своих писем. Однако она никак не могла сосредоточиться и позавидовала Мари, которая спокойно сидела наверху, перечитывая одно письмо за другим, и никто ей не мешал. Интересно, может, она плакала? Или смеялась от счастья? Или и то, и другое? Поль умел писать очень нежные письма, он вообще был чудес…

Из кабинета до нее донесся голос Лизы – он прервал ее мысли.

– Соедините меня, пожалуйста, еще раз… Да, я знаю, что мы уже несколько раз пытались дозвониться по этому номеру.

Боже ты мой! Лиза буквально погрузилась в свои тревожные видения. Когда мама узнает об этом, она, должно быть, тоже забеспокоится. Китти снова сложила письмо и сунула его в конверт. С Лизой действительно было ужасно. Неужели она ни разу, ну совсем ни разу не была по-настоящему счастлива? Нет, ей всегда все не так, она обязательно найдет к чему придраться.

– Послушай-ка, – начала Китти, когда Элизабет с измученным выражением лица вошла в столовую. – Давай быстро съездим на фабрику и сами сообщим папе хорошие новости.

– Это именно то, что я только что хотела предложить, – тихо произнесла Элизабет. – Как здорово, что ты сама пришла к этой мысли.

Тем временем на небе появились темные грозовые тучи. Когда Китти и Элизабет шли по парку, сверкнули первые молнии и прогремел гром. Одна медсестра поспешно отнесла плетеные кресла на террасу, а затем закрыла обе двери. Во дворе Людвиг как раз успел поднять складной верх машины, прежде чем упали первые большие капли.

– Как нам повезло, – сказала Китти, когда они оказались внутри авто, не успев намокнуть. – И мое новое пальто совсем не пострадало. Ты видела, как потрясающе красиво ложится ткань? Я купила его у Розенберга. Широкий и пышный сверху и совсем зауженный снизу.

Элизабет, казалось, была совершенно не в состоянии восхищаться дорогой одеждой, она только кивнула, глядя на лобовое стекло машины, по которому теперь хлестал дождь. Прогремел еще один мощный раскат грома, и она задрожала.

– Гроза надвигается прямо на нас, госпожа, – заметил Людвиг, на седых усах которого виднелись несколько блестящих капель. – Поистине прекрасная летняя гроза. Как в мирное время.

– Поехали, Людвиг. Моя сестра немного нервничает.

– С удовольствием, госпожа!

Он ехал медленно: из-за дождя видимость была плохой. В машине, правда, был стеклоочиститель, его должен был привести в движение передний пассажир, но обе дамы сели на задние сиденья машины. Перед воротами фабрики они остановились. Через окно проходной двор разглядеть было невозможно, но, может быть, старый Грубер больше не ходил на работу и отец сам открыл ворота. В этом случае он, несомненно, закрыл их за собой.

– Отличная идея поехать сюда, – злилась Китти, продрогшая в своем легком летнем пальто. – И что нам теперь делать?

Элизабет чихнула. Ее жакет промок с левой стороны, потому что в этом месте протекал верх.

– Дайте-ка, пожалуйста, гудок, Людвиг!

– Трижды раздался гудок – однако никто на него не вышел. Сестры подавленно посмотрели друг на друга. Раскаты грома сотрясали квартал, а вспышки молний освещали здания причудливо-голубоватым светом.

– Мы могли бы выйти и позвонить в колокольчик, – размышляла Элизабет.

– Ты можешь это сделать, Лиза. Мне не хочется портить свое пальто.

– Пожалуйста, просигнальте еще раз, Людвиг. И не так робко. Подайте гудок сирены!

Китти показалось, что сигнал прозвучал довольно жалобно. Словно комариный писк. Элизабет энергично ухватилась за ручку дверцы, готовая выйти из машины прямо под проливной дождь, но тут Китти схватила ее за руку.

– Ты только посмотри! – крикнула она, указывая пальцем. – Там зонт!

– Что? Где зонт?

Действительно, по двору шел человек, держа в руках раскрытый черный зонт. Он двигался довольно медленно, так как ему приходилось бороться с порывами ветра и дождя, но теперь Китти поняла, что его нес мужчина в темном. Значит, сторож Грубер был на своем посту.

– Бедняга того гляди улетит вместе со своим зонтом…

– «И летит он в облаках, и шляпа его там, в небесах… И летит он в небо – ах! И шляпа слетает – ба-бах!»

– Прекрати, Лиза! Ненавижу эту книгу. Даже маленькой девочкой я терпеть не могла «Штрувельпетера».

– Ну поезжайте же, Людвиг. Чего вы ждете?

Сторож открыл обе половинки ворот и закрепил их сбоку, чтобы они не захлопнулись и не повредили автомобиль. Когда машина проезжала мимо, он изобразил зонтиком неловкий поклон. Очевидно, ему было приятно, что юные дамы так радостно махали ему.

– Наверное, он не может высидеть дома, – произнесла Элизабет, качая головой. – Должно быть, этот добрый человек уже не может жить нигде, кроме как в своей проходной.

– А зачем ему жить где-то еще? – удивленно спросила Китти. – Фабрике все-таки нужен сторож.

Они остановились прямо у входа в управление и обнаружили, что дверь открыта. На лестничной клетке их шаги звучали пугающе громко: кроме них не было слышно ни одного шороха, даже того, как шумел и барабанил дождь.

– Неужели здесь больше не работают? – тоскливо посмотрела вокруг Китти. – Здесь всегда была бухгалтерия, так ведь? Эти чудаки с нарукавниками и в круглых очках…

– Все молодые мужчины сейчас на войне, Китти.

– Верно, я совсем забыла, но ведь там были и старики. Странно, что они вообще не выходят на работу. Папино бюро на третьем этаже, не так ли? Я всегда так волновалась, когда приходила к нему раньше. Я просто вбегала в кабинет, а все другие ждали, когда их вызовут.

Ошеломленные, сестры остановились в приемной. Как же здесь было тихо. Две пишущие машинки были зачехлены, стулья аккуратно задвинуты под столы, стопка папок с документами пылилась в тележке на колесиках. В корзине для бумаг одиноко лежала скомканная записка. Дождь барабанил по стеклам окон.

– Фу, какой же здесь затхлый запах. Жаль, что из-за дождя нельзя проветрить, – наморщила нос Элизабет.

Китти нажала на ручку двери в кабинет директора и толкнула ее. Раздался скрип, как в замке с привидениями. Она заглянула в бюро отца, но здесь, в святая святых, никого не было. Однако некоторые косвенные улики указывали на то, что еще недавно здесь кто-то пил коньяк и курил сигары.

– Не могу поверить! – застонала Элизабет и подняла со стола полную окурков пепельницу, чтобы оценить ее содержимое. – Да здесь как минимум десять, нет, двенадцать сигарных окурков. И в мусорной корзине тоже пепел. А доктор Грайнер категорически запретил папе курить!

– К коньяку он тоже хорошо приложился, – заметила Китти. – Бутылка почти пуста. Ты только посмотри, Лиза. Папа был не один.

На столе для посетителей стояли три использованных коньячных рюмки и еще одна пепельница, полная окурков. Сестры растерянно смотрели на то, что оставил отец. У папы, очевидно, были гости.

– Должно быть, это были мужчины, – соображала Китти. – Дамы не курят сигар.

Элизабет взяла в руки бокал с коньяком, чтобы внимательно рассмотреть отпечатки. Никакой помады. Это ее успокоило.

– Естественно, это были мужчины. Ну что только ты думаешь о папе? – возмутилась она. – Вероятно, он заключил контракт со своими партнерами. Вот видишь!

Китти пожала плечами и объяснила, что она с самого начала знала, что страхи Лизы – всего лишь плод ее разыгравшегося воображения. Похоже, папа во всем превосходно преуспевал.

– Очень надеюсь, что ты права!

– Как ты думаешь, где может быть папа? – размышляла Китти. – Сторож наверняка знает.

– Как глупо! – воскликнула Элизабет. – Надо было его спросить.

Они вышли из кабинета директора и снова спустились вниз по лестнице. Все-таки в здании было как-то страшновато, тихо и пусто. И еще грязновато. В углах трудолюбивые пауки сплели свои сети. Пахло пустотой.

Дождь утих, поэтому они решили остановиться у входа, пока Людвиг бежал к калитке.

– Если господин директор не в своем кабинете, как вы сказали, значит, он на прядильной фабрике. Он ходил туда несколько дней подряд, и это было печальное зрелище. Он так переживает, бедный господин директор…

– В конце концов, не так уж трудно почистить несколько металлических гильз, – проворчала Китти.

– Пойдем со мной, – велела Элизабет. – Я хочу это увидеть.

И она потащила Китти прямо под дождем мимо двух цехов к третьему, который именовался прядильной фабрикой. Обычно там работали на двух этажах. В детстве Китти однажды забежала в один из цехов, но ужасный шум бесчисленных машин быстро заставил ее уйти.

– Нечего затыкать уши, – рассердилась Элизабет. – Здесь совсем тихо. Машины не работают.

– Ненавижу тебя, Лиза! – прошипела Китти. – Из-за тебя на моем новом пальто теперь пятна от воды.

Она с недоумением смотрела на сельфакторы, на эти темные, безмолвные прядильные машины. Не было ни свиста, ни жужжания катушек, ни шипения при движении направляющих, нити натягивались и наматывались. При этом был слышен какой-то стучащий шум – похоже, паровая машина была под давлением.

– Наверху работают, – решила Элизабет.

– Ну и прекрасно. Давайте поднимемся наверх. Кого волнует, если на моем пальто останется еще и несколько масляных пятен?

Уже на лестнице они услышали гневную отповедь господина директора. Папа ругался, как в старые добрые времена:

– Это просто куча металлолома – вот что это такое! Почему этот вал не двигается? За что я заплатил вам уйму денег?

– Один момент, господин Мельцер. Ось должна быть лучше смазана. А возможно, отверстие слишком узкое.

– У вас башка слишком узкая, Хюттенбергер! Вот и все. Мой сын все начертил точно. Вам нужно просто посмотреть!

– Вот! Вот сейчас она заработала!

Элизабет и Китти бегом преодолели последние ступеньки и оказались перед массивным металлическим сооружением – без сомнения, это была машина, поскольку она приводилась в движение с помощью ремня.

– Бумага! – воскликнула Китти, протягивая руку. – Это рулон бумаги. Папа хочет делать обои.

Огромный рулон бумаги вращался с громким треском и шумом, машина шипела пыхтела. Металлическая рейка поднялась высоко, легла на рулон бумаги, послышался пронзительный звук, как будто кто-то что-то резал. Затем в машине закончился воздух, раздался скрежет, и она остановилась.

– Черт побери! – рявкнул Иоганн Мельцер на обоих помощников. – Если на бумаге появится хотя бы царапина, я собственноручно отрежу вам носы!

15

Марьямполь, 10 октября 1916 года

Любимейшая моя Мари, моя чудесная и нежная жена.

Ничего не выходит с нашим свиданием, поскольку планы тут изменились и я остаюсь пока в России. Это было горькое известие, полученное сегодня утром нашей частью, и некоторые из моих товарищей, так же, как и я, надеявшиеся, что увидят свои семьи, роптали на судьбу. Мне тоже потребовалось некоторое время, чтобы пережить разочарование. Но все мы солдаты Его Величества, а это значит, не имеем права на нытье и жалобы, мы громко и четко говорим: «Слушаюсь!», а все остальное каждый решает наедине с самим собой.

Как знать, может, на то есть воля Божья, чтобы мы остались здесь, потому что ситуация в Литве спокойная. Русские нерешительно сражаются в Галиции, похоже, их сила воли ослабевает. Во Франции, особенно под Верденом, ситуация выглядит совершенно иначе, местные солдаты упорно сопротивляются, и легко догадаться, что потери с обеих сторон огромные. На реке Сомме тоже идут бои, там англичане оказывают помощь своим союзникам.

Благодарю вас от всего сердца за все ваши посылки, за шоколад, шерстяное одеяло и географические карты, от всего этого делается так радостно на душе.

Мы по-прежнему находимся в усадьбе, где довольно «уютно» устроились в сарае. Вечерами здесь, в Марьямполе, мы ходим в немецкую пивную, которая днем и ночью заполнена людьми. Но чаще всего мы пьем чай – русский национальный напиток. Здесь его пьют очень крепким, с сахаром и джемом! В последние дни на почве заморозки, значит, скоро наступит зима, что имеет свои положительные стороны. Почва здесь болотистая, пройти можно только по настилу из досок, иначе провалишься. Когда же подморозит, земля затвердеет, да и эти надоедливые комары исчезнут. Когда выезжаем патрулем, видим кругом обширные земли, которые кажутся суровыми и негостеприимными, и невольно задаемся вопросом: «А что мы здесь делаем?…» Но не наше дело подвергать сомнению решения руководства армии.

Часто думаю о тебе, моя душечка Мари, о наших детях, которых я не видел уже целых восемь месяцев. Посылаю вам две маленькие деревянные фигурки, которые я купил у одного деревенского мальчика. Лошадка конечно же для моего Лео, а собачка – для Додо. Не знаю, смогут ли они играть ими, но когда ты покажешь им эти игрушки, моя дорогая Мари, то расскажи им, что их прислал папа.

И тебе, мое сокровище, я тоже купил милый подарок, но пусть это будет сюрприз, ты получишь его, когда мы встретимся. Я оставлю его у себя, так как не доверяю почте.

Целую и обнимаю тебя, моя сладкая женушка. Когда я читаю твои письма, то твой образ встает передо мной и уносит меня в страну моих бесконечных грез, где сливаются душа и тело.

С любовью

Пауль.

Тихо вздохнув, Мари сложила письмо и положила его в кожаную папку, которую купила специально для писем Пауля. У нее появилась привычка в любую свободную минуту обращаться к этой папке, доставать из нее какое-нибудь письмо и перечитывать его. Это давало ей ощущение, будто Пауль рядом, она даже думала, что слышит его речь, вспоминая, как он произносил слова, а когда она закрывала глаза, то представляла его лицо. Ах, эта его лукавая улыбка – как ей не хватало ее!

Если бы военное руководство наконец-то откликнулось на ее прошение и освободило Пауля от службы! Но дело затягивалось, проходил день за днем, и мысль о том, что с Паулем как раз сейчас что-нибудь может случиться, лишала Мари сна. Она злилась на свекра, которому потребовалось так много времени, чтобы изменить свое мнение. Иоганн Мельцер хотел доказать ей, что он не из тех, кто танцует под дудку сына, и уж тем более невестки. Теперь наконец-то он опомнился и заказал по чертежам Пауля три машины. Преодолев первые трудности, связанные с новой конструкцией, на фабрике наконец-то приступили к изготовлению первых тканей. Мари каждый божий день прибегала на фабрику – отнюдь не для того, чтобы порадовать своего свекра, а чтобы оценить успехи и проверить качество материала. Тайком она уже начала разрабатывать для них простые, но в то же время красивые образцы рисунков. Было важно, чтобы они выглядели привлекательно, ведь надо было обойти конкурентов, обладающих бо́льшим опытом. С каким удовольствием она пыталась воплощать в жизнь свои идеи, внося свою посильную лепту. Если бы только Пауль был с ними…

Ах, она была слишком нетерпелива! Однако самым важным было то, что они снова обрели надежду. Продолжающийся спор между свекром и свекровью наконец был улажен. И хотя между Алисией и Иоганном Мельцером установились отнюдь не самые нежные отношения, они снова начали разговаривать друг с другом и вместе ужинать. Вечерами, когда Алисия с Мари сидели в салоне и пили чай, к ним присоединялась и Элизабет. Иоганн Мельцер уединялся с книгой в спальне, заявляя, что ему и днем хватает шума и болтовни, ночной же покой – дело святое.

В коридоре уже слышались чьи-то торопливые шаги, внизу в зимнем саду тоже было шумно. Вероятно, прибыли первые гости, приглашенные на семейное торжество. Эльза спустилась вниз, чтобы помочь им раздеться. Да, с устройством лазарета в доме прибавилось хлопот. В ненастную погоду гости тащили в дом кучу грязи. Ну и конечно же именно сегодня, когда готовились к маленькому семейному торжеству, должна была непременно случиться такая мерзкая осенняя погода!

– Госпожа…

Августа тихо приоткрыла дверь и просунула в образовавшуюся щель голову.

– Я сейчас, Августа. А кто там приехал?

– Барон фон Хагеманн и его супруга, госпожа. Перед ними подъехала машина директора Бройера.

– Я спускаюсь. На кухне все в порядке?

– Фрау Брунненмайер, как всегда, ругает и подгоняет бедную Ханну. Эльза жаловалась, что ей приходится помогать на кухне.

– Скажи ей, чтобы она поставила в красном салоне манеж для близнецов. Мама хочет, чтобы они были с ней, когда подадут мокко.

– Я скажу ей, милостивая госпожа.

Августа принарядилась к сегодняшнему дню и даже надела на голову свеженакрахмаленную заколку. На вилле уже давно не устраивали праздников, даже Рождество прошло тихо и скромно. Неожиданно Альфонс – муж Китти – приехал на десять дней в отпуск, и они решили отпраздновать день рождения Алисии в кругу семьи на широкую ногу. Конечно, насколько это было возможно в трудные времена.

Мари положила папку с письмами в ящик стола и задвинула его. В детской капризничал Лео, он злился, что его сестра уже могла подтянуться к деревянной решетке манежа, а у него никак не получалось. Зато на его круглой головке появился нежный пушок золотисто-светлых завитков, на Додо же надели кружевной чепчик, чтобы прикрыть ее лысую голову.

– Накормлен, закутан и готов к любым проказам! – радостно сказала Роза, когда Мари вошла в детскую. – Насколько я знаю вашу свекровь, она в любом случае напичкает своего дорогого Лео всякой вкуснятиной.

– О да, есть пирожные, – вздохнула Мари и вынула дочь из манежа. Малышка засмеялась и показала четыре крошечных белоснежных зубика, которые у нее уже выросли. Додо почти всегда была в хорошем настроении. Недаром все называли ее прелестной малышкой. Лео, продолжатель рода, тоже умел очаровывать, но только когда хотел. Большую часть времени он был чем-то недоволен: то ныл по ночам из-за прорезывающихся зубов, то просился на руки, то хотел есть, то у него болел животик, то он плакал из-за простуды, сопровождавшейся соплями и температурой.

– Идите, госпожа, – сказала Роза. – А я приведу детей в красную гостиную после обеда.

Мари посадила Додо и побежала по лестнице вниз, на второй этаж. Там было довольно оживленно, как обычно бывает, когда приглашено много гостей. Элизабет, запыхавшись, промчалась наверх мимо Мари: у нее было много дел в лазарете, только сейчас она вырвалась и торопилась переодеться для гостей.

– Эльза погладила мое платье, Мари?

– Я еще вчера вечером ее просила это сделать. Не торопись, Лиза. Мама и папа в зимнем саду, я сейчас тоже спущусь и приму гостей. Переодевайся спокойно.

– Спасибо, Мари, ты просто золотце.

Августа прошла мимо Мари, в руках у нее были мокрые пальто гостей, которые она несла наверх для просушки. Вышла Ханна, щеки ее пылали, а глаза выдавали страх. Она была одета в черное платье, подаренное ей Мари. Наряд дополняли кружевной фартук и тонкий чепец-заколка. Сегодня она впервые должна была подавать блюда на господский стол, еще и во время праздника, и страшно волновалась.

– Не забудь, Ханна, вино надо наливать медленно. И не делай такое лицо, девочка. Я знаю, ты это умеешь.

– Да, госпожа. Я постараюсь.

В зимнем саду подавали шампанское, которое в такую неприятную погоду было как нельзя кстати. Только Гертруда Бройер, свекровь Китти, сказала, что она предпочла бы бокал глинтвейна. Подарки были вручены и разложены на столике перед книжными полками, все поздравляли Алисию с днем рождения, обнимались или просто пожимали друг другу руки – в зависимости от степени родства. Самым трудным для Мари было встретить супругов фон Хагеманн с должным дружелюбием. Ей давно было ясно, что эти двое считают ее лишней в семье Мельферов, но Мари, рожденная вне брака в результате трагических обстоятельств и воспитанная в приюте, еще в детстве научилась справляться с презрением окружающих. Очень тепло ее встретили Гертруда и Эдгар Бройер. Они были бесконечно счастливы, что их единственный сын Альфонс уже несколько дней находится в Аугсбурге, а значит, в безопасности.

– И где же они? – разволновалась Гертруда Бройер. – Ах, эта молодежь! С тех пор как Альфонс вернулся в Аугсбург, мы почти не виделись с ним. Он все время при своей молодой жене. И, конечно, он без ума от малышки Хенни.

– Это же совершенно естественно, – сказала Алисия. – У молодых собственная жизнь, и мы, старики, должны смириться с этим, не так ли, Иоганн?

Иоганн Мельцер сегодня был в как никогда прекрасном настроении, он даже позволил себе выпить немного шампанского и выглядел довольно отдохнувшим.

– То, что дорогой Альфонс все время с моей дочерью Китти, меня совсем не удивляет, – пошутил он. – В конце концов, им надо произвести на свет наследника.

– Но, Иоганн, – с укоризной посморела на мужа Алисия, немного смутившись.

– Ну вы только послушайте! – усмехнулся Эдгар Бройер.

Кристиан фон Хагеманн тоже, казалось, развеселился, Риккарда фон Хагеманн потягивала свое шампанское, задумчиво рассматривая венецианские бокалы на книжных полках. Гертруда Бройер, которая обычно за словом в карман не лезла, возразила: «Для этого не нужен целый день, это можно сотворить и за пять минут», – на что Риккарда фон Хагеманн закатила глаза.

Еще немного пошутили, выпили по бокалу шампанского, а затем поздоровались с его преосвященством Лейтвином, который пришел немного позже, после того как отслужил вечернюю мессу.

– Бокал шампанского, ваше преосвященство?

– С удовольствием, дорогой друг. Церковное вино мой желудок уже воспринимает как уксус.

Риккарда фон Хагеманн прокомментировала, что вообще-то священник пьет не вино, а кровь Христа, на что Лейтвин благосклонно кивнул головой. И тут же поинтересовался о продвижении по службе их сына Клауса, который, если он не ошибался, уже получил звание майора.

– Наш Клаус чтит семейные традиции, ваше преосвященство. Как вы знаете, оба моих родных брата и двое двоюродных тоже были офицерами его императорского величества, и славная победа над Францией, нашим заклятым врагом, в семидесятом – семьдесят первом году в немалой степени является и заслугой фон Хагеманнов.

Она упомянула и других своих знаменитых родственников, но не своего мужа, потому что офицерская карьера Кристиана фон Хагеманна в свое время внезапно оборвалась из-за ужасного скандала. Это знал и Лейтвин – он усердно кивал в ответ на ее разглагольствования, но в основном отмалчивался.

Для именных настольных карточек Мари с любовью вырезала сердечки из белого картона и нанесла на них небольшие рисунки. Этим она заслужила много похвал, в первую очередь от Эдгара Бройера: он восхитился, что Мари использует свой художественный талант во благо семьи и для нее это нечто само собой разумеющееся. На это Кристиан фон Хагеманн задумчиво кивнул, заметив, что не каждая женщина может похвастать таким умением.

– Госпожа, – обратилась Августа, особенно любезно раскланиваясь перед гостями. – Фрау Китти Бройер и ее супруг только что прибыли.

– Замечательно, – улыбнулась Алисия. – Тогда мы подождем с супом, пока они не сядут за стол.

Мари подумала, что Китти еще никогда не была такой очаровательной. То, что она немного прибавила в весе, делало ее еще более привлекательной, более земной, и она больше не походила на сказочную принцессу-волшебницу. Главное, она была счастлива, это было видно с первого взгляда по каждому ее взгляду и жесту. «Как же здорово, – подумала Мари. – Китти тогда вышла замуж за этого милого, немного неуклюжего мужчину только потому, что была полностью скомпрометирована своим побегом с французом. Однако теперь первоначальная благодарность, кажется, превратилась в настоящую любовь».

– Мамочка! – воскликнула Китти, протягивая обе руки к Алисии. – Позволь обнять тебя, моя самая-самая, любимейшая-прелюбимейшая мама! Мы безмерно счастливы, что у нас есть такая любящая, нежная, заботливая и очаровательная мама. Не могла бы ты сказать нам, сколько же тебе сегодня исполняется? Нет? Ну да, пожалуй, не больше тридцати. Ну хорошо – тридцать один, но не более того. Говори что хочешь – тебе никто не поверит.

Она прошла через комнату, чтобы броситься в объятия матери, и при этом чуть не сбила вошедшую с супницей Ханну. Альфонс Бройер последовал за своей женой, добродушно улыбаясь, как он это всегда делал в кругу семьи, затем позволил себе расслабиться и заключить в объятия виновницу торжества. Мари увидела, как сильно он похудел. Его лицо, раньше всегда сияющее и розовое, теперь странным образом посерело, да и кожа казалась немного дряблой.

– Так приятно снова оказаться здесь, – улыбнулся он. – Какое счастье, что я могу быть вместе со всеми на твоем дне рождения.

Китти поприветствовала остальных гостей, целуя и обнимая их и при этом непрерывно болтая всякую чушь: о своей глупой кормилице, которая вовремя не покормила Хенни, о неудачной мраморной статуе и о госпитале, который был виноват в том, что она уже испортила тут два платья, юбку и пару совершенно новых туфель, спускаясь по лестнице в зимний сад.

– Если бы Йордан не была такой усердной портнихой, то я бы уже ходила голышом.

– Китти! – взмолилась Элизабет. – Пожалуйста, возьми себя в руки!

Пока Ханна очень сосредоточенно разливала по тарелкам суп, Мари узнала, что Йордан теперь три раза в неделю посещает виллу и работает портнихой.

– Ах! – воскликнула Риккарда фон Хагеманн, от удивления приподняв правую бровь. – Разве она не работала на тебя, Элизабет? Ты ведь хотела взять эту женщину к себе камеристкой, не так ли?

Элизабет бросила на Китти негодующий взгляд и сказала, что в данный момент она чаще бывает на вилле, чем в своей квартире.

– Ну конечно же – ты служишь на благо наших бедных раненых, – с сочувствием произнесла Риккарда фон Хагеманн.

Алисия добавила, что была очень рада взять к себе Марию Йордан в качестве швеи. Она уже сшила близнецам очень красивые курточки и перешила для нее несколько платьев.

– В наше время хорошая портниха дороже денег, – заметила Гертруда Бройер.

– Конечно, – добавила Риккарда фон Хагеманн. – Как я понимаю, у нашей Мари тоже большой талант. Разве ты не шила раньше платья для Лизы и Китти?

Мари заметила, что за столом воцарилась тишина, все взгляды обратились к ней. Эта злая старая карга не смогла удержаться от того, чтобы ее уколоть.

Иоганн Мельцер, который до сих пор был погружен в беседу с его преосвященством Лейтвином, отложил суповую ложку и окинул Риккарду фон Хагеманн долгим недружелюбным взглядом:

– Что касается швейных дел, – то я тут мало что могу сказать. Но то, что моя невестка Мари – необычная и талантливая молодая женщина, я могу только подтвердить. И к тому же со всем уважением. Буквально на днях она рассказала мне, как работает машина по производству бумажной нити – в этом она полностью дочь моего старого партнера Якоба Буркарда, без которого не было бы никакой текстильной фабрики Мельцера.

Он взглянул на Мари: растерянная и в то же время тронутая этой неожиданной поддержкой, она не нашла слов, и он продолжил размышлять о судьбе женщины в это нелегкое время. Он всегда был против синих чулков и суфражисток, но женщина, обладающая талантом, должна получить образование. Ни одна страна не может позволить себе зарыть в землю такие таланты. Особенно сейчас, когда так много молодых людей бессмысленно гибнут на полях сражений.

– С честью умереть за родину – это прекрасно!

Кристиан фон Хагеманн бросил эту фразу резким голосом, он покраснел от возмущения и посмотрел на Мельцера, как на строптивого подчиненного. Тесть Мари замолчал, так как не ожидал такого энергичного возражения, зато слово взял Альфонс Бройер.

– Мой дорогой Кристиан, за этим столом, конечно, нет никого, кто бы не поддерживал наше отечество. Однако в вопросе о том, как развивается эта война, я не могу с тобой согласиться. То, что происходит на полях сражений и в окопах, не имеет ничего общего – абсолютно ничего общего – с честью или героической смертью.

Он хотел продолжить свою речь, но предпочел не делать этого, глядя на дам за столом, а вместо этого поднял свой бокал и выпил за тестя.

– Я не хочу всерьез принимать твои слова, дорогой Альфонс, – признался фон Хагеманн. – Я вижу, что ты в душе тяжело переживаешь происходящее, что, к сожалению, случается со многими молодыми людьми, не знакомыми с военной подготовкой, а знающими только жизнь изнеженного бюргера. Военное дело, мой дорогой Альфонс, – нелегкое дело, тут необходимы здоровый дух в здоровом теле, сила воли и дисциплина. Только благодаря своей дисциплине немецкая армия превосходит все другие армии в мире.

Он говорил все громче и громче, покраснело не только его лицо, но и шея. Замолчав, он снова вздернул подбородок, выдвинул вперед нижнюю челюсть и огляделся кругом, нет ли еще каких-нибудь возражений. Иоганн Мельцер откинулся на спинку стула, чтобы Ханна могла убрать пустую тарелку. Альфонс Бройер смотрел прямо перед собой неподвижным взглядом. Казалось, у него на языке вертелись всевозможные варианты ответа, но он, очевидно, был полон решимости не разжигать семейную ссору в день рождения своей тещи. Однако Китти вовсе не испытывала подобных опасений.

– Странно, – сказала она, промакивая губы тканой салфеткой. – Если мы не уступаем, почему мы до сих пор не победили? Я не могу этого понять, дорогой Кристиан. Это, конечно, потому что я всего лишь женщина. Представь, когда-то я действительно верила, что эта глупая война закончится через три месяца, но вот уже два года как она не кончается.

Фон Хагеманна не на шутку распалила эта наивная женская болтовня, на которую он теперь – в конце концов, не мог же он игнорировать Китти или запретить ей говорить – должен был ответить со всей подобающей вежливостью.

– Моя дорогая Китти, причин тут много, и их нелегко понять женщине. Для этого необходимо знание военного дела.

– Ты, конечно, прав, – кивнула Китти, поправляя с позволения мужа его галстук. – Я считаю, что если план битвы имел результат, то объяснить его очень легко, но если план не сработал, все становится ужасно сложно, потому что каждый из участников считает, что виноват другой. Не так ли, папа?

После этих слов наступило неловкое молчание, фон Хагеманн постарался выдавить из себя снисходительную улыбку, в то время как Иоганн Мельцер сдержал усмешку.

– Мои дорогие гости, – раздался голос Алисии. – Я рада приветствовать в своем доме еще двух гостей. Господин доктор Грайнер и его коллега доктор Мёбиус оказали мне честь и оставили свою работу в лазарете.

Все поднялись, чтобы поприветствовать прибывших – более подходящий момент для их появления было бы трудно придумать, потому что Риккарда фон Хагеманн как раз поджала губы и уже была готова поддержать своего мужа. Теперь разговоры о смысле или бессмысленности войны были на время прекращены. Эльза и Августа принесли стулья, в то время как Ханна положила на стол приборы. Вместе с докторами пришла и Тилли, дежурившая в госпитале.

– Желаю тебе счастья и благодати, дорогая тетя! – Она расцеловала Алисию в обе щеки. – И, пожалуйста, не сердись, я не успела переодеться.

На ней было простое темно-синее хлопковое платье, она сняла только белый фартук. Туфли ее тоже не подходили для торжества. Однако Китти заверила ее, что в этом платье она выглядит просто потрясающе, так как оно прекрасно контрастирует с ее светлыми волосами.

– И вообще, я нахожу, что в последнее время ты выглядишь намного… взрослее, – продолжила болтать Китти и посмотрела на Элизабет, которая сначала нахмурилась, но затем кивнула. – Ты превращаешься в соблазнительную красавицу, моя дорогая, – заметила Китти. – Садись рядом со мной, Тилли. Тебе вовсе не обязательно краснеть. Не правда ли, Мари? В Тилли есть что-то от маленькой русалки. Может быть, ты станешь моей моделью, Тилли? Я нарисую тебя на скале с распущенными волосами и рыбьим хвостом у синего моря.

Тилли была смущена множеством комплиментов, но больше всего ее смутил безмятежный взгляд молодого врача. Доктор Мёбиус сидел напротив нее, он вежливо ответил на вопросы Гертруды Бройер о ее боли в пояснице, то и дело посматривая на девушек. Конечно же в первую очередь он должен был обратить внимание на Китти: она всегда привлекала внимание представителей противоположного пола, но Мари заметила, что он пристально смотрит на Тилли Бройер. К тому же выражение его лица говорило о том, что он ее внимательно слушает.

«Да, он, без сомнения, привлекательный мужчина, – подумала Мари. – Серые глаза, которые кажутся очень светлыми из-за черных волос, красиво изогнутые брови, прямой нос, аккуратная, ухоженная бородка. Изящные руки, как у пианиста. Элизабет рассказывала, что он был выдающимся хирургом».

Еще до того, как подали второе, Иоганн Мельцер поднялся, чтобы произнести краткую речь. Это был долг, который он выполнял не слишком охотно, ведь супружеские отношения не всегда были гармоничными, но он, разумеется, виду не подал. Мари пришлось похлопать Ханну по плечу, иначе от волнения та не успела бы вовремя наполнить бокалы гостей.

– Давайте поднимем бокалы, несмотря на ливень, несмотря на войну, и чокнемся за день рождения. И пусть на вилле будет еще много таких радостных праздников – в лучшие, мирные времена.

Выпили за благополучие Алисии, затем за императора и многострадальное отечество. За победу немецких войск на востоке и западе.

– Давайте выпьем прежде всего за мир и освобождение, за счастливое возвращение наших солдат домой, – произнес тост его преосвященство Лейтвин, и это были те слова, которые хотели услышать от него большинство из присутствующих.

Мари на мгновение закрыла глаза, чтобы представить смеющееся лицо Пауля, и выпила за него. «Скоро, – подумала она, – скоро ты снова будешь со мной».

– …победоносный мир, – успел добавить Кристиан фон Хагеманн, и тут же Китти громко воскликнула, что ей все равно – победа это будет или поражение, главное, чтобы война наконец-то закончилась.

– Вы совершенно правы, фрау Бройер, – поддержал ее доктор Мёбиус, тем самым дистанцировавшись от Хагеманна. – Эта война уносит бесконечное количество человеческих жизней. Я знаю коллег, которые готовы сами воевать, лишь бы не иметь дело с ужасающими последствиями боевых действий.

Августа помогла Ханне подать основное блюдо, которое состояло из клецок, краснокочанной капусты и жареного гуся – семья фон Мейдорнов прислала коробку с продуктами на день рождения Алисии. Было совершенно разумно доверить этот драгоценный груз не работникам железной дороги, а передать его с хорошим знакомым, ехавшим в Мюнхен на лошадиной повозке. За трапезой разговоры почти полностью смолкли.

Прежде всего чета фон Хагеманн начала усердно поглощать гусиное жаркое, оба медика и его преосвященство не отставали и тоже с большим аппетитом вкушали блюдо.

– В наши дни нечасто кладут на тарелку такую птицу, – одобрительно произнес доктор Грайнер. – А как она приготовлена! Я могу сказать – это настоящий деликатес. Огромная похвала повару!

Ханна, ожидавшая указаний возле двери, сделала реверанс, как бы представляя весь персонал кухни.

После разговорились о будничных делах, про детей, хвалили музыкальный кружок, а доктор Грайнер весело рассказывал о своих – давно минувших – студенческих годах. Через некоторое время Алисия пригласила своих гостей в красную гостиную, где к чашечке мокко был подан десерт. В распоряжении гостей была и курительная комната, но составить компанию хозяину дома решили только доктор Грайнер, Эдгар Бройер и Клаус фон Хагеманн. Его преосвященство, доктор Мёбиус и Альфонс Бройер предпочли остаться с дамами, тем более что две кормилицы теперь несли детей вниз. Додо, как всегда, была в хорошем настроении, Лео заерзал, потому что его разбудили, а пятимесячная Генриетта рассматривала все вокруг настороженными, удивленными глазами. Отец посадил свою дочь на колени и не выпускал весь вечер.

– Ну какой там наследник! – смеялся он, в то время как малышка липкими пальцами ощупывала его очки. – Я мечтаю еще как минимум о двух таких же миленьких девочках. Они должны быть такими же очаровательными, как моя Китти. Ну а потом пусть будет и мальчик.

– О, боже мой, – застонала Китти. – И я должна произвести на свет еще троих? От моей фигуры и так уже ничего не осталось.

– Что за чушь ты говоришь, моя дорогая. Ты прекрасна, как никогда.

Мари посмотрела на Элизабет, которая нежно играла с Додо. Ей было больно от того, что именно Лиза не могла забеременеть. Ну а Лео, как и следовало ожидать, баловала бабушка.

– Мама, прошу тебя! – воскликнула Мари. – Не давай Лео больше одного кусочка торта.

– Но сегодня мой день рождения, и, в конце концов, мальчик так любит торт.

Тилли тихо беседовала с доктором Мёбиусом, она говорила с серьезным видом и смотрела на него широко открытыми глазами, как будто ждала его решения. «Наверное, они разговаривают о ком-то из пациентов», – подумала Мари. Какой же все-таки усердной была Тилли и как честно она выполняла свой долг.

– Ты это видела? – прошептала ей на ухо Китти. – У них что-то завязывается. Готова поспорить на свою лучшую шубу, что наша Тилли влюблена в этого симпатичного доктора.

– Ах, Китти! – укоризненно посмотрела на нее Мари.

– Определенно, Мари. Лиза тоже так думает. Она наблюдала за ними в лазарете.

Около девяти вечера гости стали прощаться, первыми пожелали приятного вечера супруги фон Хагеманн. Его преосвященство Лейтвин и доктор Грайнер вскоре тоже засобирались.

– В нашем возрасте нужно выспаться, – пошутил врач, изрядно приложившийся к вину.

– Милые дамы… уважаемый господин директор… это было для меня радостью и большим удовольствием. А по дороге домой буду просить Всевышнего простить мне грех чревоугодия и пьянства.

Чуть позже покинул общество доктор Мёбиус: у него было ночное дежурство в лазарете. Через два часа должна была заступить на дежурство и Элизабет. Она оказалась заботливой санитаркой, не теряющей самообладание даже в самых серьезных ситуациях. Кто бы мог подумать…

– Ты распаковала все подарки, мама? – спросила Мари.

– Не знаю.

На какое-то время в красном салоне снова стало оживленно: Августа принесла подарки, и Алисия начала распаковывать их под любопытными взглядами наблюдавших. Стены наполнились радостным смехом, восхищенными возгласами и дурацким хихиканьем. Алисия получила в подарок вышитые носовые платки, шелковую вечернюю сумочку, несколько маленьких брошек с драгоценными камнями и всевозможные безделушки. Венцом была фигурка чернокожего мальчика в набедренной повязке, сидящего верхом на крокодиле – ее можно было использовать в качестве пресс-папье.

– Боже мой, как же это безобразно!

– Нет, как мило, почему мне никто не дарит ничего подобного?

– Ну, это ты можешь подарить тете Хелене на Рождество.

Мари рассмеялась. Вечер получился на редкость удачным.

Тем временем Эдгар Бройер и Иоганн Мельцер сидели в курительной, запивая свой мокко французским коньяком, который Альфонс принес в качестве подарка. Эти два человека знали друг друга много лет, у них был даже совместный бизнес, а сейчас Мельцер снова взял кредит в банке Бройера для оплаты новых машин.

– И как продвигаются дела?

– Хорошо, – ответил Мельцер. – Первые тюки уже готовы к отправке. Теперь мы собираемся сделать наши ткани более привлекательными – будем печатать на них узоры. Однако для этого нам не хватает гравировки на новых валиках, старые узоры плохо ложатся на бумажные ткани.

Бройер удовлетворенно кивнул и потянулся к предложенному десерту. Торт они есть не стали, но полакомились сахарными сердечками.

Мельцер охотно разъяснил, что существует огромный рынок бумажных тканей, из которых можно шить – в зависимости от качества ткани – практически все что угодно – от подгузников и корсета до униформы, рюкзаков и противогазов для лошадей. Стирать эти вещи, к сожалению, нельзя, но в этом отношении еще многое можно усовершенствовать.

– Я слышал, сейчас на фабрике работают даже военнопленные.

– Верно, – ответил Мельцер. Некоторые виды работ женщины и старики просто не могут выполнить, например, поднимать тяжелые бумажные рулоны и вывозить тюки с тканью. Даже внизу, у паровой машины, Мельцер предпочел бы видеть не изможденных стариков, а молодых парней. Правда, их надо кормить, а едят они в три горла, что довольно накладно. – Кроме того, к ним приставлены охранники, солдаты тыла, которые следят за тем, чтобы никто из пленных не сбежал. Спят они не здесь, а на механическом заводе.

Бройер задумчиво кивнул и некоторое время молчал, сидя в кресле. Затем он наклонился вперед и осторожно поглядел на дверь: не подслушивает ли кто-нибудь из слуг.

– Послушай, Иоганн, – прохрипел он. – Меня радует то, что происходит с твоей фабрикой. У меня дела идут не так хорошо.

Мельцер озадаченно посмотрел на него. До него уже доходили слухи, что банкирский дом Бройера долго не продержится. В этом не было ничего удивительного – многие банки столкнулись с трудностями, война истощила капитал, иностранные операции стали невозможны, а внутренняя экономика была в упадке.

– Ничего, все образуется. – Мельцер ободряюще похлопал Эдгара Бройера по плечу. – Ну, когда же закончится эта проклятая война.

16

Мария Йордан расстелила на кровати голубое шелковое вечернее платье, прикидывая, какие швы ей придется распарывать. Ткань была нежной и дорогой, настоящий китайский шелк – такого сейчас нигде не купишь. Какое счастье, что молодая жена Хагеманна похудела, а не прибавила в весе, потому что из швов больше ничего нельзя было выпустить. Ушить платье было несложно: для этого достаточно обладать хорошим глазомером и ловкостью рук. Она села на стул у окна, взяла специальный нож и начала распарывать швы на талии. В комнате было прохладно, на улице задувал ноябрьский ветер, а печь оставалась холодной. Мария Йордан натянула поверх блузки вязаный шерстяной жакет, но руки все равно мерзли. Было неприятно работать шершавыми от холода пальцами, особенно когда имеешь дело с шелком, потому что тонкая ткань прилипала к каждой, даже самой маленькой неровности кожи.

– Герти! – раздалось в салоне. – А что с завтраком?

Молодая госпожа фон Хагеманн провела в своей квартире, вопреки правилам, два дня и две ночи и – о чудо – даже выплатила непогашенную зарплату горничной и камеристке. И даже деньги на домашнее хозяйство отпустила, и, кажется, заказала уголь. Вчера днем, когда Мария Йордан шила на вилле, Августа по секрету сказала ей, откуда пришло денежное благословение: Элизабет фон Хагеманн разговаривала со своим деверем Альфонсом, и тот, вероятно, одолжил ей определенную сумму. Однако Альфонс Бройер снова был на войне, так что бюджет фон Хагеманнов вскоре оскудеет.

– Мне очень жаль, любезная госпожа, – пропищала Герти. – Но я всегда обжигаю пальцы, когда переливаю кофе. А хлеб такой твердый, что можно сломать руку.

«Ну и растяпа», – подумала Йордан, приподнимая платье, чтобы посмотреть, насколько еще разрезать шов. «Это простенькое платьишко старомодно», – заявила нахальная Китти Бройер во время недавнего визита, а после добавила, что для Элизабет лучше бы сшить что-нибудь новенькое, что она подписалась на журнал мод, в котором были представлены совершенно новые цвета и фасоны. Если Элизабет захочет, то она одолжит ей…

– Боже мой, Герти, – занервничала госпожа. – Почему у тебя черствеет хлеб? Его надо класть в холщовый мешочек и в хлебницу.

Мария Йордан ясно могла представить, как Герти сейчас как ни в чем не бывало передернула плечами и притворилась, что слышит это в первый раз.

– Простите, госпожа. Возможно, это потому, что у нас нет поварихи, иначе ничего подобного не произошло бы.

Фрау фон Хагеманн, конечно, была возмущена этим дерзким ответом, особенно когда Герти добавила, что она всего лишь горничная, а не прислуга на кухне, но ничего не сказала. Дверь в коридор хлопнула, вероятно, Герти была снова отправлена на кухню.

Некоторое время все было тихо. Мария Йордан, облизывая палец, собрала оставшиеся нитки с шелковой ткани, а затем, поежившись от холода, поправила шерстяной жакет. Если угля так и не будет, можно пустить на растопку старую кухонную скамью, изъеденную жучками и готовую в любой момент развалиться.

– Мария?

– Да, милостивая госпожа. Я сейчас приду.

О, как она ненавидела, когда ее беспокоили посреди работы. Теперь ей пришлось отложить в сторону ножницы, подушечки для иголок, метр, ткань и все остальное. Потом уйдет много времени на то, чтобы снова все достать и продолжить работу.

Элизабет фон Хагеманн сидела за столом и завтракала. Завтрак состоял из хлеба, заменителя жира, джема, небольшого кусочка сыра и желудевого кофе. Настроение ее, похоже, было не из лучших – был ли этот факт связан с письмом полевой почты, лежащим рядом с тарелкой, Мария Йордан понять не могла. По крайней мере, письмо казалось довольно коротким, майор не любил романтических излияний.

– Как обстоят дела с моим вечерним платьем, Мария?

– Я только что начала распарывать швы, любезная госпожа.

– Прекрасно. Оно понадобится мне на следующей неделе. Мы с моей сестрой собираемся пойти в оперу.

Это было давно известно Марии Йордан. Китти Бройер смертельно скучала с тех пор, как ее муж снова ушел на фронт, она посещала благотворительные мероприятия, ходила в оперу, и – Эльза по секрету сказала ей на ушко – ее даже видели на мероприятии, организованном социалистами. В сопровождении своей свекрови! У всех уже давно сложилось не самое лучшее мнение о Гертруде Бройер. Она вышла из простой семьи, говорили, что ее отец работал в магазине колониальных товаров. То, что эта женщина притащила дочь фабриканта Мельцера на собрание социалистов, было просто невероятно.

– Я уверена, что работа того стоит, госпожа. Вы будете выглядеть в этом платье совершенно очаровательно…

Элизабет не стала отвечать на комплимент, лишь рассеянно кивнула, а затем сказала Марии, чтобы она прислушивалась к звонку: сегодня днем придет угольщик. Уголь надо отнести в подвал, ключ висит на крючке рядом с дверью.

– И хорошенько заприте подвал, Мария. Вы ведь знаете, что ночью уголь могут легко украсть.

Мария Йордан уже привыкла выполнять работу, которая не входила в обязанности камеристки: ей ничего не оставалось, как смолчать. Она никак не смогла бы прожить на то, что получала за несколько часов работы на вилле.

– Слушаюсь, госпожа. Вы вернетесь сегодня вечером или переночуете на вилле?

Элизабет погрузилась в чтение письма, прочитала несколько строк, нахмурив брови, а затем рассеянно взглянула на Марию Йордан.

– Что? Нет, я проведу две ближайшие ночи на вилле. У меня ночное дежурство в лазарете.

– Хорошо, госпожа.

– Теперь можете продолжать шить. Потом мне понадобится черная бархатная шляпа с широкими полями и пальто. И, боюсь, еще боты.

Мария Йордан прошла в спальню, села у окна и взялась за вечернее платье. Не стоило начинать, так как тут же пришлось встать, чтобы принести госпоже верхнюю одежду. Какие потрясающие перспективы! Она часами будет мучиться с этим шитьем, потом придется спуститься в подвал с грязными тележками для угля, а вечером она будет сидеть одна в гостиной, в то время как Герти будет развлекаться наверху со своим Отто в их общей спальне. Отто был подмастерьем у сапожника, до сих пор его не призвали в армию, так как у него якобы было что-то с легкими. Болезнь легких никак не сказалась на его мужских инстинктах – напротив, каждый вечер тощий сапожник доказывал, что полон сил и энергии. По крайней мере, если верить хвастливой болтовне Герти.

– Мария? Мне нужны пальто и шляпа.

– Иду, милостивая госпожа.

Посмотрев в окно, она увидела, как Элизабет фон Хагеманн шла по улице, с трудом преодолевая порывы ветра. По тротуару плыли серые осенние листья, под голой кроной дерева собралась кучка подростков – они делили что-то между собой. Может, украли хлеб в пекарне. Марию Йордан до глубины души поразило то, как эти невинные существа стояли, прижавшись друг к другу, оборванные и замерзшие, чтобы разделить добычу. Но почему же? Да потому что они были голодными. Что же за время пришло?! Что же творится в мире?!

Она оставила свою работу и пошла к Герти в кухню, где еще тлел огонь в очаге и можно было согреть пальцы. Герти пустила в расход потрескавшуюся стенку комода – другого топлива для растопки пока не было.

– Долго я здесь не выдержу, – болтала Герти. – Отто мне уже не раз говорил, чтобы я уходила. В первую очередь из-за зарплаты, которую вечно приходится ждать. Он женится на мне, если я уйду отсюда.

– А ты уверена? – Йордан недоверчиво подняла брови. Она много раз слышала, как некоторые говорили: «Он хочет на мне жениться», но из этого ничего не выходило. – Может, мне снова погадать тебе на картах?

Герти только открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент зазвонил колокольчик, и Мария Йордан побежала открывать. Слава богу – явился угольщик! По крайней мере, сегодня вечером у нее в комнатке будет тепло.

Однако открыв дверь, она увидела барона фон Хагеманн и его супругу. Оба были одеты по-зимнему и сильно пахли нафталином, который использовали, чтобы защитить вещи от моли.

Мария Йордан сделала легкий поклон и кисло улыбнулась. Если господа собирались тут пообедать, то они жестоко ошиблись адресом.

– Добрый день, госпожа баронесса, господин барон…

Риккарда фон Хагеманн и бровью не повела, пройдя мимо Марии Йордан, как будто ее вообще тут не было. Ее муж сначала остановился на пороге, потом вздохнул и вошел в коридор.

– Доброе утро, фройляйн Йордан, – поприветствовал он, пытаясь придать своему голосу дружелюбный тон. – Моя невестка дома?

– К сожалению, нет, господин барон. У фрау фон Хагеманн дежурство в лазарете. Мы ожидаем ее послезавтра.

Мария Йордан уже предвкушала, как увидит скисшее лицо баронессы, но Риккарда фон Хагеманн восприняла это известие спокойно:

– Хорошо, – Она критически оглядела старомодное зеркало в прихожей, под которым стоял комод в стиле бидермайер. – Это как нельзя кстати. Нам ни в коем случае не хотелось бы, чтобы у Элизабет были из-за нас какие-то неудобства.

– Конечно, – кивнула Йордан, не уловив смысл только что услышанных слов. Казалось, эти двое собирались уйти прямо сейчас. Вот и хорошо.

– Иоганн! – крикнул Кристиан фон Хагеманн резким командным голосом. – Теперь неси оба ящика наверх.

– Что вы тут стоите? – сказала Риккарда фон Хагеманн, сердито глядя на Марию Йордан. – Идите вниз, там много всякой поклажи. А что с горничной? Где она?

Мария Йордан все еще стояла как вкопанная, думая, что все это просто дурной сон. Ящики. Багаж. На лестничной клетке слышно было чье-то сопение и оханье.

– Почему здесь так холодно? – возмутился Кристиан фон Хагеманн, открыв дверь в гостиную. – Что, никто не топит печи?

Герти заглянула в полуоткрытую дверь. На ее узком лице отразился ужас, становившийся все сильнее с каждой минутой.

– А вот и она! – воскликнула Риккарда фон Хагеманн. – Давай-давай, малышка. Внизу куча багажа, это все нужно отнести наверх. И не дай бог если ты уронишь хоть одну коробочку. Ты поняла меня, Дорте?

– Я… меня зовут Герти, – запинаясь, произнесла горничная.

– Кого интересует, как там тебя зовут, – съязвила баронесса. – Делай свою работу. Иди за вещами, пока их не украли!

Герти бросила на Марию Йордан умоляющий взгляд, но та лишь пожала плечами, давая понять, что она тоже не понимает, что именно происходит прямо у нее на глазах.

– Вы… Вы намерены остаться здесь надолго? – осторожно спросила Йордан.

Риккарда фон Хагеманн сделала вид, будто совсем не слышала вопрос, и вломилась в кабинет своего сына. Было слышно, как она начала ругаться из-за пыли на письменном столе.

– Мы будем жить здесь с сегодняшнего дня, фройляйн Йордан, – объяснил Кристиан фон Хагеманн со снисходительной улыбкой, не допускающей никаких возражений.

Мария Йордан была уже далеко не юной девушкой и знала, что жизнь таит в себе всевозможные сюрпризы. Хорошие и не очень хорошие. Этот же сюрприз был из разряда тех, хуже которых было сложно придумать.

– Мне жаль, но мы не знали об этом, господин барон. Госпожа ничего нам не сказала.

Он даже не подумал ответить ей, а прошел в гостиную, чтобы осмотреть печь. Было ясно: совершалось настоящее нападение. «Бедная Элизабет, я уверена, не имеет ни малейшего представления о том, что эти мерзавцы поселились у нее». – Мария Йордан испытывала глубокую солидарность со своей молодой хозяйкой, но в одиночку она была не в силах противостоять господам. На Герти она не могла опереться. Вот если бы тут была фрау Шмальцлер! Или фрау Брунненмайер. Августа тоже могла бы дать отпор. Однако ни одной из них здесь сейчас не было…

Мысли Марии Йордан замерли при виде мужчины, который теперь шаг за шагом поднимался по лестнице. Это был костлявый старик с седыми волосами до подбородка, его изможденное лицо и глубоко запавшие глаза пугали. Никогда раньше она не видела такой зловещей фигуры. Темный костюм болтался на теле слуги, на левом плече он нес большой деревянный ящик. Он слегка подпер его рукой и, казалось, ничуть не устал от того, что тащил эту ношу.

– Это в кабинет, Иоганн! – приказал барон, а затем повернулся к обеим женщинам:

– А вы чего ждете? Ну давайте, вперед!

Мария Йордан предпочла не пререкаться и подчинилась. Она нарочито медленно спустилась по лестнице, схватила хотевшую проскользнуть мимо нее Герти за руку и процедила, чтобы та тоже не торопилась.

– А если в самом деле что-то украдут? Тогда в этом виноваты будем мы, Мария.

– Кому нужно это барахло!

– Да люди же воруют, как воронье, ты и сама это знаешь!

Внизу, в коридоре многоквартирного дома, они нашли несколько плохо перевязанных картонных коробок, две источенные молью дорожные сумки, маленькое кресло с красной грязной бархатной обивкой и четыре шляпные коробки.

– И это все пожитки госпожи баронессы? – размышляла Мария Йордан. – Ну да, надеюсь, они не притащили с собой каких-нибудь насекомых.

– Но моль-то у них определенно есть. – С отвращением Герти ухватилась за сальную кожаную ручку дорожной сумки.

– А может, и клопы, и вши, – со злостью добавила Мария Йордан, похлопывая по креслу, от которого поднялось целое облако пыли. Вот вам, пожалуйста. Сами по уши в грязи, а ворчат из-за пыли на столе.

На лестнице послышались шаги, скрипнули половицы. Это, должно быть, шел Иоганн, их слуга – он пыхтел и надрывно кашлял, а затем сплюнул.

– Фу, как противно, – прошептала Герти. – Клянусь тебе, Мария, что больше не останусь здесь ни на один день. Еще не хватало, чтобы здесь работал этот ходячий скелет.

– Да, в нем что-то есть от привидения, правда? – произнесла Мария Йордан, подогревая ее страхи. – А где они его разместят? Скорее всего, наверху, под крышей, прямо рядом с нашей комнатой.

– Да ни за что на свете, – прошептала Герти. – Уж лучше я проведу ночь в городском саду под открытым небом.

– И ты правильно сделаешь. Окажется, что он к тому же сомнамбула и бродит ночью по дому.

– Замолчи же, наконец, Мария. Он ведь может нас услышать!

Действительно, на лестнице показалась фигура старого слуги. Похоже, он был совершенно глухим, поскольку одарил их улыбкой, которая обнажила отсутствие одного верхнего переднего зуба. Какими-то до странности скованными движениями он взвалил на себя две коробки и понес свой груз вверх по лестнице.

– Ну, давай уже покончим с этим.

Они нагрузили себя дорожными сумками и коробками, чтобы потом затащить их в квартиру. Пришлось трижды подниматься и спускаться по лестнице, чтобы уберечь багаж фон Хагеманнов от воров.

Если они надеялись, что после этого их оставят в покое, то они ошибались. В квартире теперь хозяйничала баронесса, а ее супруг, который не любил возиться с поклажей, удалился в кабинет. Он сидел в обитом красной тканью кресле, стеганое одеяло покрывало его ноги, он подремывал. Его окружали сдвинутые шкафы, снятые со стен картины, превращенный в кровать диван, перерытые простыни и скатерти молодой фрау фон Хагеманн. Иоганн в точности как заведенный часовой механизм исполнял указания своей госпожи, не произнося при этом ни единого слова. А, может быть, он просто стал немым? Мария Йордан распаковывала коробки со старомодными платьями и пальто, бельем, дырявыми носками, стоптанными туфлями. Да, фон Хагеманны на самом деле были совершенно нищими, и их вообще-то можно было бы пожалеть, но из-за их наглости Мария Йордан не испытывала к ним никакого сочувствия. Ей было жаль только свою молодую хозяйку, которой теперь придется делить квартиру с назойливыми родителями мужа. Можно было предположить, что майор полностью встал на сторону своих дорогих родителей.

– Здесь нужно протереть. Ковер подмести. Занавески завтра постирать. И почему печь не горит?

– Уголь кончился.

– Тогда позаботьтесь о дровах!

Герти пришлось готовить обед, в то время как старик Иоганн с невозмутимым видом разламывал деревянную скамейку на кухне. Он делал это скованными резкими движениями. Возможно, у него был ревматизм, а может быть, за десятилетия службы у фон Хагеманнов он превратился в живого робота.

– Прислуга Элизабет никуда не годится, – услышала Мария Йордан недовольный голос баронессы, доносящийся из гостиной. – Слуг надо хорошенько наказать.

Герти вообще не торопилась с едой, в конце концов, она здесь не повариха. Господам пришлось довольствоваться тем, что принесли с кухни. Разваренный картофель, кусочек сыра и банка соленых огурцов.

Мария Йордан не стала дожидаться, пока супруги фон Хагеманн выскажутся по поводу этой скромной трапезы. Она поднялась в мансарду, которую занимала вместе с Герти, надела пальто и шляпу. Когда она на цыпочках спустилась по лестнице, то услышала, как ругалась баронесса. В ее ругань вклинивался пискливый голосочек Герти, тихий, но настойчивый – она отнюдь не собиралась дрожать от страха перед госпожой.

«Бедная Герти, – подумала Мария Йордан. – Даже если этот Отто женится на ней – что хорошего из этого выйдет?» Но что поделаешь – ей нужно было думать в первую очередь о себе самой.

Ей предстояло пройти до виллы приличный отрезок пути, и она очень сожалела, что из-за нехватки электроэнергии во время войны движение трамвая было ограничено. Она шла мимо храма Святых Ульриха и Афры в направлении Якобервалл, в лицо ей дул сильный ветер вперемежку с мелким дождем, что было совсем некстати. Как глупо! Надо было накинуть дождевик, но возвращаться на квартиру отчаянно не хотелось. Было ли вообще разумно то, что она задумала? Она остановилась, когда ветер чуть не сорвал с ее головы шляпу, и пошла дальше. «Надо действовать осторожно, – подумала она. – Молодой хозяйке, несомненно, будет неловко, если кто-нибудь из персонала или даже членов семьи узнает эту новость, к тому же я в долгу перед ней. Да, она не всегда была добра ко мне, это так. Однако она из семьи Мельцер, и она взяла меня к себе камеристкой».

Когда Йордан добралась до ворот Святого Якова, дождь полил так, что ей пришлось укрыться внутри. Мимо нее в город промчались два груженых фургона. И хотя груз был прикрыт, она смогла разглядеть, что везли репу. Репу, из которой варили вместе с картофелем и морковью айнтопф. Немного постояв, она все-таки решила, несмотря на дождь, двигаться дальше: все равно промокла, так что уж лучше идти, чем стоять и мерзнуть на сквозняке.

Промокшая насквозь, она добралась до виллы и позвонила в служебный флигель. Ждать пришлось долго. Еще чуть-чуть – и она бы просто окоченела от холода. Наконец подошла Ханна и открыла дверь.

– Входите скорее, фройляйн Йордан. Я тороплюсь.

Она оставила дверь нараспашку и побежала на кухню, где Брунненмайер разливала в тарелки густой айнтопф. Ага, значит в лазарете раздавали обед. Йордан принюхалась: она вынуждена была признать, что Брунненмайер мастерски умела готовить и из простых картошки, морковки, сельдерея и кусочка сала могла сделать изысканнейшее блюдо.

– О, боже мой, Йордан, вы промокли до нитки! – воскликнула Фанни Брунненмайер. – Что вы вообще здесь делаете сегодня? Я думала, вы приходите только по понедельникам, средам и пятницам, а сегодня четверг.

Мария Йордан быстро сняла насквозь промокшие пальто и шляпу.

– Я помогу вам отнести тарелки с супом!

Повариха была настолько ошарашена этой необычной готовностью помочь, что просто онемела и уставилась на Йордан, словно пытаясь понять, не заболела ли та.

– Вы простудитесь.

– Ну что вы, неважно.

Из комнат прислуги можно было попасть прямо в больничную палату, где Ханна уже поставила на стол две супницы. Одна молоденькая медсестра наливала половником суп в маленькую миску, втыкала в него ложку и клала сверху ломоть хлеба. Мария Йордан поставила тарелки с дымящимся супом на стол и огляделась. Кровати стояли в два длинных ряда, разделенных центральным проходом. Повсюду были ширмы, сделанные из простыней, которые вешали на натянутую веревку. Вчера привезли пятнадцать новых пациентов, все они были прикованы к постели, некоторые получили такие тяжелые травмы, что никто не знал, выживут ли они вообще. Много душевных сил уходило на то, чтобы заботиться об этих бедных молодых парнях, подбадривать их и – когда конец был совсем близок – сидеть у их постели. Мария Йордан не знала, сможет ли она найти в себе столько сил, но ее юная хозяйка Элизабет, как оказалось, была способна на это. И кто бы мог подумать… Наконец она появилась из-за натянутой простыни, держа в руках пустую миску и кружку, и направилась к столу, чтобы разложить новые порции, но заметив Марию Йордан, удивленно свела брови.

– Что, разве сегодня уже пятница?

– Я пришла раньше, милостивая госпожа, – тихо вымолвила Мария Йордан. – Произошло нечто неожиданное.

– Позже, – сказала Элизабет и удалилась с двумя наполненными мисками.

Йордан решила подождать ее в кухне. Она помогла Ханне накрыть стол для медсестер и обслуживающего персонала, но когда Брунненмайер спросила ее, не хочет ли она пообедать со всеми вместе, она с благодарностью отказалась и побежала в больничную палату.

– В чем дело? – нетерпеливо спросила Элизабет.

– На пару слов, милостивая госпожа. Можем ли мы поговорить где-нибудь наедине?

Элизабет недовольно вздохнула, но затем все же открыла дверь процедурного кабинета, свободного во время обеденного перерыва.

– Так в чем дело? У меня не так много времени, Мария.

Дело конфиденциальное, и сообщить о нем нужно было тонко и деликатно. В этом отношении Мария Йордан оказалась неподготовленной, она описала все происходящее в квартире со всеми подробностями, о которых ей, вероятно, лучше было пока умолчать.

– Они сдвинули мебель? Опустили шторы? Заняли нашу спальню?

– Что я вам скажу, госпожа. Ваша свекровь даже перерыла все ваше белье. К сожалению, я не могла этому помешать, но я просто вскипела от негодования, клянусь. А потом этот странный слуга, который выглядит, как живой мертвец.

– Ах, вы имеете в виду Иоганна? Да он совершенно безобидный. Работает на Хагеманнов уже почти пятьдесят лет.

– Он разрубил скамейку топором. – Элизабет больше не слушала. Она села на табурет и положила руку на лоб, так что Мария Йордан уже забеспокоилась, что она упадет в обморок. – Боже мой, я должна была сообщить вам это как-то более бережно, но я сама пришла в ярость… Я принесу вам стакан воды, госпожа.

– Ерунда!

Элизабет энергично замотала головой, затем выпрямилась и сделала глубокий вдох. У нее нет ни времени, ни желания ссориться со своими родственниками.

– Если Риккарде и Кристофу нужна эта квартира, я не могу отказать им. Однако я, конечно, не готова жить там вместе с ними. Ни один человек не может требовать от меня этого.

– В этом вы совершенно правы, госпожа.

– Мое место здесь, Мария, – продолжила Элизабет. – Здесь, с этими несчастными молодыми людьми, которые пожертвовали ради отечества своими силами и здоровьем. Никогда еще за всю свою жизнь я не выполняла столь высокую задачу, и с этого момента я намерена посвятить себя ей целиком.

Она торжествующе посмотрела на Марию Йордан, которая вздохнула с облегчением. Совершенно очевидно, что Элизабет фон Хагеманн поборола ступор и была готова вновь вернуться к делам.

– Это означает… что? – спросила Мария Йордан, уже предугадывая ответ.

– Пока мои родственники живут на Бисмаркштрассе, я перееду в свою комнату на вилле. Позаботьтесь, пожалуйста, о том, чтобы моя одежда и другие личные вещи были доставлены на сюда.

– А… могу я тоже вернуться с вами на виллу?

Элизабет уже положила руку на ручку двери, но теперь остановилась и обернулась.

– Я не могу принять это решение. Вам надо поговорить с моей золовкой.

17

– Как ты могла?!

Мари отчаянно замотала головой. Увы, она должна была, но не смогла это предугадать. Китти была Китти – она всегда делала то, что диктовали ей чувства. А чувства Китти часто были весьма противоречивы.

– Не устраивай истерику, Мари, – отмахнулась Китти. – В конце концов, это было не письмо. Всего несколько слов, которые я набросала на бумаге… фразы вежливости… По сути, это было ничто.

Она потуже затянула шерстяной платок, который предусмотрительно дала ей Алисия. На вилле экономили: красный салон отапливался только вечером и совсем недолго. Внизу в лазарете был устроен открытый камин, чтобы больным не приходилось мерзнуть, но огонь давал мало тепла, а дров пожирал много. Зато тепло, поднимавшееся через вентиляционное отверстие, прогревало часть верхних помещений.

– Если бы на самом деле ничего не было, дорогая Китти, то, наверное, он бы на это не ответил, не так ли?

Китти глубоко вздохнула и посмотрела в окно. Стояло утро, небо тяжелым серым бархатом висело над городом, в парке над лужайками танцевали первые снежинки. Скоро Рождество, магазины в городе уже празднично украшены, хотя ассортимент в них был очень скудным.

– Ты же знаешь мужчин. – Она пожала плечами. – Дай им мизинец… О боже, да это был даже не мизинец. Не намек. Дружеский привет. С надеждой на выздоровление.

Мари казалась себе строгой гувернанткой. Ей не нравилась эта роль, она никогда не хотела играть ее, но Китти, ее легкомысленная, милая золовка, просто принуждала ее к этому. Китти рядом нужен был человек, обладающий способностью здраво мыслить, но Альфонс, который обычно молча и с любовью справлялся с этой задачей, снова был на передовой. Во Франции. Где-то далеко на западе…

– А ты написала Жерару, что теперь ты замужем?

Китти закатила глаза и сделала вид, что этот вопрос был абсолютно лишним.

– Естественно, он знает, что я замужем.

– Значит, ты сообщила ему об этом, – настаивала Мари.

– Ну, в конце концов, он же сам увидит, когда посмотрит на адрес отправителя, так ведь?

Мари оставила свои тщетные попытки. Что бы Китти ни написала Жерару Дюшану, это побудило молодого человека написать более длинное письмо, которое теперь лежало у нее в сумочке.

– Не делай такое лицо, Мари, – нахмурилась Китти и наклонилась, чтобы подлить им чаю. – Нет, правда, Мари. Если ты продолжишь сидеть с таким строгим лицом, то я пожалею, что показала тебе это письмо. И вообще, я ответила ему только потому, что думала, что он умрет. Никто же не мог предположить, что он поправится. Не то чтобы я не рада этому… Это же здорово, когда солдат может оправиться от ран. Даже если он француз.

– Конечно, – согласилась Мари, – никто не желает Жерару зла. Просто он должен знать, что ты замужняя женщина и нет смысла писать тебе письма.

Китти подсластила свой чай несколькими ложечками сахара и поморщилась, когда попробовала его.

– Но ведь он пишет совершенно безобидные вещи, Мари, – произнесла она, брезгливо отставляя чашку. – Ты же сама это читала. Совершенно дружеский тон, и никаких намеков на… на… на то, что было.

«Кроме того, что он поставил ее в известность о своем разводе», – подумала Мари и вздохнула. Что бы ни говорили Китти – если ее что-то не устраивало, она просто не слушала. Всего каких-то десять минут назад Мари объясняла ей, что Жерар – это не просто какой-то человек. Он был ее любовником. Тот факт, что он отправил ей это письмо через своего немецкого друга из бельгийского госпиталя, был немыслим, кроме того, это была пощечина для ее мужа. Неужели она не может этого понять? Неужели она хочет причинить боль своему Альфонсу, отцу ее маленькой Хенни?

– О боже мой, Мари. Альфонс ведь на передовой. Он ничего не узнает. Представь, вчера от него пришло письмо: они сражаются на Марне против англичан. Он считает, что они намного лучше, чем французские солдаты. А я нахожу англичан скорее комичными и чопорными, безлико-вежливыми и сухими…

Мари молчала, пропуская болтовню Китти мимо ушей. Если хорошенько подумать, то на самом деле все было не так плохо, как ей показалось вначале. Китти любила Альфонса, у них была маленькая дочь, и было очень маловероятно, что Китти совершит глупость. К тому же шла война, и Жерар находился – как он писал – в Лионе. Он не смог бы ни добраться сюда, ни переправить контрабандой второе письмо в Германию.

– А Элизабет знает? А твоя мать? Или кто-нибудь еще?

– Эти безобразные костюмы из эрзац-тканей! Выглядишь в них, как гувернантка. Единственное, что хорошо, так это то, что юбки теперь носят короче, у меня ведь такие узкие лодыжки. У некоторых женщин видны даже икры! Ей-богу, такие юбки всегда носят те, кто вообще не может себе этого позволить.

– Китти, пожалуйста! Не перескакивай на другую тему.

– Что?

– Знает кто-нибудь еще об этом письме?

– Нет, ты единственная, Мари. Я хотела поговорить с тобой наедине, потому что ты моя самая дорогая и близкая подруга и я никому не доверяю так, как тебе. Ты совершенно права, ругая меня, дорогая Мари. Но послушай, я действительно ни о чем таком не думала, ты же меня знаешь.

– Хорошо, – вздохнула Мари. – Тогда прислушайся к моему совету.

Китти заверила, что вся обратилась в слух, рассеянно помешивая ложечкой напиток в чашке.

– На твоем месте я бы немедленно сожгла это письмо и никогда больше не вспоминала о нем.

Китти посмотрела на нее своими большими голубыми глазами. Это был детский взгляд, который показался Мари очень трогательным: в нем были испуг и глубокая печаль.

– Ты думаешь… сжечь?

– Да.

Китти оглядела гостиную, и на мгновение ее взгляд задержался на изображающей заснеженный пейзаж картине, которая красовалась в золотой рамке на красных обоях, затем с грустью посмотрела на свою маленькую сумочку, расшитую бисером, которую она положила на кресло.

– Да, – прошептала она, сделав глубокий вдох, почти похожий на всхлип. – Да, это будет к лучшему… Знаешь что, Мари? Как жаль, что нельзя любить двух мужчин одновременно.

– Китти! – одернула ее Мари. – Только не говори ничего Лизе или маме. Такие отношения могут быть в богемной среде среди художников, но я не думаю, что твой Альфонс понял и принял бы их.

– Жерар, наверное, тоже, – произнесла Китти с мечтательной улыбкой. – Да, уж он тем более не понял бы.

Она взяла сумочку, открыла ее, вынула кружевной носовой платок и высморкалась. После этого Китти достала крошечный бледно-голубой флакончик духов, отвинтила золотистую крышечку, капнула капельку на запястье и протянула Мари руку.

– Райский аромат, Мари. Нотки бергамота и амбры. Понюхай-ка…

Мари не проявила никакого желания вдохнуть райский аромат, поэтому Китти убрала руку и достала из своей сумочки сложенное письмо.

– Сделай это ты, Мари, – жалобно попросила она. – Я не могу этого сделать. Он пишет так мило. Ах, я же знаю, что больше никогда его не увижу. И все же я очень рада, что он не умер.

Китти промокнула глаза носовым платком, но не заплакала, и Мари с облегчением вздохнула. Китти продолжала говорить без умолку о том, что после войны они с Альфонсом обязательно отправятся в путешествие по Италии – Милан, Рим, Неаполь. Он ей это твердо обещал. Они увидят Везувий, а затем Сицилию. Возможно, съездят и в Африку. И Марокко, должно быть, очень интересная страна. Конечно, Египет, пирамиды Мари неохотно взяла на себя обязанность избавиться от Corpus Delicti. Сначала она хотела, чтобы Китти сама это сделала, но боялась, что та спрячет письмо в швейный ящичек. Дав согласие на помощь, Мари почувствовала облегчение.

– Я уже говорила тебе, что Хенни подтягивается на всех стульях и креслах. Еще несколько дней, и она побежит. Я сейчас же напишу длинное письмо Альфонсу и приложу к нему несколько рисунков. И сфотографирую свою крошку…

Она обняла свою любимейшую Мари, бесконечно благодаря ее, попросила никому не рассказывать о письме, в особенности строгой и патриотически настроенной Элизабет. Китти заметила, что сестра в последнее время изменилась: на ней положительно сказался переезд.

– Собственно говоря, я тоже с удовольствием вернулась бы сюда, – проговорила она с задумчивым видом. – Но пока этот постылый лазарет уродует виллу, я уж лучше останусь на Фрауэнторштрассе.

Домой она пошла пешком, потому что бензина для частных автомобилей якобы больше не было. Мари наблюдала из окна столовой, как Китти, закутанная в меховое пальто, шла по дорожке парка в сторону города. Спрятав руки в маленькую муфточку из черной норки, она то и дело останавливалась, глядя на снежинки, которые падали на темную землю.

Мари спрятала письмо в своем рукаве и направилась в столовую, где в изразцовой печи, растопленной Августой утром, еще оставалось немного горячих углей. Она открыла дверцу и сунула письмо в топку, осторожно подула, чтобы угли разгорелись, и подождала, пока бумага полностью сгорит. «Вот так, месье Жерар, – удовлетворенно подумала она и закрыла дверцу печи. – Вот и все. Надеюсь, в будущем мы будем избавлены от ваших интриг».

Из зимнего сада доносились радостные детские крики. Роза присматривала там не только за близнецами, но и за маленькими Лизель и Макслом, чтобы Августа могла спокойно заниматься своей работой. Старый Блиферт страдал от сильной простуды и был рад подмоге. От Густава редко приходили весточки, он был где-то в России или Румынии, судя по коротким текстам его писем, похоже, он и сам не очень хорошо знал об этом.

– Эльза! Ханна уже закончила?

Эльза была занята в господской комнате, выбивала подушки, постельные принадлежности и вытирала пыль с изящной дубовой мебели. Она появилась с метелкой в руке и поспешила к служебной лестнице, чтобы заглянуть на кухню. К обеду Ханна принесла на фабрику еду для военнопленных, и сразу же стало известно, что вместе с ней пришла фрау Мельцер-младшая. Официально Мари делала это как бы для того, чтобы присмотреть за Ханной и помочь ей с тяжелой тележкой, но неофициально это была хорошая возможность узнать о том, как продвигается производство. И хотя Иоганн Мельцер расхваливал Мари перед всей семьей и признавал ее мастерство, в своем офисе или в цехах он терпеть ее не мог. Он не раз спрашивал ее, нет ли у нее занятия поинтереснее, чем ходить по его фабрике, и частенько они обменивались фразами типа:

– Может быть, ты думаешь, что должна контролировать моих работников?

– Я просто принесла несколько образцов рисунков для ткани, папа.

– А что тебе надо в печатном цеху?

– Я посмотрела на ролики и обсудила с гравировщиком, как можно легко изменить уже существующие шаблоны рисунков.

– С моим гравировщиком буду говорить только я и никто другой, черт возьми!

Иоганн Мельцер испытывал душевный разлад, внутренние противоречия не давали ему покоя. Он уважал Мари, ее талант к рисованию, ее способность разбираться в машинах. Алисия никогда не делала ничего подобного, она была воспитана так, чтобы заботиться о благополучии дома и семьи – фабрика же всегда оставалась для нее чужой и непонятной. Мари же вмешивалась, хотела поговорить о происходящем в цехах, просила свекра объяснить ей то одно, то другое. Она даже предлагала варианты усовершенствования производства, была полна новых идей. С одной стороны, ему это нравилось, но с другой – не очень. Он упорно не желал прислушиваться к ней. Возможно, потому, что она была женщиной… женщиной, упрямо настаивающей на своем мнении. Однако он, Иоганн Мельцер, директор текстильной фабрики, был главным, и последнее слово должно быть за ним, и он не позволит руководить им, даже если порой невестка была права.

Мари все это прекрасно понимала. Ей нужно было набраться терпения, не обрушивать на него все сразу, не вваливаться в дом вместе с дверью, а медленно и при этом настойчиво убеждать господина директора в том, что здесь есть работа и для нее. Она готова была не только участвовать в принятии решений, но и делить ответственность за них. Вначале она делала это ради Пауля, чтобы его чертежи не пропали, а были реализованы и помогли спасти фабрику. Однако с течением времени она сама все больше загоралась и воодушевлялась, и если сейчас она посещала фабрику, то делала это потому, что у нее были собственные идеи и она хотела их реализовать.

– Ханна уже стоит во дворе с тележкой, госпожа, – сообщила раскрасневшаяся от быстрой ходьбы Эльза.

– Я надену серое шерстяное пальто, голубую шапку и шарф, который мне связала Тилли.

Эльза осторожно заметила, что было бы разумнее надеть шубу: как-никак декабрь и ветер холодный, но Мари покачала головой. Негоже появляться на фабрике в одежде богатой дамы, ведь у многих работниц не было даже нормального зимнего пальто.

Ханна спокойно ждала рядом с клумбой, прикрытой на зиму еловыми ветками, чтобы уберечь луковицы тюльпанов и нарциссов от мороза. В большой кастрюле, закутанной одеялами и поставленной в деревянный ящик, был обед для военнопленных. Крышка кастрюли была привязана к ручкам бечевкой, чтобы айнтопф из моркови и репы не расплескался, когда телега попадала на кочки. И все же ехать надо было осторожно. Еда была бесценна, ведь тарелка густого супа с кусочком хлеба в придачу была, по-видимому, единственной пищей, которую военнопленные получали в течение дня.

– На машиностроительном заводе еда намного хуже, – принялась рассказывать Ханна, когда они потихоньку тронулись. – Там дают только немного жиденького овсяного супа, а хлеб делают из опилок.

Путь до фабрики был неблизкий, но надо было поторапливаться. Никогда не знаешь, что тебя ждет впереди – в городе и в фабричных кварталах были люди, готовые за пару ложек супа избить или даже убить.

– Откуда ты знаешь про овсяный суп?

Ханна немного смутилась, а затем заявила, что услышала это от военнопленных. Все они были очень рады работать у Мельцера, особенно те, кто работал внизу на паровой машине, потому что там было очень тепло.

Мари усмехнулась такой наивности. Сгребать уголь в нижней части паровой машины – каторжный труд, и никто бы не позавидовал изголодавшимся военнопленным. Однако кому, как не им, это делать? Молодые немцы были на войне, воевали за родину, возвращаясь калеками, а попав в плен, вкалывали до изнеможения на вражеской земле в шахтах и рудниках. Какое безумие!

– Неужели они говорят с тобой по-немецки? Я думала, что они могут только по-русски или по-французски?

Ханна рассказала, что некоторые из них немного выучили язык. Как же иначе, ведь они должны были понимать приказания на немецком.

– Конечно, я об этом как-то не подумала.

На фабрике снова началась жизнь. Когда сторож Грубер открыл им ворота, Мари увидела во дворе нескольких рабочих, которые несли на прядильную фабрику огромные рулоны бумаги. Из цеха доносились привычные гвалт, шипение, жужжание, скрежет, свист – все это сливалось в оглушительный шум, который работницы ощущали всем телом еще несколько часов после окончания смены. Ханна направилась с тележкой в складской отсек, где две женщины помогали ей раздавать пищу. Пока пленные обедали, старый бригадир Ханцингер следил за тем, чтобы давление в паровой машине не упало. Двое молодых парней с бледными лицами – это были солдаты тыла, которым не было еще и восемнадцати, – присоединились к раздаче еды, им тоже дали по тарелке супа. Завистливые взгляды других рабочих сопровождали заключенных и их охранников во время обеда.

– Они обжираются, в то время как наши дети дома голодают!

Мари рассталась с Ханной, чтобы пройтись по цехам. Немного позже она осмотрела прядильню и обнаружила, что работали только четыре машины, а в пятую заправляли новый рулон бумаги. Она внимательно наблюдала за работой и сделала выводы: намного проще доставлять тяжелый рулон до машины на тележке – тогда рабочим оставалось только поднять его и насадить на ось. И зачем использовать такие огромные рулоны бумаги? Их вес создавал столько проблем, ведь машина не могла работать равномерно: сначала сложно было начать движение, а потом, когда рулон разматывался, машина работала слишком быстро, из-за чего полученные нити не годились для изготовления более тонких тканей. Если бы рулоны были наполовину меньше, то машины работали бы ровно и не было бы брака. С другой стороны, тогда пришлось бы чаще прерывать работу для замены рулонов. Надо как-то разорвать этот круг…

Войдя в прядильный цех, она увидела Ханну, стоящую у двери упаковочного цеха, – на плечи девочки был накинут шерстяной платок, а в ее темных волосах поблескивали снежинки. Она разговаривала с молодым парнем, военнопленным, который держал в руке тарелку с дымящимся супом. Это был симпатичный парень с вьющимися черными волосами и сверкающими черными глазами. Невольно она подумала о Жераре Дюшане – у того были такие же глаза, и он был чертовски соблазнителен. Этот был русским. Он был так увлечен болтовней с Ханной, что даже забыл о еде.

– Ханна? – крикнула Мари через площадь.

Девочка испуганно вздрогнула. Ее виноватое лицо говорило красноречивее всяких слов. Мари пришла в ужас. Ханне было всего пятнадцать, и Мари была ее заступницей и гордилась ею, потому что в последние месяцы та прекрасно выполняла все работы – и по дому, и в лазарете. А теперь она связалась не с кем-нибудь, а с русским пленным.

– Будет лучше, если вы войдете внутрь! – предложила Мари.

Она удостоилась короткого гневного взгляда черных мужских глаз и «Да, госпожа» от Ханны. В помещении, под пристальными взглядами товарищей и двух охранников, у юного обольстителя не было бы ни единого шанса нашептать на ушко Ханне что-то, что могло бы распалить ее воображение.

В отделе тканевой печати работали только две из множества печатных машин Rouleaux. Обычно их обслуживали несколько мужчин, но теперь эту изнурительную работу взяли на себя женщины. Юрген Дессауэр, старый гравер, сидел за верстаком и наносил новый узор на один из тяжелых металлических валиков. Раппорт – бегущий узор – должен быть одинаковым на всей поверхности, иначе на ткани будет видна стыковка узора. Дессауэр включил электрический свет: его глаза были уже не те, что раньше.

– Как продвигаются дела? – спросила Мари, с любопытством глядя на работу.

Дессауэр снял очки и вытер глаза тыльной стороной ладони.

– Красивый узор. Один из самых красивых, какие я когда-либо наносил.

– Вы преувеличиваете, господин Дессауэр. Боюсь, его трудно наносить из-за сложности цветочного орнамента…

Он усмехнулся и сказал, что это доставляет ему огромное удовольствие и, может быть, эта работа будет его шедевром. Однако он не хотел бы заранее говорить о том, что еще не закончил.

– А главное – как это будет выглядеть на ткани, – добавил он. – Когда он будет нанесен на ткань – вот это и будет момент истины, фрау Мельцер.

Он надел очки, поправил лампу и снова принялся за работу. Очарованная, Мари наблюдала, как из металла вырастают тонкие веточки и листочки и как, переплетаясь, пускают побеги и медленно, очень медленно опускаются на гладкую металлическую поверхность валика. Одно неверное движение, единожды соскользнувший резец – и рисунок испорчен. Но Юрген Дессауэр уже двадцать лет занимался на фабрике гравировкой, и даже сейчас, когда его волосы и борода поседели, он клал резец безукоризненно, точка в точку. Мари взглянула на полотна ткани, напечатанные на двух машинах – это были аккуратные узоры, но ничего особенного. Маленькие точки на одноцветном фоне, довольно скучные, предназначенные для фартуков и рабочей одежды. По своему качеству ткань была добротной, прочной и в то же время довольно деликатной, хотя и немного жестковатой. Никакого сравнения с хлопком, который можно было ткать самыми разными способами, от фланели до тонкого батиста. В конце концов, если ее узор на бумажной ткани будет выглядеть так, как ей хотелось бы, из него можно будет шить платья и блузки. Она уже придумала несколько простых, но изящных моделей одежды, в ее голове было еще много идей и планов по их осуществлению, но пока она предпочитала не говорить о них с суровым господином директором.

Она попрощалась с Дессауэром, еще раз обошла фабрику. Сейчас здесь производились ткани трех видов: грубые для рюкзаков, более тонкие для шапок и фартуков и особо тонкие для юбок, блузок и костюмов. Конечно, до прежней мощности производства было далеко, поскольку подавляющее большинство машин простаивало. И все-таки рабочие были заняты делом и производство двигалось вперед – фабрика жила и кормила множество людей.

Пересекая двор в направлении здания правления, Мари внимательно взглянула на упаковочный цех. Казалось, военнопленные закончили обедать, группками по два-три человека они стояли перед дверью, переминаясь с ноги на ногу, вдыхая свежий зимний воздух, прежде чем снова отправиться в гудящие цеха или на угольные работы. Ханны не было видно – наверно, она мыла посуду вместе с другими женщинами, прежде чем отвезти тележку на виллу. Мари решила серьезно поговорить с девочкой, но попозже. Было строго запрещено общаться с военнопленными дольше, чем это было необходимо, или даже приветливо обращаться к ним при встрече. Если Ханне действительно симпатичен этот парень, то она должна знать, что ее поведение может довести до тюрьмы.

Наверху, в приемной господина директора, секретарша Генриетта Хофманн встретила Мари сдержанной улыбкой. Ее коллега Оттилия Людерс что-то сосредоточенно строчила на машинке и, казалось, совершенно не замечала молодую фрау Мельцер. Естественно, дамы, угадывая настроение шефа, не слишком радовались визитам Мари, считая, что они скорее мешают работе. «Неблагодарные курицы, – подумала про себя Мари. – Вы, вообще-то, знаете, благодаря кому вы вернулись на работу?» Нет, они не знают, да и знать не хотят. Для них господин директор – царь и бог. Всемогущий и всеведущий. А она, Мари, всего лишь докучливая невестка, вмешивающаяся в мужские дела.

– Доложить о вас, фрау Мельцер?

Хофманн спешно встала перед дверью к «святому всех святых», вероятно, получив указание под каким-либо предлогом отделаться от визита. Вчера, например, она заявила, что господин директор разговаривает с Берлином и просил его не беспокоить. Однако это оказалось не так.

– Спасибо, фрау Хофманн. Я доложу сама.

Мари направилась прямо к ней и схватила ручку двери – Генриетта Хофманн покорно отступила в сторону.

– Папа? Я ведь не мешаю тебе?

Иоганн Мельцер сидел за письменным столом, перед ним лежали несколько раскрытых папок с документами и стопка бумаг, тут же стояла рюмка с коньяком. Мари незаметно принюхалась – ну конечно же он курил. На днях Алисия заметила, что хьюмидор в его кабинете был почти пуст – значит, папа украдкой брал сигары с собой на фабрику, чтобы выкурить их без назойливых увещеваний.

– Мешаешь? Как может такая одаренная женщина-художник помешать мне? – раздраженно сказал он, закрывая одну из папок. – Дессауэр просто очарован твоими рисунками. Ну входи же, Мари. Если уж ты здесь!

– Большое спасибо, папа. Как мило, что ты нашел для меня время.

По выражению его лица Мари было ясно, что он понял ее иронию, она тоже умела правильно реагировать на его насмешливые и язвительные замечания.

– Ну, и что ты собираешься выжать из меня сегодня?

– Ну что ты, папа! Я просто хотела принять участие в общем деле. Может, немного помочь тебе, чем смогу…

Она медленным шагом подошла к столу и с улыбкой окинула взглядом царивший на нем беспорядок.

– Я знаю, ты можешь читать документы, даже если видишь их вверх ногами! – прорычал он. – Тебя интересуют заказы из Берлина? Ты хочешь знать, как там приняли наши образцы тканей?

Она села в маленькое кожаное кресло и кивнула. Да, она хотела знать это, ведь из-за этого она почти не спала всю ночь.

– Ну что ж, – Он встал, чтобы налить себе еще коньяку. – Но сначала мы должны поставить десять тюков грубой палаточной ткани и пять тюков – для рюкзаков.

Она выжидающе посмотрела на него, но дальше ничего не последовало. Это означало, что образцы ткани для униформы и фуражек не были приняты.

– А почему бы не использовать деликатные ткани?

Он скривил лицо и выпил коньяк одним глотком. Затем пожал плечами.

– Потому что наши конкуренты могут поставлять ткань более высокого качества. Ты не должна забывать, что мы новички в этом деле, Мари. Компания Ягенберга в Дюссельдорфе уже много лет работает с целлюлозой и бумагой.

Мари упрямо покачала головой. Это было не так. Ткани Ягенберга были ничуть не лучше тканей Мельцера.

– Да это просто потому, что там сидит человек, знающий кого-то, у кого есть связи. Вот он и получает заказы, – разозлилась Мари.

Он повернулся к ней, его взгляд был полон и раздражения, и признательности, потом он усмехнулся.

– Ты умная девочка. Вполне возможно, что ты права. Просто сейчас мы ничего не можем с этим поделать. Нам придется предложить наши деликатные ткани кому-то другому.

– Может быть, так даже лучше, – вызывающе посмотрела на него она. – Мы хотели служить отечеству, предлагая ткани для обмундирования армии, но они не хотят наших изделий. Не повезло им. Мы найдем других покупателей, которые заплатят больше!

– Ну, это немудрено.

На самом деле государство было надежным, но не прибыльным клиентом, поскольку предлагало не так уж много за покупку тканей. Мельцер уже написал своим старым клиентам. Мари взяла блокнот и карандаш и записала названия нескольких модных домов, а также ателье по пошиву одежды и магазинов тканей. Это было для нее совсем не трудно, потому что Китти постоянно забрасывала ее модными журналами и рекламными проспектами.

– Особенно это касается мужской одежды, – пояснила она. – Но не только – костюмы и платья для женщин тоже.

Она чуть не проболталась, но свои дальнейшие планы оставила при себе. Мельцер взял у нее из рук листок, пробежался взглядом по перечисленныем компаниям и пожал плечами.

– Давай попробуем. Людерс может узнать их адреса и телефоны.

Мари была довольна.

– Увидимся сегодня вечером, папа. У меня есть еще несколько идей, которые я хотела бы обсудить с тобой.

Он немного помрачнел, закрывая бутылку с коньяком. Та тихо звякнула: его рука беспокойно дрожала. Потом он подошел к своему письменному столу и сел.

– Сегодня вечером, Мари. За ржаным хлебом и мятным чаем.

Она с победоносной улыбкой вышла в приемную и была очень рада, когда Иоганн Мельцер громким голосом позвал к себе Людерс. Оттилия Людерс оставила свою пишущую машинку, поспешно схватила блокнот и карандаш и бросилась в «святую святых».

Мари вышла во двор, на улицее ее встретили хлопья падающего снега. На мгновение она остановилась под козырьком, разглядывая кружащиеся снежинки, уже накрывшие двор и карнизы домов белым покрывалом. «Снег на Рождество, – подумала она. – Как же мы тогда радовались ему. И что теперь…»

Уже две недели она не получала писем от Пауля. Он был в России, там, где снега выпадало столько, что лошади тонули в нем по брюхо, где термометр опускался на двадцать-тридцать градусов ниже нуля. Это была страна, где армия великого Наполеона замерзла и умерла от голода.

До сих пор не было ответа на ее прошение отозвать солдата Пауля Мельцера в Аугсбург.

«Надо оставаться сильной, – подумала она, почувствовав, как слезы отчаяния душат ее. – Никогда нельзя терять надежду. Мы снова увидимся. По-другому и быть не может… Я знаю это… Я знаю…»

18

Тишина была убийственной. Особенно ночью, когда пытаешься заснуть, лежа на мокром матрасе под брезентом. Гумберт, несмотря на свинцом навалившуюся усталость, уставился в темноту и, ощущая холод во всем теле, ждал. Когда на горизонте забрезжил первый тусклый свет, все началось сначала. Почти все атаки начинались на рассвете.

– Хорош гусь, нечего сказать, – пошутил майор. – Ты так дрожишь, что можно подумать, взорвалась мина.

– Это от холода, господин майор.

– Тогда встань и посмотри, не высохли ли мои портянки.

Гумберт поднялся со своего места и включил фонарик, что сразу же вызвало недовольство товарищей.

– Выключи свет, идиот. Ты что, хочешь пулю в лоб?

– Заткнись. В это время обычно тихо.

Рядом с Гумбертом пробежала крыса, он слышал, как она шуршала своими маленькими лапками по деревянному настилу. В испуге он выронил фонарик, тот покатился по дощатому настилу, но, к радости Гумберта, не разбился. Крысы все еще вызывали у него панику, но его отношение к ним стало другим. Он считал теперь, что они были для солдат товарищами по несчастью, сидели вместе с ними под землей и так же пугались, когда разрывались снаряды, иногда во время атаки они даже бежали вместе с солдатами, а минометы так же крушили и разрывали их на мелкие куски, как и людей. Они были их спутниками, их тенями и их могильщиками, потому что потом пожирали их трупы.

Гумберт ощупал портянки, которые прежде повесил на веревку в надежде, что они высохнут. Однако они все еще были такими же мокрыми. Здесь все подолгу оставалось влажным, от нижнего белья до шинели, особенно ботинки и носки, потому что ходили они обычно, несмотря на дощатый настил, утопая в грязной воде.

– Еще не совсем высохли, господин майор.

– Ну что ж, – пробурчал фон Хагеманн. – Тогда иди в блиндаж к офицерам и жди меня там.

В этом бесконечном лабиринте канав, траншей и узких проходов было множество самых разных укрытий. Некоторые из них были довольно удобные, сооруженные из дерева, даже с печью и кроватями. Они возникали на первом этапе боев. Позже, по мере того как прокладывали все больше траншей и строили целую подземную систему для крыс и солдат, землянки становились скорее времянками и выглядели соответствующе: натянутый брезент и несколько деревянных досок, пара пахнущих гнилью одеял, которые никогда не высыхали – вот и все. Мочиться можно было прямо по соседству в яму, которую один из них закопает завтра, чтобы выкопать новую в другом месте. Вонь от пороха, гниющей земли и трупов стояла в воздухе, но они уже даже не замечали этого.

– Ты неплохо держишься, малыш, – сказал фон Хагеманн, забираясь к Гумберту под брезент. – Я думал, ты упадешь в обморок при первой же атаке, но ты прекрасно выполняешь свой долг, Гумберт. Действительно, просто замечательно.

Он закашлялся: они все здесь, внизу, были простужены, что неудивительно при нахождении в постоянной сырости. Окоченевшими пальцами фон Хагеманн вытащил из кармана шинели пачку сигарет, вынул одну и предложил коробку Гумберту.

– Спасибо, господин майор.

Он курил при каждой представлявшейся ему возможности. И шнапс он пил – его давали, когда наступало затишье, – и шоколадом наедался досыта. На передовой фронт, боевая готовность и передышка всегда чередовались, чтобы люди могли отдохнуть после тяжелых сражений.

Самым милым делом была передышка: расквартировывались за линией фронта, там можно было как следует выспаться, получить сухую одежду, хорошую еду, помыться, а офицерам, кроме прочего, были доступны казино и девушки. Состояние боевой готовности было менее приятным. Они сидели в ямах, едва прикрытые от вражеских минометов, латали одежду, курили, выискивали вшей на теле и ждали команды: «Отходи в окопы».

Вши были самой большой бедой, потому что они переносили брюшной тиф.

– Да я и сам не понимаю, господин майор, – признался Гумберт. – Раньше я упал бы уже при одном звуке гранаты.

Фон Хагеманн протянул ему зажженную зажигалку, Гумберт закурил сигарету, с наслаждением сделал первую, глубокую затяжку и почувствовал, как у него закружилась голова. Это было приятное головокружение, сопровождаемое странной ясностью в голове. Безумный фильм, в который превратилась его жизнь, разворачивался перед ним с большой точностью, каждый кадр этого фильма был предельно отчетливым. Только сам он, казалось, не играл в нем никакой роли.

Фон Хагеманн вставил фонарь между брезентом и распоркой, тусклый свет от него, пересекая крошечное пространство, образовал желтоватый круг на брусках, крепивших боковую стенку. Кроме двух пустых ящиков от боеприпасов, служивших сиденьями, здесь были только беспорядочная куча влажных шерстяных одеял, два ящика с продуктовыми запасами, газовая горелка, а также кастрюля и кофейные чашки.

– Твою мать, этот чертов приказ совершенно бессмысленный, – тихо выругался фон Хагеманн. – Удерживать позицию там, где выигрывать уже нечего. Другие сражаются, а я торчу здесь, на проигранной позиции.

Гумберт понимал злость майора, но особого сострадания к нему не чувствовал. Сам он страшно обрадовался, когда узнал, что боевые действия здесь скоро закончатся. Только бы поскорее. В сентябре говорили, что немецкие атаки прекратятся, но, к сожалению, французы не собирались отвечать на эту радостную весть таким же образом. Напротив – они продвигались вперед. Крепость Дуомон снова была в их руках, как и форт Во, который немцы захватили с огромными потерями. Какое безумие. Так много бедных парней истекало кровью в грязи, их тела все еще лежали в воронках от бомб и у колючей проволоки, потому что их было слишком опасно вытаскивать. И чего ради? Французы всего лишь вернули себе то, что когда-то принадлежало им.

– С ума сойти, Гумберт, – злобно процедил сквозь зубы фон Хагеманн. Он курил торопливо, маленькими затяжками, и, погасив первую сигарету, тут же закурил вторую. – Там, наверху, сидит кучка идиотов, которые ничего не понимают в военном деле. Три недели – и мы бы взяли Верден. Нас бросили против французов. Три полка, два на флангах, один в центре. Они были бы загнаны «в котел» и уничтожены. А потом в Париж. Но этот Петен все испортил. Мы ждали слишком долго, а теперь застряли в этих проклятых окопах…

Гумберт кивнул и с наслаждением затянулся сигаретой. Еще два дня, прикинул он, а затем их снова снимут и разместят на отдых, и он будет спать сутки напролет. Может быть, тогда все и закончится. Чем дольше он наслаждался табаком, тем больше укреплялось в нем убеждение, которое поддерживало его в течение нескольких недель: он не погибнет, он был всего лишь зрителем в этом ужасном фильме, а не одним из героев. Майор все еще разглагольствовал о возможности быстрой победы над Францией, которую империя уже упустила, потому что высшее армейское руководство состояло из тупиц и бездельников. Гумберт не понимал ни слова о стратегических ходах, которые подробно описывал фон Хагеманн и которые неизбежно привели бы к победе, он просто слушал его и продолжал кивать, как будто с большим интересом следил за его рассуждениями. Было ясно одно: фон Хагеманну вовсе не было жаль тех молодых парней, что были брошены в топку войны без смысла и цели; он жалел о том, что его карьера зашла в тупик, при том, что в прошлом году все начиналось так многообещающе. Его повышение до майора. Награда за участие в Марнской кампании. Вступление в Антверпен. И вообще Бельгия…

– Наконец пришло время отправиться в отпуск на родину, не так ли? – наивно спросил Гумберт.

Фон Хагеманн зевнул и сделал жест рукой, как бы защищаясь. Нет, ему бы это вообще не пришло в голову. Он снова зевнул и протянул Гумберту пачку сигарет. У майора тоже были проблемы со сном, действительно, пора было прислать ему замену. Гумберт закурил вторую сигарету и, выпуская дым, услышал тихое, хорошо знакомое ему постукивание. Это были две, скорее всего, еще молодые крысы, и возможно, они были там, под одеялами. Только бы их не сожрали.

– Родина, – сказал фон Хагеманн, как бы размышляя. – А я уже и не знаю, где она на самом деле, родина. Ты мне, конечно, скажешь, что она там, в Аугсбурге, дома, там, где моя жена, родители… Но только кажется, что так оно и есть. Конечно, я несу ответственность за своих родителей, должен заботиться о них, прежде всего материально… А Элизабет?

Он сделал глубокий вздох. Элизабет была порядочным человеком, достойным спутником жизни, только с потомством у нее ничего не получалось. Все еще наладится… Потом, после войны…

Он некоторое время задумчиво молчал, Гумберт тоже не мог придумать, что сказать. Сигаретный дым плавал в луче фонарика, словно какое-то призрачное существо, вращаясь, образуя какие-то фигуры и после растворяясь. Кто-то громко храпел, а на той стороне, у французов, прогремел выстрел, разбив тишину ночи. Вероятно, он был сделан без всякого умысла. Гумберт закашлялся: проклятая простуда, горло снова болело, отчего трудно было глотать. Были бы у него хоть ноги сухие…

Фон Хагеманн разговорился, что, вероятно, было связано с бессонницей и беспокойством. Было известно, что французы начали контрнаступление и на рассвете, по всей вероятности, они перейдут к действиям. Здесь или в любом другом месте окопа. Гумберт искренне надеялся, что французы будут наступать где-то далеко на западе.

– В то время она была такой привлекательной, – снова заговорил фон Хагеманн. – Такой терпеливой, такой невероятно счастливой, что я предложил ей руку и сердце. Элизабет хороший человек, ничего не скажешь.

«Тогда зачем ты ее обманываешь, ублюдок?» – подумал Гумберт.

Фон Хагеманн сидел на ящике, широко расставив ноги, согнув спину и уставившись перед собой. Несомненно – она не была его большой любовью.

– Понимаешь, как это происходит, Гумберт? – тихо молвил он и посмотрел на него, улыбаясь. – Когда ты видишь девушку и вдруг понимаешь, что ты уже не тот, кем был раньше? Когда ты начинаешь вести себя, как идиот, потому что твое сердце и твой ум переполнены ею?

Он засмеялся. Ну да, он же знал, что Гумберт не страдал подобным сумасбродством, хотя у него могли быть другие слабости. Однако он, Клаус фон Хагеманн, тогда просто умирал от любви.

– А ее сестра. Именно она одурачила меня. Этот милый ангелочек Китти. Проклятая маленькая сучка!

Гумберт счел это заявление довольно грубым. Если бы этот разговор состоялся на вилле, то он встал бы на защиту юной госпожи, но они сидели в окопе посреди трясины и крыс, а на другой стороне, совсем рядом, враг готовил наступление. Учитывая эти обстоятельства, он простил майору нанесенное госпоже оскорбление.

– Невероятно! – пробормотал фон Хагеманн, роясь в кармане шинели в поисках своей фляжки. – Что она досталась именно этому невзрачному толстяку, Альфонсу Бройеру. Ну что у него есть такого, кроме кучи денег?

Он отвинтил крышку и сделал большой глоток, немного помедлив, передал фляжку Гумберту. Очевидно, он был рад, что у него есть слушатель, и хотел вознаградить его.

– Виски, – Он ухмыльнулся. – Вероятно, контрабанда, но неплохой…

Гумберт вообще-то не любил виски, тем более у него болело горло, но отказаться было невозможно: фон Хагеманн обиделся бы на него. Он сделал маленький глоток, и жидкость, словно огонь, обожгла горло, а его лицо исказилось от боли.

– Крепкий, правда? – обрадовался майор и снова забрал фляжку. – Да, в жизни не всегда получаешь то, что хочешь, верно?

Гумберт сделал отрицательный жест, он не мог говорить: по ощущениям его горло превратилось в одну сплошную рану.

– Каролина, – произнес фон Хагеманн с нежной интонацией. – У нее много общего с Китти. Темные волосы, большие глаза, маленькие круглые груди, она стройная и гибкая. Красивые ножки… Каролина де Гриньян. Ей всего семнадцать, и мать присматривает за ней, как дракон за горой золота.

Он прервался, потому что в этот момент рядом раздался взрыв. Последовал оглушительный грохот, громче, чем все, что они слышали до сих пор, следом вспыхнуло яркое огненное зарево. Они бросились на землю, вокруг них все трещало, сыпалось, содрогалось, казалось, сейчас все обвалится. Послышались крики солдат, вырванных из сна.

– Они захватили склад боеприпасов!

– Вот сукины дети! Вы слышите, как они ликуют?

Действительно, в промежутках между взрывами слышались крики французов, они орали от восторга, стреляя из винтовок.

– Осторожно, они сейчас пойдут в наступление! – крикнул фон Хагеманн, поднявшись с земли вместе с упавшим на него брезентом. – Все на позицию! Оружие наготове! Отбить атаку!

Он кашлял и ругался, потому что люди не спешили занять свой пост. Гумберт с трудом выпутался из мокрого брезента и, спотыкаясь, побрел за винтовкой. Ночная тьма теперь озарялась вспышками желтого и красного пламени, короткие взрывы, следовавшие друг за другом, сотрясали землю. Склад находился на расстоянии не более двухсот метров, он был довольно глубоко вкопан в землю и укреплен каменной кладкой. Либо это было случайное попадание, либо кто-то выдал врагу, где находились боеприпасы. Гумберт столкнулся с товарищами, спешившими на свои позиции, в то время как ему – как всегда, отставшему – нужно было сначала достать свое оружие и, вероятно, еще перезарядить его. Теперь действительно началась атака французов. Немецкие траншеи были разворочены минами, вокруг то и дело гремели оружейные залпы, раздавались приказы, трещали деревянные доски.

– Вот они! – услышал он голос фон Хагеманна сквозь весь этот хаос. – Не торопитесь, ребята. Каждый выстрел должен попасть в цель. Ни один француз не перелезет через колючую проволоку, даю голову на отсечение.

Гумберт сбросил плащ и потянулся за винтовкой, но ее не было на месте, должно быть, кто-то перепутал и забрал вместо своей. С больной головой, дрожа от холода, он вскарабкался на бруствер, где товарищи, лежа за мешками с песком, стреляли в наступающих французов. На них надвигалась целая армада – все больше и больше темных фигур мелькало перед глазами; петляя и шатаясь, они приближались к немецким позициям. Они бежали, пригнувшись, стреляли из винтовок, падали на землю, снова поднимались, кто-то так и оставался лежать на земле, а кто-то, подобно ящерице, полз дальше по стылой грязи.

«Боже, сколько усилий потрачено из-за какого-то кусочка паршивой земли», – подумал Гумберт. Его охватила хорошо знакомая ему дрожь, и он нервно усмехнулся. Ну кому это нужно? Здесь, после всех этих взрывов, еще долго не будет расти трава… Товарищ рядом издал короткий глухой звук, его голова склонилась набок. Точное попадание в легкое или сердце. Гумберт не испытывал ужаса, это была повседневность военного времени, он стоял и смотрел на происходящее, как на фильм. Он оттащил убитого назад в траншею, где уже лежали другие раненые, затем снова поднялся наверх, чтобы взять винтовку, которая осталась лежать на земле. В пламени горящего склада теперь можно было разглядеть армаду в черном – наступающие бежали к своим линиям. Стрельба с обеих сторон оглушала, позади них, там, где находились немецкие огневые позиции, артиллерия палила из всех орудий. Гумберт почувствовал, как его тело стало странно легким, как пух или лист, уносимый ветром. Он смотрел на приближающихся врагов, которые отчаянно пытались перелезть через колючую проволоку и один за другим падали. «Как на ярмарке», – подумал он и захихикал. Его охватило безумие, он сделал выстрел и обнаружил, что в винтовке остался только один патрон. Ему вспомнился тир на Максимилианштрассе перед фонтаном Геркулеса. Будка, выкрашенная в красный и синий, была разрисована волчьими и львиными мордами. Нужно было стрелять в проносившиеся мимо картонные фигурки… Он не мог сдержаться, чтобы не засмеяться, и понял, что вот-вот лишится рассудка. Это было что-то, что он не мог остановить по своей воле.

– Никто не перелезет через колючую проволоку, мужики! Огонь!

Что-то зашевелилось у его ног, переползло через спину, прыгнуло ему на голову и унеслось в бушующую, грохочущую тьму. Крыса! Он отряхнулся, встал на колени и огляделся, нет ли за ним еще грызунов.

– Ложись, ты, идиот! – крикнул один из товарищей.

И правда, сзади была вторая крыса. Она уставилась на него своими блестящими, безумными глазами, растопырив усы, и взъерошив свою серую мокрую шкуру.

– Ложись, придурок! Хочешь получить пулю в лоб?

– Держи его крепче, он «дошел»!

В ушах у Гумберта звенело, тело сотрясалось, шум, такой же громкий, как громовые раскаты, пронзал его насквозь, он был пустой оболочкой, легкой, как обугленная веточка…

– Гумберт! – проревел голос, хорошо знакомый ему. – Гумберт, идиот! Ты куда?

Чей это такой звонкий, пронзительно-повелительный голос? Он не мог вспомнить, его мозг был пуст. Крыса пробежала мимо него и исчезла где-то под градом пуль. Гумберт пошел за ней. Пригнувшись, волоча руки почти по земле, он ринулся в ночь, на нейтральную территорию, где пулеметный огонь взрывал землю.

– Давайте, мужики! Не обращайте внимания. Он все равно уже пропащий…

Идти за крысой было совсем нелегко: в тусклом свете эту маленькую тварь было почти не разобрать. Она могла быть где угодно – спрятаться во вспаханной снарядами земле, или в сучьях сожженных деревьев, или за спинами солдат, лежавших ничком на земле у колючей проволоки. Некоторые из них двигались, что-то кричали, скулили, выли. А один лежа прицелился в него из винтовки, выстрелил через колючую проволоку и повалился вместе с оружием на бок. В ушах у Гумберта свистело и шипело, что-то горячее коснулось его щеки.

Вот она, маленькая беглянка. Она сидела прямо перед ним, смотрела на него своими мигающими черными глазками и чистила усы. Потешная зверюшка. Она ухмыльнулась ему, и он увидел ее острые зубки. Затем она мило повела носом туда-сюда.

– Тебе меня не догнать, – насмешливо прошипела она. – Я слишком быстрая и ловкая.

Он бросился вперед, но поймал только ее тонкий хвост, который тут же выскользнул у него из пальцев. Он лежал в холодной грязи, лицом к колючей проволоке. Еще полметра, и он упал бы прямо на нее, жалобно повиснув на шипах. А крыса, эта маленькая крыса, просто проскользнула сквозь проволоку и скрылась за убитым французом.

– Ну, погоди – сейчас я тебя поймаю!

Ему пришлось крепко прижаться к земле, потому что граната просвистела прямо над ним и врезалась в землю рядом с французами. Вздымалась земля, подбрасывая в воздух комья грязи, камни, ветки деревьев, человеческие тела. Гумберта всего трясло, он зарылся лицом в мокрую землю, засмеялся, потом попробовал ее на вкус – она оказалась пресной, чуть солоноватой, он сплюнул и вытер рот грязным рукавом…

Повернув голову, он увидел, как на восточном горизонте поднималась бледно-молочная дымка рассвета. «Слишком поздно», – подумал он и снова рассмеялся. Он просто смеялся и ничего не мог с этим поделать. Смех стал чем-то независимым от него, он нападал на него, не спрашивая, хочет он смеяться или нет…

Воспользовавшись кратким затишьем после взрыва мины, он встал и осторожно перелез через колючую проволоку. И все же порвал куртку и поранил левую руку, но только потому, что не хотел наступать на неподвижное тело француза. Крыса, естественно, давным-давно убежала, оставив все воронки от бомб позади.

Он шел зигзагами, без цели, по следу крысы, продвигаясь вперед среди пуль и пулеметного огня, не чувствуя своих ног, думая, что летит, совершая какой-то безумный полет над изодранной, кровоточащей землей. Он услышал шум авиамоторов и увидел два английских самолета-разведчика, пролетающих над полем боя, он помахал им и остановился, сбитый с толку, когда увидел, как с его правой руки стекает ярко-красная жидкость.

«Я истекаю кровью, – подумал он и глупо хихикнул. – Я ранен».

Размахивая руками так, будто он хотел взлететь, как птица, он устремился к французским позициям, чтобы взлететь в утреннее небо прямо перед лицом врага.

– Laisse – il est fou! – крикнул кто-то.

– Mais c’est un allemand!

– Tant pis!

Он столкнулся лицом к лицу с двумя солдатами, одетыми не в ту форму. Винтовки, направленные ему в грудь, тоже были не из тех, к которым он привык. Крыса преспокойненько сидела на обгоревшем пне и чистила розовыми лапками свои серые усы. «Ну, давай, – сказала она. – Это враги. Возьми их в плен. Или хотя бы убей».

– Il n`a pas de fusil…

Они приближались к нему, держа винтовки наготове. В ушах у Гумберта шумело, он сделал несколько шагов навстречу им, а затем на него снова напал глупый смех. Он хохотал, надрывая живот, съежившись, хлопая себя по бедрам. Когда приступ прошел, он увидел дула двух винтовок. Внезапно его конечности словно налились свинцом, и ему показалось, что он погружается куда-то глубоко в мягкую землю.

– Je suis… allemand… – услышал он свой голос и очень удивился, что говорит по-французски.

– Nous sommes… – попробовал он еще раз. – Sommes… prisonniers de guerre…

Он увидел, как они усмехнулась, и был бесконечно горд, что вспомнил эту французскую фразу.

– Prisonniers de guerre… – сказал он еще раз. Затем он протянул к ним руки. Когда он увидел ярко-красную жидкость, которая все еще капала и уже насквозь пропитала рукав, ему стало плохо. Все перед ним завертелось, закружилось, словно водоворот, – и черная дыра поглотила его.

19

– Чудесно, господин Блиферт, – похвалила Элизабет старого садовника, который бросил на заснеженную террасу целую охапку хвойных веток. Здесь были и можжевельник, и терновник, и даже несколько кедровых веток, с которых свисали толстые шишки.

– Если этого будет мало, я могу принести еще, госпожа, – предложил Блиферт, обрадованный похвалой. Он дольше всех служил на вилле, был свидетелем свадьбы Иоганна и Алисии Мельцер три десятилетия назад, на его глазах подрастали их дети. – Можжевельник разрастается, и этот проклятый терновник вообще невозможно уничтожить…

– Я думаю, этого будет достаточно, – сказала Элизабет. – В этом году, к сожалению, не получится поставить большую ель в зале, но вместо нее мы развесим гирлянды и сделаем разные композиции из веток.

– Вот если бы Густав мог помочь. Вдвоем мы бы легко срубили большую ель и принесли в зал, но одному мне не справиться, – признался Блиферт.

– Конечно, – кивнула Элизабет. Без пальто, которое она не успела накинуть, она совсем замерзла. – Но небольшую ель вы сможете принести? Мы бы поставили ее наверху.

– Ну, конечно! – воскликнул Блиферт. – Елка в красном салоне каждый год была сюрпризом для ваших родителей, так ведь? Это первое Рождество без младшего господина…

– К сожалению, да. Однако у нас нет причин жаловаться, потому что многим в нашей стране живется намного хуже. Большое вам спасибо, господин Блиферт.

Он кивнул и зашагал по заснеженной парковой дорожке к своему дому. Элизабет отогнала нахлынувшую грусть и вместе с Эльзой и Августой потащила хвойные ветки на кухню, где из них собирались смастерить рождественские композиции. С Элеонорой Шмальцлер она обговорила, как разместить украшения таким образом, чтобы они были хорошо видны всем больным, но в то же время не мешались в проходе.

– Широкую гирлянду следует разместить на лестничной площадке, госпожа, – размышляла Шмальцлер. – Ее надо прикрепить к перилам и завязать на ней красные банты.

– Хорошая идея! Над дверьми тоже можно повесить гирлянды. И какую-нибудь красивую композицию поставить на стол в центре зала.

Элеонора Шмальцлер засомневалась и покачала головой.

– Стол все-таки нужен для раздачи еды.

– Ну, мы будем осторожнее, и все будет хорошо!

– Главное ни в коем случае не вешайте гирлянды возле кроватей больных, госпожа. Потом иголки начнут осыпаться.

– Да, мы это учтем.

Элеонора Шмальцлер быстро ушла, и Элизабет проследовала в лазарет: новые пациенты должны были прибыть в одиннадцать часов. Со списком и карандашом в руках она уже была готова принять их и лично все проконтролировать. На днях к ним поступил раненый, чьего имени не было в списке. Произошедшее оказалось безобидной ошибкой, но подобное нельзя допускать: ведь это вполне мог быть английский шпион или сбежавший военнопленный.

Элизабет была рада спокойной и рассудительной манере, с которой экономка выполняла непривычную для нее работу в госпитале. Ее саму все чаще одолевали противоречивые чувства, она была вынуждена тщательно скрывать от остальных сомнения и страх. Элизабет совсем иначе представляла себе работу медсестры, милосердной и благословенной. Сестра для раненого как ангел. Раньше ей никогда не приходило в голову, насколько отвратительной может быть эта работа и как сильно она изменит ее представления о стыдливости. Действительно, работа в лазарете вынуждала забыть о строгих нравах, в которых воспитывались благородные девицы. Еще тяжелее для нее было смотреть на чужие страдания, ей было трудно утешать тогда, когда утешение было бессмысленно, или давать другим надежду, в то время как надежда и вера со временем покидали ее саму.

Она ходила между кроватями, выслушивала просьбы, жалобы, подбадривала то одного, то другого больного. Перед дверями террасы поставили два стола, за которыми выздоравливающие могли сидеть, болтая друг с другом, писать письма и наслаждаться прекрасным видом на заснеженный парк. Сейчас тут сидели один молодой фельдфебель из Берлина, погрузившийся в чтение, и два солдата, с воодушевлением рассказывающие о своем опыте общения с молодыми француженками.

«Как просто они выглядят», – подумала Элизабет, и сама удивилась этой мысли. Большинство из них носили только брюки и верхнюю рубашку, многие мучились с перевязками, только офицеры предпочитали надевать форменную куртку даже в госпитале для того, чтобы их приветствовали как полагается, по всем правилам. Все-таки все они были солдатами немецкой армии, которой вскоре предстояло завоевать Европу. По крайней мере, если верить тому, что Клаус постоянно повторял в своих немногочисленных письмах.

Ах, Клаус! Если в начале войны он еще находил для нее несколько ласковых слов, то теперь его сообщения ограничивались только его собственным положением, его просьбами (о теплом белье, плаще, шерстяном одеяле и т. д.) и несколькими сухими фразами о грядущей победе отечества. В конце всех писем стояло неизменное: «Твой любящий супруг».

Раньше Элизабет старалась описывать ему жизнь на родине в веселых красках и всегда писала о надежде, что он скоро снова будет рядом с ней. Однако, поскольку он почти не отвечал на эти строки, она теперь ограничивалась короткими, деловыми сообщениями. «Все дело в долгой разлуке, – думала она. – Это отдаляет нас друг от друга. Возможно, он не хочет делиться со мной какими-то страшными переживаниями. Когда мы снова будем вместе, все станет по-другому. Тогда мы найдем решение финансовых проблем и, может быть – с Божьей помощью, как всегда говорит мама, у нас будут дети. Некоторым парам приходится ждать долго. И часто чудо происходит именно тогда, когда они уже потеряли всякую надежду».

Она помогла раненому выпить мятный чай из чашки с носиком, а затем отправилась на кухню. Естественно, Элеонора Шмальцлер давно согласовала недельный план с Брунненмайер, но Элизабет все равно хотела услышать, как обстоят дела с продуктами. Их не хватало по всей стране. До войны, в мирное время, никто бы не поверил, что голод наступит не только в кварталах бедняков, но и домах состоятельных семей. Картофель сгнил еще на полях, в сырую осень погибла добрая половина годового урожая, и все это произошло в такое тяжелое военное время! Вместо картофеля выдавали репу, которой прежде кормили скот. Это стало последним спасением для голодающих. Не хватало муки, жира и молока, а нормы выдачи хлеба по талонам на питание становились все меньше и меньше. Лучше других жилось крестьянам: несмотря на обязанность отдавать часть продуктов, они тайком припрятывали для себя лучшие кусочки сала и сливочного масла. Посылки из Померании, к большому огорчению Мельцеров, также приходили редко – вероятно, по пути они попадали в другие руки, и непонятно, как это объяснить. К счастью, такие учреждения, как лазареты, получали специальные пособия, так что питание раненым было обеспечено.

На мгновение Элизабет остановилась перед кухонной дверью, осматривая дверной проем и размышляя, хватит ли двух гвоздей для рождественской гирлянды, и тут она услышала фразу, которая привела ее в замешательство.

– Что, он бесплоден? Да это курам на смех. Ты когда-нибудь внимательно смотрела на Лизель?

– Лизель? Ах, ты имеешь в виду малышку Августы. Да ребенку три года – что тут можно узнать?

Элизабет все еще стояла у двери, хотя ей было жутко неудобно подслушивать разговор двух медсестер, у которых был перерыв на завтрак. О ком там шла речь? Пожалуй, о садовнике Густаве Блиферте, который сейчас был на войне. Муж Августы и отец маленькой Лизель. Между прочим, она была ее крестной матерью.

– Просто ты не знаешь майора так, как знаю его я. Моя мать была няней у баронессы фон Хагеманн – я уже тогда успела познакомиться с этим бравым господином. И тоже могла бы взять его в оборот не хуже, чем Августа…

– А Августа как смогла?

Молоденькая медсестра – это была Герта, ужасная злюка – начала тихонько хихикать, а потом заявила, что Августа еще та прожженная лиса.

– Положила кукушкино яйцо в гнездо бедному Густаву, но он хороший парень и не стал заморачиваться по этому поводу.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что девочка от майора?

– Да, разумеется. Незаконнорожденная, от красавчика Клауса.

– Ах, вздор. Ничего не вижу в малышке от…

– А я знаю, что говорю.

– Тихо, повариха идет. У нее ушки на макушке. Даже если она делает вид, что ей нет никакого дела.

Элизабет словно вся оцепенела внутри. Она повернулась и направилась в сторону лазарета. Что за злая клевета. Подлое вранье. Надо призвать ее к ответу. Запретить ей распространять подобные гнусности. Даже ради Августы. Августа… Она тогда утверждала, что ребенок от Роберта, тогдашнего камердинера. Ну конечно же – Роберт был отцом маленькой Элизабет, хотя он клялся тогда всеми святыми, что это не он. А если все-таки…

Есть мысли, которые лучше не додумывать до конца. И тем не менее. Если Августа тоже с…

– Фрау фон Хагеманн? Пожалуйста, простите, если я вас задерживаю. Винклер мое имя. Себастьян Винклер. Я был пациентом в госпитале. Может быть, вы помните?

Рослый, коренастый мужчина стоял напротив, робко глядя на нее сквозь круглые стекла своих никелированных очков, и улыбался. Тогда же она одолжила ему «Одиссею» в переводе Фосса, и в греческом оригинале тоже. Для него это было откровением, и он был искренне благодарен.

Элизабет пыталась вспомнить. Боже мой, почему она не помнит… Как неловко. Она посмотрела на его ноги – и ее осенило. Правая нога ампутирована из-за гангрены.

– Ну конечно же. – Она улыбнулась. – Как нога?

Он выдвинул вперед правую ногу, а затем снова убрал ее.

– С протезом все в порядке, но вот с раной время от времени проблемы. Со временем это должно пройти.

– Ну, вот видите, – сказала она, улыбаясь. – А вы тогда боялись, что больше никогда не сможете ходить.

– О, да я скачу, как белка. Только помедленнее.

Они оба посмеялись, его черный юмор был трогательным. В сущности, ему было намного лучше, чем тем бедолагам, у которых пострадала голова, или тем, кто потерял зрение.

– Могу ли я что-нибудь сделать для вас, господин Винклер? Вы меня извините, но, к сожалению, у меня мало времени. Через несколько минут прибудет пополнение.

Он напрягся и расправил плечи, что придало его позе покорность. Она поняла, что он вышел из очень простой семьи и жена майора в его глазах обладала большим авторитетом, была, так сказать, не на одну голову выше. В физическом плане все было наоборот, и Элизабет смотрела на мужчину снизу вверх.

– Мне очень жаль, что я пришел так некстати, госпожа. Я ни в коем случае не хочу обременять вас, тем более отнимать время. Речь идет о детях…

В его взгляде появилась решимость, казалось, это было для него очень важно.

– О детях?

– Мои дети-сироты… Простите, я забыл сказать, что мне поручено руководство детским домом. В этом мне помог его высокопреосвященство Лейтвин, посетивший нас в лазарете, за что я ему бесконечно благодарен. Ах, дорогая фрау фон Хагеманн, вы даже не представляете, сколько детей, оставшихся без родителей, привозят к нам. Конечно, церковь делает все возможное, город и благотворительные организации тоже помогают нам накормить маленькие голодные рты. Но мы зависим от пожертвований.

– Я понимаю, господин… господин… Вислер.

Он покраснел и сказал, что его зовут Винклер, а не Вислер. Элизабет рассердилась на себя за ужасную забывчивость. В следующий миг она заметила оживление в дальнем конце зала – вероятно, прибыла машина с ранеными.

– Господин Винклер, прошу прощения. Я постараюсь обсудить этот вопрос со своей семьей.

Он, очевидно, понимал, что от него хотят избавиться, но все же проявил настойчивость:

– В такие суровые времена особенно тяжело самым слабым, госпожа. У вас ведь тоже есть дети…

Она почувствовала себя неприятно задетой. Должно быть, он видел, как она играла с Лео и Додо в парке, и решил, что это ее дети.

– Я же сказала, мы это обсудим. Говорите, детский дом здесь, в Аугсбурге?

Он тоже посмотрел в сторону входа, откуда в зал только что внесли первого раненого.

– Если позволите, я загляну еще раз перед Рождеством, – сказал он. – Передайте привет медсестрам, которые с такой любовью заботились обо мне. А также фройляйн Йордан.

Элизабет уже собиралась попрощаться с ним, но тут она опешила:

– Вы знаете Марию Йордан?

Он снова покраснел. Это особенно бросалось в глаза из-за светлой кожи: она реагировала на любое проявление чувств. Наверное, ему самому это было неприятно, но ей понравилось. Такой рослый, крепкий, и в то же время такой застенчивый и беспомощный.

– Не то чтобы знаю… Просто однажды мы встретились с ней на террасе, и она сказала мне, что работает здесь камеристкой.

«Посмотри-ка, – подумала Элизабет. – Йордан. Она описала свою ситуацию гораздо более радужно, чем она есть на самом деле».

– Я передам фройляйн Йордан, господин Винклер.

Он поблагодарил и сделал движение, похожее на поклон. Элизабет снисходительно улыбнулась. Какой симпатичный человек. Получил такое тяжелое увечье и нашел новую цель в жизни. Это достойно восхищения. И вселяет надежду. Однако мысль о том, что Мария Йордан произвела на него такое сильное впечатление, все-таки была ей не по душе. С другой стороны, в нынешнем положении было бы большой удачей, если бы Йордан смогла выйти замуж. Бедняжка все еще моталась туда-сюда между квартирой на Бисмаркштрассе и виллой, жалуясь на плохое обращение со стороны баронессы, но так и не осмеливалась поговорить об этом с Мари. Вместо этого она избегала ее, насколько это было возможно, молча выполняла ее швейные заказы и сидела вместе со всеми за кухонным столом. Брунненмайер, которая раньше часто ругалась с Йордан, теперь прониклась к ней жалостью – так рассказала ей Августа, и кормила ее густым супчиком из репы. Мысли Элизабет путались, она внезапно увидела перед собой ухмыляющееся, румяное лицо Августы и почувствовала безудержный гнев. От нее можно ожидать все что угодно. Даже такой чудовищный обман…

– Фрау фон Хагеманн! Пора на операцию!

Элизабет вздрогнула и, очнувшись от размышлений, быстро пошла в процедурную. С другого конца лазарета подошла Тилли, она тоже хорошо ассистировала на операциях. Раненого уже положили на стол, в маленьком помещении стоял неприятный запах гноя. Медицинский советник Грайнер положил на лицо молодого человека маску с эфиром, а доктор Мёбиус рассматривал рваную гноящуюся рану на его бедре и был страшно зол.

– Никто ничего не делает – становится все хуже и хуже! – ругался он. – Ну перевязать-то, по крайней мере, можно было – кажется, у коллег и перевязочный материал закончился…

Элизабет взяла больного за запястье, чтобы проверить пульс. Он страшно подскочил – у бедняги поднялась температура.

– Считайте, господин лейтенант… Так громко, чтобы мы все слышали…

– Раз… два… три… четыре…

Раненный говорил с трудом, кроме того, салфетка приглушала звук, но все же у Элизабет появилось чувство, будто она уже где-то слышала этот голос.

Грайнер накапал эфир на салфетку, десяти капель хватило, чтобы лейтенант отправился в царство грез, и доктор Мёбиус приступил к нелегкой операции. В ране было несколько осколков, которые пришлось вытаскивать пинцетом. Маленькие кусочки железа с металлическим звоном падали в таз, который приготовила Тилли.

– Пульс слабеет, – заметила Элизабет.

– Приступайте к мягким тканям, Мебиус, – велел Мёбиус, – сказал доктор Грайнер. – Мы не можем больше держать его в наркозе, иначе мы его больше не увидим.

Элизабет почувствовала, как у нее кружится голова. Запах эфира, смешанный с отвратительной вонью гноящейся раны, был суровым испытанием для каждой медсестры. «Только бы продержаться, – мысленно подбадривала она себя. – Если я сейчас упаду в обморок, Герта будет без конца насмехаться надо мной».

Она посмотрела на Тилли, та была очень бледна: ей, как и Элизабет, было нехорошо от запаха, и она, вероятно, тоже мысленно себя подбадривала. Доктор Грайнер проворчал, что устал от гноящихся ран, как и от всей этой безумной войны. Только доктор Мёбиус был полностью погружен в свою работу, время от времени давая короткие указания помощницам, пальцы его работали быстро и уверенно.

– Сейчас закончим. Можно перевязывать. Не сильно. Не затягивайте…

Он выпрямился и подошел к раковине, чтобы вымыть руки.

– Как его зовут? – спросил он через плечо. – Имя звучало как-то по-прусски. Фон Клитцинг… фон Клаузевиц…

– Фон Клипштайн, – сказала Тилли, помогавшая Элизабет накладывать повязку. – Эрнст фон Клипштайн. Думаю, из Берлина. Пруссак, уж куда более…

Она с улыбкой взглянула на доктора Мёбиуса, который вытирал руки заботливо прибереженным для него хлопчатобумажным полотенцем. На мгновение их взгляды встретились, в них было желание и в то же время отречение, затем Тилли быстро вернулась к своей работе, а доктор Мёбиус взял пациента за запястье.

– Эрнст фон Клипштайн? – уточнила Элизабет, скорее пораженная, чем испуганная. – Но это наш хороший знакомый. Он даже состоит в родстве с Клаусом.

– Правда? – Тилли нахмурилась. – Ты права, Лиза. Теперь я вспомнила. Я думаю, он даже был на вашей помолвке.

– Да, со своей женой. Как же ее звали?

– Адель, – подала голос Тилли. – Неприятная особа.

– Тссс, Тилли! Вдруг он услышит нас…

Медицинский советник убрал салфетку с лица лейтенанта, и женщины обеспокоенно посмотрели друг на друга. Да, это был, несомненно, Эрнст фон Клипштайн, молодой лейтенант из Берлина, родственник фон Хагеманнов. Боже, что же сделала с ним война – он превратился в свою собственную тень: изможденные лицо и тело, бесцветные губы. Короткая светлая борода покрывала подбородок и щеки – как и многие пациенты, он не брился с тех пор, как был ранен.

– Он вас не слышит, – сухо пояснил медицинский советник. – Возможно, уже никогда не услышит… Выглядит он не очень, Мёбиус. Может статься, что мы снова проиграли костлявой.

– Что за костлявая? – наивно спросила Тилли.

– Это смерть, девочка. Единственная, у кого в такие времена самый богатый урожай.

20

Ханна облокотилась о столешницу и выгнулась вперед, чтобы ничто не ускользнуло от ее глаз. Указательный палец правой руки Марии Йордан прошелся по рядам карточек, быстро постукивая по каждой.

– …четыре… пять… шесть… молодой человек… один… два… три… четыре… пять… шесть… длинная дорога… один… два… три… к тебе в дом… да, Брунненмайер…

Повариха сидела у изголовья стола, прямо у теплой плиты, и смотрела на карты так же внимательно, как и Ханна. Позади нее на плите грелись остатки густого супчика из репы, которые она приберегла для старого садовника Блиферта и двух малышей Августы.

– Что за чушь вы несете? – накинулась она на Йордан. – Да что вы думаете, в таком-то возрасте завести себе любовника? Неужели это на меня похоже?

Мария Йордан сделала такое лицо, будто знала лучше, что и на кого похоже, и продолжила считать. В помещение вошла Эльза, она несла из лифта на кухню грязную посуду.

– Да разве можно верить этой Марии? – крикнула она поварихе. – Все враки!

Ханна открыла рот, чтобы защитить Йордан, но не решилась. Все-таки разумнее не выдавать себя.

– Это потому, что любовь еще дожидается тебя? – спросила Мария Йордан, показывая на Эльзу. – Да чего тут удивительного? Мужики-то все на войне. И как нам может повезти в любви?

Эльза поставила стопку посуды в раковину и воздержалась от ответа. «Бедняжка, – подумала Ханна. – Она всегда высматривала доктора Мёбиуса, но, похоже, он влюбился в Тилли Бройер. Неудивительно, ведь она не только молодая, но и красивая, да к тому же богатая».

– Вы должны мне рассказать о Гумберте, Мария! – воскликнула Брунненмайер. – Пропал без вести, бедняга. Но я-то знаю, что он жив. Сердце подсказывает.

Мария Йордан снова начала пересчитывать свои карты:

– …впереди долгая дорога… три… четыре… пять… шесть… О господи, там впереди крестовый король…

– Что это значит? Послушайте меня, Мария. Я плачу не за плохие новости.

– Помолчите же хоть немного, Брунненмайер. Там… Бубновая дама… и семерка… даже свадьба… Кто бы мог подумать…

Фанни Брунненмайер достала носовой платок и хорошенько высморкалась.

– Надо думать, – сказала она. – Эльза права, все эти пасьянсы на картах – одна брехня.

– В любом случае, он вернется, – настаивала Мария Йордан, которая привыкла к недоверчивой клиентуре и не позволяла вводить себя в заблуждение. – Но через какое-то время. Может статься, в плену он, бедняга. Работает на врага. Вот как-то так.

Брунненмайер задрала нос и положила носовой платок в карман фартука:

– Забирай свои карты обратно. И даже не думай, что получишь хоть пфенниг. – Она бросила недовольный взгляд на тележку с кастрюлей, стоявшую рядом с плитой. – Ты что, хочешь, чтобы бедные парни умерли с голоду, Ханна? Давай-ка быстро на фабрику!

– Но госпожа еще не звала меня.

– Сегодня госпожа никуда не пойдет, – сообщила Эльза. – Она сейчас там, в лазарете, у одного знакомого. У лейтенанта фон Клаппрота или что-то в этом роде. Герта говорит, что он, похоже, долго не протянет.

– Вот как.

Ханна соскользнула со скамейки и выбежала в коридор, чтобы надеть пальто и сапоги. Снег начал таять, отчего на дорогах была сплошная слякоть. Вот и попробуй проехать по этому безобразию! Она осторожно нащупала маленький сверток, все еще лежащий в кармане пальто, и дернула скрипучую тележку. На самом деле ее вполне устраивало, что госпожа сегодня не пойдет вместе с ней. За прошедшие дни она выслушала множество предостережений и советов и изрядно устала от наставнических речей. Она давно уже не была малышкой, ей было почти шестнадцать, и она зарабатывала свои собственные деньги. Не много, но все-таки. А про то, что мужчина делает с женщиной, ей не надо рассказывать: она поняла это еще ребенком, когда мать приводила в дом «гостей». И то, что после таких вот визитов можно родить ребенка, Ханна знала. В конце концов, она тоже не лыком шита.

Она осторожно потрогала железную кастрюлю на тележке – та была еще горячей. На обратном пути она принесет немного угля для печи: его на фабрике теперь была целая гора, поскольку паровые машины работали вовсю. От того, что она отсыпет с собой пару лопат угля для виллы, запасы не оскудеют.

Прежде чем взяться за ручку, она поплевала на руки, чтобы они не соскальзывали, и тронулась в путь. Она снова ощущала это удивительное волнение и злилась, когда колеса застревали в снежном месиве и ей приходилось изо всех сил напрягаться, чтобы тронуться с места. «Повадился кувшин по́ воду ходить – там ему и голову сломить», – вспомнила она пословицу и тут же отогнала эту мысль прочь. Никто ничего не заметит, ведь они вели себя очень осторожно.

Когда она дошла до фабричных ворот и сторож распахнул их, сердце ее колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди.

– Ну что, милая? – обратился к ней сторож. – Тебя тут ждут не дождутся. Они прозвали тебя Ханна-с-репой…

– Ханна-с-репой? – возмущенно воскликнула она. – Кто это сказал?

Сторож Грубер пожал плечами.

– Я не знаю. Так уж получилось. Да ты не принимай это близко к сердцу.

Ханна перевезла свою тележку через ворота и, поразмыслив, решила, что это могли быть только женщины, работающие на фабрике. Ну не пленные же, они не знали немецкий настолько хорошо, чтобы придумать такое злобное прозвище. Как будто она была такой же грубой и несуразной, как репа!

В упаковочной ее уже ждали две женщины, которые сегодня должны были раздавать еду и мыть посуду. Подоспели и двое охранников – в своей форме они выглядели как маленькие мальчики, хотя им было уже семнадцать, то есть на год больше, чем ей.

– Ты сегодня поздно.

– Лучше поздно, чем никогда! – выпалила она.

Пока женщины снимали кастрюлю с тележки и открывали крышку, она растирала озябшие пальцы. По помещению разнесся запах вареного картофеля, сельдерея и репы, и Ханна почувствовала, что все еще голодна. Состояние голода было для нее обычным: она всегда хотела есть, ведь порции, что они получали на вилле, были не бог весть какие.

– Хлеб и правда каменный, – ворчливо сказала одна из женщин. – Чем его резать, топором, что ли?

Они разлили суп по жестяным тарелкам и принялись за хлеб. Он действительно не был мягким, но все же его можно было разрезать, а потом съесть, обмакнув в суп. Ханна боялась порезаться, поскольку руки у нее дрожали. Следом в помещение вошли пленные, каждый брал себе жестяную миску с супом и ложку, садился на скамейку или ящик и ел.

Ханна почувствовала его взгляд на свой спине. Это было острое ощущение, как будто кто-то прикасался к ней раскаленным железом. Она с трудом заставила себя продолжить работу, нарезала весь хлеб, положила его в плетеную корзинку и только потом повернулась. Это был он, Григорий… Он сидел на ящике и уплетал айнтопф, не глядя на нее, но она знала, что все его внимание принадлежит ей одной. Однажды он сказал ей, что не должен смотреть на нее, когда рядом другие: его глаза выдавали его.

Она обошла всех с корзинкой для хлеба, каждый брал по кусочку, благодарил и продолжал есть. Григорий медленно потянулся к корзине, и когда он достал свой ломтик, его рука коснулась ее руки. Словно молния пронзила ее от этого жеста, а волосы будто встали дыбом. Как могло случиться, что одно лишь мимолетное касание так действовало на нее? Может быть, он был магом? Может, околдовал ее, да так, что она теперь целиком и полностью принадлежала ему? Без остатка, с руками и ногами, до мозга костей? Ах, если бы это было так!

В неотапливаемом помещении было холодно, можно было видеть в воздухе пар от собственного дыхания, а окна вчера покрылись инеем. Мужчины, тем не менее, не торопились, они наслаждались отдыхом и горячей едой, тщательно пережевывая, вытирая хлебом остатки супа в тарелках. Григорий первым отдал миску, затем медленно вышел, чтобы размяться во дворе. Охранники не наблюдали за ним, ведь было более чем маловероятно, что он сбежит. Даже если бы ему удалось перелезть через фабричную стену – где бы он спрятался средь бела дня? Все знали, что светило военнопленному, предпринявшему неудачную попытку побега.

Ханна наблюдала за женщинами и двумя молодыми охранниками, столпившимися возле железной кастрюли. Если в ней еще остался суп, то теперь они делили его между собой. При этом каждый из них внимательно следил, чтобы его не обманули, и никто не обращал внимания на дверь. Остальные русские пленные давно догадались, что тут происходит, но не выдавали своего товарища. Трое французов, находившихся среди них, тоже хранили молчание.

Вот и наступил подходящий момент. Одна баба сняла с кастрюли крышку, а другая начала выскребать ложкой дно. Ханна направилась к выходу – без спешки, но как можно более осторожно. Дверь больше не скрипела: Григорию удалось улучить время, чтобы заранее смазать маслом петли.

Он ждал ее. Взгляд его черных глаз заставил ее трепетать. Она прошла мимо него в узкое помещение, где хранились на полках этикетки, бечевка, папиросная бумага, пленка и другие упаковочные материалы. Все это в послеобеденное время было никому не нужно, поэтому пара могла не бояться непрошеных посетителей. Здесь было душно из-за того, что два окна наверху почти никогда не открывались. На видавшем виды столе лежали стопки разных бланков, печати и перьевые ручки. Раньше здесь работали целый день, чтобы доставить мельцеровские ткани в разные уголки мира. Теперь женщины занимались упаковкой только днем, потому что фабрика работала в половину мощности.

Ханна стояла тут, и сердце ее выпрыгивало из груди – она ждала. Может, что-нибудь случилось? Какой-нибудь служащий или работница случайно оказались во дворе? Григорий был ловок, он мог молниеносно отворить дверь и проскользнуть к ней, но ему нужно было соблюдать осторожность. То, что они здесь делали, могло стоить ему жизни.

Дверь тихо открылась – и вот он здесь. Он улыбнулся ей, лукаво и нежно, Ханна почувствовала его запах. От него пахло маслом, углем и мужским потом. Когда он медленно направился к ней, у нее в животе что-то сжалось.

– Ханна!

Первое объятие всегда было нежным. Однако после ими неминуемо овладевала страсть, это тяжелое, почти болезненное ощущение, когда они обнимаются, дышат друг другом, ощущают тепло друг друга и слышат дикий, громкий стук собственных сердец. Его грубые губы, его язык, впивающийся в ее рот, его тяжелое дыхание. Когда это произошло впервые, она не знала, что делать, полностью отдалась в его власть, и только в третий или четвертый раз осмелилась прикоснуться руками к нему, к его щетинистым щекам, его губам, жилистой шее. Она чувствовала его возбуждение даже через одежду, но когда ее рука скользила вниз и дотрагивалась до него, он мягко отстранял ее. «Нет, – шептал он сквозь поцелуи. – Не здесь…»

– У меня есть подарок, Григорий.

Ей пришлось произнести эту фразу дважды, он уже расстегнул ее блузку под пальто, и она почувствовала его горячий язык у себя на шее.

– Подарок?

– Да, подарок. Только маленький…

Она вытащила пакетик из кармана и отдала ему. Внутри были пряники, которые она стащила из кухни.

– Ты должен съесть их сегодня, потому что вечером вас будут обыскивать.

Он понюхал выпечку и улыбнулся как ребенок. Пряники. Рождество. Roschdestwo. Рождество Христово.

– Spasibo… спасибо… moja Channa… Golubka moja…

Его взгляд теперь был мягкими и нежным, Ханна тонула в этих темных, красивых глазах. Он целовал ее руки, называл ее krasivaja, milaja, malenkaja koschka… моя милая, моя дорогая, моя голубка, моя кошечка… Его голос опьянял, никогда еще никто не говорил с ней таким обольстительным тоном, не говорил ей такие чудесные вещи.

Увы, она прекрасно знала, что это ложь, она не была красавицей, не была голубкой и уж тем более кошечкой. И все же она не могла не поддаться этому безумию. Умничать она будет позже, а сейчас ей хотелось насладиться этим счастьем, удержать его обеими руками, пока оно не прошло.

– У меня тоже есть podarka… Geschink…

Она хихикнула:

– Это называется «Geschenk», а не «Geschink».

Он повторил это слово с большой серьезностью, произнес его трижды, а затем удовлетворенно кивнул.

– Подарок для тебя, моя Х-ханна…

Ему трудно было произнести слова на h, такие как Hanna, или Himmel, или Haus. Он всегда как бы ставил перед ними еще одну букву – ch, хоть и ужасно старался.

– У тебя есть подарок? Для меня?

Он распахнул ее расстегнутую блузку и поцеловал ее шею, ямку между ключицами, опускаясь все ниже, убирая нижнюю сорочку. Она не носила корсета, никогда им не пользовалась. Он был ей не нужен, потому что ее груди были маленькими и твердыми, что она считала безобразным. Пышная грудь Августы привлекала взгляды мужчин, она же в широкой блузке была похожа на маленькую девочку. Григорий говорил ей, что она красивая, что он сходит с ума, когда касается ее тела. Она вздрогнула, когда он нашел сосок и обхватил его губами. Она закрыла глаза и ощутила сладкую дрожь во всем теле. О, это, наверное, был тот подарок, который он хотел ей сделать. Он дарил ей эти ощущения каждый день, она жаждала этого, жаждала того, что было строго запрещено.

– Подарок, – тихо повторил он, отстраняясь от нее. – Только для тебя. Для Ханны. Подожди…

Он поднял руки к затылку и расстегнул крошечную застежку на изящной цепочке. Она не сразу ему поддалась. Ханна никогда раньше не замечала на нем это украшение. Он снял его с себя и повесил ей на шею.

– Это серебро. Serebro. От math moja. Моя мама. Она дала мне эту цепочку, чтобы я вспоминал ее.

Он сказал это тихо и очень серьезно. Некоторое время он возился с замочком, ему мешали завитки темно-каштановых волос на ее затылке, и только когда он их убрал, цепочку удалось застегнуть. Она все еще была теплой от его кожи. К ней был прикреплен крошечный черный кулон, но она не видела, что на нем было изображено. Он, конечно, тоже был из серебра, потому что покрылся черным налетом.

– От… от твоей матери? Григорий, ты хочешь подарить мне цепочку, которую дала тебе твоя мама?

Она была так тронута, что слезы навернулись ей на глаза. А может, он обманывал ее и где-нибудь украл украшение? Или он сказал правду? Ах, да ей было все равно, потому что он подарил ей серебряную цепочку. Ей, маленькой Ханне, девочке на побегушках, девочке из бедного квартала.

– Когда война закончится, они отправят нас назад. В Россию. Moja rodina mein Cheimat. Ты поедешь со мной, Ханна. Ты хочешь?

Ей потребовалось мгновение, чтобы осознать сказанное. В Россию? С ним? О, она поехала бы за ним куда угодно: в Россию, в Сибирь, даже в ад. Только бы оставаться рядом…

– Да, – прошептала она. – Да, я хочу поехать с тобой. Когда война кончится. Но когда это будет? Иногда я думаю, она будет длиться вечно.

Григорий поправил кулон и старательно застегнул ее блузку. Это далось ему нелегко, потому что пуговицы были очень маленькие, а руки у него были грубыми и мозолистыми от работы с лопатой, которой он бросал уголь в печь.

– Война не вечна. Ne vsegda budet woina. Когда война закончится, мы будем жить в Петрограде. Это красивый город… там много воды, много рек… каналов…

Она застегнула пальто и прижалась к нему. Пора было уходить, они не могли задержаться здесь надолго, иначе сотрудники фабрики заподозрили бы что-то неладное. Да, он часто рассказывал о Петрограде, своем родном городе. О царе, который часто останавливался в своем дворце, о могучей реке Неве, о своих родителях, которые вели там какую-то торговлю, но какую, она не поняла.

– Ты моя schena. Моя жена. Ljublju tebja… я люблю тебя, Channa… na vsegda… навсегда.

Его рука скользнула под пальто и нащупала сквозь юбку то место между ног, которое она до сих пор не позволяла ему трогать. В этот раз Ханна не сопротивлялась, но как только новое ощущение пронзило ее тело насквозь, она поняла, что вот-вот совершит ужасную глупость.

«Мари, – подумала она. – Я должна сказать об этом Мари».

Однако это было невозможно. Мари, дорогая, нежная Мари, та камеристка, которая раньше сидела рядом с ней на кухне… Ее больше не существовало. Мари теперь стала молодой госпожой, дававшей ей мудрые советы…

– Оставь… нет… – сопротивлялась она. – Надо идти. Ты первый, Григорий!

Он послушно убрал руку, но снова обхватил ее и прижал к себе, что-то бормоча. Скорей всего, он проклинал разлуку, которую им приходилось переживать каждый день. Им принадлежало всего несколько минут – крошечный миг счастья, за который, возможно, им обоим придется дорого заплатить. Когда-нибудь, но не сегодня.

Ханна осторожно заглянула в дверную щель: во дворе никого не было. Она дала знак Григорию, и тот молниеносно выскользнул наружу. Ханна подождала несколько минут, прежде чем покинуть упаковочную. Она все еще ощущала его присутствие, его губы на своих щеках, его руки на своей груди. Она бегло осмотрела свою одежду, ее пульс бился очень быстро: беспокойство о том, что ее обнаружат, уже взяло верх. Как они были неосторожны. Как глупы. Ослепли от любви. Что бы с ними случилось, если бы их поймали? Ее уволят со службы, прогонят с виллы, сочтут шлюхой и предательницей, возможно, даже посадят в тюрьму. А Григорий? Его ждала виселица.

Через дверной глазок она увидела, как обе работницы вышли во двор и скрылись в здании прядильны. Когда они открыли дверь цеха, страшный фабричный грохот, правда, приглушенный, но все же неприятный, донесся до Ханны. Она знала этот шум еще с тех времен, когда работала на фабрике и связывала оборванные нити. Тогда же она попала под разгрузчик сельфактора. Ей было тринадцать. Мать устроила ее на текстильную фабрику, и ей нравилось, что она могла прогуливать школу и зарабатывать немного денег. Какой же она была глупенькой и с тех пор не стала умнее.

«Ja ljublju tebja, – думала она, пока проходила через двор. – Я люблю тебя, Григорий. Na vsegda! Навсегда! Даже если мы умрем…»

Литва, декабрь 1916 г.

Моя милая, горячо любимая жена, наконец-то, наконец-то мы увидимся. Я все еще с трудом верю в это, происходящее напоминает счастливое видение, которое в любой момент может превратиться в ничто. Но это правда, это должно быть правдой, потому что я не вынесу, если второй раз меня постигнет такое же горькое разочарование.

Я приеду в Аугсбург на несколько дней сразу после Рождества. К сожалению, не на Рождество. Немного жаль, но это не должно омрачить наше счастье. Наведи для меня красоту, моя любимая, потому что я буду прилежным супругом, который не даст тебе спокойно спать ни одну ночь. Я слишком долго жаждал твоих объятий, и теперь у меня просто кружится голова при мысли о том, что я снова почувствую твое прелестное тело и завладею им.

Заканчиваю, прежде чем доверить бумаге очередную чушь. Пообещай мне никому не показывать это письмо, а сжечь его незамедлительно.

Скажи всем, что я бесконечно рад увидеть их, и прижми к сердцу наших малышей. Я немного волнуюсь, ведь они не знают своего отца…

До скорого свидания.

Твой Пауль, которому радость вскружила голову.

21

«Только не сегодня, не в сочельник, – размышляла Китти. – Может быть, в Новый год. Да, хорошо. В новогоднюю ночь, когда все гости соберутся у меня… или может быть, все-таки сегодня вечером? Но если расскажу сегодня, то это станет настоящим фурором…»

Машину тряхнуло, под капотом что-то выстрелило и щелкнуло, подняв в воздух облачко темного дыма.

– Людвиг! – завопила Китти. – Что это такое? Что вы сделали с автомобилем?

Шофер сидел за рулем ни жив ни мертв и смотрел, как поднимается дым.

– Спокойно, госпожа. Пожалуйста, спокойно. Это просто небольшой выхлоп…

– И вы называете это выхлопом? – прокричала она. – Да мы сейчас взлетим на воздух! Сделайте же хоть что-нибудь ради бога…

– Сейчас все пройдет, госпожа.

Они застряли в середине пути. Вдалеке, меж голых мрачных деревьев, виднелось красное кирпичное здание виллы. Ветер и дождь хлестали по переднему стеклу машины, растаявший снег образовал на дорожках и лужайках парка большие лужи. Китти заерзала на мягком заднем сиденье. Ее не прельщала перспектива идти до виллы пешком. Кроме того, в машине у нее была куча пакетов с рождественскими подарками, и они не должны промокнуть.

– Что, скоро пройдет? Ваши слова да Господу в… Аааа!

Следующий хлопок, от которого все задрожало, заставил их замереть.

– Это, верно, все из-за топлива. Сожалею, госпожа. Ведь мне пришлось слить все остатки. Сегодня я уже второй раз еду на виллу, сначала нужно было отвезти маленькую Хенни и фрау Зоммервайлер, а теперь вас…

Китти решительно дернула за ручку двери – ей было уже все равно, что ее дорогие сафьяновые сапожки оказались прямо в луже. Как знать, выживешь ли вообще в этой машине. Она бранила незадачливого шофера: черт возьми, ей все равно каким способом, но он должен доставить на виллу подарки, и они ни в коем случае не должны промокнуть. Сама же она пойдет пешком.

Стоило сделать несколько шагов, как она почувствовала сильные порывы ледяного ветра, забирающегося под пальто, и пожалела, что приняла это решение. Однако было поздно. Она отчаянно шла вперед и наконец добралась до круглой ротонды, покрытой еловыми ветками. Несмотря на вконец испорченное пальто и измятую шляпу, которую приходилось силой удерживать на голове, эта вынужденная прогулка все-таки доставила ей удовольствие. Она вспомнила то время, когда они с Лизой и Паулем резвились в парке, взбирались на деревья, играли в догонялки на лужайках. Ах, как же давно это было! Наверняка лет десять, а то и пятнадцать назад. Прошла целая вечность. Сейчас же вокруг здания из темно-красного кирпича завывал ветер, одно из стекол в зимнем саду дрожало в стальной раме, а терраса, на которой они так весело праздновали когда-то ее обручение и свадьбу, выглядела под дождем одинокой и покинутой.

Конечно же ее пальто опять зацепилось за железные перила, ведущие в зимний сад. К счастью, наверху ее ждало блаженное тепло печи и встречала взволнованная Августа.

– О Пресвятая Дева Мария! Госпожа! Вы же насквозь промокли, так и простудиться можно. Давайте пальто. И шляпу. О, какая жалость, она вся помялась. И сапожки…

Китти стащила с себя пальто, с которого стекали капли дождя, и сорвала с головы то, что осталось от ее когда-то дорогой шляпы. Увидев спешащую навстречу Мари, она с восторгом бросилась в ее объятия.

– Ах ты боже мой! Китти! – засмеялась Мари. – Ты совсем промокла. Быстро пошли наверх, наденешь какое-нибудь из моих платьев.

– А у нас еще есть время? Я думала, вы уже начали.

– Еще минут десять…

Взявшись за руки, они поднялись по лестнице на третий этаж и скрылись в бывшей комнате Китти, которая теперь стала комнатой для гостей. Как жаль, что надо спешить, было бы здорово, если бы она могла сейчас послушать Мари и попросить у нее совета. Золовка тем временем принесла платья, юбки, блузки, шелковое нижнее белье, чулки и хорошенькие домашние тапочки, подаренные ей когда-то Китти.

– Представляешь, я перестала кормить грудью и теперь опять влезаю во все свои вещи, – радовалась Мари.

Китти чуть не выдала себя, когда оказалось, что в груди она опять пополнела. Голубая шелковая блузка Мари, слава богу, застегнулась, а юбка сидела на ней просто великолепно. Как странно, что в начале беременности сперва увеличивается грудь.

– Как раз пришел пастор Лейтвин, – доложила Мари, выглянув в окно сада. – Сначала мы устроим маленький праздник в лазарете, потом раздадим подарки служащим… А ноты ты захватила?

– Ноты? Какие ноты?

– Ах, Китти! Вы с Лизой хотели сыграть в четыре руки. Мы специально подвинули пианино к лестничной площадке, чтобы пациенты в лазарете тоже могли послушать рождественскую музыку.

Ах ты боже мой, она совсем забыла! Все этот ужасный лазарет! Раньше в парадной стояла большая ель, украшенная красными и золотыми шарами и пряниками. Ах, какой это был праздник, когда мама с папой раздавали служащим рождественские подарки.

– Мне ужасно жаль, Мари. Я такая растяпа!

– Это не страшно. Думаю, Тилли взяла с собой ноты. Садись на табурет перед зеркалом. Причешу тебя.

Ну вот, и жизнь опять наладилась, ведь рядом Мари, ее любимая Мари, она просто не могла сердиться и уж тем более обижаться, как это часто случалось с Лизой. Китти полюбила Мари еще в те времена, когда та работала на вилле кухаркой, и сейчас она была привязана всем сердцем к своей золовке и подруге.

Мари вытащила у Китти все шпильки, причесала ее влажные волосы, уложила их в прическу и заколола. Потом она ловко закрутила два локона, и теперь они кокетливо свисали с обеих сторон.

– А не сделать ли мне ли мне стрижку под мальчика, – раздумывала Китти.

Мари пожала плечами и сказала, что Альфонс наверняка ужаснется, вернувшись домой и увидев свою жену с короткой стрижкой.

– Альфонс такой милый, – нежно произнесла Китти. – Даже если ему не понравится – он никогда не станет браниться. Ах, как бы я хотела, чтобы он снова был рядом, Мари. Не знаю, что бы я без него делала.

Мари кивнула, поправила прическу Китти, а потом тихо сказала, что чувствует то же самое. Затем она спросила, слышала ли подруга новость о том, что доктора Мёбиуса призывают на фронт.

– Ах ты боже мой! – испуганно воскликнула Китти. – Бедняжка Тилли. Как ты думаешь, Мари, он успеет сделать ей предложение?

Мари опять стояла у окна – уже опустились сумерки, и почти ничего не было видно. Старые деревья в парке превратились в черные фигуры, только террасу едва освещали отблески света, падающего через дверные стекла.

– Не знаю, Китти, – произнесла она несколько скептично. – Доктор Мёбиус из простой семьи, а Тилли дочь богатого банкира Бройера. Как знать, найдет ли он в себе мужество.

– Боже мой, – простонала Китти, нырнув в домашние тапочки. – Они же любят друг друга – ну разве можно в наши дни быть такими старомодными? Тем более в такое жуткое время, как сейчас!

– Согласна, Китти. Но спроси-ка об этом маму – ты услышишь совсем другой ответ.

Китти сделала пренебрежительное движение рукой, рассматривая свой силуэт в зеркале. Нет, живот у нее был еще совершенно плоский, а вот грудь… Ей нельзя было даже глубоко вздохнуть – пуговицы бы не выдержали.

– Мама… Она же из рода фон Мейдорнов. Еще старомоднее папы! Может, мне поговорить с доктором Мёбиусом с глазу на глаз? Ведь он может стать мне зятем… и я могла бы…

– Не знаю, Китти, – с сомнением покачала головой Мари. – Кто знает, хорошо ли это – обручаться сейчас. Ведь ему предстоит отправиться на фронт.

Китти была возмущена. Именно потому, что доктор Мёбиус уходит на войну, он должен знать, что Тилли любит его и готова ждать.

Мари, казалось, была другого мнения, но ей не хотелось вступать в спор.

– Пошли вниз. Слышишь рояль? Уже играют. Еще начнут без нас.

Ах, какой же это был чудесный рождественский праздник! Не такой, к какому они привыкли, но все-таки очень трогательный и светлый. На лестничной площадке, выходящей в переднюю, где сейчас размещался лазарет, они неожиданно для себя увидели доктора Мёбиуса, сидящего за роялем. Он открыл праздник импровизациями на темы рождественских хоралов. Как же он хорошо играл! Он совсем не смотрел на свои пальцы, и ноты ему были совсем не нужны. С удивительно грустной улыбкой он смотрел вниз, на своих пациентов, которые, замерев, слушали его. А когда он закончил играть, поскольку его высокопреосвященство Лейтвин уже трижды довольно громко откашлялся, внизу раздались оживленные аплодисменты.

– Браво, доктор!

– Вы просто настоящий пианист!

– «Дочь Сиона» – дома мы всегда пели на Рождество эту песню.

Через некоторое время благодарные и восторженные крики смолкли. Мари с Китти незаметно спустились вниз по лестнице и заняли свои места. Для семьи Мельцер специально поставили стулья, чтобы во время празднования они не стояли, как это полагалось служащим.

– Сегодня родился наш Спаситель, – начал свою речь высокопреосвященство Лейтвин. – «Радость над радостью»…

Китти как завороженная слушала его слова. Да, он прав. С сегодняшнего дня все преобразится, потому что в мир пришел младенец, мальчик, сын Божий, который спасет мир от грехов и бед. О, как же красиво это звучит – теперь она была совершенно уверена в том, что на этот раз родит мальчика…

Затем она услышала звонкий голос Тилли – она читала рождественскую историю. Китти с любопытством глянула на доктора Мёбиуса. Он пристально смотрел на Тилли, и не было никаких сомнений в его чувствах к ней – его нежный взгляд говорил сам за себя. Какая очаровательная пара! Если бы только он объяснился с ней. Или он уже это сделал? Нет, тогда Тилли давно рассказала бы ей. Нужно помочь им обоим, и пусть Мари думает что хочет…

Слова его преосвященства проскользнули мимо ее ушей, она не вслушивалась в них. Он говорил всегда одно и то же: родился от непорочного зачатия, лежал запеленатый в яслях… «Бог ты мой, – думала она. – Ну почему Мария не взяла младенца на руки, а положила бедняжку в грязные ясли? И вообще – родить ребенка в хлеву на соломенной подстилке. На глазах у всех. И без повитухи. Нет, все-таки сейчас все намного лучше». На сей раз она вовремя позовет повитуху. Ах, времени еще много. Когда же он родится? В мае? Может, война к тому времени кончится, заключат мир, и Альфонс будет с ней рядом. И что он скажет, если будет мальчик?

Доктор Мёбиус ударил по клавишам, и все начали исполнять рождественскую песню:

– «О веселое, о блаженное…»

Китти во весь голос пела вместе со всеми. После третьей строфы она незаметно взглянула на пуговицы своей блузки. Слава богу, все было в порядке. Тут поднялась Лиза – она благодарила врачей, медсестер и вообще всех, на ком держался лазарет. Потом она обратилась к пациентам, мужественно сражавшимся за отечество: родившийся сегодня Иисус Христос придет на помощь Германии, над которой сейчас нависла опасность. А когда она сказала, что следующее Рождество все хотят праздновать в победоносной мирной Германии в кругу семьи, ей зааплодировали. Как же была горда собой Лиза – лазарет был создан по инициативе ее мужа, а теперь она пожинала лавры.

– Жена майора постоянно проявляет заботу о военнопленных, – говорили о ней в благотворительном обществе.

– Жена майора – просто ангел для всех раненых.

Такие высказывания очень нравились Лизе, она казалась себе самой просто великолепной. Китти ощутила зависть: ее сестрой восхищались в обществе, а она, Китти, была в тени семьи Бройеров. Ах, какая чушь! Она ждала ребенка, вот что имело для нее значение. Это будет милый белокурый мальчик. Белокурый, как ее Поль, но в первую очередь, конечно же, как Альфонс.

Начали раздавать подарки, сначала врачам и медсестрам. Из последних пришли только две: остальные праздновали в кругу семьи. Затем Лиза, Мари и Тилли начали одаривать пациентов.

– Что с тобой, Китти? – прошептала ей Лиза. – Ты что, приросла к стулу?

Она быстро вскочила, взяла несколько подарков и начала их раздавать. Большинство этих маленьких пакетов она принесла как пожертвования, в них были марципан, сладости, маленькая бутылочка шнапса, бритвы, мыло или бумага для письма и ручки. В некоторых находились нижнее белье, теплый шарф, носки ручной вязки или же книга. Это были пожертвования, собранные благотворительным обществом. Кому не понравился подарок, мог потом обменяться с товарищами.

– Бесконечно благодарю вас, госпожа, – сказал пациент, которому она только что положила на одеяло пакет. – Вы даже не представляете, какую радость доставили мне. Не только из-за этих милых даров… Это просто невероятно прекрасно, что я могу пожать руку молодой женщине, да еще такой очаровательной.

Китти испугалась и хотела было отдернуть руку, но все же не сделала этого. Голова больного была вся перебинтована, вероятно, этот бедняга был серьезно ранен. Когда он произносил эти слова, звучащие так напыщенно, в его глазах стояли слезы. Китти поняла, что говорил он совершенно серьезно. Что же ему довелось пережить, если теперь его так трогают простое прикосновение, простая улыбка? Ах, эта проклятая-распроклятая война! Что сделала она, подлая, с мужчинами!

– Да, мы очень переживали, дорогой господин фон Клипштайн, – услышала она совсем близко голос Мари. – Не буду скрывать, что ваша жизнь висела на волоске. Однако теперь лихорадка позади, так что все будет хорошо.

Китти незаметно посмотрела в их сторону. Эрнст фон Клипштайн был очень взволнован и смотрел на Мари так, будто она была настоящей святой. «Наверно, дело в том, что сегодня сочельник, – подумала она. – Канун Рождества… Конечно, кругом будут слезы умиления».

Всхлипнув, она подарила раненому милую улыбку. Он скоро поправится и вернется к своей семье. Тот кивнул и пожал ей руку. Она придвинула к нему подарок в надежде, что он от нее отстанет.

– Знаете, ведь это исключительно ваша заслуга, фрау Мельцер, – услышала она слова фон Клипштайна. – Я уже хотел свести счеты с жизнью, хотел умереть. На земле не осталось ничего, ради чего стоило жить, ничего, что мне было бы дорого. Ни жены, ни ребенка, никакой надежды на счастье. И тут у моей постели появились вы и заговорили со мной. Это было как чудо, как голос с небес. Еще не все кончилось, жизнь продолжается…

«Ага, – подумала Китти. – Похоже, бедняге пришлось много чего пережить. И жена его, что ли, умерла? Эта… как же ее звали? Адельгейд? Аннетт? Алиса? Нет, не так. Адель! Верно, ее звали Адель. Если она умерла, то грех говорить о ней плохо, но вообще-то она была пренеприятнейшей особой. Так что чего ее жалеть. Уж не втрескался ли он теперь в Мари? Да, парню, похоже, совсем не везло – с Мари у него нет ни одного шанса».

Она подарила раненому теплую улыбку на прощание и стала дальше раздавать подарки. Когда подарки закончились, она вернулась на свое место. У нее немного кружилась голова, да и желудок был не в порядке. Ну да ничего – бывало и похуже. Когда она ходила беременной Хенни, то целых три месяца почти не могла есть твердую пищу, а сейчас, к счастью, все было иначе. Ну когда же, наконец, все закончится? Заиграла еще одна рождественская песня. На сей раз «Роза произросла…» Ребенком она считала, что в ней поется о коне, который убежал. О, как же ее тогда высмеяла Лиза.

Следом с места поднялась мама и произнесла речь, с которой она обычно обращалась к персоналу в доме, благодарила за верность и старания, напоминала, что все они – большая семья. Собственно говоря, каждый год она говорила одно и то же, но как это ни странно, все снова были счастливы оттого, что слышали эти слова. Потом наступил черед рождественских подарков – мама каждый раз старательно выбирала их, так как они должны были не только понравиться одариваемому, но и соответствовать его положению. Кухарка Ханна получила старое платье Мари, теплые шерстяные носки и пару совершенно новых ботинок на деревянное подошве. Фройляйн Шмальцлер, занимавшей в доме самую высокую должность, подарили несколько метров синей шерстяной ткани из маминых запасов, серебряную брошь и небольшую денежную сумму. Мама очень высоко оценила не только ее управленческие качества и верность, но и ее труд в лазарете – экономка направляла эту благородную работу в нужное русло.

Затем Шмальцлер от имени всего персонала поблагодарила семью Мельцер, подчеркнув, что каждый сотрудник считает работу на вилле большой честью. Китти усмехнулась: Шмальцлер, как и маме, на сей раз не пришло в голову ничего нового. Экономка выглядела изможденной, еще более худой, чем раньше, вокруг рта у нее появились морщинки.

Наконец-то объявился папа: у него, как всегда, были дела на фабрике. Как хозяин дома и работодатель он произнес несколько торжественных слов:

– Радостного рождественского праздника всем, кто здесь собрался, и всем тем, кто далеко от нас и кого мы любим и помним!

Последовали аплодисменты, слезы, слова благодарности. Доктор сыграл на рояле свои импровизации… После церемонии Китти первой поднялась наверх на третий этаж, где находился туалет. Уж ей никак нельзя было пить столько чая.

– Китти? Это ты здесь? – услышала она голос Лизы по другую сторону двери.

– Я сейчас. Прекрати дергать ручку!

Лиза действительно послушалась. Ах ты боже мой – как они ругались раньше в таких ситуациях. Однажды Лиза даже оторвала дверную ручку, уверяя, что Китти может просидеть в туалете до конца жизни.

– Что, уже занято? Ну, я так и думала, что опоздаю.

Это была Мари, похоже, она с юмором отнеслась к ситуации.

– Здесь Китти… И возможно, на несколько часов… Но уж если мы тут вдвоем, Мари, то я хочу сказать тебе кое-что, с глазу на глаз…

Китти уже собралась выйти из туалета, но теперь затаила дыхание: любопытство взяло верх. К сожалению, она не могла расслышать слов: должно быть, они отошли от двери. Она тихо нажала на ручку и выглянула в щелочку. Вот теперь она все слышала.

– Но это невозможно, Лиза! – простонала Мари. – Я запретила ей, я не раз объясняла, как это опасно.

– Очевидно, на нее это не подействовало.

– А ты абсолютно уверена?

Лиза со всей серьезностью кивнула. «Боже ты мой, – подумала Китти. – О ком же они говорят?»

– Фрау Бремер не раз была здесь, в лазарете, она навещала своего мужа. Она работает в прядильном цеху и видела это своими глазами. И не только она. Ханна и ее любовник ведут себя более чем неосторожно.

– В небольшом помещении, как ты говоришь? Совсем одни? О господи! Эта глупая-преглупая девчонка!

«Ага, – разочарованно подумала Китти. – Пожалуй, они говорят про кухарку и ее любовную связь с кем-то». Как будто в этом было что-то особенное. Она с шумом закрыла за собой дверь, так что Мари с Лизой отпрянули друг от друга и посмотрели в ее сторону.

– Я иду вниз, – бросила она им и быстро пошла к лестнице.

В столовой уже был накрыт стол с холодными закусками, как это, по традиции, было всегда в сочельник – чтобы прислуга смогла сходить на мессу, а потом собраться и посидеть на кухне. Стол выглядел красиво. «Брунненмайер настоящая искусница, уж куда там моей поварихе», – подумала про себя Китти. Та только и делала, что жаловалась – нет специй, нет приличного мяса, слишком мало масла и сливок, нет сала, чтобы нашпиговать жаркое. А вот Брунненмайер могла сварить вкусный суп, не имея под рукой почти ничего. А что она теперь приготовила? Говяжий язык – и где она только его взяла – и картофельный салат с вареными яйцами, даже салат из сельди под майонезом. Ах, какой же он источал аромат! И маринованная свекла, и соленые огурчики! Китти не могла не поддаться искушению и, сунув себе в рот маленький корнишон, с наслаждением его съела. Она вспомнила, как однажды ее поймали мама с Паулем – она стащила украшение на салате с селедкой. Ах, Поль, как же его не хватало! Старшего брата и защитника! Тогда он сразу же взял всю вину на себя…

Второй огурец она быстро положила назад, как только увидела входящую в столовую маму. Она переоделась для семейного торжества – на ней было шелковое платье, весьма старомодное, на взгляд Китти, зауженное в талии и с брюссельскими кружевами на вырезе. Да и цвет – бордо – делал маму как минимум на десять лет старше.

– Китти, моя дорогая. Дай тебя обниму. Какая же ты бледная… Тебе нехорошо?

Китти проглотила ответ, который чуть не соскользнул у нее с языка, и прижалась к матери. Ах, все-таки мама была чудесной женщиной, она сразу же чувствовала, если что-то было не так. Сможет ли она стать когда-нибудь такой же хорошей матерью?

– Все отлично, мама. Как никогда.

Она чуть не проговорилась, но, к счастью, в столовую вошли Лиза с Мари, а за ними папа. Он, несмотря на торжество, без стеснения надел свою домашнюю куртку. Мама явно отметила этот факт, но ничего не сказала, чтобы не портить рождественское настроение. Все уселись за стол, стали чокаться. Папа достал из подвала бургундское вино, потом пили белое, кажется, мозельское, мамино любимое.

– Надеюсь, ты не собираешься произносить речь, папочка. – Китти невинно посмотрела на него. – Мы все ужасно проголодались!

Настроение поднялось, раздался смех, папа ухмыльнулся и сказал, что он и не представлял сочельник без колких замечаний своей младшей дочери. Все подходили к столу с закусками и накладывали себе, только папину тарелку наполнила мама, поскольку он терпеть не мог «толкотню». Говорили о празднике, всех очень взволновало то, что пациенты были тронуты поздравлениями до слез, и все сожалели, что доктор Мёбиус через несколько дней уже покинет их.

– Какой же одаренный молодой человек, – вздохнула Алисия. – Когда подумаешь, какое у него большое будущее…

Она не закончила предложение, но все поняли, что она имела в виду. Планы на будущее, которые раньше строились, теперь, в военное время, были пустыми иллюзиями. Тот, кто был на фронте, думал о том, как пережить грядущий день, следующую неделю, как дождаться того времени, когда война наконец-то закончится.

– Кажется, он неровно дышит к Тилли, – без стеснения объявила Китти. – Они такая изумительная…

– Дорогая Китти, – сердито прервала ее Алисия, – ты ни в коем случае не должна поощрять свою золовку – мало ли чего она вбила себе в голову. Знаю, что кажусь тебе старомодной, но Тилли Бройер из богатой семьи и к тому же слишком хороша, чтобы принадлежать какому-то медику. Она вполне может выйти замуж за кого-то из ее сословия, за аристократа, как это сделала наша Лиза.

Лиза на эту реплику как-то странно улыбнулась, хотя должна была быть польщена. Китти бы с удовольствием возразила, что маминым взглядам место в позапрошлом столетии и что Пауль, если бы он сейчас был здесь, уж точно поддержал бы свою сестру и посоветовал слушать свое сердце. Однако был сочельник, к тому же Мари сгладила конфликт, весело провозгласив, что твердо верит в то, что большая любовь преодолеет все препятствия на своем пути.

– Потому что большая любовь рождается на небесах, – добавила она, глаза ее засияли. – И сам Господь охраняет тех, кто действительно любит.

– Аминь, – пробормотал Иоганн Мельцер. – Не положишь ли мне еще немного картофельного салата и кусочек языка, дорогая Алисия?

Мари ничуть не смутила его реплика. Она достаточно хорошо изучила язвительный характер свекра, поскольку ходила на фабрику каждый божий день, чтобы помогать ему. «Конечно же здорово, что Мари разбирается в машинах и в фабричных делах, – думала Китти, все-таки ей было жаль Мари. – Однако у нее большой художественный талант. И что она с ним делает? Создает образцы рисунков для бумажных тканей. Боже мой! Кружочки и завитки, волнистые линии и пляшущие точки. И все это вместо того, чтобы сидеть в музее и копировать работы старых мастеров, у которых она могла бы научиться…»

– А теперь, мои дорогие, давайте перейдем в салон, – пригласила Алисия, оборвав мысли Китти. – Интересно, какие сюрпризы вы приготовили для нас в этом году.

По традиции молодежь ставила в красном салоне рождественскую елку, украшала ее и раскладывала под ней подарки. Раньше маленькую елку всегда устанавливал Пауль. Ах, Поль… Китти вспоминала его снова и снова. И где он сейчас? И празднует ли вообще Рождество, там, в этой холодной России?

Наверное, маму посетили те же мысли: когда они стояли в красном салоне, а Мари зажигала свечи на елке, ее глаза блестели от слез. Папа отрешенно смотрел перед собой: ему было не свойственно открыто проявлять чувства. Лиза походила на печальную овечку. Все как-то очень грустно смотрели на елку, никто не сказал ни слова. Только когда пришли Роза и Зоммервайлер с детьми, печальное настроение улетучилось.

Началась обычная рождественская церемония распечатывания подарков. Все шло по заведенному порядку: каждым подарком восхищались, вежливо или радостно благодарили, а если сюрприз особенно удался, то все выражали свой восторг. Китти получила в подарок гранатовую брошь – когда-то мама, будучи молодой, носила ее, а теперь ее переделали специально для Китти. Папа подарил ей подходящее к броши кольцо, Мари – альбом о средневековом искусстве, а Лиза – мягкую подушечку для софы. Умилительно было смотреть на малышей, на то, с каким удивлением наблюдали они за свечами, горящими на зеленой рождественской елке. Додо смело ползла к дереву, желая схватить рукой блестящий шар, а Лео стоял на расстоянии и грыз раскрашенного оловянного солдатика, которого подарила ему Лиза. Малышка Хенни визжала от удовольствия, жуя пряник за пряником. Милый подарок Алисии, пушистый тряпичный заяц, ее нисколько не интересовал, вместо этого она энергично размахивала ложкой и так болтала ножками, что Китти не смогла удержать ее на коленях и передала маме. Ух, а вот теперь во всей этой суматохе она и вправду почувствовала себя плохо, может, переела салата с селедкой. Она сделала несколько глубоких вдохов – желудку стало немного лучше, но пуговицы на блузке чуть не оторвались. Нет, она больше не может скрывать свой сюрприз. Мама так нежно играла с малышкой Хенни, а папа так мило кормил свою самую маленькую внучку пряниками. Китти наблюдала за Мари, за тем, как она распаковывала свой последний подарок – это был набор масляных красок, который купила для нее Китти. Довольно прозрачный намек… Мари улыбнулась, когда увидела краски, подошла к подруге и заключила ее в объятия.

– Ах, моя дорогая, я бы так хотела найти время, чтобы целиком посвятить себя живописи. Ты бы снова стала моим учителем, – прошептала она ей на ушко.

– Тебе только нужно начать, – ответила Китти. – Первый шаг всегда самый трудный. А тот, кто твердит, что у него просто нет времени для искусства, теряет кусочек своей жизни.

– Какая же ты умница, Китти!

– Нет, я просто упрямая и хочу, чтобы ты не зарывала свой талант в землю!

Она чуть было не напомнила Мари о Монмартре, о маленькой квартирке, ее гнездышке, где она хотела жить вместе с Мари и писать картины. Но сейчас это было бы неуместно, ведь тогда она сбежала с Жераром и находилась в центре большого скандала. К тому же французы сейчас стали их врагами, и Лиза наверняка бы рассердилась, услышав что-то о них.

– Ну что, все подарки посмотрели? – произнесла мама. – Или мы забыли где-то еще один рождественский сюрприз?

«Самое время», – подумала Китти и приняла соответствующую позу. Она уже предвкушала радость, ей не терпелось поскорее увидеть реакцию домашних на ее известие.

– Я… у меня… – начала она.

Однако Мари опередила ее. Она встала, подошла к рождественской елке, ее лицо так светилось от счастья, что Китти не смогла закончить свое предложение.

– Чудесный сюрприз для всех! – торжественно произнесла Мари. – Я целый день носилась с ним… Сейчас, стоя у рождественской елки, я хочу, чтобы и вы разделили мое счастье.

Она выдержала небольшую паузу и посмотрела на стоящих вокруг нее. Додо сосала большой палец, а Лео пускал слюни на белый фартук Розы. Хенни свернулась калачиком на коленях у мамы, похоже, от пряников у нее заболел животик.

– Через несколько дней приезжает Пауль. Он получил отпуск на четыре дня.

Известие вызвало ликование и слезы, мама всхлипнула от радости, папа откашлялся и пробормотал, что четыре дня все-таки лучше, чем ни одного. Лиза, всплакнув, вытирала слезы на щеках. Китти подпрыгнула от восторга и бросилась на шею Мари, но вдруг ей стало так плохо, что она опять опустилась в кресло. В глазах у нее потемнело, а сердце бешено заколотилось. О боже! Неужели от радости тоже можно упасть в обморок?

– Китти! – Мари уселась на подлокотник ее кресла. – Тебе нехорошо? Лиза, рядом с тобой графин с водой. О боже, Китти, ты бледная как полотно. Уж ни беременна ли ты?

– Я? – забормотала Китти и, смутившись, отпила глоток воды. – Беременна? Ну, о чем ты, Мари?

Сюрприз не вышел: Мари первой выложила свою радостную новость. «Ну что ж, – подумала Китти. – Тогда расскажу все в новогоднюю ночь».

22

Тилли ненавидела свое имя, производное от Оттилии. Ненавидела она и банкирский дом, и множество зданий и вилл, принадлежащих ее отцу. Она ненавидела деньги, которые играли в жизни отца и брата столь важную роль. Капитал, проценты, счета, акции, займы, долговые обязательства, облигации, ценные бумаги, ипотеки – все эти понятия были такими естественными для Альфонса и отца, что за столом они могли прожужжать ей о них все уши. Она же в этом совершенно ничего не понимала и не хотела понимать. Мама была ей намного ближе, она часто говорила: «Банк – это заведение без моральных принципов, поскольку он требует назад больше, чем дал взаймы».

Ребенком Тилли думала, что ее отец занимается каким-то мошенничеством, за которое ей было очень стыдно, ведь она любила отца, хотя тот редко находил для нее время: он больше занимался Альфонсом. Она часто мечтала о том, чтобы он закрыл свой банк и вместо него открыл большой магазин на Каролиненштрассе или Максимилианштрассе. Универмаг, где можно купить по сходной цене кучу разных красивых вещиц, ей казался лучше банка. Повзрослев, она поняла, что мечты ее были довольно смешны и нелепы, и была рада, что никому о них не рассказывала. Она часто уединялась в огромной библиотеке отца и читала до глубокой ночи Гете, Брентано, Жан Поля и Теодора Шторма, отчего мать, не понимая образ жизни дочери, называла ее «синим чулком». В пансионе ей прочили очки с толстыми стеклами, ведь всем известно, что от чрезмерного чтения у маленьких девочек портится зрение.

Война, словно удар грома, заставила ее очнуться, выйти из романтического мира грез и вернуться в реальный мир. Отец часто говорил о скором начале войны, но никто не хотел в это верить до тех пор, пока война и в самом деле не грянула. С воодушевлением и с яростью немецкие солдаты сражались с врагом, напавшим – как сказал кайзер – на мирную страну. Ее, Тилли, война вывела на новый путь, дала ей новые силы, о которых она даже не подозревала. Сначала она хотела работать в лазарете только затем, чтобы быть хоть каким-то образом полезной. Она страшно боялась, что может оказаться совершенно непригодной для такой службы, поскольку от одного вида крови ей становилось плохо. Однако все вышло наоборот. К собственному удивлению, она справлялась с самыми сложными ранами, ассистировала врачу во время операций, а потом чистила операционный стол и инструменты. Медицина оказалась чудесной наукой, единственной, действительно нужной человеку, способной сохранить ему жизнь и уменьшить страдания. И если она не была бы женщиной, то стала бы с большим желанием изучать медицину.

А потом на нее нагрянула любовь. Не как гром среди ясного неба, как часто пишут в книгах, а как-то тихо, смиренно и покорно. Сначала улыбка, на которую она просто ответила. Потом утренний привет, который прозвучал каким-то необычно проникновенным тоном. Доктор Мёбиус хвалил ее, когда она помогала ему во время работы. Отмечал ее дар все схватывать на лету, ее ловкие руки, ее способность все предугадывать. Никто никогда не обращался с ней с таким уважением, как молодой доктор Мёбиус. Иногда он вступал с ней в разговор, когда они готовили вместе процедурную, а доктор Грайнер был где-то в другом месте. В такие минуты ей казалось, что ее сердце билось слишком быстро и беспокойно и она должна остановить его. Никогда он не приводил ее в замешательство, не ставил в неловкое положение и не вызывал смущение, неизменно оставаясь спокойным, приветливым и дружелюбным. Она гордилась тем, что он доверял ей вещи, которые не расскажешь малознакомому человеку. Так она узнала, что его отец был сапожником, что он начал изучать медицину стараниями своего духовника, который был пастором в небольшой деревушке, где он вырос, что он жил в комнате на чердаке, по соседству с музыкантом, игравшим на рояле Бетховена, и музыка так пленила его, что он в какой-то момент хотел бросить все, чтобы стать музыкантом… О, как же она понимала его, ведь она так погружалась в книги, что даже тайком начала писать. Да, она хотела стать писателем, но теперь ее самой большой страстью стала медицина, и – о чудо – доктор Мёбиус всячески поддерживал ее стремление закончить школу и поступить в университет, чтобы ее изучать.

Когда он в первый раз взял ее за руку, ее пронзил такой жуткий страх, что она чуть было не убежала. Она помнит, как это произошло: они тогда были одни в процедурной, но в любой момент могли войти медсестра или доктор Грайнер.

– Вы бесконечно много для меня значите, Тилли, – тихо произнес доктор Мёбиус. – Пожалуйста, не пугайтесь моей откровенности. Я больше никогда не заговорю об этом, если вы запретите.

Она молча стояла перед ним, смотря ему прямо в глаза, и не знала, что ответить. Тогда он наклонился и осторожно коснулся губами ее руки. Это было как дуновение ветерка, как трепетание бабочки, а она задрожала как осиновый лист, потому что это прикосновение вызвало в ней, в ее теле, целую бурю чувств. Когда вслед за этим распахнулась дверь, в которую ввезли раненого, ей пришлось хорошенько напрячься, чтобы взять себя в руки и работать как всегда. И хотя она так и не дала ему ответа, они стали связаны друг с другом, и отныне любой взгляд, любое движение, любая улыбка между ними приобретали значительность. Иногда они оставались наедине – что, к сожалению, случалось слишком редко – и могли сказать друг другу несколько слов. Ничего больше. Однако это были слова, которые опьяняли и делали ее счастливой, не давали ей спать по ночам, а утром навевали сладкие, пугающие ее грезы.

– Я непрерывно думала о вас…

– Это такое счастье – знать вас…

– Я еще никогда ни одному мужчине не говорила таких слов…

– Я понимаю, что не имею права…

– Вы имеете все права, какие только могут быть…

Два раза он поцеловал ее руку. На на сей раз это были не крылья бабочки, а теплые губы, от прикосновения которых сладкое содрогание пронзало ее насквозь. Она давно, затаив дыхание, жаждала его прикосновений, ждала случая, чтобы остаться с ним вдвоем, зная, что и он использовал любой шанс, чтобы хоть несколько минут побыть с ней наедине. Ну, когда же он осмелится поцеловать ее? А если он это сделает – обнимет ли он ее? Прижмет к себе? А она, почувствует ли она биение его сердца, как это описывалось в романах? А может, она даже упадет в обморок?

И вот ее самые сладкие надежды уничтожило известие о том, что его посылают на фронт. Шла война – как могла она со своей влюбленностью забыть об этом? Разве, работая в лазарете, она не убеждалась в этом каждый божий день? Как могла она быть уверенной в том, что война со всеми ее ужасами пощадит ее саму и тех, кого она любила?

Сначала он рассказал об этом не ей, а своему коллеге доктору Грайнеру. Потом об этом узнали фройляйн Шмальцлер и Элизабет, которая передала новость медсестрам. Так, ко всем несчастьям прибавились глупые ревность и злость на то, что она узнала об этом одной из последних. Почему он не сказал ей это с глазу на глаз? Боялся, что она расплачется и упадет ему на грудь? Никогда в жизни она не совершила бы такую глупость. Однако он продолжал молчать, избегал ситуаций, когда они могли остаться одни. Да, казалось, что, даже выполняя ежедневную работу, он старался как-то увернуться от нее, предпочитал какую-нибудь другую медсестру, когда ему была нужна помощь во время операции.

Сегодня был его последний день в лазарете. Тилли пришла на дежурство раньше, чем обычно, она не спала всю ночь и утром прикладывала к опухшему от слез лицу холодную тряпку. Доктор Мёбиус был уже за работой, он, как всегда, приветливо поздоровался с ней, но при этом не улыбнулся.

– Фройляйн Бройер? Раз вы уже пришли, не подготовите ли вы операционный стол? Должны прибыть новые раненые, трое инвалидов, в обмен на русских военнопленных.

– Ну конечно, господин доктор.

Она разложила инструменты, поставила бутылочку с эфиром, салфетки, миски, перевязочный материал…

Обмен тяжелоранеными был акцией Красного Креста, в которой участвовали почти все воюющие стороны. Это были совсем безнадежные случаи, страшно искалеченные, изуродованные солдаты, из которых вряд ли кто-то мог выжить. На родину возвращались только небоеспособные мужчины.

Дверь за ней закрылась, она услышала его шаги, но не повернулась к нему. Ну вот. Пальцы ее похолодели, она дрожала.

– Вы сердитесь на меня, так ведь? – услышала она его голос. – Я не могу винить вас, Тилли. Единственное, что извиняет меня, это то, что я тоже предался мечтам, которые были не чем иным, как воздушными замками.

Воздушные замки! От негодования она повернулась к нему.

– И что вы имеете в виду?

На какое-то мгновение черты его лица выразили глубочайшее отчаяние, но он тут же взял себя в руки и постарался улыбнуться. Однако его улыбка показалась ей искусственной, словно он надел маску, за которой скрыл свои истинные эмоции.

– Я имею в виду, что мы оба заблуждались, думая, что у нас есть будущее, но мы зашли в тупик. Пожалуйста, простите меня, Тилли. В этом виноват только я, и я никогда не прощу себе, что пробудил в вас надежды, которые не смогу осуществить…

Он хотел еще что-то сказать, но тут кто-то нажал на ручку двери. Вошла Элизабет.

– Вот ты где, Тилли! – произнесла она. – Пойдем поскорее наверх, тебе звонят. Вы же не рассердитесь, доктор Мёбиус, если место Тилли займет Герта?

– Ни в коем случае, фрау фон Хагеманн.

Тилли бросила на него взгляд, который заставил его виновато опустить глаза. О, она готова была убить Элизабет за то, что именно в этот миг она встала на ее пути. Надежды, которые он не мог осуществить… Как так? Чего он боялся? Что она отвергнет его, потому что он сын простого сапожника… Он считал ее настолько трусливой? Или – а это было бы куда хуже – он вообще не любил ее? А только заигрывал с ней?

– Ну пошли же, Тилли, – сказала Элизабет. – Пошли вместе. Девочка, ты должна сейчас быть очень сильной. Мы все должны быть сильными. Мы ни на минуту не должны забывать, что бесконечно много людей в нашем дорогом отечестве разделяют нашу судьбу.

Вместо того чтобы торопиться, Тилли остановилась посреди лестницы. О чем это говорит Элизабет?

– Случилось… случилось несчастье? – в ужасе пробормотала она.

– Там, наверху. Там мама и Мари. Мы должны сейчас быть вместе…

Она обняла Тилли и повела ее наверх. В это время Эльза с застывшим лицом несла поднос с тремя чашками и заварочным чайником.

«Пауль, – подумала Тилли. – О боже мой! Он же должен был приехать еще вчера». Она засеменила вслед за Элизабет, которая направилась в красный салон, но вдруг остановилась.

– Сейчас война, Тилли, – сказала она. – А это время героев и скорбящих женщин…

– Прекрати!

В салоне еще стояла елка, ее иголки уже осыпа́лись на ковер. У окна стояла Алисия, она смотрела на парк, на диване сидела Мари, а рядом с ней Пауль. Тилли тихо вскрикнула и подошла к нему, они обнялись, Пауль сказал, что приехал сегодня рано утром.

– К счастью, мне открыла дежурная сестра, иначе бы пришлось трезвонить в пять утра.

Алисия подошла к ней, обняла и пригласила в кресло. Элизабет расставляла чашки, они тихо позванивали в ее руках.

– Бог ты мой, что же случилось?

– Позвонила твоя мама, Тилли, – мягким тоном произнесла Алисия. – Они получили известие, что Альфонс… что он погиб…

Она хотела добавить еще что-то, но не смогла выговорить ни слова и поднесла ко рту носовой платок. Тилли сидела, словно окаменев, она ничего не могла понять. Кто-то сейчас сказал, что погиб ее брат? Альфонс, который всегда был таким тихим и осторожным, таким робким и таким умным. Альфонс, который был единственным сыном и гордостью своего отца, с которым связывалось будущее банковского дома Бройер. Альфонс, ее старший брат. Он же всю жизнь был с ней…

– Когда? – пробормотала она и тут же поняла, что говорит чушь. – Где? Где это случилось?

– Мы не знаем, Тилли, – печальным голосом проговорила Мари. – Твоя мама сказала, где-то на реке Сомме. Это… это непостижимо, что именно он должен был погибнуть. Он никогда не хотел стать солдатом, он ненавидел эту войну, но его никто не спросил.

Тилли начала рыдать. Горе рвалось из ее груди, разрастаясь все больше и больше, и ничто уже не могло его остановить. Альфонс был мертв. Он никогда уже не вернется. Лежит где-то на носилках неподвижный, скрюченный… Она почувствовала чьи-то руки, обнявшие ее. Мари шептала ей на ухо какие-то слова утешения, гладила ей волосы. Алисия села перед ней на колени и, взяв за руку, тоже успокаивала ее. Элизабет что-то твердила про «жертвы на благо отечества».

– Мы отведем тебя домой, Тилли, – промолвил Пауль. – Ты сейчас нужна родителям.

Она покачала головой. Нет, она не хочет домой. И никому не нужно провожать ее.

– Нам все равно по пути, Тилли, – мягко настаивала Алисия. – Пауль возьмет машину. Мы должны ехать к Китти.

– Да, конечно, – торопливо проговорила Тилли. – Бедная Китти. И маленькая бедная Хенни… Нет, не беспокойтесь, я останусь здесь, у меня дежурство, я никуда не пойду. Мне все равно будет лучше, если я буду чем-то занята. Мама сама сможет утешить папу…

– Это решение делает тебе честь, Тилли, – произнесла Элизабет. – Пошли вниз. Я тоже хочу выполнять свой долг. Мама, я приду к вам, как только освобожусь.

– Делай, как захочешь, Тилли, – проговорила Мари. – Конечно же я тебя понимаю, ты не можешь бросить свою работу, но не переоценивай себя. Отдохни хоть чуть-чуть, обещай мне!

Тилли кивнула. Отыскав носовой платок в кармане белого фартука, она высморкалась. Потом она видела, как Пауль с Мари взялись за руки, выходя из комнаты. И хотя они сделали это украдкой, Тилли нашла это странно неприличным.

Она прошла наверх в ванную комнату, вымыла холодной водой лицо. Подняв перед зеркалом голову, она испугалась, увидев в нем свое бледное как полотно лицо с темными кругами под глазами.

«Я страшно безобразна, – подумала она. – Но кому какое дело? Альфонса больше нет. А моя любовь была только воздушным замком. Жизнь прошла. Для кого мне быть красивой?».

Она заправила за уши выбившиеся пряди волос и приколола к ним сестринский чепчик. Что сказала Элизабет? Надо быть сильной. И она будет сильной. Сейчас она будет работать, как будто ничего не случилось. Это же замечательно, что она будет среди людей и сможет что-то делать. Ей было бы намного тяжелее, если бы она вернулась домой и увидела своих убитых горем родителей.

Ее уже ждали внизу, в лазарете. Привезли новых пациентов, кроме того, у двоих уже несколько дней была лихорадка, и доктор Грайнер изолировал их от остальных, поскольку боялся, что это тиф. Тилли была рада тому, что никто ее не спрашивал, где она была и почему отлучилась с дежурства. Она с головой окунулась в работу, помогала менять повязки, раздавала обед, сматывала только что постиранные бинты. Потом доктор Грайнер позвал ее в процедурный кабинет, и она помогала ему обрабатывать особенно сложные раны. Она не спрашивала его про доктора Мёбиуса, но Грайнер, относившийся к ней, как к дочери, сам рассказал, как тяжело было его молодому коллеге проститься со всеми.

– Его сердце останется здесь, фройляйн Бройер. Кажется, он оставил его здесь навсегда, бедняга.

– Так бывает в жизни, – выдавила она. Ей никак нельзя было расслабиться, иначе бы она пропала.

Весь день она работала как одержимая, подменяла кого-то в прачечной, сидела у постели одного паренька – в бреду тот говорил о крысах с человечьими мордами. Она читала ему вслух стихи, чувствовала, как звук и ритм стихов успокаивали его, и в конце концов он заснул. Она взглянула на его измученное лицо и сама почувствовала чудовищную усталость, накрывшую ее с головой.

– Фройляйн Бройер?

Она посмотрела на доктора Мёбиуса почти равнодушным взглядом. Чего он хотел от нее? Она устала до изнеможения, и ей уже было пора домой.

– У вас есть силы остаться еще на одно дежурство? Очень прошу вас.

Его голос звучал мягко, даже мило. Герта, проходящая мимо с подносом в руках, неодобрительно посмотрела на них.

– Ну конечно, – пробормотала Тилли.

Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться с кровати, на краешке которой она сидела, – это был жест, который до сих пор он никогда не позволял себе. Она не сопротивлялась, проследовав за ним в душную процедурную, и привычно взяла в руки скрученные бинты и ножницы.

– Вы потеряли брата, – начал он. – Мне бесконечно жаль. Знаю, что слова сейчас не имеют никакого значения, но я не мог иначе, как…

Он задержал дыхание, потому что она повернулась к нему. Их взгляды встретились и словно впились друг в друга, в них было все: тоска, скорбь, надежда и отчаяние, все смешалось в какой-то магический водоворот, из которого они уже не смогли вырваться. Он притянул ее к себе и обнял, не так нежно, как она представляла себе в мечтах. Его объятие было сильным, почти до боли крепким, а его поцелуй обжег ей губы.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Только это имеет смысл перед лицом бессмысленной смерти.

… Она лежала в его объятиях, словно лишившись чувств, боясь пошевелиться, боясь сделать что-то не так. Так ее воспитали: никогда ничего не прощать себе, не показывать своих чувств, не показывать мужчине, как ты его обожаешь. И все же она чувствовала, что он надеялся именно на это.

– Почему, почему ты никогда не говорил мне это?

– Потому что я трус, – простонал он, опустив голову ей на плечо. – Потому что я боялся быть отвергнутым. Мне так далеко до тебя, нас разделяет расстояние, как от земли до неба, ну как мне было осмелиться…

Внезапно ее охватила такая невыразимая нежность к любимому человеку, который так долго мучился из-за нее. Куда-та исчезли и ее осторожность, и оцепенение, и скованность, она нежно провела рукой по его затылку, по волосам.

– Это моя вина, Ульрих. Я никогда не давала тебе повод думать иначе.

Это было какое-то совершенно новое для нее, великолепное чувство – называть его по имени. Так она часто называла его в своих мечтах. Он закрыл глаза, чтобы всецело отдаться ее нежным прикосновениям. Он взял ее руку и поцеловал.

– Нет, Тилли. Это не так, – возразил он, улыбаясь. – Мне говорил об этом каждый твой взгляд, я это чувствовал во всех твоих жестах…

Он чуть отстранился и заглянул ей в глаза, будто что-то искал в них и боялся, что не найдет. Только когда она улыбнулась ему, он облегченно вздохнул.

– Скажи же мне эти слова… – попросил он. – Скажи мне, чтобы я мог взять их с собой, когда уеду.

– Я люблю тебя, Ульрих. Я буду ждать тебя до самого конца этой войны и еще долго-долго. Столько, сколько потребуется, пока мы снова не увидим друг друга.

Он стремительно обхватил ее и прижал к себе. Его поцелуй вышел несколько неловким, а его пальцы запутались в тесемках фартука на ее спине. Раздался громкий стук в дверь, заставив их оторваться друг от друга.

– Господин доктор Мёбиус! – кричала Герта. – Скорее сюда. Сильное кровотечение…

23

– Со мной все в порядке. – Китти как-то рассеянно улыбалась. – Как мило с вашей стороны, что вы зашли. Мицци! Ну, где ты? Принеси нам чай. И немного печенья. Что? Нет муки? Ну это смешно. Мы же не какие-нибудь там…

Мари видела, как Пауль сощурил глаза, его лицо выражало крайнее беспокойство. Он хорошо знал свою младшую сестру, склонную к истерическим излияниям, переходящим потом в депрессию. Алисия тоже сдержанно вздохнула и незаметно кивнула Мари. Сейчас требовалось проявить терпение и внимание.

– Ах, ну наконец-то мой любимый Поль опять со мной, – уже в который раз проговорила Китти и обняла брата, севшего на кушетку рядом с ней. – Как же мне тебя не хватало, сердце мое. Не знаю, как я пережила это время без тебя. Ты уже видел мою Хенни?

– Только на фотографии.

– О, тогда пойдем в детскую… Фрау Зоммервайлер? А что у нас делает Хенни? Спит? К нам приехал ее дядюшка Пауль.

Все пошли за ней в детскую, где нянька спокойно сидела со своим вязаньем в руках, а Хенни спала в своей кроватке, сытая и довольная.

– Не буди ее, Китти, – попросил Пауль. – Дай я просто посмотрю на нее. Какое у нее румяное личико. Лежит в своем уютном маленьком гнездышке.

«Ах, у него почти не было времени побыть с собственными детьми, поиграть с ними, – с горечью подумала Мари. – Какая же неудачная вышла встреча. Мы так радовались, что проведем вместе несколько дней, но все получилось совсем иначе».

Китти болтала без умолку, спрашивала, видел ли Пауль белокурые завитки волос Хенни, рассказывала о том, что у малышки уже появились четыре маленьких и острых, как у мышки, зубика, а пухлые щечки достались ей от папы.

Внезапно Китти замолчала, улыбка застыла на ее лице, в то время как она отсутствующим взглядом смотрела в окно. Снова похолодало: в воздухе кружились снежинки, отчего луга покрылись белесой паутиной.

– Альфонс погиб, – тихо произнесла она, обращаясь в пустоту. – Он умер за наше отечество. Как и многие другие. Правда, Поль? В конце концов, я не имею права ныть, когда тысячи женщин во всей Европе тоже теряют своих мужей.

Пауль кивнул и посмотрел в сторону Алисии, которая с тревогой наблюдала за своей дочерью. Мари обняла Китти и погладила ее по щеке. Китти прижалась к своей золовке, ведь она была ее самой лучшей, самой дорогой подругой. Мари всегда знала, что у нее на сердце. Только Мари понимает ее…

– Пойдем, Китти. Попьем чаю. А здесь мы можем разбудить Хенни.

– Да, ты права, – пробормотала Китти. – Давай пить чай. Этот дурацкий мятный чай, от которого во рту остается неприятный привкус. Альфонс не любил чай… Он всегда пил только кофе с молоком. «Cafe au lait», как он всегда говорил. Он напомнил мне, как мы гуляли по Парижу. Ах, он купил тогда для меня такие замечательные картины у Канвайлера…

Мари осторожно подвела ее к кушетке Рекамье, усадила и налила ей чаю. Китти держала чашку в руке, не отпивая, и рассказывала о последнем свидании с Альфонсом. Как он до безумия любил свою маленькую дочь, как постоянно носил ее на руках. Как он хотел, чтобы у него было три или четыре дочери. Он был таким милым и нежным, как никогда раньше. И одновременно задумчивым. А иногда даже грустным.

– Он обещал написать большое письмо к Рождеству, но прислал только открытку, ужасно маленькую открытку с какой-то дурацкой елкой…

Наконец осознание страшной правды настигло Китти. Чашка выпала у нее из рук, рыдая, она упала на грудь Мари, все ее тело судорожно вздрагивало. Мари обнимала ее и укачивала, как ребенка.

– Мы здесь, Китти, – шептала она ей на ухо. – Мы все с тобой. Ты не одна, ты наша единственная, милая, любимая Китти…

– Слава богу, – тихо сказала Алисия Паулю, смотревшему на женщин растроганно и в то же время очарованно. – Первый рубеж взят. Как ты думаешь, Пауль? Не взять ли нам ее с собой на виллу?

– Обязательно, мама. Мы ни в коем случае не должны оставлять ее здесь одну.

Китти плакала не очень долго, вскоре она попросила носовой платок и сказала, что, пока жива, всегда будет любить Альфонса. Ей захотелось немедленно пойти к письменному столу, чтобы прочитать его письма. Мари пошла с ней. Сначала она беспомощно застыла, столкнувшись с беспорядком, царившим у Китти в секретере, но затем предложила ей сложить все письма в одну коробку.

– Китти, мы возьмем тебя с собой на виллу. Там мы все будем вместе, ты и Хенни, мама и папа, Лиза, Пауль и я. А Хенни будет так рада побыть вместе с Додо и Лео.

– Да, – рассеянно молвила Китти, уронив письмо, которое она только что развернула. – Все снова будет так, как прежде. Правда ведь? Даже лучше…

Элизабет пришла как раз вовремя, она помогла упаковать вещи. Китти собиралась взять с собой слишком много всего: большая часть вещей явно была лишней.

– Тогда ты поведешь машину, Лиза, – попросил Пауль и взял Мари за руку. – Нужно перевезти кучу сумок, так что мы с Мари лучше пойдем пешком.

– Мы же можем забрать вещи Китти попозже, – вмешалась Алисия, но когда она увидела, как супруги стоят, взявшись за руки, сразу все поняла. – Конечно, хорошая идея, Пауль. Ты ведь не видел наш Аугсбург почти год. Многих магазинов больше нет, а на улицах… Только ни в коем случае не ходите по переулкам старого города.

– Не волнуйся, мама.

На крышах и карнизах старых патрицианских домов, свидетелей многовекового процветания Фуггеров, еще оставалось немного снега. Тесно прижавшись друг к другу, усталыми глазами стариков они взирают теперь на все, что происходит в городе, полные решимости выдержать и войну, и невзгоды нового времени. Пауль не отпускал руку Мари. Они медленно прогуливались по мостовой, смотрели друг на друга и улыбались. Их переполняло счастье, что они снова рядом.

– Все осталось на прежнем месте, – пошутил Пауль, указывая на шпили башен собора, мимо которого они проходили. – Конечно, некоторых магазинов нет, и витрины почти пустые, но в остальном…

Мари согласилась. Конечно, здесь, в империи, можно не бояться разрухи, но вот голода и холода…

– В бедных кварталах свирепствуют брюшной тиф, дизентерия, чахотка. Люди пухнут от голода… А сколько младенцев, детей, стариков умерло этой зимой. И мы почти ничего не можем сделать. Картофель сгнил на корню, и здесь, на вилле, мы едим репу и консервированные овощи из банок. По продуктовым карточкам дают все меньше и меньше, а те, у кого нет денег, не могут купить даже самое необходимое.

Она прикусила губу, ей не хотелось плакаться – она знала, что Пауль пережил более страшные вещи. Пока он не упомянул об этом ни словом, радость от того, что они снова вместе, переполняла его. Рано утром Пауль пробрался в супружескую спальню тихо, как вор, потому что не хотел нарушать ее сон. О, как она ругала его. Целых два часа их драгоценного свидания она просто проспала, хотя и рядом с ним, в его объятиях, но все же бессознательно, не имея возможности ласкать его, ощущать дорогое, любимое тело, дышать вместе с ним, слиться с ним в одно целое. Зато потом, когда Августа ушла в бельевую за скатертью, они с лихвой наверстали упущенное.

Августа включила специальную печь и наполнила ванну горячей водой. Пауль не успокоился до тех пор, пока Мари не залезла к нему в теплую мыльную воду в чем мать родила. Они творили там разные «чудеса», неприличные даже для супружеской четы. Только сердитый стук хозяина дома смог прервать купание супругов. Они сидели и плескались в ванне, как застигнутые врасплох дети, и глупо хихикали.

– Да, папа. Сейчас же придем!

Завтрак превратился в чудесный праздник воссоединения, папа и мама обнимали сына, и только Лиза, которая, рыдая, бросилась ему в объятия, позже спросила, уж не привез ли Пауль из Франции новые банные ритуалы, ведь как известно, нравы у французов свободные. Но Пауль был слишком занят, чтобы сердиться на колкость, поскольку его вниманием – и коленями – целиком и полностью завладели дети.

Звонок Гертруды Бройер положил конец веселому семейному застолью, и Пауль с Мари поняли, что теперь им не миновать еще одной встречи.

Возможно, именно поэтому теперь, когда они шли по улицам города, Мари говорила ему только о плохом, вместо того чтобы набраться смелости и показать ему, что жизнь в Аугсбурге продолжается, несмотря на войну и голод.

– Кажется, трамвай больше не ходит? – заметил он, глядя на осиротелые рельсы, которые давно до блеска не полировали трамвайные колеса.

– Ходит, только редко. Иногда у нас нет электричества даже на вилле, но это же не навсегда. Несколько недель назад на Максимилианштрассе прошли марши социалистов. К счастью, до беспорядков, как в других местах, дело не дошло.

Пауль считал, что беспорядки представляют серьезную опасность для них всех. Что может быть хуже революции, которая способна низвергнуть государственную власть и отдать все права черни? Больше всего от этого страдают слабые и невинные. В то же время люди не зря выдвигают свои требования, разве это справедливо, когда одни умирают с голода, в то время как у других на столе свиное жаркое с клецками.

– Только не говори этого маме… Она так гордилась нашим рождественским ужином, ведь для этого мы несколько недель экономили на продуктовых карточках.

Они шли по Каролиненштрассе, с трудом продвигаясь вперед. Вдоль всей улицы, подпирая стены домов, на рваном тряпье с протянутой рукой сидели изувеченные на войне калеки. А в доме обуви Макса Гинзбергера в это время продавались кожаные ботинки на деревянной подошве и тут же рядом две пары сапог на «настоящей резиновой подошве», но по сумасшедшей цене. Дети сколачивали маленькие шайки и промышляли воровством, ворами их сделал голод. На некоторых из них было страшно смотреть – кожа да кости.

Пауль щурился, глядя на яркое полуденное солнце, пробивающееся сквозь серые облака. Башня Святого Ульриха с ее зеленой луковичной крышей возвышалась над городом, не ведая о людских судьбах, а Геракл с фонтана Геркулесбруннен размахивал своей булавой, как будто хотел стереть с лица земли всех врагов империи.

– Может быть, Мари… – начал Пауль, не глядя на нее. – Может быть, будет достигнуто соглашение о мире. Есть инициативы со стороны американского правительства, говорят, есть даже конкретные предложения. Мы можем только надеяться, что здравомыслие и благоразумие возьмут верх.

Да, Мари тоже про это слышала. Иоганн Мельцер говорил о новости, но добавлял, что в нее верится с трудом. Генералы Гинденбург и Людендорф были слишком непреклонны, а военные все еще были уверены, что смогут одержать победу в этой гиблой войне. Стоит только почитать газеты, полные сообщений об успехах на всех фронтах. Даже если эти успехи состояли только в том, что удалось отбить атаку противника…

– Солдаты уже давно не хотят воевать, – продолжал Пауль. – Об этом нельзя говорить вслух, Мари, но большинство людей ни о чем другом не мечтают, как с миром вернуться домой. И так думают не только немецкие солдаты. Во Франции вспыхнули восстания, в Италии – тоже брожение, а в России целые соединения бегут от своих офицеров. Земля пропитана кровью и трупами, они лежат в грязи и гниют, ни могилы, ни креста, пропавшие без вести – так это сейчас называется, а их близкие все еще надеются, хотя надежды давно уже нет…

Он остановился и помотал головой, как будто видел перед собой что-то совершенно непостижимое. Мари было горько осознавать: Пауль пережил и выстрадал так много, и она не могла с ним это разделить. Между ними была целая пропасть, серая страна молчания, в которую он, скорее всего, никогда ее не впустит.

– Давай прогуляемся по старому городу, – предложил Пауль. – Я хотел бы заглянуть в нашу пивную «Под зеленой кроной», пройтись по улочкам до ворот Святого Якова, как когда-то.

Мари согласилась, хотя ей не очень-то хотелось снова видеть старые дома и заброшенный трактир. Вот уже три года прошло с тех пор, как молодой господин Мельцер защитил на том месте кухарку Мари от разбушевавшегося слуги. В то время они и не подозревали, что Мари была дочерью гениального конструктора Якоба Буркарда, которому фабрика Мельцера обязана своим первоклассным оборудованием. Потом Пауль проводил ее до ворот Святого Якова, к тому моменту он уже давно был так влюблен в нее, что на прощание чуть не поддался искушению поцеловать. Признался он в этом много позже.

Они свернули с улицы Максимилиана в один из узких переулков, и уже через несколько шагов оказались будто в другом мире. Здесь покосившиеся, полуразрушенные постройки стояли друг против друга, дырявые крыши поросли мхом, дорожки превратились в глубокие канавы, у подъездов стояли люди и глазели на хорошо одетых прохожих. Мари знала, что немало уволенных текстильщиков нашли пристанище в этом районе. Женщины и дети, старики и больные жили здесь в сырых каморках, мужчины были на войне, домой вернулись лишь несколько калек.

– Сейчас все выглядит намного хуже, чем раньше, – тихо заметил Пауль. – Разве папа не велел починить крыши и обновить печи?

Иоганн Мельцер в свое время купил пивную «Под зеленой кроной» и несколько прилегающих к ней зданий, но Мари сомневалась, что он потратил деньги на восстановление домов. Положение на фабрике было отнюдь не радужным, было неоткуда взять средства на прочие вложения… Тем более что жители едва могли наскрести на квартплату.

– Давай не пойдем, Пауль.

Он покачал головой и шагнул вперед, с отвращением глядя на сваленные в переулке нечистоты, и отпрянул от крысы, выскользнувшей из подвала.

– И дыма из труб почти не видно.

– Конечно, – ответила Мари. – Ведь ни у кого нет денег на уголь, да и дрова дорогие.

Они свернули за угол и были вынуждены посторониться, пропуская группу парней: те не сделали ни малейшего движения, чтобы освободить дорогу. Им было наверняка не больше четырнадцати или пятнадцати лет. Одетые в отцовские пиджаки и фуражки, засунув руки в карманы брюк, они стояли, глядя вызывающе и враждебно.

– Это директор Мельцер. Тот, что с текстильной фабрики, – сообщил друзьям высокий парень с рыжими вьющимися волосами. – Он обещал моей матери повысить зарплату. И что вы думаете? Он уволил ее!

– Заткнись! – прошипел парень поменьше ростом, на нем была куртка явно не по размеру.

– И не подумаю! Он пришел, чтобы выбить плату за квартиру.

Мари почувствовала, что Пауль хочет остановиться, но она потащила его дальше. С этими несчастными не поговоришь. Нужда сделала их слепыми и глухими, они полны ненависти и не будут слушать никакие объяснения.

– Ты не получишь от нас ни гроша, кровопийца!

– Эй, ты, франт, иди сюда. Моя сестра каждую ночь приводит домой по три любовника, чтобы мы могли купить хлеб. Может быть, ты тоже захочешь ее.

– Заткнись, Энди. С ним дама.

Пауль остановился, чтобы что-то сказать, но не успел он открыть рот, как в миллиметре от них, врезавшись в стену дома, пролетел камень. Залаяла собака, кто-то открыл окно, какая-то старуха, хрипя, вылила на них поток брани.

– Убирайтесь, негодяи, ротозеи! Бездельники! Лодыри! Пропойцы, сукины дети…

Было не совсем ясно, кого она имела в виду – парней или порядочную чету, но увидев ведро, которое она поставила на подоконник, парни вбежали в подъезд дома.

– Уходим! – решительно крикнула Мари, увлекая за собой Пауля. Они быстро бежали по переулку, преследуемые любопытными взглядами жильцов, открывших из-за шума двери и окна. Мельком Мари видела их бледные лица, впалые щеки, потухшие глаза. Слышен был детский плач, кто-то выкрикивал проклятия, вдогонку им бросили камень или два.

Добежав до Якоберштрассе, едва переведя дух, они остановились на безлюдной трамвайной остановке, понемногу приходя в себя.

– Прости меня, Мари. Это я завел тебя в это опасное место.

– Я знаю этот район еще по старым временам. Здесь и раньше жили бедно, но война принесла с собой страшную нищету.

Они медленно пошли дальше по направлению к воротам Святого Якова, нашли то место, где когда-то стояли рядом, но романтические воспоминания не хотели возвращаться. Пауль был в ярости, он чувствовал себя несправедливо обвиненным и злился, что ему не дали возможности исправить ситуацию. Почему никто ничего не разъяснил этим молодым людям? Он, Пауль Мельцер, хотел бы дать им работу и хлеб, но он был солдатом, а фабрика боролась за выживание. Разве он виноват в том, что ему пришлось воевать в России? Разве он должен отвечать за этот страшный голод? За то, что сгноили картофель?

Мари старалась успокоить его. С этими несчастными людьми нельзя разговаривать, им нужно помогать. Только как? Обеды для бедных и собрания в благотворительном и женском обществах были каплей в море. Бо́льшая часть продовольствия, теплая одежда – все шло на фронт для поддержания боеспособности солдат. А в городах люди голодали.

– Так не только в Германии, – сказал Пауль, он шел рядом с Мари, засунув руки в карманы пальто и слегка согнувшись. – В России люди тоже умирают от голода. И в других странах тоже. Боже, как же мы все хотим мира!

Мари молчала. Небо над городом снова стало серым и тяжелым, солнце скрылось, день обещал быть холодным и пасмурным. Она тоже прятала замерзшие руки в карманах пальто, шагая широким шагом и все время поглядывая на здания машиностроительного завода, из тонких высоких труб которого в небо поднимался темный дым. Сколько там сжигалось угля, чтобы работали паровые машины? Наверно, его хватило бы на отопление почти всех домов старого города. Она подумала о том, что на Мельцеровской фабрике, производящей сейчас бумажные ткани, тоже есть паровая машина. Она уже не знала, правильно или неправильно то, что они делают.

– Боже мой! – неожиданно воскликнул Пауль, когда они уже подошли к большим воротам на въезде в виллу. – Завтра же новогодняя ночь. Я чуть не забыл!

– Да. – Мари с улыбкой посмотрела на него. – Новый год. Я уверена, что тысяча девятьсот семнадцатый будет годом мира.

24

О, как она ненавидела Мельцеров! Эти надменные, наглые фабриканты, считавшие, что они могут все решать за нее. У них не было на это права! И какое им было дело до того, посадят ее в тюрьму или повесят как шлюху, имеющую связь с русским. Это была ее жизнь. Ее любовь. Ее смерть!

Всю обратную дорогу Ханна, рыдая в бессильном отчаянии, тащила по свежему снегу проклятую тележку, словно та была ее непокорным врагом. Слезы застилали глаза, и вышедшую ей навстречу Герду она совсем не заметила.

– Ханна! Что они с тобой сделали? – обратилась к ней Герда, работавшая прислугой на кухне у госпожи Вислер.

– Ничего! – вызывающе ответила она. – Это от холода, я всегда плачу на морозе.

– Ах так… А я уж было подумала, что это из-за господина Бройера. Он ведь погиб, да?

Ханна всхлипнула и вытерла лицо тыльной стороной ладони, но это не помогло, потому что текло и из носа.

– А что с господином Бройером, он действительно умер?

У нее были лишь смутные воспоминания об Альфонсе Бройере. Он был дружелюбен, даже щедр, всегда клал на тарелку для прислуги несколько больших монет. Не красавец, немного полноватый и всегда в очках. Возможно, как раз это и стало причиной его гибели: иметь слабое зрение очень плохо для солдата.

– Да, каждый день приходят похоронки. Моя бедная госпожа потеряла трех сыновей, они погибли в самом начале войны. С каким восторгом они шли на войну, хотели сражаться с врагами под градом пуль, спасая кайзера и отечество…

Ханна потерла холодные руки, надеясь, что Герда наконец-то уйдет, но она продолжала болтать: в лазарете жены полковника фон Зонтхайма уже столько солдат умерло, вчера тиф унес еще двух парней, а трое других раненых мучились в предсмертной лихорадке.

На мгновение перед глазами Ханны предстала ужасная картина – охваченный лихорадкой Григорий, бледный, с прилипшими ко лбу черными волосами, с резко вздымающейся грудью. Нет, никто не сказал, что он болен. Его просто не было на фабрике. Какое-то время она надеялась, что он был назначен на другую работу, которую не смог прервать ради нее. Однако насмешливые взгляды двух работниц и сожаление на лицах его товарищей сказали ей многое – надежда на лучшее была напрасной.

– Что, ищешь своего любовничка, Ханна-с-репой?

Она знала эту работницу, тощую козу с растрепанными волосами и длинным, крючковатым, как у ведьмы, носом. Она давно завидовала им и теперь праздновала свой триумф.

– Он больше не придет. Отослали его. Из-за вшей. Парень не мылся.

Это была подлая ложь. В лагере Григорий хватался за любую возможность, чтобы помыться. В мороз это было не очень большим удовольствием, но ради нее он старался изо всех сил, он не хотел, чтобы от него дурно пахло. Он даже волосы мыл.

– Да что ты говоришь! – набросилась она на женщину, та только рассмеялась.

Вторая работница сказала, мол, ей еще повезло, что все так хорошо закончилось. И это только благодаря фрау Мельцер, которая позаботилась о том, чтобы русский уехал.

О, как Ханна теперь ненавидела Мари Мельцер! Пожелать своей прислуге счастья в любви она не захотела, но сама с удовольствием забавлялась со своим мужем в ванной… Ханна это узнала от Августы, которая расписала во всех деталях, как вчера утром выглядела комната после супругов.

– Мне пора! – сказала она Герде и так сильно дернула тележку, что брякнула крышка на кастрюле.

Где он мог быть? Она не хотела расспрашивать работниц, они бы наверняка только позлорадствовали. Надзиратели пожали плечами, но она была совершенно уверена: они точно знали, где он, но молчали. Вероятно, Мельцеры запретили им говорить, где находится Григорий. Она глубоко вздохнула, поправила платок на голове и посмотрела в сторону бумажной фабрики Хайндла. Может, его перевели на работу туда? Или на фирму МАН, где сейчас дымят трубы? Ей страшно хотелось бежать туда, чтобы немедленно его разыскать. Сказать ему, что она любит его, что после войны непременно поедет с ним в Петроград. Даже если они не смогут видеться сейчас, когда закончится война, она отправится за ним. Григорий Жуков, так его звали. И уж если она знает его имя, то точно разыщет его в Петрограде.

Может быть, они посадили его в тюрьму? Мельцеры предъявили ему обвинение, и теперь он ждал своего конца. Выстрел в затылок. Виселица. Однако тогда бы и ее допросили. Нет, она не хотела верить, что Григорий умрет. Послезавтра, когда она снова пойдет на работу, она попытается расспросить его товарищей. И хотя они не знали ни слова по-немецки, они бы поняли ее.

Она катила свою тележку по дороге к вилле и злилась на снег, так обильно выпавший за ночь. Утром ей придется лопатой сгребать его, расчищая подъезд к вилле. Возможно, уже сейчас ей прикажут очистить дорогу, ведущую к заднему входу. Пока не было ни дворецкого, ни садовника, вся тяжелая работа сваливалась на ее плечи, в то время как Августа возилась с детьми, катала их на санках и лепила снеговиков. Вилла превратилась в детский сад, в доме были не только малыши Августы, но и близнецы, которые уже бегали на своих толстеньких ножках. А маленькая Генриетта, которую звали не иначе как малышка Хенни, ползала быстрее, чем остальные могли ходить. Нет, на самом деле она была несправедлива, ведь ей очень нравились малыши. Вот только сейчас у нее не было ни малейшего желания слушать их радостные крики.

На кухне Эльза с Брунненмайер сидели и судачили о нравах в лазарете: у одной медсестры сейчас были шашни с офицером. Ханна сняла пустую кастрюлю с тележки и отнесла ее к раковине, тщательно вымыла теплой водой, которая всегда была в судке на плите, и поставила ее на свое место. Поскольку женщины не обращали на нее никакого внимания, она прокралась к задней лестнице и, стараясь ступать как можно тише, поднялась на четвертый этаж, где находились комнаты прислуги.

Если бы у нее было всего полчаса, она бы бросилась в свою постель и зарылась с головой в подушки, натянув на себя одеяло. Лежала бы в этой темноте, где ее никто бы не смог найти, и просто выла. Выла от горя, бессильной тоски, отчаяния до тех пор, пока в ней не осталось бы ни одной слезинки. После этого ей стало бы лучше.

Когда она тихонько открыла дверь каморки, то, к своему полному изумлению, увидела там Марию Йордан.

– Что вы делаете в моей комнате?

Йордан вздрогнула, увидев вошедшую Ханну, но быстро взяла себя в руки.

– Это твоя комната? – спросила она, поднимая брови, как это делала фройляйн Шмальцлер, когда ей что-то не нравилось. – Я прожила в этой комнате добрых двадцать лет, моя дорогая. Так что если уж на то пошло, то это скорее моя комната, чем твоя.

Ханна больше не понимала этот мир. Конечно, вначале ей пришлось делить эту спальню с Йордан, но потом ту перевели в дом фон Хагеманнов, и Ханна осталась в комнате одна.

– Вам… Вам нечего здесь делать! – в бешенстве воскликнула она. – Вы больше не работаете на вилле.

Мария Йордан спокойно раскрыла свою голубую дорожную сумку и стала разбирать вещи. Для начала она выхватила стопку свеженакрахмаленных длинных ночных сорочек и положила их на вторую кровать, которая была свободна. Вслед за дюжиной носовых платков она достала три пары шелковых чулок, длинные панталоны с выглаженными кружевами…

– Вы не имеете никакого права раскладывать здесь свои вещи! – рассвирепела Ханна и схватила ночные сорочки, чтобы запихнуть их обратно в дорожную сумку.

– Я здесь работаю, а значит, и живу здесь! – упорствовала Йордан, отбирая свои ночные рубашки.

– Вранье! Вы приходите сюда только три раза в неделю на свою портняжную работу. А вообще-то, вы работаете у фрау фон Хагеманн.

– Но фрау фон Хагеманн живет здесь, на вилле!

– Но у нее есть квартира на Бисмаркштрассе!

– Но она там не живет!

– Но вы там живете! – в ярости кричала на нее Ханна. – И там ваша спальня.

Мария Йордан мощным рывком выхватила у нее ночные сорочки, так что одна пуговица осталась в руках Ханны.

– Не бунтуй, – сказала она Ханне, поджав губы. – Ничего не случится, если я приду сюда ночью. Или ты хотела принимать в комнате своего русского любовника?

Ханна застыла от ужаса. Откуда эта змея знала о Григории?

– В комнате, где я шью, слышно все, о чем говорят в коридоре, малышка, – со злобной усмешкой сообщила Йордан и выдвинула средний ящик комода. – Но я не из тех, кто может проболтаться. Я никому не расскажу о твоей любви, Ханна-с-репой, а ты о том, где я ночую.

И она преспокойно вытащила из ящика комода нижнее белье Ханны и положила туда свои вещи. Ханна смотрела на нее с бессильным гневом. Что за день сегодня! Этот год заканчивается плохо…

А тем временем внизу, на кухне, повариха приступила к последним приготовлениям новогоднего меню. Господа сначала хотели праздновать у Бройеров, но из-за печального известия остались на вилле, чтобы «встретить Новый год в полной тишине». Ханна недовольно наблюдала за тем, как кухарка достала трех толстых серых карпов, отрезала им головы, хвосты и плавники, чтобы приготовить из них суп, и взяла с полки разные баночки с дорогими, тщательно охраняемыми пряностями, которые можно было купить только из-под полы за большие деньги.

– Принеси из погреба корзину с морковью. И пять толстых луковиц. Еще кастрюлю картошки. А потом мне будут нужны дрова.

Весь день после обеда Брунненмайер гоняла ее туда-сюда, ругая за каждую мелочь. Ханна знала: кухарка всегда была нервной, когда готовила праздничное меню, так что приходилось держать язык за зубами, чтобы не нарваться на ругань. Откупорить банки с консервированными овощами, нарезать лук, вымыть морковь, очистить картофель… В погребе на вилле хранился довольно большой запас продуктов, о чем вовремя позаботилась фрау Мельцер-младшая. Позже к ним присоединилась Августа с детьми, они помогли перемешать предназначенный для обитателей госпиталя рыбный салат, в котором было больше репы и свеклы, чем селедки. Ханне позволили украсить это большое блюдо крутыми яйцами и посыпать сверху небольшим количеством сушеной петрушки.

Рыбный суп распространял приятный аромат разных приправ – лаврового листа, душистого и черного перца, чеснока. Теперь на кухню пришла и Эльза, она трудилась наверху в столовой, а потом должна была сервировать стол вместе с Августой. Сначала Ханна была разочарована, потому что ей тоже нравилось накрывать на стол, но теперь она была рада, что ее избавили от этой работы. Все это время мысли ее крутились вокруг Григория: где он, что с ним, думает ли он о ней. Но больше всего она размышляла о том, как его найти…

Когда наверху началось празднование, Августа сообщила, что молодая фрау Бройер не так уж сильно скорбит по своему мужу. Она была очень весела, пила белое вино и произносила речи.

– Если бы мой Густль погиб, я бы точно не стала так веселиться, – ехидно проговорила она.

К этому времени на кухню пришел старый Блиферт, он не хотел в новогоднюю ночь оставаться дома один. По его мнению, нельзя было так строго судить молодую фрау Бройер, ее веселье – это только видимость внутреннего спокойствия.

– Да, конечно, дед, – рассмеялась над ним Августа. – И ты заодно с красоткой Китти. А эта бедная вдова вместе со своей золовкой унаследует теперь все состояние Бройеров. Если бы меня спросили, я бы сказала, какая она холодная и бессердечная.

– Да из тебя так и прет зависть! – упрекнула ее повариха.

Как бы там ни было, вечер прошел довольно весело. Когда наконец появилась экономка, приступили к трапезе, состоявшей из остатков блюд с господского стола и гуляша, на который они отдали все свои мясные талоны. Ханна ела с большим аппетитом, несмотря на свою сердечную боль. Она бы с удовольствием припрятала кое-что для Григория, но теперь, когда все уже собрались, это было едва ли возможно сделать. И уж, разумеется, на столе ничего не останется – в этом можно не сомневаться.

После ужина, когда Ханна поставила посуду в раковину, а большой кувшин с пуншем начали передавать из рук в руки, Йордан попыталась уговорить фройляйн Шмальцлер разрешить ей погадать на картах – только в этот вечер. Однако поскольку ни у кого не возникло такого желания, предложение просто проигнорировали. Вместо этого Шмальцлер сказала Марии Йордан пару ласковых и спросила ее, поговорила ли та наконец с фрау Мельцер-младшей. Когда Йордан замялась и ответила, мол, намерена сделать это в следующем году, Шмальцлер раздраженно покачала головой.

– Мне не нравятся положение дел, фройляйн Йордан. Вы сидите здесь, на кухне, вместе с персоналом виллы, в то время как работаете на семью фон Хагеманнов. Вы разговаривали хотя бы с фрау Алисией Мельцер?

Нет, Мария Йордан ее тоже избегала. Ее единственным защитным аргументом было то, что Элизабет фон Хагеманн жила здесь, на вилле, а значит она была нужна ей как камеристка.

– Могу я все же предположить, что вы ночуете на Бисмаркштрассе?

– Конечно, фройляйн Шмальцлер.

«Как она может лгать, – подумала Ханна. – Да мне надо просто выбросить все ее барахло в окно, вот чего она заслужила. Но тогда она расскажет всем про Григория…»

– На вашем месте я бы не стала слишком долго тянуть с этим разговором, – посоветовала Элеонора Шмальцлер. – Сейчас муж молодой фрау Мельцер здесь, в отпуске, и она наверняка в добром расположении духа.

– Это правда, Йордан, – поддержала повариха. – Вы могли бы воспользоваться ее хорошим настроением.

– Вряд ли молодая фрау Мельцер затаила на Йордан какую-нибудь обиду, – заметила Эльза. И тут же поймала ненавистный взгляд Йордан. Ханна давно поняла, что эта старая ведьма Йордан сама обижается на Мари.

– Ну хватит! – решила Элеонора Шмальцлер. – Давайте поиграем в какие-нибудь веселенькие игры. Как насчет «Колечка»?

Она достала золотое кольцо, через него продели длинный шнур, концы которого связали вместе узлом. Один игрок должен был стоять в середине, а остальные, прикоснувшись к шнуру, сложить руки так, чтобы совсем незаметно передать кольцо дальше, напевая при этом: «Колечко-колечко, выйди на крылечко…»

Когда песня была спета, они останавливались, и тот, кто стоял в центре, должен был угадать, у кого в данный момент было кольцо. Ханна считала эту игру глупой, но поскольку фройляйн Шмальцлер она очень нравилась, ради нее пришлось немного поиграть. После старик-садовник предложил перейти к традиционному гаданию на свинце. Однако экономку терзала совесть, поскольку этот древний обычай на самом деле был не христианским и церковь не принимала его.

– Старые традиции нужно беречь, – настаивал Блиферт, и в конце концов Элеонора Шмальцлер уступила.

За играми они чуть было не пропустили момент, когда часы вот-вот должны были пробить двенадцать. Господа позвонили в колокольчик и попросили принести охлажденного шампанского. Только тогда все поняли, что до Нового года осталось всего несколько минут.

Они приготовились к тому, что всех их позовут наверх, что, по обыкновению, делалось вскоре после полуночи. Им предлагали немного шампанского, хозяин дома произносил короткую речь, затем им вручали новогодние подарки, обычно это была небольшая сумма денег.

Однако сегодня все вышло по-другому.

Группа молодых людей, катавшихся на санях, запускала неподалеку от виллы петарды. В этом не было ничего необычного, даже здесь, в Аугсбурге, взлетали вверх ракеты, как бы желая провозгласить: «Нам все нипочем – особенно сейчас!»

– Фройляйн Шмальцлер! На помощь! Да скорее же…

Дежурная медсестра из лазарета распахнула дверь в кухню, у нее было бледное и искаженное страхом лицо.

– Что случилось, Тильда?

Дальнейших объяснений не потребовалось, потому что даже на кухне теперь были слышны крики.

– Они как будто с ума сошли. Бьют своих же товарищей. По столам, кроватям…

Некоторые пациенты, услышав шум петард, начали бредить, решив, что они снова на передовой. Один молодой солдат сорвал с себя все повязки, у другого дергалось тело, и он пронзительно кричал: «Атака! Вперед! Вперед, вы, ленивые трусы. Вперед!» А один солдат, только что перенесший операцию, вскочил с постели и тут же рухнул, потеряв сознание. Фройляйн Шмальцлер позвала на помощь Эльзу, Ханну и повариху, старый Блиферт тоже пытался помочь по мере сил. В конце концов совместными усилиями удалось усмирить и успокоить пациентов.

– Эти чертовы петарды! – ругалась повариха. – Будто не хватает стрельбы там, на фронте!

Из-за произошедшего наверх за подарками поднимались не вместе, а группами по несколько человек, поскольку кому-то приходилось оставаться в лазарете на тот случай, если там снова что-то случится. Ханна пробыла в больничной палате целый час, сидя на стуле у дверей террасы, и, хотя ей дали шерстяное одеяло, она ужасно замерзла. Однако больше всего она боялась, что кто-то из раненых опять начнет выть и метаться. К счастью, все затихли, во многом благодаря идее фройляйн Шмальцлер дать пациентам по рюмочке шнапса. С медицинской точки зрения это было что-то само собой разумеющееся.

Около двух часов ночи Ханну сменила Эльза, которая, не успев сесть, тут же уснула. Ханна должна была перемыть всю посуду, поэтому только после трех наконец смогла подняться в свою комнату. Она тут же увидела, что Мария Йордан уже легла спать, окончательно присвоив себе новую перину. Однако Ханна слишком устала, чтобы расстраиваться или злиться по этому поводу, ей даже не мешал громкий храп бывшей камеристки. Не раздевшись до конца, она забралась в свою кровать и, съежившись от холода, свернулась калачиком: комната не отапливалась, поэтому в ней было ужасно холодно. Она закрыла глаза и увидела перед собой лицо Григория, но так быстро провалилась в сон, что не успела даже пожелать ему спокойной ночи и счастливого Нового года. В темном царстве Морфея не было ни сновидений, ни забот, ни радостей.

– Ханна! Вставай! Быстро! – Эти торопливые слова она услышала как-то неясно и поначалу была твердо уверена в том, что это сон. Ну не могла же фройляйн Шмальцлер стучать в дверь ее комнаты. – Ханна! Ты не спишь? Одевайся и иди за доктором. Он не подходит к телефону…

Спросонья она заморгала – в помещении стоял полумрак. Была ночь или, самое большее, раннее утро. Кто-то приоткрыл дверь комнаты, и в темноте показалась полоска света.

– Скажи, что ты встаешь, балда, – прошипела Мария Йордан, лежа на соседней кровати. – Быстро. Пока она не начала светить тут фонарем!

В голове у Ханны было туманно, пока она поняла только то, что ее разбудили посреди ночи. Что случилось? Сходить за доктором? Пешком, пробираясь по снегу в эту лютую зимнюю стужу?

– Я… я уже иду.

– Одевайся потеплее! – приказала Шмальцлер, которая теперь заглядывала в щелку двери. – Надень сапоги и шапку. Ты должна привести доктора Грайнера!

– Я сейчас, фройляйн Шмальцлер.

Дверь снова закрылась, и Ханна зажгла газовую лампу, чтобы одеться. Из-под одеяла на соседней кровати снова выглянуло бледное лицо Йордан. Как жаль, что Шмальцлер ее не обнаружила! И в этом не было бы вины Ханны.

– Нужен доктор, – прошептала Йордан. – Тут случилось что-то неладное. Последним ушел господин Мельцер-старший.

Ханна не удостоила ее ответом. Разозлившись, она быстро надела платье, пальто, накинула шерстяной платок. В левом сапоге была дыра, но до этого никому не было дела. Почему именно она должна идти к доктору в такую тьму? Почему не Эльза или Августа? Ах, если бы на вилле был Гумберт, то пошел бы он.

– Смотри, чтоб никто не убил тебя, – дружелюбно предупредила ее Йордан, спокойно поворачиваясь на бок и засыпая. Ханна пожелала ей дурных снов и, спотыкаясь, спустилась по лестнице. В кухне никого не было, на плите стоял чайник с остатками теплого мятного чая. Она налила себе чуть-чуть в кружку и выпила, чтобы во рту был более приятный вкус.

– Ага, вот и ты! – Фройляйн Шмальцлер была в белой ночной рубашке, на ее плечи было накинуто шерстяное клетчатое одеяло, а на голове красовался старомодный кружевной чепец. Ее лицо показалось Ханне слишком морщинистым, а нос выглядел более длинным и тонким, чем раньше. – Доктор Грайнер живет на Аннаштрассе, дом тридцать три. Ты знаешь, как идти? Возьми фонарь, еще темно. И поторопись!

– А что случилось?

– Госпоже Бройер вдруг стало очень плохо. Ей совсем худо.

«Небось опять глупые прихоти, – зло подумала Ханна. – Держу пари – приведу доктора, а она вскочит как ни в чем не бывало».

Она закуталась в платок и вышла во двор через служебную калитку. Ее встретил ледяной ветер, смешанный с колючими снежными кристаллами. Электрическое освещение было включено, так что она могла разглядеть заснеженную ротонду, а еще дальше – часть аллеи, ведущую через парк на улицу. Деревья в своих снежных одеяниях выглядели, как причудливые призраки: они поднимали свои узловатые руки над головами и протягивали их прямо к ней.

– Ханна!

Она испуганно вздрогнула. Из главного входа вышел молодой господин Мельцер в меховой шапке и пальто.

– Да, милостивый государь… Я уже иду.

– Оставайся тут, – сказал он. – Я пойду сам.

В свете уличных ламп она разглядела, что выглядит он очень встревоженно. Он слегка улыбнулся ей и отправился в путь.

Вернувшись на кухню, она застала повариху, разжигающую плиту.

– У нее выкидыш, – сказала та. – Истекает кровью, бедная девочка.

25

– Il est completement fou!

Гумберт слышал французскую речь сквозь шум и гам. Он постоянно улавливал французские слова, восклицания, шутки, длинные реплики, смысл которых не понимал, и даже ругательства. Оглушительный шум мешал ему разобрать хоть что-то из услышанного.

– Mais non… il fait le malin… veut nous entuber…

Он был мошенником, обманщиком, это правда. Вероятно, они поняли это, а теперь собираются его застрелить. Он был дезертиром, и за это его нужно повесить. Однако они французы, и потому должны радоваться тому, что он дезертировал.

Гул в голове усилился, избавив от путаных мыслей. Гумберту казалось, что он привязан веревками к самолету. Над ним ревел и вибрировал двигатель, а под ним проносились киллометры земли, усеянные кратерами и сгоревшими деревьями, колючей проволокой, кусками человеческих тел, словно нарисованными по линейке окопами, в которых виднелись ряды серых касок. Он хотел раскинуть руки, чтобы почувствовать ветер, но сильная боль заставила его вздрогнуть.

– En avant!

Два камрада подхватили его под мышки, он висел между ними, а его армейские сапоги волочились по земле. Они шли маршем. Медленнее, чем обычно, еле волоча ноги, с безнадежным выражением на лицах, все в грязи, многие были перевязаны.

– Эй, он пришел в себя, – заметил товарищ слева от него. – Доброе утро, малыш. Хорошо поспал?

Гумберт сглотнул и откашлялся, во рту было сухо, он ощущал на языке вкус земли.

– Попробуй идти сам, – подбодрил его товарищ с другого бока. – Не волнуйся, мы тебе поможем.

Его ноги сначала подогнулись, но со второй попытки дело пошло лучше, ощущение собственного тела медленно возвращалось к нему. Его правая рука была обмотана тряпкой, на которой виднелись темные следы крови.

– Что… – пробормотал он, стараясь не отставать. – Кто… где…

– Он как с луны свалился, – заметил кто-то.

– Мы военнопленные, малыш.

Гумберт осознал сказанное и почувствовал облегчение. Военнопленным больше не нужно было сражаться. Их сажали в лагерь и снабжали едой и одеждой – таковы были интернациональные правила. Они должны были работать, но их больше не отправляли на войну. Если ты военнопленный, значит, самое худшее уже позади.

– Ну вот видишь… уже бегаешь как угорелый.

– Пуля попала в руку?

Гумберт не знал точно. Это был внезапный удар, он не почувствовал боли, только какое-то жесткое касание. А потом была кровь, отчего он потерял сознание. Теперь, ко всему прочему, он почувствовал тянущую пульсацию в перевязанной правой руке, а когда попытался пошевелить пальцами, то застонал от боли.

«Я никогда больше не смогу подавать на стол, – огорченно подумал он. – И водить машину тоже не смогу. И даже почистить щеткой костюм».

– Не отставай, товарищ. Иначе француз – он идет там, сзади, с винтовкой – сделает что-то крайне неприятное. Он только что врезал по башке бедному парню, этот французик, любитель лягушачьих лапок.

Гумберт продержался до ночного привала: это был луг с мягкой травой, на котором заключенные спали, тесно прижавшись друг к другу. Прислушавшись к шуму, который постоянно сопровождал его в течение нескольких дней, он представил, что находится на берегу моря и слышит плеск воды. Когда он старался, шум действительно усиливался и снова стихал, как будто на берег обрушивалась огромная волна. Вокруг него то тут, то там раздавались стоны, кто-то кашлял, кто-то дрожал от холода. Когда начало светать, луговая трава покрылась тонкими белыми нитями инея, но Гумберт не чувствовал холода. Внутри него бушевала лихорадка.

На следующий день после обеда его уже пришлось нести, его рука, казалось, выросла до огромных размеров. Она болела так сильно, словно по ней, как по наковальне, бил молотом кузнец. Остальную часть своего тела Гумберт ощущал только как пустую оболочку, которую трясло то от холода, то от лихорадки. Он без умолку говорил сам с собой, по большей части на французском. Было удивительно, сколько фраз застряло в его мозгу, хотя он даже не старался их запоминать. Они вылетали из его уст стремительно и неконтролируемо, это было сравнимо с тем, как стая диких птиц взмывает в небо.

Все время шел дождь. Иногда падал снег, и тогда нежные хлопья оседали на его горячем лице, щекоча его.

– Mettez-le la! Laissez le dormir!

– У него жар. La fievre… Са main est cassee… Рука сломана.

Он был очень рад, что наконец-то его оставили в покое. Было так приятно лежать не на земле, а на чем-то напоминающем кровать, было совсем тихо, никто не стрелял, не маршировал, никто не дергал его, не требовал, чтобы он пробежал хотя бы несколько шагов. Перед ним простиралась огромная поляна, на ветру нежно колыхалась травы и луговые цветы, алели маки, между ними виднелась нежная пена соцветий горлянки, на высоких гибких стеблях тянулись ввысь желтые цветы одуванчика. Над этой красотой порхали маленькие голубые бабочки, они роились пушистыми облаками, садились на тонкие травинки, сгибающиеся под их трепещущими тельцами. От теплой плодородной земли поднимался запах свежей травы, овеваемый ароматами ромашки и шиповника… Гумберт ощутил знакомые нежные ноты розового масла… розовое масло… Это был запах мыла, которым пользовались на вилле, оно всегда лежало над ванной в белой фарфоровой мыльнице в форме цветочного лепестка, прикрепленной к белой кафельной стене. Он вдохнул этот аромат и уже хотел потянуться за розовым куском мыла, но адская боль в правой руке заставила все приятные мысли мгновенно исчезнуть. Моргая от режущего глаза света лампы, он увидел перед собой лицо мужчины. Это было широкое, покрытое по́том лицо с маленькими глазками за круглыми стеклами очков в стальной оправе.

– Рана гангренозная… слишком долго ждали… почему не сообщили сразу…

Он открыл рот и произнес какие-то слова, смысл которых был непонятен ему самому. Мыло. Красный мак. Merde. La querre. Cochon allemand…

Маленькие глазки врача были голубого цвета, с черной точкой в центре. Они сверлили его череп и проникали в мозг, в котором царил хаос. Гумберту было неприятно, что человек напротив мог видеть этот хаос и позволял себе нелестно о нем высказываться.

– Надежды мало… придется отнять руку… это единственный шанс…

– Il ne comprend pas… ne perdon pas notre temps.

Гумберт увидел молодого человека в белом, худощавого, с темными волосами и бакенбардами, его темные глаза блестели в свете лампы. Перед тем как ему накрыли лицо белой тканью, он увидел, как в руке у него что-то блеснуло. Что-то из чистой стали, узкое и остро заточенное.

– Нет! – закричал он, съежившись. – Нет, не отнимайте руку! Я не хочу. Je ne veux pas. Лучше бы умереть. Mourir. Laissez-moi ma main!

Вдруг в его теле пробудилась какая-то чудовищная сила. Он начал пинаться и услышал звон – что-то упало, потом бил кулаками, извивался, как угорь, и наконец соскользнул с операционного стола на пол. Он тут же поднялся, опершись на больную руку и совсем не почувствовав при этом боли, стряхнул чью-то руку со своего плеча и направился к двери, возле которой столкнулся с солдатом-великаном. От толчка тело светловолосого солдата не сдвинулось ни на миллиметр, он схватил Гумберта за воротник куртки и застыл, держа его, как пойманного зайца.

Что произошло с ним потом, он уже не воспринимал. Перед ним разверзлась синяя пучина, в середине которой был огромный водоворот, и выскользнуть из него было невозможно. Он кружил Гумберта все сильнее и сильнее, отчего ему стало дурно, в ушах ревел океан, утягивая его тело на дно. Там он какое-то время плавал среди водорослей и ракушек, время от времени натыкаясь на серых рыб, свободно скользил над палубами мертвых кораблей и видел, как над ним пролетали черные скаты, размахивающие мощными плавниками-крыльями. Иногда морское течение поднимало его наверх, туда, где был виден солнечный свет, из-за чего вода казалась голубой и кристально чистой. Затем глухой рокот моря отступил, и Гумберт услышал человеческие голоса:

– Оставь его в покое… Бедняга… Он не долго протянет.

– Но он все еще дышит.

– Еще три-четыре часа – и на вынос.

Гумберт испытывал глубокое сочувствие к бедному парню, которому предстояло так скоро умереть. Неужели никто не мог ему помочь? Вскоре ласковое глубокое море снова подхватило его, он погрузился на глубину, почувствовал прохладу и позволил себе плыть по дну. Растения обвивали его тело, гладя по рукам и ногам и пощипывая за волосы.

– Больше не нужно его расчесывать, сестренка. Скоро все равно все закончится.

– C’est un allemand? Quel est son nom?

– Да здесь никто не знает, откуда он родом и как его зовут. Он говорит то по-немецки, то по-французски.

– Tant pis. Un joli garcon…

– А как насчет нас? Мы тоже симпатичные ребята!

– Ah – tais-toi!

До Гумберта дошло осознание, что речь, вообще-то, могла идти о нем. Как бы то ни было, кто-то расчесывал ему волосы. Когда он открыл глаза, то увидел строгое лицо светловолосой медсестры. Это и правда была медсестра, потому что на ней были белый чепец и такой же белый передник.

– Bonjour, monsieur, – сказала она. – Vous allez mieux?

Стало ли ему лучше? Он поднял правую руку, чтобы забрать у нее расческу, потому что она щипала, а голова у него всегда была очень чувствительна. В следующее мгновение он увидел повязку, и его накрыло страшное воспоминание.

– Моя рука, – прохрипел он. – Ma main…

Гумберт пристально посмотрел на нее, в его глазах она прочитала такой чудовищный страх, что тут же бросила расческу и положила свою прохладную руку ему на лоб. Он почувствовал запах хозяйственного мыла.

– Tout va bien, mon petit. Votre main est encore la.

Его рука все еще была на месте?

– Но… но вы же ее…

Она медленно покачала головой и рассмеялась. Ее улыбка была очень серьезной, в ней не было ничего милого. Вообще медсестра производила впечатление довольно строгого человека, но Гумберту все равно нравилась эта женщина с большими сизо-голубыми глазами и узкими губами. Она была похожа на старшую сестру, рядом с которой можно было чувствовать себя в безопасности.

– Votre nom?

– Гумберт Седльмайер… Et vous?

Ему пришлось продиктовать свою фамилию по буквам, когда она вносила его в список. Его имя она произнесла как «Юмбэр». Когда она закончила писать, в ушах его снова зашумело море, и, хотя на сей раз он сопротивлялся погружению, предотвратить его так и не смог. Последнее, что он расслышал, было ее имя. Сюзанн… Сюзанна…

Гумберт предпочел бы остаться на дне холодного моря, где он не чувствовал боли, но он был словно пробка, которая снова и снова всплывала на поверхность. Ему давали теплый ромашковый чай в чашке с носиком и сытную кашу, которая имела вкус репы, картошки и каштанов. Иногда приносили кофе с молоком, правда, очень жидкий и смешанный с цикорием, но это было лучше, чем все, что он пил в последнее время.

Ему снились голодные крысы, сидящие в грязных ямах и жадно смотрящие на него своими блестящими глазками. Некоторые прыгали на него и превращались в человеческие фигуры, серые безголовые призраки, состоящие наполовину из земли, наполовину из падали. Иногда это были просто одни униформы без людей или шлемы, под которыми скрывались серые крысиные морды с длинными усами. Ему было жаль этих животных, но они рычали на него и кусали его за руки и ноги.

Просыпаясь от этих снов, он думал, что слышит грохот орудий и свист гранат, и даже когда Сюзанна заверила его, что они находятся вблизи Парижа и что линия фронта проходит далеко отсюда, он был уверен, что не мог ошибиться. Эти звуки так глубоко проникли в его сознание, что он продолжал их слышать снова и снова каждую ночь. Он съеживался под одеялом в паническом страхе и тихо стонал. Он жалел о том, что очень редко падал в обморок, который мог бы спасти его от этого кошмара.

Однажды утром, когда Гумберт пил свой кофе с молоком, по середине больничной палаты проковылял на костылях какой-то раненый. Ему ампутировали левую ногу, но, похоже, он хорошо перенес ужасную операцию и научился довольно ловко передвигаться. Гумберт узнал его, когда тот немного повернул голову, и даже тогда он не сразу поверил своим глазам. Может, он бредит и видит то, что ему рисует воображение?

– Густав?

Тот чуть не потерял равновесие, но все-таки удержался, развернулся и встал у изголовья кровати Гумберта. Он выглядел по-детски счастливым.

– Невероятно! Гумберт! Старина! Какой счастливый случай!

Он плакал от радости. Соседи Гумберта были так расстроганы этой сценой, что тоже прослезились. Густав Блиферт, внук старого садовника. Уже два года как он был солдатом и воевал, сначала в России, затем во Франции. Верден стоил ему левой ноги, которую оторвало разорвавшейся гранатой, вместе с сапогом и половиной штанины. Если бы товарищи не оттащили его назад в окоп, он бы истек кровью где-нибудь на чужой земле. В число военнопленных он попал днем позже, когда раненых на грузовике везли назад в лагерь, а водитель сошел с дороги.

– Они возникли внезапно со всех сторон и открыли по нам огонь, – рассказывал он. – В тот момент мне было все равно, потому что я думал, что так или иначе все кончено, но Господь распорядился иначе.

Ему пришлось немного отойти в сторону, когда мимо них прошла медсестра с подносом, на который она ставила пустые кофейные чашки. Она накричала на него, сказала, мол ему здесь нечего делать и пусть он лучше ходит по коридору, где никому не будет мешать. Густав несколько раз поклонился, усмехнулся и ответил:

– Oui, madame… Merci, madame… D’accord, madame.

Он не собирался уходить в коридор. Вместо этого он сел в ногах у Гумберта, взяв костыли одной рукой и скрестив ноги так, чтобы культя не касалась пола. Рана уже не беспокоила, но вот одно место никак не хотело заживать. «Это так странно, – рассказывал Густав. – Просыпаешься ночью из-за того, что адски болит левая нога. Та самая нога, которая сейчас лежит где-то в Вердене в воронке».

Гумберт вежливо кивнул, хоть и нашел эту картину довольно жуткой. Было удивительно, насколько оптимистично и непринужденно Густав относился к произошедшему, как он шутил и заставлял смеяться всю палату.

– Раньше я считал прусских женщин самыми ужасными, но они настоящие ангелы по сравнению с французскими бой-бабами.

Он рассказал, как через неделю после операции французская медсестра «угостила» его касторовым раствором и выгнала в туалет. В конце концов, он «grand garcon», большой мальчик, и уж как-нибудь справится. Ну да – пусть еле-еле, но все-таки он не промахнулся…

– А что с твоей рукой, Гумберт? Отрезало пальцы? Случайный выстрел? Ранение навылет?

Гумберт чувствовал себя довольно нелепо в кругу большого количества тяжелораненых. Да, его ранил сквозной выстрел. Врач был прекрасным человеком и спас его руку. Воспаление почти прошло, он даже мог двигать большим пальцем и мизинцем.

– Лучше, чем ничего, – рассудительно сказал Густав. – Так ты сможешь, по крайней мере, нести одну тарелку или одно блюдо.

– Конечно… мне страшно повезло.

– А ты когда-нибудь писал на виллу? Письма пересылаются через Красный Крест, и хотя идут они целую вечность, все-таки доходят. Три недели тому назад я послал открытку своей Августе.

Густав необычно много болтал, что показалось Гумберту странным, потому что это было совсем не в его стиле. Возможно, его изменило осознание того, что, спасшись от смерти после ранения, он обрел вторую жизнь. Гумберту стало не по себе, шум и жужжание в ушах усилились, и он закрыл глаза. Перед ним вздымались темно-зеленые волны – может быть, поле с молодым зерном, луг, а может быть, и океан…

– Ты что, устал? – услышал он голос Густава. – Я хочу опять… Потом получу протез, как сказал доктор. Тогда буду ходить, как раньше. Только красивее… Ха-ха-ха!

Гумберт почувствовал, как Густав резко поднялся с постели, услышал стук его деревянных костылей, а затем погрузился в голубое прозрачное море, на поверхности которого отражалось солнце.

В последующие дни Густав регулярно навещал его, садился к нему на постель и болтал о всякой всячине. О парке на вилле, за которым его дед уже не может ухаживать один, о свой Августе и о Максле, которого видел только раз, в прошлом году, когда был в отпуске, о том, что он чертовски тоскует по дому, как и все здесь.

– Если нам повезет, Гумберт, – тихо сказал он, надеясь, что на соседних кроватях не услышат его. – Если Бог с нами… обмен инвалидами… Ты слышал об этом? Представители Красного Креста и воюющих сторон ведут переговоры, выясняют цифры, а затем выбирают тех, кто вернется на родину. Естественно, только тяжелораненые. Только самые тяжелые случаи…

Гумберт улыбнулся, как будто нашел это известие многообещающим. На самом деле ему совсем не хотелось возвращаться на родину. Что ему там искать? Родителей уже не было, сестра ничего не хотела о нем знать. По сути, у него была только Фанни Брунненмайер, она была единственным человеком, к кому он хотел бы вернуться. Только он был уже не таким, как раньше, и больше не годился на роль дворецкого. И не столько из-за руки, сколько из-за постоянного гула и шума в ушах. Ему нужен был океан, тишина голубых вод, которая спасала от ужасных снов. Ему нравилась и светловолосая строгая медсестра, хотя та не всегда была приветлива с ним. Несколько раз она злилась на него, когда он забирался под одеяло, и утверждала, что никакой бомбардировки не было:

– Fini avec ḉa! Il n`y pas de bombardement!

Ему было стыдно перед ней, но что бы она ни говорила, он-то совершенно отчетливо слышал и даже чувствовал, как разрываются гранаты.

Прошла неделя, а потом она сказала что-то, что его очень напугало.

– Il faut se dire adieu, mon petit…

– Pourquoi? Почему мы должны проститься?

Она улыбнулась и замолчала, глядя на него.

– Тебе чертовски везет! – с завистью сказал Густав. – Ну да, и вдобавок ко всему ты, похоже, в фаворе у Сюзанны. Через две недели ты уже будешь дома. Черт побери! И это при том, что у тебя на руке всего-то царапина.

26

– Бввв… Ба… Бввв… Баба… Бабаба… Бввв…

Додо, пища от удовольствия, выпустила большой слюнявый пузырь. Лео стоял в манеже, одной рукой он держался за деревянные перила, а второй бил по ним жестяным солдатиком.

– Па… па… – терпеливо сказал Пауль. – Скажи «папа», моя малышка.

– Бввв… Пффф… Бафффа…

– Папа… скажи пап…

Додо радостно ерзала у него на колене, предвкушая, что папа поиграет с ней в скачущего всадника. Лео запулил оловянного солдатика в белую стену и бодро крикнул:

– Соса! Соса!

Он имел в виду Розу Кникбайн, няню. Пауль поднял его, посадил на другое колено и резво пустился в галоп, стараясь не потерять своих отпрысков в лихой скачке. Как только он остановился, Лео начал плакать, в то время как Додо с сияющим лицом смотрела на него.

– Мама! – выговорила она. – Мама, мама, бввввава…

Он вздохнул. За такое короткое время ему вряд ли удастся научить своих любимых детей говорить «папа», но то, что его назвали «мама», было, в конце концов, комплиментом.

– Ох ты боже мой, господин Мельцер, – проговорила Роза Кникбайн, заглянувшая в дверь. – Я их еще не перепеленала, я как раз собиралась разбудить их и подготовить к завтраку.

Пауль посмотрел на свои сухие штанины и понял, что ему повезло. Он отдал близнецов Розе и пошел в коридор, чтобы пройти в комнату Китти. На его тихий стук никто не откликнулся – и он осмелился осторожно нажать на ручку двери. В комнате было сумрачно. Мари, сидевшая в кресле рядом с кроватью Китти, подняла голову.

– Это ты, – нежно прошептала она.

Он подошел ближе и поцеловал ее в щеку. Она выглядела усталой, под глазами у нее были темные круги.

– Как она?

Они посмотрели на широкую кровать с голубым балдахином, худое тело Китти, лежащее на ней, казалось таким потерянным. Ее темные волосы были заплетены в толстую косу, иначе бы они совсем спутались за время продолжительной болезни.

– Она проспала всю ночь, – прошептала Мари. – Только бы она чего-нибудь поела. Вчера вечером она выпила немного воды, смешанной с вином, и все…

– Ее все еще лихорадит?

– Нет, со вчерашнего вечера температуры нет. Надеюсь, что больше не поднимется.

Пауль погладил жену по голове и сказал, что уверен – Китти скоро станет лучше.

– А теперь иди спать, Мари. Прошу тебя.

Она печально кивнула. Да, она так устала, что с удовольствием бы вздремнула. Пару часов сна пойдут ей на пользу.

– До полудня не показывайся мне на глаза, Мари. Никто не может бодрствовать три ночи подряд. Если ты сейчас не поспишь, то наверняка заболеешь, а кому это нужно?

Он взбодрился и заговорил громче, чем намеревался. Китти сделала глубокий вдох-выдох, чуть поохав, и перевернулась на другой бок.

– Пошли… Августа позаботится о ней, если ей что-нибудь понадобится.

Он подождал, пока Мари поднимется с кресла, потом обнял ее, вывел из комнаты и тихо закрыл за ними дверь. В коридоре он увлек ее в поцелуй и ощутил, как прелестно и соблазнительно тепло ее тела. Какая досада, что им с таким трудом приходится выкраивать время, которое они могли бы провести вместе. Он обещал папе еще раз заглянуть на фабрику – сегодня, в последний день своего отпуска.

– Пока, дорогой… Как бы мне хотелось… но я так устала.

– Выспись, Мари. Я с тобой.

– Всегда в моих снах, – пошутила она, уходя в спальню.

Он подавил в себе желание пойти за ней, лечь рядом и сжать ее в крепких объятиях. В эти тяжелые времена нельзя позволять себе быть эгоистом.

– Доброе утро, мама!

Он с безмятежным видом вошел в столовую, наклонился и поцеловал ее.

– О, Пауль, – нежно посмотрела на него она. – Сядь и поешь спокойно, мой мальчик. Папа уже уехал на фабрику, но Элизабет, думаю, скоро будет. А как Мари?

– Она легла. Китти, кажется, чувствует себя лучше.

– Слава Богу!

Он взял в руки «Последние новости Аугсбурга» – газета показалась ему теперь довольно тонкой – и внимательно прочитал статью «Сколько продуктов получает каждый житель города в день?». Как оказалось, на каждого жителя Аугсбурга приходилось 200 граммов муки, 250 граммов картофеля, три четверти литра молока, 35 граммов мяса и 8 граммов сливочного масла, а также каждые три недели по два яйца. По крайней мере, столько можно было получить по продуктовой карточке. Однако тем, у кого не было денег, карточки были ни к чему. Подавленный прочитанным, он посмотрел на стол, пышно сервированный к завтраку – на нем были даже сыр, ливерная колбаса и свежие булочки, испеченные кухаркой.

– Я рада, что Китти постепенно приходит в себя, – вздохнула Алисия. – Лиза заказала надгробие для бедного маленького Джонатана. Увы, Китти никому не рассказывала о своей беременности. Она была уже на пятом месяце.

Мертвого ребенка похоронили на кладбище в семейной усыпальнице Мельцеров, его высокопреосвященство причастил его и дал ему имя Джонатан. Гертруда Бройер была так сильно расстроена, что мужу пришлось успокаивать ее. Паулю вся эта церемония показалась абсурдной. Столько горя из-за одного еще не рожденного ребенка, в то время как в Европе бесчисленное количество людей истекали кровью на полях сражений или, находясь на родине, умирали от голода в бедных кварталах города.

Мама налила ему кофе и, улыбаясь, заметила, что они пьют этот дорогой напиток только в особых случаях, обычно его заменяет кофе из желудей. Пауль почувствовал угрызения совести. Конечно, они сильно потратились из-за него. На передовой чай и кофе были в достатке, и сигареты с табаком, и даже шнапс и трофейный английский виски.

– Я хотела сказать тебе несколько слов об отце, Пауль.

– Ты беспокоишься о нем? – спросил он, отрываясь от газеты.

Она кивнула и замолчала, потому что в комнату вошла Эльза с почтой в руках.

– Ваша дочь передает, что придет на завтрак попозже.

– Лиза? Уж не заболела ли она?

– Нет, милостивая госпожа. Наверное, это из-за письма… ей пришло письмо.

– Я понимаю. Наверно, от мужа… Рада за нее.

Пауль одарил Эльзу приветливой улыбкой, от которой ее лицо, всегда напоминавшее ему лицо печального старца, мгновенно засияло. Они были такими искренними, все, кто служил на вилле. А как сердечно они его встретили! Брунненмайер прослезилась, а Шмальцлер крепко пожала ему руку и призналась, что молилась за него каждый вечер. Какая преданная душа!

– Я не люблю говорить об этом, Пауль, – начала Алисия приглушенным голосом. – Но боюсь, папа пьет. Я вижу, как пустеют полки в подвале. Французский коньяк, наша настойка, шотландский виски – все, что он хранил там годами, исчезает с пугающей быстротой. Мари подтвердила, что в его бюро полно стаканов из-под алкоголя, а бутылки он прячет, чтобы она не стала взывать к его совести.

Пауль посмеялся над опасениями матери. Он ведь уже не раз был на фабрике, но ни разу не замечал, чтобы отец хватил лишнего.

– Он не напивается, Пауль, – объяснила Алисия, качая головой. – Но ему постоянно нужен алкоголь. Здесь глоток, там глоток. Даже дома, на вилле, за ужином он настаивает на том, чтобы выпить бокал красного вина – ты ведь и сам это видел. Но ты же знаешь, доктор Грайнер запретил ему любой алкоголь.

Пауль глубоко вздохнул, чтобы унять нарастающее беспокойство, и сказал, что у них нет причин для тревоги. Папа всегда любил выпить рюмку коньяка, и это ему никогда не мешало, а инсульт он заработал из-за того, что на душе у него было тяжело. Однако все это теперь, слава богу, в прошлом. Мари стала частью их семьи, и они более чем счастливы.

Он с гордостью рассказал, что его Мари превратилась в настоящую деловую женщину: она следит за порядком в цехах и знает, как работают машины. А еще она заботится о работающих на фабрике и пытается оказывать помощь их семьям.

– Конечно, Мари очень помогает папе, – отметила Алисия. – Он сам это признает. И все же я боюсь, Пауль, что он слишком много на себя берет.

– Ты хочешь, чтобы я поговорил с папой?

– Это было бы для меня большим утешением. Он не слушает меня, ты же знаешь.

– Ах, мама! Папа слушает тебя, просто делает вид, что это не так.

Пауль был рад, что рассмешил ее своим замечанием, и перевел тему разговора на внуков – они приносили Алисии небывалую радость. Прежде всего Додо и Лео, милые малыши. Крошку Хенни она тоже горячо любила. Девочка уже начала подтягиваться в манеже в попытке встать на ноги, как когда-то в ее возрасте делала Китти. А ходить Китти научилась, когда ей еще и года не было… Кудряшки Хенни унаследовала от мамы, а светлый цвет волос от отца. Бедный Альфонс, он был так счастлив, что у него появилась дочь…

Пауль снова взялся за газету и быстро просмотрел сводки с фронта. На западе шторм и дождь ослабили боевые действия, артиллерия была пущена в ход только на Анкре. На востоке генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский отразил атаки русских к юго-западу от Риги, в Румынии противник был отброшен генерал-полковником эрцгерцогом Йозефом под Казину. В результате погибли шесть офицеров и девятьсот солдат, были захвачены три пулемета… Какая бессмысленная болтовня это прославление героических защитников отечества, которые ни за что ни про что обрекают своих солдат на смерть. Дело в том, что враг укрепил свои позиции как на западе, так и на востоке – если в ближайшее время здравомыслие не восторжествует и не будет достигнут мир, то это приведет к катастрофе. Каждый, кто сражался на передовой, уже осознал этот факт – только говорить об этом вслух было нельзя.

Он сложил газету, даже не взглянув на извещения о смерти, которые занимали целых две страницы. Несомненно, среди них были и его школьные товарищи, но он не хотел и слышать об этом. Еще Пауль не хотел думать о несчастном Альфонсе: не видел смысла горевать и оплакивать потерю, по крайней мере сейчас. Уже завтра он снова будет сидеть в поезде вместе с другими солдатами. Куда их направят, пока неизвестно, но определенно не в тыл для укомплектования частей. Это будет передовая.

– Ах, Пауль, – вздохнула мать. – Мы так хотели, чтобы за эти несколько дней ты смог хорошенько отдохнуть. К сожалению, все вышло совсем иначе.

Он допил кофе и сказал, что вовсе не собирался лежать дома на диване. Напротив, он очень рад быть вместе со всеми именно в это тяжелое время.

– Я так горжусь тобой, мой дорогой Пауль.

Быстро обняв мать, он вышел в коридор, чувствуя себя немного бессердечным, потому что был рад скрыться от ее заботы и тревоги. На лестнице он встретил Лизу, ее поведение показалось ему странным: она была чем-то расстроена и поздоровалась с ним как-то мимоходом. «Только бы не еще одно извещение о смерти», – с тревогой подумал он. Клаус фон Хагеманн все-таки стреляный воробей, конечно же он не стал бы подвергать себя опасности…

– Все в ажуре? – спросил он ее с наигранной веселостью.

– Разумеется.

Пауль видел, что сестра солгала, но не хотел на нее давить. Лиза с детства приучилась переживать свое горе в одиночестве. Таков уж был ее характер: она не жаловалась, она действовала.

– Я восхищен тем, как ты посвящаешь себя раненым, Лиза. Лазарет – чрезвычайно важное дело.

– Благодарю.

Она искренне обрадовалась словам похвалы, но напряженность в ее глазах никуда не делась. Наверно, письмо оказалось не таким, как она рассчитывала. Бедная Лиза – она так мечтала о ребенке, но до сих пор так и не забеременела.

– Могу я коротко поговорить с Эрнстом фон Клипштайном? Или его сейчас моют и бреют сестры?

– Может быть, ты думаешь, что медсестры тут непристойно себя ведут? – Вероятно, она прочитала по его лицу, что он ей сочувствует. Она ненавидела, когда ее жалели, и всегда, когда подобное происходило, начинала огрызаться.

– А я это сказал?

Она прикусила язык, не позволив себе еще одну колкость. Насколько ей известно, Эрнст фон Клипштайн находился в процедурном кабинете на перевязке, после чего он должен был отдыхать.

– Его кровать там. Третья слева. Пожалуйста, прости меня.

Эрнст фон Клипштайн был другом Пауля. Вчера вечером он зашел к нему на полчаса, они вместе поужинали и выпили по бокалу вина, но рана заставила мужчину снова лечь в постель. Бедняга! Мари присматривала за ним, несколько раз навещала его в лазарете. Как быстро может измениться жизнь человека: все верили, что брак фон Клипштайна был счастливым, но как оказалось, его супруга Адель влюбилась в управляющего поместьем и потребовала развода. Их маленького сына она забрала к себе.

Пауль взглянул на карманные часы и спросил себя, отчего он так суетится, ведь это был его последний день в кругу близких. Просто невозможно наверстать все, что он не успел сделать за последние месяцы, так же как невозможно заранее предусмотреть, что его ожидает в будущем. Завтра он уже покинет родных и снова станет рядовым солдатом, сражающимся за отечество, будет сжигать деревни и убивать беспомощных людей. И если он переживет войну, он никогда не расскажет Мари и детям о том, чем ему приходилось заниматься.

Эрнст фон Клипштайн заметил его, когда выходил из процедурной, и помахал ему рукой. Они сели за один из столиков, расставленных перед дверью на террасу.

– Уже заживает, – с улыбкой сказал фон Клипштайн, но тут же, садясь, поморщился от боли. Пауль кивнул и больше не спрашивал друга о ранении. Он знал, что у него изрядно пробито бедро. Кроме того, он получил осколочные ранения по всему телу. Про себя Пауль удивлялся, почему именно ему пока так сказочно везло. Во время атаки он вывихнул правую руку, дважды ему царапнуло плечо. И больше ничего.

– Ты справишься, Эрнст…

Фон Клипштайн часто хвалил молодого врача: он так старательно выхаживал его, а теперь, к сожалению, сам отправился на передовую. Его звали доктор Мёбиус, да хранит его Господь.

– Я переживал за тебя, Эрнст. – Фон Клипштайн удивленно посмотрел на него, беспокойство товарища было ему неприятно, но Пауль не отказался от своей идеи и продолжил: – Я думаю, что ты останешься на родине. По крайней мере, пока не заживут твои раны, верно?

– Возможно. Если только я не пойду добровольцем на фронт.

Это было похоже на него, ревностного прусака. К счастью, таких, как он, сначала тщательно обследовали: инвалидов на фронт не отправляли.

– Мне тут пришла в голову одна идея, – осторожно сказал Пауль.

Надо было преподнести свое предложение так тонко, чтобы Эрнст не расценил его как милосердную попытку помочь ему встать на ноги. Пауль приводил много аргументов: ситуация на фабрике, нехватка специалистов, особенно для расчетов и ведения бухгалтерского учета, в этом отношении все обстояло очень плохо. И конечно же в производственных цехах не хватало мужского надзирательского персонала.

– К чему ты клонишь, Пауль?

Фон Клипштайн посмотрел на него с улыбкой – вымученной и в то же время ироничной – похоже, друг давно понял, к чему он ведет.

– Я подумал, что ты вряд ли захочешь вернуться в свое поместье. Если, конечно, ты не хочешь получить сатисфакцию…

Последнее замечание явно было лишним, но оно уже сорвалось у Пауля с языка. Эрнст еще больше побледнел, а после заметил, что ничего подобного не замышлял. Ей-богу, они ведь не в девятнадцатом веке.

– Это разумно, Эрнст, поэтому я спрашиваю тебя, не хочешь ли ты какое-то время пожить у нас на вилле в качестве гостя. Ты мог бы, если захочешь, устроиться работать на фабрику или просто развлекать дам долгими зимними вечерами. Места хватит всем.

Пауль улыбнулся ему и добавил, что родители одобрили эту идею, во всяком случае его мать приняла это предложение с радостью.

Эрнст откинулся в кресле. Чтобы теперь наклониться вперед, ему пришлось помогать себе руками, поскольку мышцы пресса не слушались его из-за сильной боли. Некоторое время он молчал, казалось, ему нужно было сначала обдумать это предложение.

– А ты спросил свою жену?

– Ну, конечно. Она рада.

Это было небольшим преувеличением. Когда он впервые поделился своей идеей с Мари, она нахмурилась, однако потом, поняв, насколько Пауль серьезно к этому относится, согласилась.

– Я очень благодарен тебе, Пауль, – протяжно промолвил фон Клипштайн. – Ты настоящий друг, возможно, самый добрый и бескорыстный из всех, кто у меня когда-либо был. Я подумаю над твоим предложением.

Пауль почувствовал облегчение. Он помог раненому встать и довел его до кровати, чтобы тот мог отдохнуть. Направляясь к выходу, он снова посмотрел на часы. Почти полдень. Сейчас они вместе пообедают, потом в последний раз он сходит с отцом на фабрику, посмотрит заказы, разберется с бухгалтерией, пройдется по цехам и, наверное, почувствует себя чужим среди работниц. Он понаблюдает за военнопленными, за тем, как те бросают уголь в печи и таскают тяжеленные ящики. Как бы ему хотелось как можно раньше вернуться домой и часок-другой побыть наедине с Мари. Конечно, дети всегда были с ними, ведь они одна семья. Его дети, которые даже не могли сказать ему «папа»…

Пока Пауль шел на фабрику, он почти не чувствовал пронизывающий насквозь холод. Мари… Как она справлялась со всем? Родители, дети, фабрика, а теперь еще и Китти. Все держалось на ней. Разве он не обещал перед алтарем быть всегда рядом с ней, защищать и беречь ее, носить на руках? Какой циничный фарс! Он ничего не мог для нее сделать, кроме как написать несколько писем. Он ни разу по-настоящему не был с ней за все проведенные вместе ночи. Это далось ему с большим трудом, но он не хотел, чтобы в это тяжелое время она опять забеременела.

Он был солдатом, пришельцем в собственном доме, больше не причастным к судьбе своих близких. И все же именно благодаря им он мужественно держался в этой жестокой битве не на жизнь, а на смерть.

II. Сентябрь – декабрь 1917 года

27

В комнате было темно, хоть глаз выколи, но Ханна не решалась включить лампу и посмотреть на циферблат будильника. Она неподвижно лежала на спине, пытаясь уловить далекие удары часов на башне Святого Макса, что было довольно легко сделать, когда ветер дул в их сторону. Однако громкий храп Йордан заглушал все остальные звуки. Преисполненная ненависти к ней, Ханна слушала, как с хрипом танцевало мягкое нёбо у нее во рту, как она протяжно свистела на выдохе, как усердно причмокивала, когда на мгновение сбивалась с ритма. Как отвратительно спать в одной комнате с этой старой каргой. От ее матери, царство ей небесное, обычно пахло спиртным, но храпела она редко, да и такого дурацкого ночного чепчика с кружевами она не носила.

Ханна решила, что уж лучше выйти слишком рано, чем слишком поздно. К счастью, дождь шел несильный, небо было затянуто облаками, и луна, которая могла бы выдать ее, еще не выглянула. Как можно тише она выскользнула из-под одеяла и начала натягивать на себя приготовленную заранее одежду. Когда Йордан на мгновение прервала свой концерт, Ханна замерла, но вновь услышав ее сопение и пыхтение, продолжила одеваться. С погодой ей повезло – было тепло, а от дождя она укроет голову и плечи платком.

Ей удалось на цыпочках добраться до выхода из комнаты, половицы почти не скрипели, и только когда она нажала на ручку двери, раздался громкий щелчок. Даже в коридоре она не рискнула включить свет, ведь кто-то мог увидеть его сквозь замочную скважину. Передвигаясь на ощупь, она наконец нашла дверь, ведущую к задней лестнице, и, выдохнув, спустилась по ней на кухню. Пахло холодным айнтопфом, мятным чаем и сухими травами, развешенными на веревочке Брунненмайер.

Наконец Ханна осмелилась зажечь газовую лампу. Она посмотрела на кухонные часы – была уже половина второго. Все, пора! Она быстро сняла с крючка ключ и побежала.

Выходящая во двор дверь был заперта изнутри. Ханна должна вернуться до того, как рано утром Брунненмайер войдет на кухню, иначе все накроется медным тазом. Как назло, верхняя защелка заклинила, Ханна вспотела, пытаясь открыть ее, в конце концов ей пришлось сильно ударить тыльной стороной ладони по конструкции. Было чертовски больно, но защелка поддалась, и Ханна выскользнула на улицу. Накануне вечером она спрятала вещи в поленнице. Это место было надежным, поскольку за дровами на кухню ходила только она. По этой же причине найти дорогу к поленнице в кромешной тьме ей не составило труда. Убрав верхние поленья, она вытащила набитый до отказа рюкзак. По руке прошмыгнула мышь, Ханна тихо вскрикнула, но тут же испуганно закрыла рот.

«Вот дуреха, – с горечью подумала она. – Все могло бы провалиться из-за какой-то крошечной мышки».

Как раз к этому моменту дождь кончился, и теперь лунный свет пробивался сквозь тонкий слой облаков. Ханна могла разглядеть очертания парка: старые деревья, похожие на мрачных великанов, светлеющие между ними газоны с тремя забытыми здесь плетеными креслами – дети играли вчера в железную дорогу. Она взвалила на плечи рюкзак и решила идти не по самой дороге, а держаться ближе к деревьям, ведь фрау Алисия могла и не спать, а стоять у окна и разглядывать ночной пейзаж: вчера после обеда у госпожи снова началась мигрень.

Ханне доставляло удовольствие идти по мягким газонам. Правда, башмаки ее сильно промокли, но это не имело значения. У ворот, сильно прищурившись, она попыталась охватить взглядом всю улицу, что при рассеянном лунном свете было непросто. Дуговые газовые лампы, освещавшие окрестность, разумеется, были давно выключены.

«Ну ничего, – подумала она. – Кто в это время ходит по улице?» С этими мыслями Ханна направилась в сторону машиностроительного завода. По мере приближения к цели сердце ее билось все громче и громче. Добравшись наконец до старого сарая, она едва переводила дух. Скрывшись за полуразрушенным зданием, она, тяжело дыша, сняла рюкзак и присела на землю. Они с Григорием могли встречаться очень редко. Обычно они обменивались лишь парой слов через забор. Так однажды он поведал ей свой план, и теперь она молилась, чтобы ему удалось выбраться из барака, где жили пленные рабочие, и перелезть через забор. Если его поймают, то все – крышка. Навсегда.

– Ханна! – прошептал он. – Моя Ханна! Ты мой ангел.

Он прятался в сарае и увидел ее в щель между досками. Гибкий и тихий, как молодой волк, он подкрался к ней, опустился на колени и начал нетерпеливо осыпать ее поцелуями. Он обрушился на нее, как ураган: расцеловав все лицо, ладони рук, ямку на шее, он расстегнул блузку и распахнул рубашку.

– Нет… тебе надо идти… не теряй время.

Закрыв ей рукой рот, он жадными губами взял то, что хотел получить. Она вздрогнула и больше не сопротивлялась, желая только одного – чтобы время остановилось. Если бы он мог остаться. Остаться с ней навсегда. Лежать с ней каждую ночь и целовать, стащив с нее всю одежду, руками и губами блуждая по всему телу. И делать то, что мужчины делали с ее матерью. Она видела это в детстве через дверную щель, и это ужасно напугало ее, но мать сказала ей потом, что это прекрасно. Особенно если это делает «настоящий мужик».

– Любимая моя. Дорогая. Голубка моя…

– Ну давай… я так хочу… сделай это, если ты настоящий мужчина, – прошептала она.

Все произошло гораздо быстрее, чем она предполагала. Конечно, так вышло только потому, что времени было мало. Сдернув и сорвав с нее все, Григорий задрал ей юбку, и его руки оказались там, где только что были ее трусы. То, что он делал, словно чудовищный фейерверк, пронзило ее тело, она сжала зубы, чтобы не закричать. Он делал ей больно, снова и снова, не отступая, хотя она тихонько ныла, умоляя его прекратить. Бормоча какие-то русские слова, задыхаясь от напряжения, он достиг пика удовольствия и с глубоким вздохом упал на нее.

– Moja schena… моя жена… моя Х-ханна… я вернусь. Posle woinyj – когда закончится война.

Она лежала неподвижно, пока в рассеянном свете луны он исследовал содержимое рюкзака. Хлеб, ветчина, колбаса, кусок сыра – все это она стащила для него из кладовки. Прихватила и бутылку французского коньяка, поскольку господин директор не удосужился закрыть винный погреб: он был довольно забывчив в последнее время, старый господин Мельцер. Белье, носки, ботинки и даже костюм с жилетом – все это она выкрала из шкафа Мельцера-младшего, он все равно был на передовой, и ему не нужны были сейчас эти вещи. Еще ей удалось умыкнуть фуражку и бумажник, в который она положила все свои деньги. Тридцать одну марку и двадцать три пфеннига.

– Ne ostoroschno – ты неосторожна. Они накажут тебя, Ханна.

– Это не имеет значения. Главное, чтобы ты добрался до Швейцарии. Оттуда ты сможешь вернуться в Россию. Ponimajesch? Schwejzarija… Rossija…

Он кивнул и стал стаскивать с себя одежду. Обнаженный, он стоял перед ней в серебристом свете луны. Ханна рассматривала его худое и жилистое тело, и он напомнил ей молодого гепарда, который уже напрягал мускулы, чтобы убежать. Вещи молодого господина были для него великоваты, но она предусмотрительно прихватила с собой ремень для брюк, а в носки ботинок затолкала газетную бумагу.

– Иди сюда.

Она вытащила ножницы из внешнего кармана рюкзака и принялась подстригать ему волосы и бороду. Он подчинился ей беспрекословно, ни разу не шевельнувшись, только глядя на нее и улыбаясь. Это была нежная улыбка. Если бы он не причинил ей такой боли, она бы притянула его к себе и поцеловала.

– Krasiwyj mal’tschik, – произнесла она, гладя его короткие волосы. – Красивый молодой господин.

– Не господин, – возразил он. – Musch. Твой муж, Х-ханна. Я приеду, когда закончится война. Я клянусь.

Он взял у нее из рук ножницы и стряхнул волосы с воротника и пиджака. Затем он долго целовал ее, впиваясь языком ей в рот, но теперь она уже не испытывала от этого удовольствия. Когда он оторвался от нее, она заметила, что у нее во рту осталось несколько его волосков.

– Тебе нужно идти. Возьми рюкзак. Старые вещи оставь здесь, я их закопаю. Уходи!

Он не хотел отпускать ее, твердил, что она его прогоняет, он хотел услышать от нее, что она будет его ждать.

– Поклянись мне, Х-ханна!

– Я буду ждать тебя, Григорий. Буду ждать, когда ты приедешь и заберешь меня к себе на родину. Пока жива, не хочу принадлежать больше никому.

Он взял ее левую руку и обхватил ее пальцы своими, как будто молился.

– Мы с тобой – na vsegda wmestje. Навсегда вместе!

Пошевелив рукой, он сжал ее пальцы, как будто хотел этим подтвердить свое обещание. Потом он отступил на шаг, взвалил на плечи рюкзак и натянул на лоб фуражку.

Не сказав ни «Auf Wiedersehen», ни «Do swidanija», он повернулся и зашагал в направлении вокзала, стараясь держаться ближе к краю улицы. Он хотел поскорее забраться в товарный вагон и покинуть Аугсбург до того, как его хватятся и начнут искать. После он сможет купить билет до Фридрихсхафена или Констанца и отправиться в Швейцарию на корабле через Боденское озеро. Он знал, что в Швейцарии тепло принимали русских военнопленных и помогали им вернуться на родину.

Ханне потребовалось некоторое время, чтобы привести в порядок свою одежду. Следом она отыскала плоский камень и вырыла в земле ямку. На ее счастье, почва была мягкой от дождя, но все-таки это была тяжелая и грязная работа. Прежде чем зарыть рваную рубашку, брюки и нижнее белье Григория, она обнюхала их, снова вдохнув запах его тела и на мгновение представив себе, что он все еще с ней. После она сложила все в яму, засыпала сверху землей, дерном и плотно утрамбовала ногами. Ну а разлетевшиеся повсюду черные волосы развеет ветер, все равно в лунном сумраке их никак не подобрать.

Возвращение на виллу далось ей с трудом. Она предпочла бы пойти на вокзал и уехать вместе с Григорием, но это было невозможно, она только подвергла бы его опасности. Снова пошел дождь, и Ханна забеспокоилась, что хорошая одежда, которую она дала ему, теперь промокнет. Если он будет выглядеть потрепанным, в нем легче будет заподозрить беглого пленного.

В ночной темноте она чуть было не пропустила ворота, ведущие на подъездную аллею виллы. На сей раз ей вовсе не хотелось идти по газонам, эмоциональное напряжение, которое она испытывала до этого, сменилось глубоким унынием. Все прошло хорошо, и все же почему-то она чувствовала разочарование и грусть. Может быть, потому что это оказалось вовсе не так прекрасно, как она представляла, а в действительности было только больно. Может, еще и потому, что все закончилось так быстро. И конечно же потому, что теперь она долго не увидит Григория. К концу пути она была мокрая как мышь, и к тому же валилась с ног от усталости. Чем быстрее она сбросит с себя одежду и заберется в свою теплую постель, тем лучше.

На фоне ночного неба вилла выглядела, словно темный колосс, но на первом этаже некоторые окна были слабо освещены. Ханна пригляделась. Ну слава богу, это были окна справа: там находился лазарет, в котором свет не выключали даже ночью. В хозяйственных помещениях слева, на кухне и в кладовке, было темно. Надо было быстренько прошмыгнуть через двор, открыть кухонную дверь, через которую ходила прислуга, опять закрыть ее на внутренние засовы и затем беззвучно, подобно привидению, подняться в комнату.

Все шло превосходно до того момента, пока она не задвинула второй засов. Эту дурацкую штуковину опять заклинило, и ей пришлось, следуя уже испытанному методу, ударить по ней ребром ладони. Бух! Ну вот!

– Тревога! – завизжал чей-то надтреснутый голос. – В укрытие! Крысы и мыши… пригнитесь… гранаты! Они летят… падают… прижать голову к земле!

Ханна застыла как вкопанная, и на какую-то долю секунды ей действительно показалось, что в особняк попала граната. Только когда она поняла, что истошный крик раздавался из-под длинного стола, до нее дошло, что с Гумбертом опять случился приступ. И как назло именно сегодня ночью – ни раньше, ни позже!

– Гумберт? Это ты там?

Она опустилась на колени, однако было слишком темно, чтобы что-либо разглядеть. Она уловила его учащенное, тревожное дыхание, и как ей показалось, почувствовала, как он дрожал. Бедняга съехал с катушек, и все из-за войны.

– Беги… Беги… Сейчас взорвется… Гремит… Это самолеты!

– Нет же, нет, Гумберт. Это я, Ханна. Тебе все приснилось.

Дрожь не оставляла его, и она вдруг поняла, что было неразумно называть свое имя. К тому же сейчас придет Брунненмайер: она всегда прибегала, когда с Гумбертом случалось подобное.

– Уходи!.. быстро… прячься… Они идут! – прокричал Гумберт из своего укрытия.

Ханна едва успела прошмыгнуть в дверь лазарета, как на лестнице послышались тяжелые шаги поварихи. «Ну здорово, – подумала она. – Если он сейчас скажет Брунненмайер, что я была на кухне, мне крышка. Можно уповать только на то, что она ему не поверит, ведь во время приступов он несет полную околесицу».

Обогнув бельевую, она смогла добраться до лестницы незамеченной. Только бы Шмальцлер или Эльза не проснулись и не вздумали заглянуть на кухню, – она бы точно попала прямо к ним в руки. Ханна поднималась осторожно, ступенька за ступенькой, тревожно прислушиваясь к подозрительным звукам, но слышен был только голос Брунненмайер, которая успокаивала Гумберта внизу, на кухне. Наконец, собравшись с духом, она взяла штурмом последние ступеньки, промчалась по коридору и остановилась перед дверью в свою комнату. Затаив дыхание, Ханна стояла, чувствуя, как колотится ее сердце. Эта проклятая Йордан. Все еще храпит? Или, может, уже проснулась? Какое-то время ничего не было слышно, затем послышался тихий храп, за которым последовали другие звуки. Ну, вот – можно идти.

Фу – какой здесь спертый воздух! Как досадно, что ей не разрешалось открывать окно, Йордан запретила делать это из-за своего правого плеча, болевшего от сквозняков. Ханна пробралась к кровати, стащила с себя мокрую одежду, нашла под подушкой ночную рубашку и натянула ее. Какое же блаженство растянуться под одеялом. Она быстро засунула мокрую одежду под кровать, чтобы Йордан случайно не увидела ее утром, затем повернулась на бок, свернулась калачиком и поправила подушку. Еще часок-другой можно поспать, а в шесть зазвонит проклятый будильник.

– И где же ты была?

Ханна в одно мгновение будто отрезвела. Ах, так эта злая старая ведьма совсем не спала! Она нарочно храпела, чтобы провести ее.

– Что? – произнесла она таким сиплым голосом, будто только что проснулась.

– Где ты была? Я слышала, как ты пришла.

Ханна судорожно соображала. Нужно было сказать что-то такое, чтобы как можно меньше раскрыть правду и как можно лучше соврать.

– С Гумбертом снова случился приступ.

Какое-то время было тихо. Видно, эта гадина прикидывала про себя, верить ей или нет. Потом Ханна услышала, как, громко пыхтя, та повернулась на другой бок.

– Значит, Гумберт, – заключила Йордан. – Ну, смотри у меня.

28

Мой любимый,

Пять долгих недель от тебя ничего не приходило – но бывало и хуже, поэтому хочу верить, что ты давно прочитал все мои послания и что через несколько дней на столе за завтраком меня будет ждать толстая пачка твоих писем.

Мы с тобой ошиблись, потому что год, который мы с такой надеждой встречали вместе, не стал годом мира. Наоборот – похоже, это год бедствий – в апреле американцы пополнили ряды наших противников, а в России власть захватила чернь. У меня мало симпатий к русскому царю, но все же мне кажется дурным предзнаменованием для всей Европы, что его заставили отречься от престола. Повсюду социал-демократы поднимают свой голос, подстрекая рабочих на фабриках к беспорядкам и забастовкам, которые вряд ли помогут, особенно в нынешнем тяжелом положении.

Критическим взглядом Мари окинула последний абзац и недовольно покачала головой. Зачем она обременяла Пауля своим нытьем? Жаловалась на забастовки на фабриках. Неужели она действительно хотела, чтобы он волновался за нее? Нет, так не пойдет.

Вздохнув, она скомкала бумагу. Рядом, в детской, раздался крик маленькой Хенни, и какой-то твердый предмет ударился о стенную панель. Хенни завопила еще громче и яростнее. Она была самой младшей из троих, но обладала выдающимися энергией и звонкостью голоса. Маленькая Додо, ее солнышко, была добродушна и почти всегда уступала ей, только Лео не подчинялся крикунье, незамедлительно демонстрируя свое физическое превосходство. Однако пока ему это мало помогало, поскольку Роза была на стороне Хенни.

Мари подождала, пока шум утих, взяла новый лист и начала все сначала.

…о нас писать почти нечего. Дети здоровы и растут, Додо недавно перенесла простуду, Лео разбил колени, но все уже зажило. Мама чувствует себя неплохо, она передает тебе привет, папа тоже в порядке, хотя работа на фабрике отнимает у него много сил. К счастью, я уговорила его ходить туда через день. Производство бумажных тканей идет полным ходом, но пока мы не можем выпускать их в таком количестве, чтобы удовлетворить все запросы. Я придумала несколько новых рисунков для тканей и предложила Китти не стесняться и тоже изложить свои идеи на бумаге. Пока, к сожалению, безрезультатно.

Она откинулась на спинку и подумала, не написать ли несколько слов о Китти. К сожалению, хороших новостей было мало. После выкидыша Китти несколько недель лежала в комнате без света и никого не хотела видеть. В конце концов Мари дала ей понять, что так дело не пойдет. У нее нет права отдаться своему горю целиком и полностью. У нее есть ребенок, маленькая дочь – неужели ей нет никакого дела до нее? После этого Китти стала появляться на завтраках, снова начала принимать участие в жизни семьи и заботиться о Хенни. Однако она совершенно утратила свой прежний нрав, свой живой, бурный темперамент. Китти бродила по вилле, словно тень самой себя, бледная, молчаливая и почти всегда с зареванными глазами.

Китти мужественно пытается перенести постигшую ее тяжелую утрату. На прошлой неделе мы с ней были на собрании благотворительного общества, где она проявила желание активно участвовать в запланированных мероприятиях.

Это, хотя и было большим преувеличением, должно обрадовать Пауля. Она с большим трудом отговорила Китти наголо остричься, чтобы отдать свои волосы на нужды войны. Женские волосы принимались повсюду – для изготовления прокладок-уплотнителей и приводных ремней. Кроме того, солдатам на фронт собирались и отправлялись всевозможные «любовные подношения»: от кожаных нагрудных мешочков, шерстяных напульсников, подтяжек, трусов и пивных кружек до ликеров, сигар и шоколада.

На прошлой неделе до нас дошло письмо из Бранденбурга от Эрнста фон Клипштайна. К всеобщему удовлетворению, он уладил все свои дела, брак расторгнут, развод будет скоро оформлен, так что Адель снова сможет выйти замуж. Поскольку Эрнст считает себя неспособным по состоянию здоровья управлять имением и конным заводом, договорились, что он передаст имение жене и сыну. На сына он оформил документы как на наследника поместья. Какими будут планы Клипштайна на будущее, он не пишет, но боюсь, что он снова захочет поступить на военную службу. В связи с этим я еще раз сердечно пригласила его к нам на виллу.

Она чувствовала угрызения совести, потому что втайне испытывала облегчение от того, что фон Клипштайн не принял приглашение Пауля. Конечно же, ей было жаль беднягу: он не только перенес тяжелое ранение, но и потерял личное счастье. Однако его пылкое обожание действовало ей на нервы. Что ж, она проявила свою добрую волю и пригласила его еще раз, хоть и не предполагала, что он действительно приедет.

К нашей общей радости, вернулся и Густав: в один прекрасный день, не известив нас заранее, он появился на пороге виллы. Взрыв гранаты лишил беднягу левой ноги, но ему сделали деревянный протез, с помощью которого он довольно ловко передвигается. Августа была вне себя от радости, я дала ей три выходных дня, чтобы они достойно отпраздновали воссоединение. Вместе со своим отцом Густав собирается обустроить заднюю часть парка – хочет превратить ее в большой огород. Теперь они копаются в земле не одни, им помогает Гумберт, втроем они развели аптекарский огород с пряными травами, так что к концу следующего лета будем пожинать плоды их кропотливого труда. Тогда мы соберем такой урожай картошки, репы, капусты и редиса, что будем жить как в сказке.

Она улыбнулась. Паулю понравится, что Густав так рьяно взялся за работу. На мгновение она задумалась, не написать ли еще пару слов про Гумберта, но все-таки не стала. В сущности, ничего не изменилось: ничто не мешало Гумберту усердно служить. Три средних пальца на правой руке не сгибались, но он на удивление хорошо с этим справлялся. Однако с ним случались, в любое время дня и ночи и без видимой причины, странные приступы помешательства, когда он как бы выпадал из реальности. Тогда он начинал дрожать всем телом, съеживался и куда-нибудь заползал. Несколько раз Густав находил его в своей комнате, под кроватью, а потом выманивал оттуда, но чаще всего он прятался на кухне под большим столом.

Мари поговорила с доктором Штромбергером, который теперь работал в лазарете вместе с доктором Грайнером. Штромбергеру было уже за пятьдесят, он переехал с женой в Аугсбург и снял квартиру. Помимо работы в лазарете у него была и частная практика. Он прописал Гумберту в качестве успокоительного бром, но это не принесло большого успеха.

Так что все у нас идет своим чередом, и мы желаем только одного: чтобы наше многострадальное отечество наконец-то заключило мир. Уже три долгих года длится эта война, которая, как мы все сначала предполагали, закончится через несколько месяцев. Дорогой Пауль, я даже не знаю, когда дойдут до тебя эти строки и где ты в это время будешь, но все же я твердо верю, что мы скоро снова увидим друг друга. Моя любовь к тебе сильнее всех страданий, причиненных этой войной, ты мой, и я не отдам тебя, я найду тебя, где бы ты ни был. Ты со мной каждую ночь, как будто никогда не покидал меня. Я чувствую твои руки, обнимающие меня, и вижу улыбку на твоих губах.

Мари.

Она перечитала последние строки и подумала, не звучат ли они глупо или напыщенно. Однако она была уверена, что Пауль правильно ее поймет: она прямо написала о том, что чувствовала. Она не могла выразить свои эмоции иначе – она же не поэт. Мари сложила письмо и вложила его в конверт, на котором жирным шрифтом было напечатано «Полевая почта», написала на нем фамилию Пауля и его подразделение и заклеила. Где бы ни был Пауль, в какой-то момент письмо окажется в его руках. Ей хотелось в это твердо верить.

Она встала и посмотрела на маленькие маятниковые часы из зеленого нефрита, подаренные ей Алисией. Уже почти два часа – пора отправляться на фабрику.

– Августа? Пожалуйста, отдай это письмо Гумберту, пусть отнесет на почту, вместе с остальными.

Августа выглядела цветущей, ее бедра округлились, и Мари казалось, что она опять находится в интересном положении. Не удивительно – Густав был влюблен в нее и очень старался.

– Будет сделано, госпожа.

– А с Гумбертом сейчас все в порядке?

Позавчера вечером с беднягой опять случился приступ, и поварихе только после долгих уговоров удалось вызволить его из-под стола.

– У него-то все отлично, госпожа, а вот у вашей свекрови все еще мигрень.

И это уже третий день. Бедная Алисия – несомненно, она сильно переживала из-за письма своей золовки Эльвиры из Померании. Рудольф фон Мейдорн, ее единственный оставшийся в живых брат, был тяжело болен, и Алисия с удовольствием поехала бы повидать его еще раз – возможно, в последний. Однако в условиях нынешней военной ситуации и плохого железнодорожного сообщения ехать в Померанию было бы большим риском.

– Скажи моей свекрови, что к шести я вернусь.

Она накинула на себя жакет и надела элегантную черную шляпу с прямыми полями, напоминавшую мужскую. Юбки – к ужасу старшего поколения – стали заметно короче, считалось модным, если они открывали лодыжки и часть икры. Однако выходить из дома без шляпы все еще было более чем неприлично.

Каждый второй день время до обеда Мари проводила в бюро, регулярно приходила туда и после. Еще несколько месяцев назад она с удовольствием занималась разработкой новых образцов тканей, но сейчас все ее мысли занимал лишь один вопрос: как сохранить предприятие. Да, на ткацкой фабрике Мельцера все еще кипела работа: активно изготавливали бумажную пряжу и ткани. Однако что будет, если забастовки, что вспыхивают то тут, то там, перекинутся и на их фабрику? Утром Мари просмотрела бухгалтерские книги, и хоть она и не совсем разобралась в сложной двойной бухгалтерии, все же ей стало ясно, что зарплату ее свекор платил самую что ни на есть мизерную.

Когда сторож открыл ей ворота фабрики, Ханна как раз въезжала во двор со своей тележкой. Еду для военнопленных готовили на кухне виллы, за это им платило военное министерство.

– Ну что, Ханна? С тобой все в порядке? Ты немного бледна, девочка.

– Спасибо, госпожа. Я в порядке.

Ответ Ханны был коротким и ясным, она, не удостоив Мари взглядом, направилась прямиком к воротам. Мари такое поведение возмутило. Разумеется, девочка злилась на нее, потому что она организовала перевод военнопленного Григория Жукова на машиностроительный завод. А вообще-то, Ханна должна быть ей благодарна – как знать, чем бы это могло закончиться.

Мари сходила в прядильный цех, проверила, все ли в порядке, затем заглянула в ткацкий – и с радостью увидела первые тюки ткани с разработанными ею рисунками. К сожалению, качество бумажных тканей еще оставляло желать лучшего: они были жесткими, сильно мялись, а расцветка была довольно блеклая. Что было самым страшным, сшитая из них одежда совсем не выносила стирки: нитки просто расползались. Рекомендовалось вывешивать эти вещи на свежий воздух и обрабатывать мягкой щеткой.

Она приветливо кивнула бригадиру Гундерману – для разговоров в цехе было слишком шумно, да и Гундерман отнюдь не жаждал общения с «молодой директрисой». Как и остальные рабочие, он всегда видел в Мари только посетительницу, а если и называл ее «молодая госпожа директор», то титул этот относился не к ней самой, а подразумевал скорее, что она супруга директора Пауля Мельцера. Да и работающие на фабрике женщины не проявляли к Мари того уважения, с каким они, подчиненные, относились к директору Мельцеру. Только немногие из них понимали, что именно настойчивость Мари спасла предприятие.

Наверху, в приемной, все изменилось, прежде всего это относилось к секретаршам. Теперь и Людерс, и Хофманн, когда Мари просила их напечатать что-то под диктовку, проявляли большое рвение, они также взяли в привычку класть на стол готовые письма, а по утрам сами незамедлительно приносили почту.

– Мы всегда рады, когда вы здесь, фрау директор, – призналась как-то Людерс. – Тогда все в руках спорится. Если вы понимаете, что я имею в виду.

Мари была только наполовину рада этому комплименту, поскольку он подтвердил то, что она сама уже давно заметила: Иоганн Мельцер все больше и больше отстранялся от повседневных дел и мало заботился о сбыте бумажных тканей. В конце концов он предоставил Мари право делать закупки самостоятельно, без него.

Она оказалась осторожной и умной деловой женщиной, и директора это, похоже, вполне устраивало. От него теперь требовалась только подпись, каждая бумажка ложилась ему на стол в ожидании благословения.

Сегодня, в порядке исключения, Иоганн Мельцер сидел в кабинете Пауля за письменным столом, положив перед собой несколько папок и книг.

– Ты снова не пришел на обед, папа, – укоризненно произнесла она. – Чем ты питаешься? Воздухом и цифрами?

Он закрыл книгу и снял очки. Сколько морщин появилось у него на лице. Казалось, его до сих пор такое крепкое тело как-то скукожилось, и даже пиджак вдруг стал смотреться на нем мешковато.

– Зачем тебе понадобились эти книги, Мари? Это все твоя навязчивая идея проникнуть в искусство двойной бухгалтерии?

Вообще-то, он мог бы гордиться тем, что его невестка занимается таким скучным делом, как бухгалтерия. Как ни странно, он часто хвалил ее перед знакомыми, называя «толковой деловой женщиной». Однако когда речь заходила о том, чтобы объяснить ей что-нибудь, он начинал упираться.

– Я попросила господина Брукмана дать мне кое-какие бухгалтерские книги.

Иоганн Мельцер смеялся недолго и отрывисто, затем откашлялся. Ну да, старик Брукман был как раз тем человеком, которого мог пойти у Мари на поводу.

– И? Он рассказал тебе о своей работе? О дебите и кредите? Он такой аккуратист, и почерк у него такой бисерный. А какие у него тоненькие пальчики. Как у монаха, что копирует Библию.

Старый бухгалтер действительно много чего объяснил ей. Однако он любил вдавался в мельчайшие подробности, отчего у Мари сложилось впечатление, что она не все поняла. Вот почему она взяла у него эти бухгалтерские книги.

– Да, он трудолюбив и предан своему делу.

Их взгляды одновременно устремились на бокал, стоявший справа от стопки книг на ее столе. Он был наполовину пуст и явно не принадлежал Мари. Откашлявшись, Мельцер почти вызывающим жестом взял его в руки и допил содержимое.

– Ты, наверное, ждешь, чтобы я освободил для тебя стул, да? – сказал он не без иронии.

– Да нет, сиди, папа. Я хотела кое-что обсудить с тобой.

Сняв шляпу и жакет, она устроилась в кожаном кресле. Мари чуть было не положила ногу на ногу и покачала одной ногой, но сдержалась, потому что знала, что он терпеть этого не мог.

– Ты хочешь спросить про свои рисунки? Если ты хочешь знать мое мнение, то я его выскажу: мне не нравится, когда женщины одеваются, как мужчины.

Она разработала модели костюмов и пальто, которые легко было сшить из бумажных тканей: их отличали прямые формы, гладкие и невычурные. И все же, как Мари полагала, они были не лишены элегантности и подходили женщинам.

– Нет, я хочу спросить тебя не об этом, папа. Я хотела бы поговорить с тобой о заработной плате.

Он сделал такое лицо, как будто она говорила по-русски. Мари поняла, что будет нелегко.

– Тебе не нужно ломать над этим голову. С момента появления фабрики я всегда порядочно платил своим рабочим.

Она придерживалась другого мнения. Однако сейчас было не время вести разговор о прошлом, поскольку можно было быстро скатиться к таким вещам, которые тут же свели бы разговор на нет.

– Если сравнить с машиностроительной или бумажной фабрикой, то это верно, – осторожно начала она. – Тем не менее я считаю, что рабочие там получают зарплату, с которой можно с голоду умереть. – Она испытующе посмотрела на Мельцера – он сидел неподвижно, держа за дужку свои очки и насмешливо сдвинув брови. Казалось, он чего-то выжидал. – Ты наверняка читал о беспорядках и забастовках, – продолжила она. – Я считаю, что именно нужда заставляет большинство рабочих выходить на улицы.

– В самом деле? – насмешливо вставил он. – Посмотрите-ка. Моя невестка произносит коммунистические речи. Может быть, ты и на собрания их ходишь? Или, взметнув кулак, побраталась со спартаковцами? Там в России – боже упаси – они свергли царя и провозгласили республику Советов. Республику, где у власти чернь! Да это же конец любой культуры. Они оскверняли церкви, убивали людей. А бабы там превращаются просто в гиен.

– А почему? – разволновавшись, воскликнула она. – Ну конечно же не потому, что людям было слишком хорошо. Из-за голода и нужды происходят такие перевороты. А ты видел, как выглядят бедные кварталы у нас в городе?

Теперь Мельцер покраснел, как рак, и она испугалась, что заставила его слишком сильно волноваться. Рассвирепев, он ударил кулаком по столу и заявил, что если бы его рабочие действительно нуждались, то он был бы последним, кто отказал бы им в надбавке к заработной плате. Он финансировал рабочий поселок. Детский сад. Да он заботился о своих работниках, как о своей семье.

– Тогда тебе следует повысить им зарплату до того, как им придет в голову потребовать эти деньги с помощью забастовки. Цены на продукты питания постоянно растут.

– Чепуха. Цены устанавливаются государством.

Мари пришлось сделать глубокий вдох, чтобы совладать со своим гневом. Неужели он действительно не знал, что большая часть продуктов продается «под прилавком», из-под полы? Нет, он не мог быть таким наивным.

– Насколько я могу судить по бухгалтерским книгам, мы вполне в состоянии повысить заработную плату рабочим и служащим.

– Ах, вот как! – усмехнулся он. – Вот почему ты так погружаешься в бухгалтерию! Моя дорогая девочка, твои романтические представления о счастливых рабочих, получающих высокую заработную плату, далеки от реальности. Если у них будет больше денег, это не значит, что они будут более довольны. Это только породит новые желания, бесконечную спираль. В конце концов они захотят прибрать к рукам все – всю фабрику, виллу, все наше состояние!

Боже, каким же он был твердолобым. Ах, если бы сейчас рядом с ней был Пауль! Он бы точно разделил ее точку зрения. Однако Пауль был далеко, и она должна была справиться со всем одна.

– Что происходит с прибылью, которая остается в конце месяца? – не отступала она.

– Нам нужен денежный резерв, – проворчал он. – Никто не знает, что нас ждет в будущем.

– Чтобы фабрика выжила, требуются предприимчивость, деловая хватка и трудолюбивые работники. Те, кто готов ради нас пройти сквозь огонь и воду!

– Вот именно, – злобно ответил он. – И именно поэтому мы не должны баловать наших людей. В противном случае они вполне могут потребовать больше, чем мы в состоянии заплатить.

Она так ничего и не добилась. Охваченная яростью, Мари встала, сгребла книги и понесла их в приемную, чтобы Хофманн передала их господину Брукману в бухгалтерию. Испуганное выражение лица Хофманн еще больше разозлило ее – ну конечно, обе секретарши подслушивали у двери и теперь знали о ее поражении.

Когда она собиралась вернуться в бюро Пауля, навстречу ей вышел Иоганн Мельцер с рассеянной ухмылкой на лице. Он что, подшучивал над ней?

– Теперь, когда ты, вероятно, захочешь продиктовать письма, я оставлю тебя, – сказал он. – Людерс, папку с документами на подпись уже приносили?

– Нет, господин директор! – воскликнула секретарша слишком рьяно. – Я пока только собиралась написать письма, которые ваша невестка… Но, конечно, я могу и сейчас…

Он шел к двери своего бюро странно короткими шагами. Мари бросилось в глаза то, как он неестественно держался, вероятно, что-то пряча у груди слева. Ах, ясно – во внутренний карман он засунул бутылку.

– Это не срочно, – сказал он. – Время есть.

29

Элизабет обзывала себя дурой, но каждый раз, когда она оказывалась здесь, на этой дороге, ее сердце учащенно билось и успокоить его было невозможно. Вот она прошла мимо церкви Святого Иакова, потом повернула налево, дважды свернув за угол, – и вот она снова тут. Неподалеку от старой «Фуггерай» находился детский приют «Семь мучениц», побеленное известкой массивное здание с высокими узкими окнами. В таком же приюте жила Мари. С тех пор, как Элизабет стала частенько заглядывать сюда, она поняла, что у Мари было безрадостное детство.

У двери она потянула за старинный колокольчик, каждый раз издававший ужасный шум, потом подождала, безуспешно пытаясь справиться со своим волнением. Как все-таки это было смешно. Она была замужней женщиной, которая приехала сюда, чтобы исполнить свой долг перед отечеством – сделать пожертвование в пользу детей-сирот.

Дверь открыла одна из старших воспитанниц, тоненькая бледная тринадцатилетняя девочка, которая тут же низко поклонилась.

– Добрый день, Целестина. Как твои дела?

– Большое спасибо, фрау фон Хагеманн. У меня все хорошо.

Элизабет не нравилась покорность, которую проявляли некоторые дети постарше. Она слишком хорошо знала, что именно те, кто делал нижайшие поклоны, всегда оказывались худшими носителями порока. Бывшая начальница этого заведения, фрау Папперт, была просто настоящей ведьмой, жестоко властвовавшей над бедными детишками. После того, что Элизабет узнала за это время, ее уважение к Мари чрезвычайно возросло, ведь она смогла дать отпор этой дьяволице. В глазах Элизабет она сразу выросла.

Элизабет нежно погладила девочку по гладким волосам, заплетенным в две косички. Она успела заметить, что большинство этих детей любят прикосновения, особенно малыши, они буквально тянутся к чужой ласке. И неудивительно – кроме властной поварихи, приходившей в определенные часы, с ними были только две пожилые женщины, которые скорее годились на роль драгунских офицеров. У малышей вообще не было никого, кто хоть как-то заменил бы им мать. Зато у них был любящий отец – Себастьян Винклер.

С какой самоотверженностью он исполнял свою миссию, как был привязан к этим бедным детишкам, как заботился о них! Нет, он действительно был бесконечно милым человеком.

– Господин Винклер там, у больных. – Целестина хитро прищурила глаза. – У Клары и Юлиуса корь.

– Корь? Ах ты, боже мой!

– У меня уже была корь, когда мне было семь лет, – с гордостью поведала девочка. – Доктор Грайнер сказал, что больше я не заболею.

Элизабет на мгновение задумалась, переболела ли она сама этой детской болезнью, но не могла вспомнить. А вот у Китти точно она была: она до сих пор помнит надрывный плач маленькой сестренки, раздавшийся, когда та увидела в зеркале свое испещренное сыпью лицо.

Они шли по узкому, довольно темному коридору. С обеих сторон осторожно открывались двери, в которых показывались любопытные детские мордашки. Маленькие сопливые ротозеи, ковыряющие пальцем в носу, бледные, хрупкие мальчуганы с большими глазами, девочки в свободных платьицах без башмаков, девочки постарше в платьях на вырост. Самые маленькие были наверху, где находились две спальные комнаты, там одна из женщин ухаживала за ними. Элизабет теперь знала всех детей, называла их по имени, у нее были любимчики, а кто-то ей нравился меньше.

Директор приюта Себастьян Винклер вышел из своего бюро в коридор и, хотя только что выглядел очень обеспокоенным, встретил ее радушно. Ей показалось или он на самом деле засиял от радости, увидев ее?

– Фрау фон Хагеманн! Как замечательно, что вы снова пришли к нам. Нет… пожалуйста, дайте мне время вымыть руки. У нас, к сожалению, корь. Я поместил двух больных малышей в своем бюро, чтобы они не заразили остальных.

Он запер за собой дверь, провел ее в столовую, которая служила также комнатой отдыха и классной комнатой, и поставил для нее стул. Затем, поспешно извиняясь, удалился, чтобы вымыть руки. Он был твердо убежден в том, что заразные болезни можно локализовать, только соблюдая абсолютную чистоту.

Элизабет тотчас окружили дети, ей приходилось отвечать на тысячи вопросов, выслушивать всевозможные истории, а поскольку двое самых маленьких, рыжеволосый мальчик и крошечная безволосая девочка, совсем не давали ей покоя, она посадила их к себе на колени.

– Ты принесла нам шоколад, тетя Лиза?

– Когда я буду большой, я хочу стать солдатом и ездить верхом на лошади.

– Сегодня вечером будет густая каша с сахаром, тетя Лиза. Ты останешься на ужин?

– Я тоже хочу к тебе на колени.

– Тетя Лиза… У меня ужасно болит горло.

– Моя мама индианка, она живет в замке, и у нее есть золотая кошка.

– Тетя Лиза… дядя Себастьян всегда краснеет, когда мы говорим о тебе.

Вернувшись, он на мгновение задержался у двери, чтобы понаблюдать за суетой вокруг своей гостьи, потом наконец придвинул себе стул и сел рядом с ней. Себастьян ходил слегка покачивающейся походкой. Ему сделали деревянный протез, с которым он, по его собственному признанию, справлялся превосходно. «Только к вечеру, – признавался он, – нога немного побаливает».

– У меня всегда такое чувство, что я веду себя страшно эгоистично, – проговорил он, улыбаясь. – У вас и без того куча дел в лазарете, и все же я всегда прошу вас приехать к нам. Это из-за детей – они влюблены в вас.

Элизабет польщенно рассмеялась и ответила, что ей доставляет огромное удовольствие быть с малышами и иметь возможность что-то для них сделать.

– Работа в госпитале часто бывает очень тяжелой, – призналась она. – Вчера еще один молодой солдат умер от тифа – мы не могли ему помочь. Я писала под его диктовку длинное прощальное письмо родителям и невесте.

Два маленьких мальчика начали драться, раздались ругательства и гневные крики, и Себастьян вскочил, чтобы разнять шалунов:

– Как вам не стыдно перед фрау фон Хагеманн! В стране идет война, так давайте сохраним мир хотя бы здесь. Помиритесь же, наконец!

Элизабет наблюдала, как два мальчика протягивают друг другу руки, обмениваясь при этом мрачными взглядами. Скорее всего, этот мир не продлится слишком долго, так же как это было в свое время между ними с Китти.

– Я кое-что принесла, так, по мелочи. Ничего особенного, но будет лучше, если мы распакуем сумку на кухне.

Элизабет принесла десять кусков хорошего мыла, несколько банок говяжьей тушенки, пакет малиновых леденцов и горшочек пчелиного меда – все эти драгоценности она взяла в кладовке на вилле. Конечно, это всего капля в море, потому что в доме сейчас находилось более сорока детей – но все же лучше, чем ничего. Себастьян Винклер сел за стол напротив нее и с видимым удовольствием принял дары. Когда она протянула ему конверт с небольшой суммой, он на мгновение задержал ее руку.

– Вы настоящий ангел, фрау фон Хагеманн. Я знаю, эти слова звучат напыщенно и пошло, но я не могу найти других, которые подошли бы вам лучше.

Элизабет почувствовала приятное покалывание, которое вызвало в ней его прикосновение. Его рука была теплой и твердой и казалась такой невероятно мужской. Нежной и сильной. Защитник и в то же время обожатель. Прекрасный человек с чистой душой. Как хорошо, что он не знал, какими чересчур земными фантазиями терзался его «ангел» в этот миг. Конечно, она была замужем. Не так давно она была прямо-таки помешана на Клаусе фон Хагеманне. Однако за время войны она испытала массу разочарований. Как раз поэтому она имела полное право предаваться своим мечтам.

– Вы заставляете меня краснеть, господин Винклер.

– Может быть, предложить вам чаю? Пожалуйста, доставьте мне удовольствие и выпейте со мной чашечку.

Боже, они были совсем одни на этой большой кухне, кухарка уже ушла. Себастьян Винклер встал, взял с полки две чашки, поставил их на блюдца, которые совсем им не подходили, а затем кочергой приподнял круглую заслонку, чтобы подложить дров.

– Позвольте мне сделать это! – импульсивно воскликнула она.

– Да никогда в жизни, – решительно отказался он. – Просто посидите – я вовсе не такой неуклюжий, каким кажусь.

В этот момент круглая железная заслонка соскользнула и с грохотом ударилась о плиту. «О боже, – с ужасом подумала Элизабет. – На самом деле я не имею ни малейшего представления о том, как разжечь плиту. Почему я никогда не заходила на кухню, чтобы научиться этому? Ну да, точно, потому что мама запрещала».

– Еще раз извините, – пробормотал он. – Я не хотел вас напугать. Как видите, в кухонном деле я не силен, но ничего, оно понемногу начинает мне поддаваться. Так что скоро будет чай.

Он добавил дров и подвинул заслонку на место, после налил воды в чайник и поставил его на плиту. Его широкое, немного грубоватое лицо покраснело от напряжения, а на лбу выступили бисеринки пота. Элизабет снова поймала себя на неприличных мыслях. Наверное, это приятно оказаться в этих крепких, сильных руках? Если эти руки держат тебя так крепко, как может держать мужчина, страстно желающий женщину?

– Я очень рад, что познакомился с вами, – сказал он, возвращаясь к столу. Он сел напротив нее и вытер лоб носовым платком.

– Не поймите меня неправильно, фрау фон Хагеманн. Между мужчиной и женщиной существует привязанность, которая не имеет ничего общего с плоской телесностью. Родство душ, которое существует гораздо дольше, чем наше физическое существование. Гете описал это в своем стихотворении Шарлотте фон Штейн. «Потому что в далекие, ушедшие времена моей сестрой была ты, ты была моей…»

Не закончив цитату, он смущенно вскочил, чтобы посмотреть за чайником. Элизабет нашла его речи несколько преувеличенными, ведь на самом деле ей вовсе не хотелось быть его сестрой. Несмотря на это, его слова подействовали на нее благотворно. Прекрасно, что она очаровала мужчину, ведь она испытывала острую потребность наверстать упущенное в этом отношении. В том числе и в делах сердечных.

Себастьян вернулся с чайником, в котором заварил мятный чай, и с гордостью признался, что собирал эту мяту вместе с детьми на лугах. Потом они перешли к другой теме.

– Вы же знаете, что моя предшественница была отстранена от должности. Теперь, когда я узнал подробности от его высокопреосвященства Лейтвина, должен сказать, что я потрясен.

Именно Лейтвин начал расследование, которое закончилось для фройляйн Папперт увольнением, он же предложил взять Винклера на ее должность.

– Представьте себе, фрау фон Хагеманн. Эта женщина систематически переводила средства консорциума, а также многочисленные частные пожертвования на свой собственный счет. Она сколотила себе целое состояние. Это были деньги, которые предназначались для детей и в которых они так отчаянно нуждалась. Когда я только начинал работать здесь, у малышей почти не было одежды, обуви, а их кровати были в ужасном состоянии.

– И где теперь эти деньги? Разве их нельзя конфисковать и отдать в детский дом?

Он сердито фыркнул и наклонил голову.

– Нет, эта особа чрезвычайно хитра. Она утверждала, что потратила все свое состояние на военные займы, и в ее квартире ничего не нашли. Не исключено, что она все перевела в Швейцарию. Именно туда она отправилась незадолго до начала войны. Это стало известно, потому что консорциум открыл там на три дня свое представительство.

– Вот сволочь! – вырвалось у Элизабет. – И что с ней теперь будет?

– Она под стражей. Полиция занимается выяснением обстоятельств этого дела. Очевидно, у фрау Папперт был счет в частном банке.

– Уж, случайно не в банкирском доме Бройера?

Держа ситечко над ее чашкой, он налил чаю. Сильный запах свежей перечной мяты ударил ей в нос, напомнив о нежном зеленоватом креме из перечной мяты, который Брунненмайер делала раньше для торта ко дню рождения детей. Она покрывала его шоколадной глазурью, которая так восхитительно хрустела на зубах.

– Да, в банкирском доме Бройера, что, естественно, не означает, что банк причастен к ее преступлению. Уж точно не муж вашей сестры, отдавший свою жизнь ради отчизны.

Он прекрасно знал о ее родственных связях. Элизабет помешала ложечкой чай и ответила, что очень хочет, чтобы удалось вернуть хотя бы часть присвоенных средств.

– Если она действительно приобрела военные облигации…

Он не закончил фразу, но они оба думали об одном и том же. Никто из здравомыслящих людей уже не верил в обещанную победу и великие завоевания империи. Деньги, которые столько людей вложили в военные облигации, были потеряны.

– Я тоже отдал свои деньги императору и отечеству, – признался Винклер. – И не жалею об этом, потому что сделал только то, что сделали многие другие. В конце концов, мы все верны отчизне и готовы бороться за нее не на жизнь, а на смерть.

Она улыбнулась, подумав о том, что среди подданных императора было немало владельцев предприятий, которые зарабатывали на этой войне хорошие деньги. В частности, аугсбургские металлургические заводы, где производились двигатели для подводных лодок и артиллерийские орудия, заводы, изготавливающие боеприпасы, и заводы Румплера, производившие самолеты, их называли «голубями Румплера». Ткацкая фабрика Мельцера также преуспевала, так как производила бумажные ткани, в то время как на других текстильных фабриках все машины простаивали. Как дочь фабриканта она знала, что в деловом мире всегда пробиваются самые усердные и энергичные, по крайней мере так всегда говорил папа. Однако то, что такой бедный, порядочный парень, как Себастьян Винклер, вернулся с войны инвалидом, пожертвовав к тому же все свои деньги, она считала совершенно несправедливым.

– От всей души благодарю вас за гостеприимство. К сожалению, я должна идти, мое дежурство в лазарете начинается через час.

Наверное, он поболтал бы с ней подольше, но появилась кухарка и, громко стуча кастрюлями, начала готовить ужин. Когда Себастьян, уже стоя в коридоре, прощался с ней, она подала ему руку, и ей было приятно, что он не притянул ее к губам, как это обычно делали в ее окружении. Это было бы совсем не в его духе. Он просто обхватил ее ладонь и сжал.

– Храни вас Господь. У вас есть какие-нибудь новости от мужа? Он ведь на передовой во Франции, не так ли?

Вопрос сопровождался искренним взглядом – казалось, Себастьян действительно беспокоился о благополучии майора фон Хагеманна. Элизабет пришлось взять себя в руки, чтобы скрыть неловкость. Уже несколько месяцев ее мало интересовала судьба ее супруга, но она не могла в этом признаться. Дома, в самом дальнем углу ящика ее стола, лежало письмо из Бельгии, которое пришло к ней какими-то запутанными путями. В нем герцогиня де Гриньян сообщала ей, что майор Клаус фон Хагеманн соблазнил ее дочь Каролину и обрюхатил ее. Поскольку она считает, что господин майор человек чести, она призывает его взять ответственность на себя. В противном случае ее брат, живущий во Франции, потребует сатисфакции.

Дуэль была бы, разумеется, совершеннейшей глупостью, но факт соблазнения отрицать нельзя. Бельгия была оккупированной страной, там господа офицеры могли позволить себе развязность, особенно когда дело касалось совращения девиц. Даже если эта девица была принцессой де Гриньян. Элизабет прочитала письмо с горечью и гневом в душе и никому о нем не рассказала. Вместе с дошедшими до нее злыми слухами вокруг Августы это обвинение переполнило чашу выпавших на ее долю унижений до краев.

– Да, он под Реймсом, отражает наступление солдат генерала Нивеля.

Этому сообщению было уже несколько недель: два его последних письма она, не распечатывая, швырнула в ящик письменного стола. Свекровь так или иначе поведала ей о его последних героических подвигах, когда в очередной раз объявилась на вилле – надо было платить за квартиру.

– Я буду молиться за вас обоих, – пообещал Себастьян Винклер на прощание, и Элизабет сердечно поблагодарила его.

Нет, не было никого, кому она могла бы довериться, но в этом не было ничего нового.

30

Китти с трудом подняла голову и зажмурилась от света. Опять Августа плохо задернула шторы, из-за чего лучи полуденного солнца образовали в комнате яркую полоску.

– Китти, милая моя, – позвала мама, входя в комнату. – Спускайся к нам в гостиную, у нас тут кофе, настоящий, зерновой. И ореховые пирожные с медом.

В полосе света плясали крошечные пылинки, золотые искорки, которые весело кружились вверх и вниз, словно отмечая какое-то радостное событие. Китти страдальчески сморщила лицо и положила ладонь на лоб.

– У меня нет аппетита, мама.

Она услышала, как вздохнула мать. Почему, собственно, все испытывали угрызения совести из-за того, что она страдала? Может быть, все думали, что ей доставляет удовольствие быть несчастной? Даже Мари не могла ее понять. Вместо того, чтобы утешать, она учила ее жизни. Почему она не имеет права предаваться своему горю? Потому что у нее был ребенок? Какая чушь. С маленькой Хенни сидела фрау Зоммервайлер, малышка играла с Додо и Лео, а мама то и дело заглядывала в детскую, так что ребенок ни в чем не нуждался.

– Но Китти. Не заставляй меня сидеть в одиночестве. Мари и папа на фабрике, а Лиза в лазарете.

Мама прекрасно это умела: теперь она, Китти, была плохой, потому что оставила свою бедную старенькую маму одну в красном салоне за чашечкой кофе с ореховыми пирожными. Выпрямившись, она села в постели и сердито бросила на пол две маленькие шелковые подушечки.

– Мама, я не в порядке. Я хотела бы побыть одна. Пожалуйста, пойми это, в конце концов. Это не имеет к тебе никакого отношения.

– Конечно… Выздоравливай, моя дорогая. Выспись как следует. Сон – лучшее лекарство. Может быть, позвонить доктору Шляйхеру?

– Нет!

Этого еще не хватало. Этот доктор – любопытный, тщеславный фат, который задавал ей все возможные и невозможные вопросы. Снятся ли ей сны. Любит ли она гулять в лесу. Боится ли она змей и червей. Раньше она охотно рассказала ему все, что он хотел знать, но теперь, когда судьба так жестоко обошлась с ней, ему следовало оставить глупые вопросы при себе. И снотворное тоже. Пусть сам глотает эти пилюли.

Да, ей снились сны. Чаще, чем эй того хотелось бы. Обычно они приходили посреди ночи, словно злые призраки, внезапно выходя из мягкой темноты, и овладевали ею. Часто она видела перед собой горное озеро, чистое, бесконечно глубокое, в котором отражались заснеженные вершины гор и зеленые прибрежные ели. Это было потрясающее зрелище: отражения спокойно, без малейшего колебания лежали на поверхности воды. Но когда она приближалась, вода внезапно темнела, трава на берегу превращалась в бурую грязь, а безобразные, грязные волны озера с плеском ударялись о берег, прямо у ее ног. Хуже всего было то, что эта мутная вода просто кишела разными тварями – длиннохвостыми ящерицами и ослизлыми рыбами, смотрящими на нее своими неподвижными круглыми глазами. Она отчаянно пыталась убежать, уже заранее зная, что сухие лапки ящериц будут обвивать ее тело и в конце концов повалят ее на землю. Что с ней происходило потом, она точно не знала, но в любом случае это было что-то ужасающее. Кажется, в конце они пожирали ее. А потом она просыпалась, вся в поту от страха, и долго лежала на спине, не решаясь снова заснуть.

Однажды Гумберт принес ей в комнату чашку куриного бульона, и она почему-то спросила его, снятся ли ему тоже такие мерзкие сны. Наверно потому, что она заметила, что бедняга сильно исхудал и что его лицо часто имело печальное выражение.

– Сны? О да, госпожа. Они приходят каждую ночь. И, понимаете, с этим ничего не поделаешь. Где-то в моей голове есть дверь. Когда она открывается, они входят.

Китти была заинтригована: то же самое происходило и с ней. Ей хотелось узнать, что же он видит во сне.

– В первую очередь крыс, госпожа. Это очень потешные зверюшки, они сидят, держат в обеих лапках кусочек хлеба и грызут его. Удивительно, как ловко они переворачивают этот кусочек хлеба своими лапами. И как у них при этом шевелятся розовый носик и длинные усы.

Это описание удивило ее. Фу, крысы! Как отвратительно. Что в них было потешного? Они переносят чуму.

– Кроме того, я часто вижу черные волны, долины и холмы из бурой болотной грязи. Они движутся, словно огромное море, выбрасывая на берег множество людей. Седые старики с большими, застывшими глазами лежат в зеленой траве. Кругом валяются сломанные каски, разбитые винтовки, патроны, а между ними растет красный мак.

Слушать это было жутко – немного это напомнило ей коварное горное озеро. Ей хотелось узнать, что же делал Гумберт, когда ему снились такие сны.

– Не знаю, госпожа. Снова засыпаю. Обычно я просыпаюсь потом в своей постели. Однако иногда я обнаруживаю себя в столовой под столом. Клянусь вам, понятия не имею, как я туда попадаю.

– Это действительно странно. Оставьте бульон вон там, на столе, Гумберт. И большое вам спасибо…

Он держал чашку левой рукой, боясь пролить бульон. Его правая рука все еще не двигалась, однако если он кланялся, то делал это так же изящно, как и раньше.

– Слушаюсь, госпожа. Всего наилучшего вам. И вашим снам.

Какой чудак. Довольно милый, но все же несколько странный. Альфонс всегда так говорил. Альфонс… Она почувствовала боль, которая пронзала ее всякий раз, когда она думала о муже. Давящее ощущение появлялось в области желудка, затем быстро поднималось вверх и заставляло что-то сильно набухать в ее горле, так что ей приходилось сглотнуть. Обычно после этого она начинала рыдать, все ее тело сводило судорогой, и только после того, как она выплакивала все слезы, боль утихала. Ах, было так много причин думать об Альфонсе. Повсюду в комнате валялись безделушки, которые он подарил ей за то короткое время, что они были в браке. Маленькие шелковые носовые платки, флаконы с парфюмом, нож для бумаги с ручкой из слоновой кости, сумочка из змеиной кожи, выкрашенной в ядовито-зеленый цвет, семь маленьких слонов из алебастра. Тогда он сказал, что они принесут ей удачу.

Она влюбилась в него только тогда, когда они уже были женаты. Это было предательски несправедливо. Не прошло и месяца – а это был их медовый месяц – как его призвали на фронт. Никогда она не думала, что будет так сильно скучать по нему. В этот прекрасный месяц он был для нее всем. И отец, и брат, и друг, и возлюбленный. Он стал ее второй половинкой, все, что она делала, во что верила и на что надеялась, было связано с ним, и на доверие, которое испытывала она к нему, он отвечал ей доверием во сто крат бо́льшим. Он был таким неумелым в их первую брачную ночь! Он не был опытным любовником, но именно это ей и нравилось. Она его учила, и он быстро учился…

Было глупо вспоминать те ночи с Альфонсом. Китти снова ощутила щемящую боль, вот-вот готовую вырваться наружу. Плакать было невыносимо, ее веки опухали, щеки становились одутловатыми и покрывались пятнами, и вообще потом вся она становилась похожа на неудавшийся блин. Но кого вообще волновало, как она выглядела? Она была несчастна – она больше не хотела жить без Альфонса!

– Китти? Китти!

Она рыдала так громко, что не сразу узнала голос Мари. Увы, Мари больше не была ее любимой подругой. Она оказалась бессердечной, и Китти не хотела, чтобы она входила в ее комнату.

– Уу… хоо… ди, – пыталась сказать она сквозь рыдания.

Мари, казалось, не услышала ее, потому что через несколько мгновений она уже стояла рядом с кроватью.

– Тебе не кажется, что это уж чересчур – валяться средь бела дня в постели и реветь? – Несмотря на судорожный приступ рыданий, Китти возмутили эти слова. Какая подлость! Вершина бесчувственности! О, как изменилась Мари! Она превратилась в злобную ведьму, потешающуюся над ее страданиями. – Боже мой, Китти! Мы все понимаем и уважаем твое горе, но ты не единственная на этой войне, кто потерял мужа. Эта участь постигает женщин по всей Европе, и даже в Америке, в колониях…

В ответ Китти швырнула в нее шелковой подушкой, но Мари это не впечатлило. Она подхватила подушку и положила ее на голубой диван, а затем подошла к окну и раздвинула занавески. Золотое осеннее солнце залило светом комнату. Оно было такое теплое и полное жизни, что Китти стало от него противно.

– Закрой… немедленно закрой… немедленно задерни шторы. – Китти не могла говорить, потому что у нее текло из носа. Она вытащила из-под подушки свой носовой платок. – И… и потом… уходи… немедленно… ведьма… мегера… хватит меня пилить, – рыдала она.

– И не подумаю!

Китти завыла еще громче, не столько от горя, сколько от злости. В порыве отчаяния она испробовала все: хваталась то за лоб, то за сердце, зарывалась в подушки, но Мари непреклонно стояла у ее кровати. И тогда Китти начала визжать. Мари не тронулась с места и после этого, она ждала. За ее спиной кто-то приоткрыл дверь спальни, это была Лиза, она в шоке взирала на эту сцену.

– Вввон! Все вон… Ааааааа!

Мари повернулась к Элизабет, и они обменялись долгим взглядом. Китти увидела ухмыляющееся лицо Лизы. Эта дрянь только пожала плечами, бросила Мари три слова и удалилась.

– Это просто театр!

Китти чувствовала, что силы покидают ее. Сейчас она упадет в обморок, и тогда Мари поймет, что она натворила. Она вцепилась пальцами в одеяло и снова глубоко вздохнула.

– Что бы сказал Альфонс, если бы увидел тебя в таком виде!

Она упала ничком на подушки, совершенно беспомощная и обессилевшая от отчаяния.

– Он не может меня видеть. Альфонс мертв… мертв… мертв… – прохрипела она.

Наконец Мари села на край кровати и обняла ее. Это так бесконечно приятно, когда тебя убаюкивают, как ребенка, и утешают тихими спокойными словами. Китти прижалась к невестке, которую только что называла ведьмой и мегерой, целиком и полностью отдаваясь желанному ощущению тепла и близости.

– Дорогая, мы все знаем, как тяжело у тебя на сердце, но Альфонс не хотел бы, чтобы ты превратилась в отвратительную, костлявую каргу, живущую в вечном трауре.

Китти сглотнула. Ее горло ужасно саднило от громкого крика и страшно опухло. Наверняка она была похожа на раздавленную картофельную клецку.

– Никакая я… не костлявая, – прохрипела она.

Мари улыбнулась и прижала ее к себе.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, скоро станешь такой. Посмотри, в каком ты виде. Непричесанная, в халате – когда ты последний раз прилично одевалась?

– Всего несколько дней назад… или неделю назад.

В тот день к ним приехала Гертруда Бройер со своим мужем. Оба были в глубоком трауре, особенно Эдгар Бройер, он казался таким поникшим, что это вызывало беспокойство. Они хотели увидеть маленькую Хенни и немного поиграть с ней. Китти появилась в голубом домашнем платье, которое, вероятно, долго висело у нее в шкафу, будучи «забракованным». Когда чета Бройер попросила ее пойти с ними на кладбище, на могилу сына, она отказалась.

– Это было малодушно с твоей стороны, Китти. Они в таком отчаянии, ты должна была их поддержать.

Китти охладила себе щеки салфеткой, на которую нанесла несколько капель одеколона.

– Я ненавижу могилы, Мари, – плаксиво оправдывалась она. – И, кроме того, бедный Альфонс похоронен вовсе не там. Никто не знает, где его могила. Они закопали его где-нибудь во Франции. Зачем тогда нужна могила в Аугсбурге?

– Я думаю, им нужно место, где они могли бы излить свое горе.

– Я бы предпочла быть в своей постели, – проворчала Китти.

Мари обняла Китти еще крепче, она даже встряхнула ее.

– Ну все, хватит!

– Почему? – скулила Китти.

– Да потому что это ни к чему не приведет. Это не воскресит бедного Альфонса, если ты как младенец спрячешься в постели. Очнись наконец, Китти! Ты еще молода, ты красива, и у тебя есть талант, который ты зарываешь в землю!

Китти заморгала и вытерла глаза. Какими тяжелыми стали ее веки. Было больно, когда она терла их.

– Что за талант?

– И ты еще спрашиваешь? – взволнованно воскликнула Мари. – Ты, что, забыла, что ты художник? Что ты умеешь писать картины.

Китти вяло пожала плечами, но покосилась на свой мольберт, который уже несколько месяцев влачил в углу свое жалкое существование. В самой мысли о том, чтобы взять в руки кисть, было что-то, что парализовало ее. Запах красок. Их пестрая палитра. Скипидар. Чистый холст.

– Ах, вот что ты имеешь в виду. В этом нет ничего особенного. Просто немного мазни.

Мари обхватила ее руками и усадила. Взгляд ее темных глаз пронзал насквозь. Мари обладала такой силой воли, что ее можно было испугаться!

– Ты не имеешь права пренебрегать даром, которым наделил тебя Господь, Китти. Всегда помни, что Альфонс восхищался твоим талантом. Он хотел, чтобы ты рисовала, разве ты не помнишь?

Это было правдой. Она чуть было снова не разрыдалась, но пронзительный взгляд Мари остановил ее. Альфонс так часто наблюдал, как она рисовала, и всегда подбадривал ее. И он купил для нее во Франции все эти великолепные картины.

– Да, – пробормотала она. – В этом ты права, Мари. Об этом… об этом я забыла.

– Ну так что?

Китти испустила долгий, глубокий вздох.

– Я, конечно, могу попробовать.

Строгость исчезла с лица Мари, она улыбнулась и погладила Китти по голове.

– Сначала надо расчесать волосы, они совсем спутались, принять ванну, принарядиться и посмотреть, что делает Хенни. А потом немного посидеть с мамой: ей так одиноко, и ты составишь ей компанию.

– Да, да… – пробормотала Китти.

Она попыталась улыбнуться, хотя боялась, что будет выглядеть при этом ужасно: ее лицо сильно распухло от плача. Ну в самом деле, какой смысл все время реветь. Мари была права. Что изменится от того, что она будет сидеть здесь и реветь белугой?

– Я пришлю к тебе Августу, она искупает и причешет тебя.

– Да, да.

Мари еще раз крепко обняла ее и сказала на ушко, что она храбрая девочка и замечательный художник. Потом она вышла, и Китти услышала, как в коридоре она позвала Августу.

Она медленно откинула покрывало, пригладила растрепавшиеся волосы, почесалась, щурясь от ярких солнечных лучей. Все вокруг освещало яркое осеннее солнце. Интересно, а листья в парке уже пожелтели?

Китти босиком прошлась по комнате, случайно нашла халат и накинула его себе на плечи. Нет, парк стоял еще мрачно-зеленым, и только на старом дубе появилось несколько красновато-желтых листочков. Она отвернулась от окна и неуверенно подошла к мольберту, дважды прошла мимо него и нерешительно взяла в руки щетку, чтобы расчесать волосы, но тут же снова положила ее на туалетный столик. Наконец, собравшись с духом, она посмотрела на начатую картину. Что это? Весенний пейзаж где-то в Италии, она рисовала его по фотографии, которую нашла в книге.

Китти взяла новый холст и, отойдя на пару шагов, уставилась на белое полотно. Вот они. Они вырастали из белой пустоты и глазели на нее. Ящерицы и рыбы. Они толкались, сталкиваясь головами, казалось, они даже хватали ртом воздух. Серо-коричневое скопище из чешуйчатых голов и круглых выпученных глаз, смотрящих с немым укором.

Когда через полчаса Августа вошла в комнату, чтобы доложить, что она приготовила горячую ванну, Китти стояла у мольберта и рисовала тонким карандашом какие-то контуры.

– Да, да… – сказала она отсутствующим тоном.

Она даже не обернулась, настолько она была поглощена своими эскизами.

31

– Весь парк – так точно!

Густав взял голубую чашку с солодовым кофе, которую Брунненмайер протянула ему, и сделал большой глоток, после чего вытер свои светлые усы. Он отрастил их за время войны и ни в какую не хотел сбривать, даже если Августа ругалась на то, что эта «щетка под его носом» ее царапает.

– Боже мой, – сказала Брунненмайер. – Это было бы позором, Густав. Прекрасные старые деревья!

– Ну что вы! – настаивал Густав и, подхватив маленькую Лизель, усадил ее к себе на колени. Трехлетняя девочка потянулась к тарелке с ореховым печеньем, которое господа оставили прислуге, и Густав вложил ей в руку половинку:

– Соси, – сказал он. – Эти штуки жесткие, как цемент.

При этих словах повариха бросила на него неодобрительный взгляд, но она не могла не согласиться с тем, что печенье на самом деле получилось слишком твердым. Должно быть, из-за муки, кто знает, чего они там снова подмешали. Наверное, гипс или что-то в этом роде.

– Раньше на месте парка были луга и пахотные земли. А это значит, что земля тут плодородная, да и воды достаточно. Это пойменная местность.

Брунненмайер больше не было до него никакого дела. Она взяла большую миску из-под супа, которую только что помыла Ханна, и подвергла ее тщательному осмотру.

– И это называется «помыла». Открой глаза, девочка. На, помой еще раз! – Ханна молча взяла миску, поднесла ее к свету и промокнула мокрой тряпкой прилипшие к миске остатки супа. – В последнее время ты вообще непонятно чем занята! – продолжала ругаться повариха. – Две чашки разбила, за дровами не сходила, и ведро с золой стоит полное. О чем ты только думаешь?

– О своем любовнике! – тут же встряла Йордан, которая как раз в этот момент вошла на кухню.

Ханна бросила на нее испепеляющий взгляд, но ничего не сказала и продолжила тереть тряпкой миску. Затем появилась Августа с маленьким Макслом, с другой стороны в кухню вошла экономка Элеонора Шмальцлер, чтобы вместе со всеми выпить чашку послеобеденного кофе. К ним присоединился и Гумберт, он проспал три ночи почти без сновидений и даже иногда шутил.

– Где же Эльза?

Экономка быстрым взглядом окинула всех и тут же поняла, что кого-то не хватает.

– Вероятно, она сидит у себя наверху и завывает от горя, – высказала свое предположение бездушная Августа. – Потому что прекрасный доктор Мёбиус объявлен пропавшим без вести.

– Что, доктор Мебиус? – Повариха покачала Мёбиус? – переспросила повариха, качая головой. – А я всегда думала, что с врачами ничего не может случиться, ведь они не на передовой.

– Но в непосредственной близости, – со знанием дела объяснил Густав. – Лазарет располагается всегда сразу за линией фронта, чтобы раненым можно было оказать немедленную помощь. А если в него попадет граната – все, крышка!

– Будем надеяться на лучшее, – со вздохом сказала Шмальцлер. – Он великолепный врач и очень хороший человек.

Каждый налил себе солодового кофе, и печенье честно поделили на всех. Как всегда говорила экономка, они были одной большой семьей. Здесь, на кухне, они чувствовали себя защищенными от невзгод. В очаге потрескивали поленья, и они болтали и смеялись, как раньше. Какое счастье, что Густав и Гумберт снова были вместе с ними.

– Перепахать весь этот прекрасный парк, чтобы собрать урожай пшеницы и картофеля? Ты в своем уме, Густль? – засмеялась Августа. – Да для этого нужен целый полк садовников.

Густав не мог отказаться от своей идеи. Старые деревья – это хорошо в мирное время, но сейчас идет война, и нужно делать запасы не только зерна и картофеля, но и овощей и фруктов, может быть, даже кукурузы, как это делают американцы, они даже хлеб из нее пекут.

Гумберт сказал, что хлеб из кукурузы предназначен для кур, и начал кудахтать, как наседка, которая только что снесла яйца.

Мария Йордан выдала во всеуслышание, что это извращение.

– Я не выношу подобных высказываний за столом, фройляйн Йордан, – сделала ей замечание Шмальцлер. – Здесь дети, и о Ханне мы должны подумать…

В этот момент кто-то за дверью дернул колокольчик, Гумберт перестал кудахтать и пошел открывать.

– Здравствуйте, – послышался хриплый мужской голос. – Я ищу Ханну Вебер, работающую прислугой в доме фабриканта Иоганна Мельцера.

Говорящий закашлялся, наверно, он был сильно простужен. Тем не менее его вопрос прозвучал непривычно официально.

– Ты чего натворила? – Августа посмотрела в сторону Ханны.

– Тихо! – прошипела экономка. Все навострили уши, чтобы расслышать, о чем говорили в коридоре.

– Могу я спросить, с кем имею дело?

Тон Гумберта был чрезвычайно вежливым, иронию в нем улавливали только те, кто его знал.

– Разве вы не видите, что я официальное лицо? Она здесь?

– Вы сказали – Ханна Вебер?

– Совершенно верно. Ханна Вебер.

Вахмистр снова сильно закашлялся, и Августа бросила на мужа возмущенный взгляд.

– Этот парень заразит нас чахоткой. Лучше заберу детей и отведу их к деду.

– Лучше останься, – тихонько посоветовал ей Густав.

Все посмотрели на Ханну, которая стала бледной, как полотно, и смотрела на свою чашку полными страха глазами.

– Это что же? Вы хотите воспрепятствовать официальному расследованию, молодой человек? Это может вам дорого обойтись.

– Нет-нет, – испуганно воскликнул Гумберт. – Я просто хотел убедиться… Вы же знаете, господин вахмистр, в наше время осторожность не повредит.

Послышался топот тяжелых сапог по каменному полу, затем глухой удар – это Гумберт ударился спиной о стену. Вахмистр был среднего роста, без каски на голове, на нем была зеленая форменная куртка. Явно скроенная не для его тощего торса, она ложилась складками, в сапоги были заправлены галифе, сильно расширяющиеся по бокам. Он сделал два шага, чтобы пройти в кухню, но остановился и оглядел сидящих за столом.

– Кто из присутствующих Ханна Вебер?

– Я… я Ханна… Ханна Вебер.

Голос Ханны звучал очень слабо. Она встала со скамьи, не зная, сделать ли книксен перед господином смотрителем или лучше воздержаться.

– Можете ли вы предъявить свидетельство?

Она испуганно уставилась на него, в замешательстве она совсем не поняла, что он имеет в виду.

– Свидетельство?

– Да, документы… паспорт.

– Да, да, – кивнула она. – В комнате, наверху. Принести?

– Пожалуйста!

– Слово «пожалуйста» прозвучало из его уст, как приказ, и Ханна бросилась за паспортом.

Остальные остались на кухне, окидывая стража порядка недобрыми взглядами. Что бы там ни натворила Ханна, этот жандарм им вообще не нравился. Гумберт потер свою спину: господин смотритель, входя, грубо толкнул его в бок. Повариха, ухаживавшая за Гумбертом после его возвращения, как мать, про себя фыркнула. Только экономка имела честь предложить господину смотрителю стул.

– Благодарю. Очень любезно с вашей стороны, но я предпочитаю стоять. Так сказать, смотрю на ситуацию сверху.

Он хотел было рассмеяться собственной шутке, но опять закашлялся.

– Да вы же простужены, господин вахмистр, – произнесла Августа сочувственным тоном. – Ну конечно, всему виной холодный осенний ветер.

– Выпейте чашечку солодового кофе, господин вахмистр.

Он бросил косой взгляд на чашку, в которую Августа поспешно налила напиток, а затем заявил, что не пьет на службе.

– У нас есть и фруктовая наливка, – добавил Густав, который соображал быстрее остальных.

– Это самое лучшее средство от сильной простуды.

– Просто лекарство.

– Просто божественное.

Наконец вахмистр согласился принять любезное предложение, и Гумберт в мгновение ока, как из-под земли, достал бутылку домашней сливовицы.

– На здоровье, господин смотритель. Дай бог, чтобы помогло.

Шнапс был произведен здесь, на вилле, и был весьма неплохим дистиллятом. Вахмистр отважно влил в свою больную глотку стопку, объявив бациллам войну.

– Одной стопкой вы не обойдетесь, господин вахмистр – и Гумберт налил еще.

На пороге появилась зареванная Эльза, она собиралась выпить полагавшийся ей кофе, но, опешив, так и застыла на месте.

– Садись и держи язык за зубами, – прошептала ей на ухо Августа и потащила ее на скамью.

– Неплохая штука… наверное, еще довоенная, так ведь?

– Нет, господин смотритель, – любезно произнесла экономка. – Мы здесь, в Аугсбурге, по-прежнему варим домашнее пиво и делаем прекрасную фруктовую наливку – этого не отнять у нас даже врагу!

По лицу вахмистра чуть было не пробежала улыбка, но в этот момент в кухне появилась Ханна, мертвенно-бледная и дрожащая от страха. Столь явно демонстрируемое ей чувство вины заставило жандарма вернуться к исполнению своих обязанностей. Он поспешно выпил третью рюмку и взял паспорт, который протянула ему Ханна.

– Хорошо! – прорычал он. – Мы отправили вам повестку – вызов в жандармерию, фройляйн Вебер. Почему вы не явились?

Ханна, отчаянно заламывая себе руки, оглядела всех в поисках помощи.

– Я… я не знаю ни о какой повестке, господин жандарм.

Врать она совсем не умела. Жандарм, зло сморщив нос, исподлобья уставился на нее.

– Кто из вас принимает почту? – спросил он, обращаясь к сидящим за столом.

Сзади, на скамейке, раздался короткий писк, как будто кто-то быстро надавил на звонок. Это Брунненмайер незаметно для всех, под столом, изо всех сил наступила на ногу Эльзе, которая обычно принимала утреннюю почту.

– Эх, господин вахмистр, – произнес Гумберт огорченно. – Мы ежедневно получаем целую корзину писем, частных и деловых, для господина директора. Здесь легко может произойти путаница.

Вахмистр разозлился и спросил, как его зовут.

– Гумберт Седльмайер. Одиннадцатый Вюртембергский кавалерийский полк, ранен под Верденом, потом попал в плен, потом в госпиталь, потом был обмен инвалидами.

– Так, ясно.

Целый список подвигов во имя отечества уберег Гумберта от ругани. Вахмистр хмыкнул и заявил, что будет говорить с Ханной с глазу на глаз, иначе он будет вынужден забрать ее с собой в жандармерию.

– Туда, в кладовку, пожалуйста, – предложила фройляйн Шмальцлер. – К сожалению, у нас тут очень мало места, поскольку на вилле размещен военный госпиталь.

– Да ради бога.

Ханна шла впереди – с таким лицом, словно ее вели прямо на эшафот. Вахмистр, прежде чем последовать за ней, поправил ремень и форменную куртку. Войдя в небольшое помещение, он резко захлопнул за собой дверь, так что из проема немного посыпалась штукатурка.

– Так дело не пойдет, – сказала Элеонора Шмальцлер, от волнения на щеках и лбу у нее выступили красные пятна. – Я поднимусь наверх и доложу обо всем фрау Мельцер. Жандарм он или кто другой, а без разрешения господ войти сюда никто не имеет права!

Не успела она выйти из кухни, как Августа, Эльза и Гумберт бросились к кладовке. Августа заняла место у замочной скважины, оставив другим возможность только подслушать разговор.

– Ты что-то видишь? – прошептала Эльза.

– Господи Иисусе, какая там толстая колбаса из Померании… и ветчина… вот уж точно иззавидуется этот худющий вахмистр.

– Ты, дурочка, Ханну-то видишь, – прошипела Эльза.

– Ну, конечно. Стоит как вкопанная и таращит глаза. Ну надо же быть такой дурой.

– Замолчите же, обе! – прикрикнул на них Гумберт.

Густав пытался успокоить детей и отдал им свой недопитый кофе, Брунненмайер подложила дров и начала чистить отваренную картошку, чтобы чем-нибудь занять себя. Мария Йордан, скрестив руки на груди, делала вид, что все это ее совершенно не касается.

– Речь идет о какой-то старой одежде, – сообщил Гумберт. – И о какой-то яме на лугу.

– Ханна стоит где-то сзади, – застонала Августа. – Я вижу только зеленый мундир жандарма. Весь в пятнах, вот свинья.

– Августа, попридержи язык, – рассердилась на нее Эльза. – Я ничего не слышу, когда ты болтаешь.

– И что за яма? – с трудом спросил Густав, поскольку в этот момент Лизель дернула его за усы.

– Там… сбежал военнопленный, – сообщил Гумберт. – Русский. Они нашли его одежду. Там, у старого сарая.

– Ты смотри, – прошептала Йордан и сделала глубокий вдох, словно пытаясь подавить в себе какую-то только что всплывшую догадку.

Дверь, ведущая в лазарет, открылась, и появилась Шмальцлер в сопровождении Алисии Мельцер. Августа ретиво отпрыгнула от замочной скважины, натолкнувшись при этом на Эльзу. Гумберту удалось отойти в сторону.

– Здесь? – спросила Алисия.

Она кивнула, приветствуя всех. Раньше, несомненно, они извинилась бы за свое вторжение на кухню, потому что все хозяйственные помещения предназначались для прислуги. Однако из-за лазарета подобные привычки отошли на второй план.

– В кладовке, госпожа, – ответила экономка.

Алисия подошла к двери и довольно энергично постучала.

– Входите.

Она потянула дверь на себя, и Густав увидел жандарма, стоящего между двумя свисающими вниз колбасами. Он закрывал собой Ханну, видна была только ее левая ступня в деревянном башмаке.

– Я поражена! – решительно заявила Алисия Мельцер. – Что, в полиции принято через служебный вход тайком проникать в дом благородной семьи?

Вахмистр сунул ручку в нагрудный карман и захлопнул записную книжку. Он сдержанно ответил, что исполняет свою служебную миссию и что речь идет о преступлении против императорской армии и о внутренней безопасности.

– Как бы то ни было, – надменно заметила Алисия, – я полагала, что вы сначала появитесь у меня и сообщите мне о своих намерениях. Полиция также должна соблюдать закон и правила приличия.

Вахмистр ничего не ответил. У Мельцеров все еще были большие связи в Аугсбурге, и он никак не хотел себе неприятностей.

– Мы закончили, – произнес он, повернувшись к Ханне. – Вы можете вернуться к своей работе, фройляйн Вебер.

Ханна не сразу решилась пройти мимо него на кухню. Только когда он отошел в сторону, она быстренько прошмыгнула к выходу и уселась на скамейку рядом с плитой.

Поскольку все взгляды тут же обратились к ней, она вся сжалась, как будто таким образом могла стать невидимкой.

– Можно узнать, о чем идет речь? – осведомилась Алисия.

Помедлив, вахмистр все-таки решился дать ответ. В любом случае в его интересах было не злить и без того рассерженную даму.

– Я всего лишь задал несколько вопросов, госпожа. Это лишь слухи, толки… больше ничего. Обвинение одной женщины с фабрики.

Алисия нервничала. У Лео была небольшая температура, а Хенни после завтрака опять вырвало. Вот-вот из лазарета должен был прийти доктор Штромбергер, чтобы осмотреть детей, а вот этот человек своими непонятными высказываниями ее задерживал.

– Что за обвинение, господин вахмистр?

– Ну что ж. Говорят, что госпожа Ханна Вебер состоит в близких отношениях с одним военнопленным. С неким… Григорием Жуковым. Этот парень сбежал в ночь с тринадцатого на четырнадцатое сентября.

Фрау Мельцер напряглась. Пособничество в побеге военнопленному каралось смертью. Женщин, вступающих в отношения с заключенными, сажали в тюрьму, им отрезали волосы. Какой позор – такое на вилле просто не могло и не должно было произойти.

– Какая гнусная клевета, господин вахмистр! Наша прислуга не бегает по городу по ночам. Вилла на ночь запирается.

– Конечно, госпожа. Однако кто-то из них мог раздобыть ключ.

– Тринадцатое… Это было в четверг, две недели тому назад, – припомнила Брунненмайер. – Мы все той ночью не спали.

Она запнулась, потому что не хотела причинять боль Гумберту, но, естественно, они все проснулись, потому что с ним снова случился приступ.

– Ага! – воскликнул вахмистр. – Значит, вы можете засвидетельствовать, что фройляйн Вебер была здесь на вилле?

Воцарилось молчание. Как бы им ни хотелось помочь Ханне, любое заявление нужно было хорошо обдумать. Августа объяснила, что она со своей семьей не живет на вилле, поэтому ничего сказать не может. Эльза неуверенно пожала плечами, Брунненмайер медлила, Элеонора Шмальцлер тоже была в нерешительности.

Йордан же была как на иголках. Если подставить Ханну, то она расскажет, что Мария Йордан уже несколько месяцев спала с ней в ее комнате, а если она сейчас вступится за Ханну, то так или иначе выдаст себя. Это была для нее настоящая ловушка.

– Я, – сказал Гумберт в наступившей тишине. – Я могу засвидетельствовать. Я видел ее. Здесь, на кухне. Она спросила меня, как я себя чувствую.

– Ах! – недоверчиво посмотрел на него вахмистр, ухмыляясь. – А что вы делали в кухне посреди ночи, господин Седльмайер? Может, хотели почистить картошку?

Гумберт с ненавистью посмотрел на него. Этот сукин сын уклонился от военной службы и теперь здесь, на родине, усложнял жизнь порядочным людям!

– У меня душевное расстройство, приступы страха, господин вахмистр. На войне тронулся. Это могут подтвердить все.

– К сожалению, это так, – выступила экономка. – У нас в лазарете, увы, таких много.

– Все война окаянная, – произнесла Брунненмайер.

– Вы, конечно, и сами все это знаете, господин вахмистр, ведь наверняка тоже служили императору и отечеству, – проговорил Густав как бы безобидным тоном.

– Конечно, – пробормотал жандарм. – Итак, из этого следует, что фройляйн Ханна Вебер была в ту ночь здесь на вилле.

Все кивнули в знак согласия. Все точно знали. Ханна была здесь, на вилле. Ханна со своей скамьи тоже кивнула.

– Я же вам говорила, – раздраженно посмотрела на вахмистра Алисия Мельцер. – Наша прислуга верна нашему немецкому отечеству, мы заботимся об этом. Кто бы ни оклеветал Ханну, это злая ложь.

Жандарм щелкнул каблуками, как это делают военные.

– Госпожа – не взыщите. Я должен выполнять свой долг, даже если иногда это бывает трудно.

– Конечно, – холодно бросила Алисия. – Мы все выполняем свой долг! Каждый на своем месте.

32

Элизабет несколько раз заводила в лазарете разговор о докторе Мёбиусе, но Тилли отмалчивалась, она никому не рассказывала о своем горе. Она всегда без опозданий заступала на дежурство, как всегда, усердно работала, и доктор Штромбергер не раз отмечал, что фройляйн Бройер проявляет незаурядные способности в хирургии. Когда Тилли ассистировала ему во время операции, она подавала ему необходимые инструменты еще до того, как он просил ее об этом. Она будто думала вместе с ним. Однажды он пошутил, что сейчас выйдет в парк выкурить сигарету, а она в это время сможет спокойно приступить к операции.

Элизабет очень хорошо знала, что Тилли и доктор Мёбиус обменивались письмами. Гертруда Бройер рассказала об этом во время визита, одновременно пожаловавшись, что врач вообще никак не вписывается в семью, ведь кто-то должен будет потом управлять банком. «Нельзя же бросаться на шею первому встречному только потому, что ты влюбилась», – заявила тогда она. Раньше Элизабет отвергла бы такое суждение как «ужасно старомодное», но сегодня она смотрела на ситуацию по-другому. Она тоже была влюблена по уши, но эта большая любовь принесла ей горе и разочарование.

– В России он пропал без вести? – уточнила она. – Ну, как ни крути, у русских все равно дела идут хуже некуда. Царя они скинули, и как долго продержится Временное правительство, выступающее против этих ужасных большевиков, вилами на воде писано. Они наверняка скоро сложат оружие и отправят военнопленных назад в Германию.

– Было бы хорошо, – вежливо отреагировала Тилли, но было видно, что она в это не верит. В госпитале было несколько пациентов, раненных под Ригой, и то, что они рассказали о России, было малообнадеживающим: сожженные деревни, околевший скот, убитые крестьяне, партизаны в тылу, палящие по немцам, отравленная вода, и наконец, русская зима.

– Фрау фон Хагеманн? – позвала сестра Хедвиг. – Кажется, вас ищут. – Элизабет обернулась, думая, что доктору Штромбергеру нужна ее помощь, но тот делал обход по больничной палате и в этот момент непринужденно болтал с пациентом. – Там, у входа.

Она шла к двери, чувствуя, как дурацкое и в то же время чудесное беспокойство овладевает ею. В самом деле, это мог быть только Себастьян Винклер. Она же обещала дать ему несколько книг из библиотеки, стихи Гельдерлина и томик Эйхендорфа, а еще рассказы русского поэта Тургенева, которого он особенно любил. Она давно приготовила эти книги и собиралась отнести их ему сегодня после обеда, но, видимо, он пришел сам.

Однако мужчина, ожидавший ее у входа на виллу, был отнюдь не Себастьяном Винклером. Он был худощав и одет в униформу, которая безукоризненно сидела на нем.

– Ну вот и ты! – воскликнул Клаус фон Хагеманн. – Я надеялся, что моя дорогая жена встретит меня со слезами радости, но похоже, долг для тебя важнее свидания со мной.

Она была так поражена, что сначала подумала, что это просто сон. Кошмар какой-то.

– Клаус… – пробормотала она. – Как же так? Почему я ничего не…

Она запнулась, потому что поняла, что он отправил сообщение о своем отпуске на ее квартиру, но зловредные родственнички ей ничего не сказали.

Он наклонил голову набок и придирчиво осмотрел ее. Потом засмеялся и подошел ближе.

– Похоже, ты не очень-то рада снова видеть меня, моя дорогая. Как это понимать? Кто-нибудь ухаживает за моей милой женой? Покажи мне его – я вызову его на дуэль.

Он подумал, что его шутка была потрясающе забавной, и все еще смеялся, обнимая ее. Его жаркий поцелуй привел ее в смятение: в ней снова пробудились давно забытые ощущения. Его голубые глаза властно и страстно смотрели на нее. К сожалению, не только на нее, теперь она это знала.

– Что за ерунду ты говоришь, – нахмурилась она. – Я ничего не знала о твоем приезде, я в полном замешательстве.

Он поцеловал ее еще раз, на сей раз уже не так пылко, скорее как человек, распоряжающийся своей собственностью. Затем он сказал, что не может понять, почему она живет здесь, на вилле, а не в их квартире, где вообще-то она должна быть, будучи его супругой. Его родители тоже возмущены, и он хорошо понимает их недовольство.

– Давай поговорим об этом позже, Клаус.

– Хорошо. Пойдем наверх – я хотел бы поздороваться с твоей мамой и сказать несколько утешительных слов бедной Китти.

Он уже трижды писал Китти, но ее сестра небрежно оставляла письма на столе, а последнее она даже не открыла.

– У меня до четырех дежурство.

Она произнесла эту фразу без всякого сожаления, просто как деловое сообщение. Она действительно была занята.

– Ну и что? – Он недовольно нахмурился. – Твой муж приехал с фронта в отпуск – разве это не достаточная причина, чтобы найти себе замену?

Внезапно она осознала, что он всегда все решал за нее. Почему раньше это никогда не волновало ее? Все очень просто: потому что она была влюблена и находила все, что он делал, прекрасным. И даже сейчас остатки ее любви были живы в ней, и сердце ее все еще учащенно билось, потому что он был рядом. Однако это уже не мешало ей здраво рассуждать, теперь она была способна включить свой разум.

– В ближайшие дни я, несомненно, это улажу, – любезно произнесла она. – К сожалению, сегодня уже слишком поздно. Увидимся наверху, на вилле, в четыре.

Его прекрасные голубые глаза сузились, в них читалась растерянность и разочарование. Элизабет почувствовала угрызения совести: конечно же какое-то решение проблемы можно было найти и сегодня, хотя и с трудом. Однако у нее просто не было желания подчиняться его воле.

– Как скажешь, – холодно произнес он, пожимая плечами. – Благодарность отечества тебе обеспечена, моя милая. Если потом ты не застанешь меня на вилле, значит, я у кого-то из знакомых, которых собираюсь навестить.

Она задела его гордость, и это был ответный удар. Элизабет натянуто улыбнулась, кивнула ему и вернулась к своей работе. Пока она обмывала водой из жестяного таза лежачих больных, сестра Хедвиг крутилась вокруг, собирая и опорожняя утки с мочой.

– Это был ваш муж? Майор фон Хагеманн?

Сплетница подглядывала за ними через перегородку. Хедвиг принадлежала к тем женщинам, которых Элизабет просто терпеть не могла. Внешне всегда исполнительная и набожная, но на самом деле идеальная интриганка.

– Да, он в отпуске, вернулся с передовой.

– О боже, тогда вы не должны быть здесь, фрау фон Хагеманн. Я сейчас спрошу Тилли, не заменит ли она Вас.

– Большое спасибо, – прервала ее Элизабет. – Я уж сама как-нибудь решу.

Ну вот, получи! Уж завтра точно все будут перешептываться о ней. Элизабет понесла таз с водой к дверям террасы, обычно закрытым в холодную ветреную погоду. Ноябрь выдался сырым и неприятно прохладным, лишь изредка осеннее солнце немного освещало последние краски листвы. На открытой террасе стояло еще несколько плетеных стульев, покрытых от дождя брезентом. Элизабет с размаху выплеснула воду на траву, вытерла тряпкой таз и посмотрела наверх, в сторону зимнего сада.

Там стоял Клаус фон Хагеманн, держа руку в кармане брюк, отчего правый бок его формы задрался. Его поза показалась ей странно отталкивающей, даже вызывающей, и она напрягла зрение, чтобы различить среди листьев комнатной липы и фикуса его собеседника. Это была Августа. Она активно жестикулировала руками – совершенно очевидно, объясняла ему что-то очень важное. Простая горничная не могла позволить себе такое вызывающее поведение. Это был приватный разговор, и Элизабет прекрасно понимала, о чем идет речь. Если Клаус действительно был отцом маленькой Лизель, бесстыжая Августа наверняка требовала от него алименты. Клаус, со своей стороны, наверняка откажется их предоставлять, ведь его жалованья едва хватало ему самому, уже не говоря о долгах его родителей и их расточительстве.

«Я сошла с ума, – подумала она, возвращаясь в палату. – Теперь я сама придумываю речи, которых, вероятно, вовсе не было. Возможно, Августа рассказывала ему о чем-то совсем другом».

Наконец Элизабет приняла предложение Тилли, которая хотела заменить ее, повесила на крючок белый фартук, сняла чепец и поднялась по лестнице наверх. Прежде чем выйти в коридор, она провела руками по платью. Она сбросила несколько килограммов, к сожалению, не в тех местах, где она хотела бы, но все же.

Гумберт вышел ей навстречу, неся в руке с поднос, и слегка поклонился. Выражение его лица показалось Элизабет странно неуверенным, почти виноватым.

– Господа в столовой, – сообщил он ей, проходя мимо.

Она должна была сразу обо всем догадаться, но была слишком наивной. Входя в столовую, она в ужасе отпрянула: разумеется, ее родственнички приехали, чтобы в узком семейном кругу достойно отпраздновать подвиги своего сына. Как всегда, за счет Мельцеров. На столе были кофе, наспех приготовленные блинчики с яблоками, овсяное печенье с начинкой из джема и тарелка с копченой померанской колбасой, ветчиной и маринованными огурчиками. Кроме того, горшочек с гусиным салом, тоже из Померании, и домашний хлеб, который Брунненмайер приправляла солью и тмином. Кристиан фон Хагеманн уже полностью наполнил свою тарелку и поднялся, только когда вошла Элизабет. Его жена одарила невестку притворно-безмятежной улыбкой.

– Лиза! Ну наконец-то ты пришла – возмущенно воскликнула Китти. – Клаус уже был уверен, что ты завела себе любовника, но я заверила его, что кроме него у тебя есть только одна большая страсть – твой лазарет.

Элизабет заставила себя улыбнуться и села рядом с матерью. Клаус, сидящий между Китти и своей матерью, даже не подумал встать, чтобы пододвинуть ей стул или сесть рядом с ней.

– Я удивлен, что ты, дорогая Китти, так мало участвуешь в этом благородном деле, – сказал он. – От одного твоего вида многие из этих бедных юнцов сразу бы поправились.

Он все еще злился на нее? По крайней мере, здесь, за столом, он смотрел только на Китти. Да, она такая храбрая маленькая женщина. И такой талант. Он видел две ее работы в коридоре и был потрясен этими картинами.

– Серьезно, дорогая Китти. У меня мурашки пошли по коже, когда я увидел эти прекрасные рыбьи головы. Я вспомнил магазин в центре города, где мы всегда покупали новогоднего карпа, помнишь, мама? Там был бассейн с упитанными рыбами.

Китти уставилась на него так, словно никогда раньше не видела, а затем отвернулась, чтобы положить последние два блинчика на свою тарелку. Кристиан фон Хагеманн посмотрел на это с сожалением, казалось, он страшно изголодался и теперь старался съесть все, до чего мог дотянуться.

– Как жаль, что здесь нет Мари, – посетовала Риккарда фон Хагеманн. – Говорят, она много времени проводит на фабрике.

– Конечно, – согласилась Алисия, которая явно чувствовала напряжение за столом и уже начала замечать первые признаки мигрени. – Мой муж очень рад, что она поддерживает его. Мари прекрасно разбирается в производстве и продажах.

Риккарда фон Хагеманн посмотрела на своего сына так, будто хотела сказать: «Ничего себе, ты только послушай!»

– Ну, я старомоден, – заметил Клаус, одарив Элизабет слабой улыбкой. – Моя жена ограничивает круг своей деятельности домом. Мне вообще не нравятся женщины, отдающие себя работе или учебе. Смею надеяться, что Пауль думает иначе.

– Поль очень гордится Мари, – вмешалась Китти. Торжествующе держа на вилке кусочек блинчика, она объясняла, что в немецких университетах треть студентов – женщины. Об этом ей рассказал доктор Штромбергер, у которого брат учится во франкфуртском Университете имени Гете.

Ну и конечно же на этих словах блинчик сорвался с ее вилки и шлепнулся в кофейную чашку Клауса, расплескав ее содержимое. Клаус вовремя отпрянул, не позволив коричневой жиже забрызгать его форму.

– А из тебя по-прежнему рвется наружу твой бурный темперамент. Ты такая же беспечная, как и раньше, моя дорогая? – с улыбкой посмотрел он на Китти. – Ты знаешь, что разбила все мужские сердца, не в последнюю очередь и мое.

– Да, были некоторые дураки, которые думали, что влюблены в меня, – призналась Китти. – Но что такое настоящая любовь, я поняла только в браке с Альфонсом. Это что-то такое бесконечно дорогое, такое огромное счастье, которого хватит на всю оставшуюся жизнь.

Клаус молча наблюдал, как его мать выуживает из кофейной чашки блинчик и кладет на тарелку своему супругу. Впервые в жизни младшая сестра так сильно потрясла Элизабет. Как же красиво она это сказала! И как чудесно, наверно, испытать такую любовь. Пусть даже всего на миг.

– Что ты думаешь, моя дорогая, – обратился Клаус теперь к Элизабет. – Если мы оставим эту приятную компанию и немного уединимся в нашем доме? Вы ведь не обидитесь на нас, правда?

Китти пожала плечами и объяснила, что у нее еще много всяких дел, в то время как Алисия заверила его, что она очень хорошо все понимает.

– Нет нужды казаться невежливыми из-за нас, – сказал Клаус своим родителям, которые тоже сделали вид, что прощаются. – Побудьте еще немного, чтобы Алисии не было так одиноко. И чего ради отказываться от вкусного кофе и копченой колбасы.

Он засмеялся и быстро сунул себе в рот еще один кусочек, прожевал, а потом заявил, что уже давным-давно не ел такой вкусной колбасы. Копченой на буковых дровах, как и полагается.

– Ах, деревенская жизнь, – вздохнул он и поднялся со стула. – Бескрайние луга и леса. Пасущийся скот. А осенью призывный зов рожка, возвещающего о предстоящей охоте… Можно только позавидовать!

– Конечно, – с иронией произнесла Китти. – А потом куча навоза под окном. Мухи. Вонь из коровника.

Гумберту было поручено доставить господина майора и его супругу вместе с багажом на Бисмаркштрассе.

– Само собой разумеется, госпожа, – сказал он и поклонился ниже, чем следовало. – Я хотел сказать: просто имейте в виду, что топлива мало, а запас на случай непредвиденных обстоятельств…

– Да, да, я знаю, – отмахнулась Алисия, не разделяя его опасений. – Пожалуйста, делайте то, что я вам приказываю.

– Слушаюсь, госпожа.

Только что Элизабет была зла на Клауса, но теперь, когда у него были в ее отношении совершенно определенные намерения, кровь у нее вскипела. Да, она хотела его. Как она мечтала ощутить его мужское тело. О боже – если бы она сегодня утром приняла ванну, помыла волосы, надела красивое нижнее белье и капнула несколько капель парфюма себе на шею и запястье! Однако сейчас на это уже не было времени, к тому же в квартире наверняка нет дров, чтобы растопить печь и нагреть воду для ванны.

– Рад снова видеть тебя целым и невредимым, дорогой Гумберт, – сказал Клаус, когда они сели в машину. – У войны есть не только прекрасные стороны, не так ли? Есть и переживания, которые навсегда остаются глубоко в душе. Так ведь?

Гумберт открыл дверцу машины для Элизабет, и она увидела его улыбку – она была какой-то странной и скованной. Может, опять приступ страха?

– Так оно и есть, господин майор, – согласился Гумберт. – У войны свои законы. Там происходят вещи, которые кажутся невозможными, но об этом нужно забыть, господин майор.

– Так оно и есть, Гумберт, – кивнул Клаус фон Хагеманн. – Ты хороший человек. Далеко пойдешь.

– Спасибо, господин майор.

Элизабет не смогла уловить тайный смысл этих слов, потому что Клаус обнял ее за плечи и страстно поцеловал в щеку. Гумберт медленно вез их по центру Аугсбурга, где было полно гуляющих людей и велосипедистов. То тут, то там встречались повозки. На дороге им попался только один автомобиль, в нем сидел господин фон Вольфрам, бургомистр города. Клаус фон Хагеманн приветствовал его, дружески наклонив голову, но ответного приветствия не последовало – может быть, пожилой господин его не узнал. Почти перед самым домом мотор заглох, и последний отрезок пути им пришлось пройти пешком. Несущего багаж Гумберта Клаус фон Хагеманн одарил щедрыми чаевыми.

– В этом не было необходимости, Клаус. Он же работает у нас.

Она прикусила язык и пожалела, что сделала это замечание. Едва Гумберт вышел за дверь, Клаус зашипел на нее, мол, нечего раздавать указания:

– Твоя скупость превосходит все, что я видел до сих пор!

Она была настроена миролюбиво хотя бы потому, что надеялась на нежную встречу, но его несправедливый упрек обидел ее. Разве не он растратил ее приданое, которое было не таким уж маленьким, в первый же год брака? И на что? Этого она не знала и по сей день, потому что он и его родители были по-прежнему в долгах как в шелках.

– Я не скупа, Клаус, – стала оправдываться она. – Но в моей семье принято тратить деньги с умом.

– Да неужели? – насмешливо сказал он.

Он стоял и смотрел, как горничная снимает с нее шляпу и жакет и вешает вещи в гардероб. Едва Герти на время удалилась на кухню, он продолжил высказывать свое недовольство:

– У моих родителей нет даже поварихи, не говоря уже о камердинере или камеристке. Позорище! Моя мать столько раз жаловалась на тебя!

Она промолчала, чтобы не злить его, но это далось ей с трудом.

– Пожалуйста, Клаус. Давай спокойно поговорим об этом попозже.

– Ладно, но мне очень больно от того, что ты не уважаешь моих родителей.

Он снял мундир и велел Герти почистить его щеткой и аккуратно повесить на плечики. Затем он бросил быстрый, насмешливый взгляд на Элизабет. Ее сердце учащенно забилось: что бы ни было между ними, он был ее мужем, и она жаждала его. Внезапно она почувствовала, что просто сходит с ума: так ей хотелось совершить с ним все те постыдные непристойности, о которых женщина не рассказывает даже своей самой лучшей подруге.

– Ты похудела, – отметил он. – Надеюсь, не в груди, было бы жаль. В бедрах можно и поубавить.

Она хихикнула, чувствуя себя при этом ужасно глупо. И что это значило? Он желал ее. И он был не из тех, кто болтает без умолку о таких вещах. Без лишних слов он прошел в спальню, задернул занавески на окне и расстегнул рубашку.

– Раздевайся, милая, – приказал он. – Вся. У меня нет ни малейшего желания ввозиться с крючочками на твоем корсете.

Он стянул через голову рубашку и начал расстегивать брюки. Как же он все-таки торопился. Элизабет дрожала от томительного ожидания. Она медленно начала расстегивать крючки на платье, которые, как назло, были на спине. Обычно ей помогала в этом Йордан, у той были ловкие пальцы, но вот у нее самой…

– Постель можно было бы и свежую застелить.

Она прервала свое занятие и посмотрела на супружескую кровать, на которую она в тусклом свете совершенно не обратила внимания. Ее волосы встали дыбом. Кровать была просто приглажена, в то время как на подушке лежало сложенное ночное одеяние ее свекрови. Рядом с ней расположилась старомодная мужская ночная рубашка, давно нуждающаяся в стирке, под кроватью стояла пара серых войлочных тапочек, а рядом с ними белый эмалированный ночной горшок.

Родственнички пробрались и в их супружеское ложе! Элизабет ощутила такое отвращение, что даже отвернулась.

– Где хочешь, – поспешно сказала она. – Но только не здесь. Не на простынях, на которых лежали твои родители.

Он тоже скривил лицо, но потом сказал, что она не должна так себя вести.

– В конце концов, это твоя вина. Почему ты съехала с квартиры? Понятно, почему родители выбрали эту комнату вместо гостевой.

– Мне все равно, что делают твои родители, но я не лягу в эту кровать. Ни за что.

Ей показалось, что тон ее голоса стал слишком резким, но она больше не могла держать себя в руках. Как он мог требовать это от нее? Неужели у него вообще нет никаких чувств? Или он так измучен войной, что ему все равно – спать со своей женой на только что застеленной супружеской постели или на навозной куче?

– Прекрати орать, черт возьми. Пусть Герти поскорее застелет постель! – сердито потребовал он и снова застегнул брюки.

– Герти! – окликнул он уже в салоне. – Что это за свинство? Принеси свежее постельное белье – и немедленно!

Пальцы Элизабет почти онемели, она просто не могла снова застегнуть крючки на спине. Она слышала, как Герти пожаловалась: свежего постельного белья нет. Второй комплект был в стирке, но прачка не забрала его.

– Почему не забрала? – нахмурился Клаус.

– Я думаю… – прошептала Герти, а затем остановилась.

– Что ты думаешь? Ну говори же, я тебя не съем.

– Я думаю, что ей не заплатили. Вот она и отказалась. Потому что это было уже в третий раз.

– А что, больше постельного белья нет? Как такое возможно?

– Я… я не знаю, милостивый государь.

Элизабет поняла, что родственнички похозяйничали в квартире. О боже, как она могла быть такой наивной! Они продали ее скатерти и постельное белье. А куда делся маленький симпатичный комод, который стоял в спальне? А где инкрустированный письменный стол, который был в салоне?

Она распахнула дверь и уставилась на то место, где он стоял. На обоях осталась лишь тонкая серая полоска, повторяющая его контуры. Взглянув на горку, она поняла, что мейсенский сервиз – свадебный подарок ее сестры Китти – тоже исчез.

– Ты даже не дала моим родителям денег на прачку? – сердито встретил ее Клаус. – Они жили здесь, как нищие. И это то уважение, которое заслужил я и моя семья?

Теперь ее голова была ясной, а пульс удивительно спокойным. Больше никаких разговоров о страстных желаниях. Она была не кем-нибудь. Она была урожденной Мельцер, и она не позволит обращаться с ней как с какой-нибудь прислугой.

– Твои родители тут хорошо поработали. Серебро, мейсенский сервиз, мой инкрустированный письменный стол – и это лишь часть тех вещей, которые они продали без моего ведома!

На мгновение он замер, явно не ожидая этого. И даже если он был страшно зол, то никак не показал этого.

– Это не твои, а наши вещи, – возразил он. – Очень жаль, что мои родители были вынуждены их продать. Я отправлял каждый месяц кучу денег, интересно, что ты с ними делала!

Это была невероятная наглость. Денег, которые он присылал, едва хватало на аренду, все остальное, даже вещи, которые она отправляла ему, она оплачивала из денег своих родителей.

– Лучше скажи мне, Клаус, что ты делаешь со своими деньгами! – выпалила она. – Они идут на алименты? Для Августы?

Каким же безобразным стало его такое симпатичное лицо, когда его исказили ужас и ярость.

– О чем ты говоришь? – угрожающе прошипел он. – В чем ты меня обвиняешь?

Она была почти уверена в правдивости своего предположения: испуг в его глазах говорил сам за себя.

– Ты отец дочери Августы! Это знают все на вилле. И эта шлюха имела наглость сделать меня крестной матерью своего ребенка и дать мое имя твоей незаконнорожденной дочери!

Если она надеялась, что он сейчас будет стоять перед ней, как пойманный на месте преступления грешник, то она ошиблась.

– Прошу тебя, Элизабет! Подобные вещи случаются постоянно. Как ты думаешь, у меня к Августе были какие-нибудь чувства? Она же горничная – боже ты мой! И, наконец, это произошло еще до нашей свадьбы.

То есть это действительно было правдой! Несмотря на это горькое признание, она почувствовала себя неуверенно, потому что он сменил свой тон. Теперь его голос звучал мягче, он искал ее понимания, взывал к ее великодушию. И ведь он был прав – это произошло еще до их свадьбы, даже до их помолвки.

– Я не святой, моя дорогая, – продолжил он. – Я мужчина и время от времени могу позволить себе лишнее, но это не значит, что из-за этого я меньше тебя люблю.

Она знала эту позицию. Так жил дядя Рудольф, и ее мать была воспитана в таком духе. Мужчины ходили на сторону, а хорошей жене с этим приходилось мириться. Но все же…

– А что было бы, если бы подобное случилось со мной?

Он широко открыл глаза и уставился на нее, словно перед ним было видение.

– Это значит, что ты шлюха! – выпалил он.

Ах вот что! Он мог изменить ей, потому что был мужчиной. Если бы она сделала то же самое, то была бы шлюхой.

Подойдя к ней, он грозно поднял руки и крепко схватил ее за плечи.

– Но ты не сделала меня… рогоносцем? – задыхаясь от волнения, выдавил он. – Неужели ты развлекалась с другим, в то время как я жертвовал своей жизнью ради кайзера и отечества?

Как же смешно он выглядел. Она попыталась вырваться из его рук, но он держал ее так крепко, что было больно. Ее охватило желание разозлить его до исступления.

– А если бы я это сделала?

Он злобно прошипел что-то, отталкивая ее от себя изо всех сил. Она сделала несколько шагов назад и ударилась о стену.

– В таком случае тебе остался бы только стыд. И развод!

Она ударилась затылком о стену, но не почувствовала боли, только жгучее унижение от того, что он посмел поднять на нее руку. К ее собственному удивлению, ее голос прозвучал спокойно и холодно:

– Успокойся, Клаус. Ничего подобного я не сделала, но на развод я согласна!

33

– Подложи еще немного угля, Гумберт, – попросила Алисия. – И можете идти. Уже поздно.

– Слушаюсь, госпожа.

За окном бушевала гроза, было слышно, как скрипят старые деревья и стучат оконные ставни. Гумберт поставил на пол ведро с углем. Дрожащими руками он подхватывал совком головешки и подбрасывал их в печь.

– Все в порядке, Гумберт? – озабоченно спросила Мари.

– Спасибо за заботу… это из-за бури… и этот шум… Это пройдет, госпожа.

– Ложись в постель и заткни уши ватой, – посоветовала Китти. – Тогда ты ничего не будешь слышать и будешь спать как сурок.

Гумберт закрыл заслонку и тихо положил совок в ведро. Он улыбнулся, но все равно выглядел беспомощным. Уже несколько недель у Гумберта не было приступов, и он явно поправлялся.

– Спасибо за совет, фрау Бройер. Я попробую. Тогда желаю вам всем спокойной ночи. Добрых снов.

Он поклонился и вышел. Его движения, как всегда, отличались размеренной изящностью – и это вселяло надежду на лучшее.

– Ты сообщила Эльзе?

– Да, мама, – сказала Мари. – Ханна и Брунненмайер тоже знают, что на сегодняшний вечер они свободны, а Августа уже давно у себя дома.

Оставалась только Шмальцлер, у нее было дежурство в лазарете, после которого она, скорее всего, пожелает им спокойной ночи и уйдет. Вот уже сорок лет ее связывали с семьей самые тесные узы – так что на ее благоразумие и тактичность можно было положиться.

Элизабет объявила о своем намерении развестись с Клаусом за ужином, и Алисия была так потрясена, что пожелала обсудить это деликатное дело после того, как вся прислуга уйдет спать. Все смирились, хотя Иоганн Мельцер недовольно проворчал, что у него нет никакого желания отказываться от сна из-за такой ерунды.

– Мне очень жаль, – сказала Элизабет. – Я действительно очень хотела бы избавить нас всех…

– Пожалуйста, налей мне еще чашечку этого отвратительного мятного чая, Алисия, – перебил ее Иоганн Мельцер. – Если кому-то важно мое мнение, то я скажу, что это было лучшее решение, которое ты приняла, Лиза. Жаль только, что ты вообще вышла замуж за этого типа. Это стоило нам кучу денег, этот охотник за приданым и его ненасытная родня обошлись нам ой как недешево!

Некоторое время за столом было тихо, потому что даже Китти не знала, что добавить к четким и ясным словам, произнесенным отцом. Было слышно, как чай из фарфорового чайника льется в чашку, затем Алисия поставила чайник обратно на плиту и передала чашку Иоганну. Он добавил в нее два кусочка сахара и, размешивая, обвел угрюмым взглядом сидящих за столом.

– Ну? Вы что, язык проглотили? Китти? Алисия? Мари? Где же ваш протест?

Китти первой собралась с мыслями:

– Ты совершенно прав, папа, – Она весело улыбнулась Алисии. – Даже при том, что ты, как всегда, высказался довольно резко. Клаус фон Хагеманн плохо вел себя по отношению к Лизе, ровно как и его родители. О господи! Как я рада избавиться от этой своры!

– Китти! Прошу тебя! – раздался голос Алисии. – Если папа употребляет такие выражения, это его дело, но ты не должна забывать, что ты дама.

– Пардон, мама. Я хотела сказать, что мне никогда не нравились эти благородные родственнички, которые на каждом семейном празднике за наш счет набивали себе животы и высказывали воззрения, заимствованные из позапрошлого века.

Она умолчала, что сестра постоянно одалживала у нее деньги, чтобы передать их родителям Клауса, и Элизабет была этому рада. В конце концов, Китти ведь пообещала, что никогда не обмолвится об этом ни единым словом.

– Что ж, мы живем уже не в девятнадцатом веке, – вмешалась Мари. – Когда браку приходит конец, женщина должна без колебаний требовать развода. Однако…

Она осеклась и посмотрела на Элизабет, не зная, стоит ли говорить дальше.

– Что ты хотела сказать, говоря «однако»? – вызывающе спросила Лиза. – Ты думаешь, мне было легко принять это решение? Я слишком хорошо знаю, что на меня потом обрушится. Однако я думаю, что здесь, в семье, меня примут такой, какая я есть, несмотря ни на что. Не так ли, Китти?

Это звучало довольно резко и отсылало к тем временам, когда Китти с Лизой ругались как кошка с собакой. Как раз тогда Китти сбежала со своим французиком, любовником Жераром, в Париж.

– Ты имеешь в виду, что у тебя тоже есть право поскандалить? – весело проговорила Китти. – Да ради бога. В любом случае, мне надоело быть паршивой овцой в семье.

Элизабет была в высшей степени уязвима, и это понимали все сидящие за столом. Она пришла на виллу пешком, несмотря на бурю – с растрепанными волосами, в помятой шляпе и насквозь промокшей одежде. Это было еще днем. Она заперлась в комнате, и Августа сообщила, что фрау фон Хагеманн лежит в постели, утопая в слезах. Она знала это, поскольку Элизабет просила принести ей горячего ромашкового чая. Потом майор фон Хагеманн не раз звонил ей, но она не подходила к телефону. Сам майор на виллу не приходил.

– Пожалуйста, не пойми меня неправильно, – продолжила Мари. – Я просто хотела бы, чтобы ты не приняла слишком поспешное решение, о котором потом, возможно, пожалеешь. Вы поссорились, да? Не разумнее ли немного подождать, прежде чем ты сделаешь этот шаг, Лиза? Если твое решение правильное, то не важно, начнешь ты действовать завтра или только через несколько недель…

Алисия одобрительно кивнула. Мари попала в точку.

– Виновата война, Лиза, – мягко промолвила она. – У вас же почти не было времени привыкнуть друг к другу. Сейчас вы впервые повздорили – ах ты боже мой. Если бы я после каждой ссоры сразу требовала развода, мы бы сейчас здесь не сидели.

Элизабет закатила глаза. Теперь мама начнет рассказывать, что жена должна научиться справляться со своими эгоистичными желаниями. Хороший брак невозможен без великодушия и сдержанности. У мужчин своя голова на плечах, но женщина должна проявить благоразумие и уступить, чтобы в конце концов добиться своего…

– Мне больше не о чем думать, – сказала Элизабет. – Знаешь что, Мари, я думаю о разводе не первый день. Все. Чаша переполнилась!

Теперь наконец она решилась. Она достала письмо из Бельгии, положила его на стол и подвинула маме, но той надо было сначала найти свои очки, поэтому вместо нее письмо взял отец, у которого очки всегда были под рукой, в кармане пиджака.

– Значит… брат требует сатисфакции. Да ради бога! И чем скорее, тем лучше!

– Это не единственная причина, – начала объяснять Элизабет, пока мать читала письмо. – Но это та капля, которая переполнила чашу.

Алисия положила письмо на стол и скорбно покачала головой. Китти пробежалась по строчкам и передала письмо Мари. Элизабет прикусила губу – ей было неприятно становиться объектом всеобщей жалости. Однако, к сожалению, это было неизбежно.

– А если это совсем не так? – засомневалась Алисия. – Возможно, это ложное обвинение.

– Мама! – возмутилась Китти. – Мама, ты что, серьезно?

Алисия глубоко вздохнула и бросила на Мари умоляющий взгляд. Мари пожала плечами. Она уже сделала свое предложение, ну что еще она могла.

– В мое время было не принято, чтобы молодая женщина требовала развода, – с грустью констатировала Алисия. – И уж тем паче в аристократических кругах.

– Мы переживем это, Алисия, – Иоганн утешающе положил руку ей на плечо. – С финансовой точки зрения мы только выиграем.

– И в человеческом отношении тоже! – воскликнула Китти. – Я на стороне Лизы. Да пошли ты его к черту, сестра! Он не заслуживает такой женщины, как ты. И такой свояченицы, как я, тоже!

Элизабет была глубоко тронута такой сестринской солидарностью. Она скорее рассчитывала получить поддержку от Мари, чем от Китти. Она была так благодарна сестре, что обняла ее и расплакалась прямо у нее на плече.

– Если ты действительно настроена решительно, Лиза, – вздохнула Мари, – то я думаю, мы все будем на твоей стороне. И ты, мама, тоже.

– Так оно и есть! – воскликнула Китти. – Лиза происходит из рода Мельцеров, она наша, и мы не оставим ее в беде. Так ведь, папа? Иди сюда, мамочка, пересиль себя. Развод – еще не конец света. Может быть, это даже счастливый случай, еще один шанс.

Алисия зажала уши руками, говоря, что слова Китти когда-нибудь сведут ее с ума. Потом она встала и заключила Лизу в свои объятия.

– Ну конечно же я с тобой, дитя мое. Моя Лиза. Ах, тебе всегда так тяжело приходилось в жизни… Иоганн, мы должны поручить это дело доктору Грюнлингу, он выздоровел и продолжает свою адвокатскую практику.

– Боже мой, – застонала Китти. – Только не этому зазнайке! Неужели никого нет…

Ее прервал стук в дверь.

– Входите, фройляйн Шмальцлер!

Дверь была приоткрыта, и в проеме показалось бледное лицо с острым носом. Однако это была не экономка, как предположила Алисия, а Мария Йордан.

– Йордан? – удивленно воскликнула Элизабет. – И что вы тут делаете? Почему вы не на Бисмаркштрассе?

Мария Йордан не ответила, хотя вопрос был уместен.

– Пожалуйста… госпожа. Нужно позвать врача…

Она обращала свои слова к Элизабет, и ее тон был настолько драматичным, что можно было подумать, речь идет о жизни или смерти.

– Вызвать врача? Вы что, больны?

– Не я, милостивая госпожа. Ханна. Пожалуйста… Позвоните доктору Грайнеру или доктору Штромбергеру. – Мари в ужасе вскочила со своего места и хотела выбежать из столовой, но Мария Йордан придержала дверь снаружи. – Нет… Подождите, пока я не уйду. Прошу вас…

– Что с Вами, Йордан? – вспылил Иоганн Мельцер. – Вы что, в неглиже там, что ли? Что вы вообще делаете здесь посреди ночи?

Послышались торопливые шаги, и когда Мари распахнула дверь, то увидела фигуру женщины в развевающейся белой ночной рубашке, спешащую по коридору к лестнице для прислуги.

– Это… это просто невероятно, – воскликнула Алисия. – Кажется, она ночует на вилле. Она ведь работает здесь портнихой всего несколько часов в день. Лиза, как такое может быть?

– Понятия не имею, мама.

Мари уже была в коридоре и теперь поднималась к Ханне в комнату. Взволнованная Китти последовала за ней.

– Боже, какая крутая здесь лестница. И так холодно. И грязно… Ну не беги же так быстро, Мари.

Наверху в коридоре кто-то зажег фонарь. В его слабом желтоватом свете Мари узнала повариху Фанни Брунненмайер, которая в своем просторном ночном одеянии напоминала огромную грелку на чайник. На мгновение она увидела морщинистое лицо Эльзы под старомодным ночным чепчиком, однако та поспешно удалилась в свою каморку, когда увидела приближающихся Мари и Китти.

– Что случилось? Что с Ханной?

– Ей нужен доктор, госпожа, – сказала повариха. – Если еще не поздно. О, эта Йордан! Я же ей говорила, чтобы она оставила свои чертовы…

Мари протиснулась мимо нее и начала стучать кулаками в дверь Ханны. Она слишком хорошо знала эту комнату, ведь она сама жила тут когда-то.

– Сейчас… сейчас…

Мари не стала ждать, а распахнула дверь и вошла. Был включен верхний свет, голая лампочка освещала кровать Ханны. Она лежала на спине – мертвенно-бледная, с закрытыми глазами, натянув одеяло до самой шеи.

– О боже, – прошептала Китти, вошедшая вместе с Мари. – Она выглядит так, как будто уже…

Темные круги под глазами, заострившийся нос, бледные губы. Мария Йордан стояла рядом с кроватью, держа перед собой подушку. Казалось, она собиралась быстренько одеться, но Мари помешала ей.

– Что ты ей дала?

Мари с грозным видом подошла к Марии Йордан, та сразу отшатнулась, дрожа от страха, села наконец на свою кровать и жалобно простонала, что она ей ничего не давала.

– Ничего? – гневно воскликнула Мари. – Какое снадобье? Пижму, сенеку или какой-нибудь яд?

– Я… я… честно…

– Мари! – дрожащим голосом сказала Китти. – Посмотри-ка.

Она стянула с Ханны одеяло. Белая ночная рубашка на животе была свернута в ком, который она засунула себе между ног. Очевидно, таким образом она хотела остановить кровотечение, но ей это не удалось. Ночная рубашка была вся в крови до самой груди, простыня тоже промокла насквозь…

Мари лишь мельком взглянула на эту страшную картину, оттолкнула повариху, с любопытством втиснувшуюся в комнату, и помчалась вниз. Ее взволнованный голос был слышен даже в коридоре.

– Номер телефона доктора Грайнера, быстро! Позови сюда Шмальцлер, Лиза. Пусть принесет что-нибудь кровоостанавливающее. Алло? Соедините… Три, восемь, девять, четыре… Не отвечает? Попробуйте еще раз.

– Что, так плохо, Мари? – спросила Алисия. – Сообщить его преподобию Лейтвину?

Китти все еще стояла у кровати Ханны и смотрела на алеющую кровь. Ханна пошевелилась, ища рукой одеяло, и тихо застонала.

– Мне так плохо…

– Все будет хорошо, – сказала Китти. – Мы здесь. Мы тебе поможем.

Она снова натянула на нее одеяло, а так как Ханна дрожала от холода, потребовала от Марии Йордан, чтобы та покрыла ее поверх и своим одеялом. Йордан нехотя послушалась.

– Такая прекрасная перина… Ведь запачкается.

– Вы действительно душка, фройляйн Йордан! – смерив гневным взглядом, бросила ей Китти. – Чем скорее Вы покинете этот дом, тем лучше!

С этими словами она побежала вниз к Мари.

Тем временем Элеонора Шмальцлер вернулась из лазарета, она узнала, что кровоостанавливающие средства может получить только врач. Однако у них все же нашелся один препарат из лапчатки, хорошо зарекомендовавший себя.

– Мы должны быть очень осторожны, госпожа, – предупредила она Алисию. – Если девочка сделала аборт, то никто не должен об этом узнать. Вы знаете почему…

– Спасибо, фройляйн Шмальцлер, – остановила её Алисия.

Мари с Элизабет сразу обо все догадались, только одна Китти сделала непонимающее лицо.

– Ах, эта дурацкая история с русским военнопленным, – тихо напомнила Мари. – Но не хочется думать, что Ханна забеременела от этого парня.

– Бог ты мой! – прошептала Китти. – Как интересно! Русский? И Ханна с ним спа…

– Пожалуйста, попридержи-ка – хоть один-единственный раз – свой язычок, Китти! – умоляющим тоном произнесла Алисия. – Ну наконец! Звонок. Это доктор Грайнер. О, что с моими нервами! Еще одной такой ночи я не вынесу…

Она опустилась на стул, а поскольку ни Августы, ни Гумберта, ни Эльзы не было, Мари спустилась, чтобы открыть.

Доктор Грайнер, несмотря на свой преклонный возраст и столь поздний час, пришел на виллу своим ходом, его не остановил даже моросящий дождь. Открыв дверь, Мари увидела большой черный зонт, трепыхающийся на ветру.

– Добрый вечер, – раздалось из-под зонта. – Или вернее, доброе утро. Я так и думал, что это может случиться. Но давайте короче. Где он?

Мари помогла ему снять с себя плащ и взяла шляпу.

– Нет, это не мой свекор, слава Богу, он в добром здравии. Речь идет о Ханне.

Доктор Грайнер достал носовой платок, чтобы протереть мокрые очки, но остановился.

– Ханна? Кто это?

– Девочка с кухни. Вы же не раз ее видели, господин доктор. Темные волосы, карие глаза. Когда Гумберт был на фронте, она иногда подавала на стол.

– Ага!

Казалось, его это задело. Как бы он ни был близок с семьей, вытаскивать его из постели посреди ночи из-за какой-то служанки все-таки было неприлично.

– А что с ней? Лихорадка? Несчастный случай?

– Она почти истекла кровью.

Он надел очки, поправил их на носу и сделал недовольный вид.

– Что, сотворила ангелочка?

Мари всегда очень ценила старого доктора, его самоотверженную работу в лазарете, которая порой была выше его сил. Однако сейчас она была готова наброситься на него с кулаками.

– Пожалуйста, помогите нам, господин доктор, – произнесла она так любезно, как только могла.

– Только потому, что меня просите вы, молодая госпожа.

Им пришлось пройти через лазарет на второй этаж, где доктор с изысканной учтивостью поприветствовал всех дам.

Иоганн Мельцер уже удалился в свою спальню, не желая принимать участие в – как он выразился – «женских штучках».

Доктор ненадолго задержался наверху у Ханны. Когда он снова появился в столовой, то пожал плечами и сказал, что, по его мнению, требуется подождать.

– Я сделал ей укол, поможет ли это, известно одному Господу Богу. Вы можете положить ей на живот лед. А если серьезно, некоторые солдаты потеряли намного больше крови, но не устраивали из-за этого такого спектакля!

– Мы бесконечно благодарны вам, доктор Грайнер, – сказала Алисия. – Для нас очень важно, чтобы все произошедшее осталось между ними.

Доктор ответил, что это само собой разумеется, ведь его долг – хранить врачебную тайну.

– А теперь я хотел бы попроситься у вас на ночлег, мое дежурство в лазарете начинается ровно через четыре часа двадцать минут, так что идти домой нет смысла…

– Ну конечно, конечно. Вас устроит диван в кабинете моего мужа?

– Я бы заснул даже стоя, прислонившись к башенным часам, милостивая госпожа.

Мари позвала Эльзу, чтобы та принесла подушки и свежее постельное белье, и натолкнулась в коридоре на чью-то темную фигуру. Это была Мария Йордан – в пальто и шляпе, с дорожной сумкой в руке.

– После сегодняшних происшествий я решила подыскать себе новую работу, – обратилась она к Элизабет. – На днях я приду за своими бумагами.

Она высокомерно кивнула присутствующим, повернулась и пошла вниз по лестнице. Никто ее не остановил.

15 декабря 1917 года

Мой любимый,

твое короткое послание из Фландрии мы все прочли с чувством большого облегчения. Я каждый вечер молюсь о том, чтобы судьба была благосклонна и даровала мне тебя. Ах, ты знаешь, что я предпочла бы быть рядом с тобой, чем сидеть здесь без дела и ничего не делать, кроме как ждать. Почему у меня нет крыльев, на которых я могла бы долететь до тебя? Почему полет мыслей не может унести меня к тебе? Ну хватит – я наберусь терпения, как тысячи других женщин.

Сегодня в газетах мы прочитали, что мирные переговоры с Россией продолжаются. Страшный переворот в Российской империи имеет и свои плюсы – новые правители не хотят доводить эту войну до горького конца. Возможно, теперь и остальные народы одумаются и положат конец бессмысленной кровавой мясорубке, которая может уничтожить целое поколение молодых людей.

Здесь, на родине, мы готовимся к Рождеству, так что за время войны Рождественская ночь повторится уже в четвертый раз. Мне пришлось вести жесткую борьбу с твоим отцом – и наконец я выбила повышение зарплаты для наших рабочих. Дела наши по-прежнему идут неплохо, жаль только, что мощности нашего оборудования недостает для того, чтобы выполнить все заказы. Гораздо важнее, чем надбавка к заработной плате, для наших работников (а это на семьдесят процентов женщины) ежедневное горячее питание, которое они получают уже нескольких недель. Наконец-то мне удалось убедить в этом отца, и одному Богу известно, сколько я приложила сил. Конечно, это всего лишь горячий суп, в основном из картошки и репы, почти без мяса и жира. Но многие женщины отказывают себе в горячем обеде, переливая суп в принесенную с собой посудину, чтобы отнести домой и отдать своим детям.

На вилле, к счастью, все в порядке. Китти снова занялась живописью. Она погрузилась в это дело целиком и полностью. Ее картины обрели новую глубину: возможно, перенесенные страдания позволят твоей младшей сестре стать серьезным художником. Элизабет тоже изменилась, боюсь, что решение, которое она приняла, напугает тебя. Она хочет развестись с Клаусом. Причин для этого более чем достаточно. Все мы, даже мама, согласны с решением Лизы, и я думаю, ты тоже сможешь понять ее, когда узнаешь подробно обо всех обстоятельствах. Поскольку майор фон Хагеманн в настоящее время находится на передовой в Ипре, развод не может быть оформлен, пока он не вернется на родину. Лиза продолжает работать в лазарете, он полностью заполнен ранеными, нам нужны дополнительные палаты, но их неоткуда взять. Кроме того, Лиза собирается стать учительницей и преподавать в народной школе. Конечно, тогда, когда война закончится. Можешь представить, как энергично мама выступает против – но последнее слово еще не сказано. Кто знает, что еще с нами сделает война. Конечно, неразумно строить преждевременные планы: потом они легко могут превратиться в пыль.

Еще хочу сообщить, что наша Ханна была очень больна, но сейчас выздоравливает. Мария Йордан, которая работала камеристкой у Лизы и шила у нас на вилле, уволилась. Говорят, что через Лизу она устроилась воспитательницей в детском доме, что, конечно, не соответствует ее статусу, но, по крайней мере, обеспечивает ей средства к существованию. Наш Гумберт обрел свой прежний веселый нрав. Порой он смешит всех на кухне, очень правдоподобно изображая некоторых персон – талант, который он, вероятно, получил с рождения. Однако если надвигается буря или гроза, с ним может случиться приступ. Кроме того, он очень чувствителен к шуму, вчера повариха случайно уронила крышку от кастрюли, что напугало бедолагу почти до смерти.

Наш сад, который Густав и его дедушка с такой любовью разбили, лежит сейчас под тонким снежным покровом. Вот и сейчас, когда я пишу тебе эти строки, белые хлопья кружатся вокруг виллы, белым покрывалом ложась на подоконники и превращая старые деревья в парке в причудливых сказочных великанов. Весной Густав хочет построить теплицу, чтобы выращивать овощи и свежую зелень. Тогда Августа должна родить своего третьего ребенка.

Сколько радости нам приносят малыши! К сожалению, госпожа Зоммервайлер покинула нас, так что теперь они предоставлены только заботам Розы, но мама – не без помощи Эльзы – ревностная, хотя и чересчур заботливая бабушка.

Наша детвора уже обследовала всю виллу, поднимаясь и спускаясь по лестницам, исследуя занавески и свисающие скатерти, под предводительством Лизель трое сорванцов уже захватили и кухню. У нашей Додо – после того как она долго была совсем безволосой – теперь появились густые светлые вьющиеся волосы – и теперь она безумно похожа на своего брата. Генриетта тоже светловолосая, как, впрочем, и все папы! Я прилагаю два сделанных мной рисунка, на которых мама и Роза играют с малышами. Это всего лишь карандашные наброски. У меня нет времени, чтобы тщательно их проработать. А папа сделал несколько новых фотографий, он хочет их проявить и отправить тебе. И последняя новость, которая, несомненно, обрадует тебя. На прошлой неделе мы получили письмо от твоего друга Эрнста фон Клипштайна. Он провел некоторое время в Берлине у родственников и планирует посетить нашу виллу. Похоже, ему хотелось бы быть здесь полезным, но только в том случае, если нам это будет приятно. Я написала ему, что мы с нетерпением ждем его приезда. Все остальное уж как получится.

Дорогой Пауль, интересно, не надоела ли я тебе этой дурацкой писаниной. Как же я хочу, чтобы ты был рядом, но и об этом я писала тебе уже тысячу раз. Не правда ли, письма всех жен сейчас очень похожи? Тысячи и тысячи женщин проклинают войну, которая лишает их самого дорогого, что у них есть на земле. Но мы вытерпим все это, покорно принимая нашу общую судьбу и веря, что европейские лидеры, будь то Людендорф или Гинденбург, кайзер, британский министр иностранных дел Бальфур или французский премьер-министр Клемансо, поймут это. Ну что, скажешь, что я бунтарка? Мне ужасно хотелось бы пройти по улицам, громко взывая к миру и справедливости. Но не волнуйся, я этого не сделаю. Буду надеяться и ждать. И сделаю все для того, чтобы наша фабрика дожила до твоего возвращения. Обнимаю тебя, любимый!

Верная тебе

Мари.

III. Ноябрь 1918 г. – январь 1920 г.

34

Значит, это была она! Роза Менотти – великая певица, вызвавшая накануне вечером бурю восторгов в городском театре. Однако здесь, в гостиничном номере, в пеньюаре и без макияжа, она производила куда менее волнующее впечатление.

– Только в порядке исключения, молодой человек. И только потому, что мне нравится ваш нос!

Ее смех был глубоким и хриплым, как и ее голос. Песни и пародии, которые Гумберт вчера слышал в театре, были безмерно дерзкими. Достаточно провокационными. Вызывающими. Некоторые зрители – правда, небольшое меньшинство – разразились возмущенными свистками и улюлюканьем, потом они ушли. Остальная публика взревела от восторга и снова и снова требовала выхода на бис. Гумберт превзошел самого себя, когда решился подождать Розу у служебного выхода. Смеет ли он говорить с ней…

– Я безмерно благодарен вам, сударыня, за то, что вы уделяете мне время. Честно говоря – я даже помыслить об этом не мог…

Она двигалась как-то грузно, что не шло ни в какое сравнение с той манящей походкой, которую она демонстрировала вчера вечером на сцене. Теперь же в удобных войлочных тапочках она прошлась по деревянным половицам к пианино и привычным движением откинула крышку.

– Не болтайте ерунды. Лучше покажите, на что вы способны. Мой поезд отправляется через час.

Она села на табурет для фортепиано и взяла несколько аккордов. Есть ли у него ноты? Нет? И что теперь?

Ему стало жарко. Какая муха его укусила? Он был готов провалиться сквозь землю.

– Я хотел кое-что исполнить.

– Ну что ж, приступим, – Она повернулась к нему на табурете. Ее глаза были узкими, с небольшой косинкой, нос тонким и острым, губы пухлыми. В ее взгляде была ирония. Высокомерие. Она будто всем видом говорила ему: «Ну, малыш, давай же посмотрим…» Это разозлило его. Ну что ему терять?

Он разыграл пародию, придуманную вчера вечером. Забавная сценка с майором, лейтенантом и солдатом, все трое хотели одну и ту же девушку. Он вошел в раж: ему доставляло удовольствие разыгрывать надменного майора голубых кровей, честолюбивого и глуповатого лейтенанта и плутоватого солдата. Роль девушки тоже ему удавалась, он вообще умел хорошо подражать женщинам…

Она смотрела на него с невозмутимым видом. Только когда Гумберт закончил, он увидел, что она улыбается.

– Кто написал эту сценку?

Он не сразу понял, о чем идет речь. Однако тут же ему стало ясно, что знаменитая Роза Менотти отнюдь не сама сочиняла свои пародии.

– Я. Вчера вечером. После вашего представления…

На мгновение она подняла брови и внимательно посмотрела на него, вероятно, желая выяснить, не лгал ли он ей.

– А петь вы тоже умеете?

– Я скорее актер.

Она хотела сказать еще что-то, но остановилась, потому что с улицы донесся шум. Снова какие-то безумцы носились по городу, размахивая плакатами, крича, визжа, выкрикивая лозунги. Так продолжалось уже несколько месяцев. Они свергли баварского короля Людвига в Мюнхене, кайзер отрекся от престола – удивительно, никого больше не заботил порядок. Республика – и кому она была нужна?

Роза Менотти поднялась, задвинула тяжелые бархатные шторы и включила электрическую лампу.

– Пожалуй, вы все же сможете спеть какую-нибудь песню.

Ну, конечно, он мог. Только какую? Ладно… какую-нибудь из кухонных песен, он их хорошо знал. Брунненмайер любила петь во время работы. Это были трогательные песни. Иногда страшные. Иногда печальные.

– «Ах, Сабина, Сабинка, не женщина – картинка», – браво запел он.

Певице удалось подобрать аккомпанемент, она сыграла мелодию и заставила его спеть второй куплет. Когда он закончил, она внимательно посмотрела на него.

– Ну, что ж, неплохо, – таков был ее вердикт.

Затем она начала задавать ему самые разные вопросы. Как его зовут? Чем он и занимался до сих пор? И почему ему хочется на сцену? Чтобы стать богатым и знаменитым? И выступал ли он уже перед публикой? А не остаться ли ему лучше на своем надежном камердинерском месте?

Он отвечал, запинаясь и все больше запутываясь, говорил какие-то несвязные вещи, а когда она лукаво спросила его, не выступает ли он, переодевшись в женскую одежду, он совсем был сбит с толку.

– Надеюсь, вы шутите, милостивая госпожа. Тогда я хотел бы откланяться…

Она сидела неподвижно, как будто совсем не слышала его, и выжидала, когда он подойдет к двери.

– Тот, кто хочет получить эту профессию, молодой человек, должен быть одержим ею, – произнесла она жестко. – Для него в жизни должны существовать только три вещи. Театр. Театр. И еще раз театр. Он будет жить в крошечной каморке, есть и спать урывками, гримируясь и накладывая ресницы, подвергаться насмешкам, терпеть злобные речи завистливых коллег, подлизываться к господину директору – и все это ради своей мечты… – Гумберт уже схватился за ручку двери. Зачем она рассказывает ему все это? Он не был фанатиком. Он не собирался обрекать себя на нищету, голод и разочарование. – Есть куча безумцев, которых это не пугает. Они будут пробовать снова и снова, но никогда не добьются успеха, потому что им не хватает одного: таланта.

«Ну все, с меня хватит», – подумал Гумберт и надавил на ручку – дверь распахнулась. На пороге лежали несколько букетов и три свертка с подарками – он перешагнул через них.

– А у вас, молодой человек, его предостаточно!

Он остановился посреди коридора. Она что, смеется над ним? Однако фраза слишком льстила его тщеславию. У него был талант. И этого таланта у него было даже предостаточно. Она ведь так и сказала. Или он неправильно понял?

Когда он обернулся, она стояла у двери, засунув руку в карман своего пеньюара. На ее лице застыла маленькая ядовитая усмешка:

– На случай, если ты серьезно хочешь этим заниматься, – сказала она.

Певица вытащила руку из кармана и протянула ему визитную карточку с берлинским адресом на ней.

– Это так, один маленький балаган, – сказала она. – Скажи им, что я тебя рекомендую.

Он повертел в руках маленький клочок бумаги. Берлин! И как она себе это представляет? Когда он поднял глаза, Роза исчезла. Молоденькая горничная, присев на корточки, собирала цветы и подарки. Она посмотрела на него, улыбнулась и отнесла все в гостиничный номер. Дверь за ней закрылась.

Гумберт прошел по коридору, спустился вниз по лестнице, пересек вестибюль, где портье в темной ливрее спросил его, может ли он ему еще чем-то помочь. Он что-то сказал в ответ и дважды прокрутился, прежде чем выйти из вращающейся двери на улицу. Он словно парил надо всем, чувствуя триумф и пребывая на вершине счастья, затем резко впадал в отчаяние, падал духом, но потом вновь обретал надежду. У него был талант. Ему будет рукоплескать публика. Он добьется успеха. В Берлине.

«Я же никого не знаю в Берлине, – с грустью подумал он. – И что дальше? Я же совсем один. Если бы со мной поехала хотя бы Брунненмайер, но ее не вытащить с виллы. И уж тем более в Берлин. И тогда мне придется уволиться. С такого хорошего места…»

Он случайно попал в толпу, которая увлекла его с собой. Слышались грубые шуточки, смех, пахло дешевой выпивкой.

– Долой эксплуататоров!

– Вся власть Советам!

– Разоружите полицию!

– Аннулируйте военные облигации!

И только когда кто-то крикнул ему на ухо, чтобы он шагал в ногу, Гумберт понял, что попал на одно из уличных шествий. Он испуганно огляделся вокруг. Он вклинился в плотную людскую массу на Максимилианштрассе: толпа устремилась к Перлахбергу, мужчины и женщины всех возрастов, взявшись за руки, шумели, кричали и пели неизвестные песни. Большинство из них – рабочие или вернувшиеся с войны солдаты, были и женщины, которые вели себя, как мужчины, размахивая кулаками. Время от времени он видел и одетых получше мужчин, студентов с дикими глазами и сияющими лицами, они выкрикивали все новые и новые лозунги и увлекали за собой остальных.

– Да здравствует международная революция!

Гумберт оторвался от молодого рабочего, который вцепился в него, и сделал тщетную попытку вырваться из этой человеческой массы. Он споткнулся о бордюр и чуть было не упал, но ухватился за куртку какого-то мужчины и получил несколько ударов в ребро.

– Полиция! – крикнул кто-то. – Остановитесь!

– Вперед! – закричали с другой стороны. – Нас не остановит никто! Идем к ратуше.

– Не стрелять!

Гумберт почувствовал, как его снова охватывает дрожь, появился звон в ушах. Звук самолетов. Глухой грохот разрывающихся гранат. Он дрожал всем телом, ища, где бы спрятаться, и все же понимал, что если он сейчас свалится посреди этого столпотворения, то его затопчут.

– Свиньи! Стрелять в беззащитных людей! В женщин!

Он слышал одиночные выстрелы, люди визжали в паническом страхе, теперь эта людская масса остановилась и сплотилась еще теснее.

– Назад! Идите назад!

– Вперед, ребята! Только вперед!

Пронзительный крик молодой женщины болью пронзил его уши, и у него словно выросли крылья. Гумберт греб обеими руками, как бы проплывая сквозь толпу, сопротивляясь течению, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь на ноги, хватаясь за что попало, сталкиваясь с телами, и в этом своем полете он видел искаженные страхом гневные лица, глаза, рты, руки…

Скорчившись, он присел на землю, прислонившись спиной к стене дома. Мимо него со свистом пролетали гранаты, взрывалась земля, в воздух взлетали оторванные руки, мундиры, шлемы, человечьи головы с крысиными мордами… В его ушах шумел океан.

– Гумберт! Вы ведь Гумберт, не так ли? Камердинер с виллы.

Он слышал какие-то невнятные слова. Кто-то наклонился к нему и положил руку на плечо – эта теплая рука была успокаивающе тяжелой.

– Тихо, тихо, – услышал он мужской голос, кто-то осторожно поглаживал его рукой. – Они ушли. Никто ничего вам не сделает.

Только сейчас до его сознания дошло, что все это время он сидел, судорожно зажмурив глаза. Гумберт моргнул и увидел прямо перед своим носом серый булыжник тротуара, затем песчаный цоколь дома, перед которым он сидел на корточках, затем две штанины из темной ткани, на которых кое-где виднелись пятна серой пыли.

– Ну что? Давай потихоньку. Вы ведь Гумберт, не так ли?

Он поднял глаза и увидел лицо мужчины – это было широкое крестьянское лицо. Он знал его, видел несколько раз, но никак не мог взять в толк, где и когда. Его била судорожная дрожь, которая все еще не хотела отступать.

– Гумберт Седльмайер, – механически произнес он. – Одиннадцатый Вюртембергский полевой кавалерийский полк…

– Все уже позади, камрад.

Мужчина схватил его под мышки и поставил на ноги. Тяжело дыша и все еще дрожа, Гумберт стоял, прислонившись к стене дома, и вглядывался в лицо своего спасителя.

– Себастьян Винклер – мы виделись несколько раз на вилле. Помните? Фрау фон Хагеманн время от времени любезно давала мне почитать кое-какие книги.

Гумберт похлопал глазами, чтобы прогнать белесый туман, застилавший ему взор. Теперь разум медленно возвращался к нему. Господин Винклер даже пил чай в библиотеке с фрау фон Хагеманн, и они подолгу беседовали. Гумберт слышал также, что Алисия Мельцер упрекала за это свою дочь, и дело дошло бы до ссоры, если бы молодая фрау Мельцер не выступила посредником.

– Господин Винклер… Я вам очень благодарен. Вы знаете, это у меня с войны. Приступы страха находят на меня вновь и вновь.

Винклер кивнул и стряхнул с рукава Гумберта пыль. Каким заботливым он был. Верно – он ведь работал заведующим детским домом.

– Знаю по себе. Тоже был там.

Взгляд Гумберта теперь окончательно прояснился, он дружелюбно улыбнулся своему спасителю. Кажется, у него ведь не было ноги? И он ходил с протезом? Несомненно, очень милый и порядочный малый.

– Какая дикая орда! – сказал Гумберт. – Наверное, это коммунисты.

– Да. Много спартаковцев. Замечательные люди, но вряд ли им удастся добиться своего…

Гумберт смекнул, что этот милый малый, директор детского приюта Винклер, явно питает симпатию к коммунистам. Неудивительно, что фрау Мельцер возмущалась, что ее дочь распивала с ним чаи. На вилле осуждали коммунистов, приверженцев НСДПГ, называли их «левыми чудаками», а Союз Спартака приравнивали к дьяволу и Вельзевулу.

– Ах да, – смущенно пробормотал Гумберт.

Винклер сказал ему, чтобы тот сначала попробовал, сможет ли он идти. В крайнем случае он может вести его под руку, им было отчасти по пути.

– Они стреляют мимо цели, это так. Сейчас еще слишком рано, но я убежден, республика – лучшая из всех форм правления. Однако идти к этому надо постепенно, не спеша. Вы когда-нибудь слышали, как говорит Эрнст Никиш? Нет? Он великолепен… Когда-то был учителем, как и я.

Гумберт слушал его и медленно шагал рядом. Слышать его голос было приятно, даже несмотря на то, что смысл его речи казался Гумберту совсем чуждым. Собрания. Решения большинства. Народная воля. Законодательство. Восторженная речь Винклера распугала все воображаемые самолеты и снаряды, больше не было взрывов, и океан перестал шуметь. Когда они добрались до Якоберштрассе, откуда уже можно было видеть ворота, Гумберт почувствовал себя, несмотря на страшную усталость, совершенно нормально.

– Я очень горжусь этим… это большая ответственность, которой я очень дорожу.

Насколько понял Гумберт, Себастьян Винклер был членом того «Совета рабочих, крестьян и солдат», который отныне будет иметь решающее значение для судьбы «Баварской республики». Он почти проникся почтением к этому человеку, внешне казавшемуся таким простым и скромным.

– Мир изменится, Гумберт, – сказал Винклер, прощаясь с ним, и его глаза сияли. – Императоры и короли уже отыграли. Народ возьмет власть в свои руки. Все люди будут равны – не будет ни господ, ни слуг, капитал и средства производства будут распределены поровну, никто не будет голодать, но и утопать в роскоши никто не будет…

Это звучало очень смело, и если честно, Гумберту совсем не понравилась эта идея. Ему было жаль старого короля Людвига, и кайзера Вильгельма он бы тоже вернул, но высказать это он побоялся.

– Ни господ, ни слуг? – неуверенно переспросил он.

Себастьян Винклер усмехнулся и сказал, что это видение будущего. Словно факел, который ты несешь перед собой. Какая-то надежда…

– На самом деле ваша профессия – вымирающее ремесло. – Он улыбнулся и протянул Гумберту на прощание руку.

35

Ночью шел сильный дождь, так что сейчас приходилось идти узкими тропинками между могилами, утопая в грязи. Утреннее солнце лишь на мгновение выглянуло из-за темных туч, и на группку посетителей кладбища снова обрушился ливень. Все раскрыли зонты, надвинули на лоб шляпы, подняли воротники пальто.

– Ненавижу кладбища, – нахмурилась Китти. – Особенно ходить на них так рано утром.

– Могу я взять вас под руку? – спросил Эрнст фон Клипштайн, всегда готовый прийти на помощь друг семьи.

– Спасибо, Клиппи. Мои туфли все равно испорчены. Может быть, вы поможете Мари – она хотела купить цветы.

Эрнст фон Клипштайн остановился, чтобы дождаться Мари, она как раз появилась у ворот кладбища с букетом из плюща и белых лилий. Цветы в это время года были дорогим удовольствием, но Мельцеры твердо решили поддержать своих друзей и родных. Некогда могущественный банкирский дом Бройера больше не существовал. Чтобы избежать позорного банкротства, Эдгар Бройер принял предложение баварского банка Bayerische Vereinsbank о слиянии. Неделю назад он подписал все контракты, а на следующую ночь застрелился.

– Я не осуждаю его, – сказал преподобный отец Лейтвин. – Но у церкви свои законы, которых я должен придерживаться. Даже если мне от этого очень тяжело на сердце…

Гроб опустили в землю рано утром, в укромном уголке кладбища Херманфридхоф, там, где хоронили бедняков и самоубийц. Церковь и тут пошла навстречу – в другие времена тех, кто заканчивал жизнь самоубийством, хоронили за городскими воротами.

Несмотря на ранний час – было около девяти, – могилу уже закопали, теперь на ее месте остался только серо-коричневый продолговатый земляной холмик: ни креста, ни имени. Прощающиеся с телом были вынуждены топтаться в грязи вокруг наспех засыпанной могилы. Грянул гром, и дождь забарабанил по зонтам, густыми струйками стекая на землю.

– Да упокойся с миром, Эдгар Бройер! – Иоганн Мельцер говорил громко, чтобы все могли его услышать. Если уж ни один священник не захотел проводить его друга молитвой за упокой души, тогда он сам произнесет речь на его могиле. – Господь Бог заглядывает в наши сердца, чтобы отличить праведников от лицемеров. Все мы, собравшиеся здесь, знаем, как тяжело тебе было пережить горе, и ты не мог больше нести эту ношу – никто не понимает это лучше нас, людей, связанных с тобой любовью и дружбой. Да упокоит Господь душу твою, дарует тебе Царствие небесное и вечный покой…

Тилли поддерживала свою мать, которая не могла сдерживать слезы при виде голого могильного холма. Китти боролась с приступом чихания, Элизабет стояла рядом с отцом и держала над ним зонтик. Мари положила букет на холмик, Тилли тоже принесла цветы, потом к могиле подошли остальные – с букетами и венками. Проводить Эдгара в последний путь пришли госпожа директор Вислер, потерявшая на войне трех своих сыновей, супруги Манцингер, доктор Грайнер, адвокат Грюнлинг и несколько служащих, хранящих верность своему директору. О том, предоставит ли им работу Мюнхенский банк, было известно одному Господу Богу.

Лишь немногие приняли приглашение Бройеров помянуть Бройера в ресторане «У белого лебедя» – все промокли до нитки и предпочли поскорее вернуться домой, дабы не заработать воспаление легких. Только Мельцеры присоединились к Гертруде и Тилли. К тому же Мари вовремя пришла в голову блестящая идея – отправить на виллу Эрнста фон Клипштайна, чтобы он привез им сухую одежду, чулки и обувь.

– Клиппи в самом деле душа нашей виллы, – говорила Китти. – И что бы мы без него делали? Он помогает в бухгалтерии, оказывает помощь в лазарете, покупает мне краски и новые кисти, разбирается в садоводстве и в любую минуту готов сослужить службу своей любимой и уважаемой Мари…

Мари поморщилась, видимо, ей показалось, что речь Китти не совсем уместна в столь печальной ситуации, но Тилли растерянно улыбнулась, сказав, что Китти похожа на солнечный луч в ненастный день. Китти тут же села рядом с золовкой и увлекла ее разговором о своих картинах.

– Я восторгаюсь каждый раз, когда вижу их, Китти. То, что ты рисуешь, удивительно и ужасно одновременно.

– Мне очень жаль, если тебе от них страшно, Тилли, но я ничего не могу поделать, понимаешь? Эти образы всплывают в моей голове, и я избавляюсь от них, только когда их рисую.

– Это искусство, дорогая Китти. Я в этом совершенно уверена. Ты должна выставлять свои работы.

Китти была явно польщена, но утверждала, что рисует только для себя.

– Это странно, Тилли. Они словно мои дети, эти картины. Сейчас все они еще принадлежат мне, но если я выставлю их, я словно их потеряю.

Тилли покачала головой.

– А разве ты не хочешь когда-нибудь заработать на них деньги? – Она задала вопрос тихонько, так, чтобы не услышала Алисия.

– Деньги? Ну, это было бы… было бы не так уж и плохо.

Китти владела домом на Фрауэнторштрассе, который подарил ей Альфонс, кроме того, у нее еще было несколько картин и ценных вещей – однако основная часть ее наследства хранилась в банкирском доме Бройера и теперь пропала навсегда.

– Может, стоит начать с чего-то небольшого, – размышляла Тилли. – Например, с частной выставки у хороших друзей…

– Ты действительно так думаешь, Тилли? О, стать знаменитым художником – вообще-то, я ничего не имею против. Знаешь, если хорошенько подумать, то я тоже считаю свои картины очень хорошими. Нет, в самом деле, они великолепны… Может быть – не знаю, но все же так вполне может быть – я смогла бы расстаться с той или иной картиной, если этим я смогу сделать кого-то счастливым…

В соседней комнате был накрыт поминальный стол – солодовый кофе с сахаром, свежий хлеб, джем, эрзац-масло и несколько ломтиков сыра. Весьма скромная трапеза, но от несметного богатства банкирского дома мало что осталось. В настоящее время несколько адвокатов еще занимались взаимными расчетами долгов и имущества, но для наследников дело выглядело совсем не радужно. Банкротство банкирского дома затянулось на несколько лет, последний год войны и распад кайзеровской империи добили и без того пошатнувшийся банк.

– Этого бы не случилось, если бы Альфонс был жив, – с горечью признала Гертруда Бройер. – Смею надеяться, что ваш Пауль вернется домой целым и невредимым. Я слышала, что он в плену у русских. Русские непредсказуемы – в конце концов, они могут сослать его в Сибирь на каторжные работы.

Известие о том, что Пауль находится в русском плену, после долгого неведения пришло на виллу с месяц назад и вызвало весьма неоднозначную реакцию.

– Я рада и счастлива, что он еще жив, – сказала Мари. – Все остальное сейчас не имеет никакого значения. У нас снова есть надежда, и мы будем жить этой надеждой.

Мельцеры решили не придираться к словам Гертруды. Она и раньше всегда была остра на язык, а теперь, когда ее постигло такое страшное горе, следовало проявить к ней особую снисходительность.

– Некоторые солдаты уже вернулись из русского плена, – мягко напомнила Алисия. – И мы каждый день ждем, что и Пауль скоро постучится в дверь.

– И что же это за время, в котором мы живем! – воскликнула Гертруда, которая даже не слушала Алисию. – Власть пала, чернь берет власть в свои руки. Мятежи, восстания, бунты, всеобщая забастовка… О чем только думают эти люди? Что можно разбогатеть, не работая?

– Успокойся, мама. – Тилли обхватила ее руки. – Забастовки тоже принесли свои плоды. Они сделали возможным прекращение огня.

– Ну что за чушь ты несешь, детка? – Теперь Гертруда ругалась потише. – Что может быть хорошего в забастовке?

За последние месяцы на машиностроительном заводе MAN постоянно были стачки. Рабочие больше не хотели производить вооружение, с помощью которого велась бессмысленная бойня. Даже Иоганн Мельцер, для которого забастовка, вообще-то, была сродни смертному греху, признал, что люди наконец-то образумились. Хотя Мари подозревала, что в нем говорила злость по отношению к машиностроительным и сталелитейным заводам MAN, которые в отличие от текстильных фабрик очень неплохо зарабатывали на войне.

– Хорошо, что по крайней мере у вас фабрика продолжает работать, – легкомысленно произнесла Гертруда. – Вы еще производите эти жуткие бумажные ткани?

– Конечно, – коротко ответил Иоганн Мельцер и наклонился, чтобы выглянуть в окно. Капли дождя рисовали на оконных стеклах замысловатый узор, напоминающий клубок переплетающихся дорожек.

– Ничего не имею против ваших тканей, – сказала неутомимая Гертруда. – Но в такую погоду, как сейчас, этот материальчик наверняка тут же расползется, разве не так? Да разве может он сравниться с хорошей шерстью и хлопком?

Мельцер упорно молчал, Мари тоже никак не реагировала. Лишь очень немногие знали, как плохо сейчас обстоят дела на мельцеровской ткацкой фабрике. Торговле бумажными тканями скоро придет конец, а после заключения мира конкуренты из Англии и Франции наводнят рынок своими тканями. Чтобы не отставать от них, нужно инвестировать в производство, закупать сырье, вводить в эксплуатацию машины, которые так долго простаивали, более выгодными ценами сбивать на рынке высокие цены конкурентов. Кроме того, судебные иски не оправдались, нужно было найти кредитора, а Bayerische Vereinsbank, который приобрел банкирский дом Бройера, предлагал далеко не такие выгодные условия, как это когда-то делал Эдгар Бройер. К тому же Клаус фон Хагеманн потребовал ужасающую сумму за развод, да, увы, это было его главным условием, так что предстояло судиться и с ним. И судя по всему, Китти с Лизой остались совершенно без гроша в кармане и жить они будут на вилле. Возможно, Тилли с ее матерью тоже нуждались в помощи Мельцеров. Однако был во всем этом мраке один-единственный луч света – Эрнст фон Клипштайн, друг Пауля. Он снял себе квартиру в Аугсбурге, приобрел собственный автомобиль и был готов помочь всем, чем только мог. Казалось, он владеет такими денежными средствами, которые можно было бы инвестировать в ткацкую фабрику Мельцера, если только попросить его об этом…

– Ах ты боже мой! – воскликнула Китти, указывая на окно. – Похоже, мы собираемся выехать за границу!

Эрнст фон Клипштайн позвал на помощь гостиничных коридорных, чтобы те принесли набитые вещами дорожные чемоданы. Соседнюю комнату предоставили дамам для переодевания, а Иоганн Мельцер сменил только обувь и носки, уверяя, что влажные штанины высохнут и так.

– Уже чувствуешь себя намного лучше, – произнесла Элизабет, когда они, наконец переодевшись в сухие вещи, снова сели за стол. – Господин Винклер вчера рассказывал, что в детском приюте уже четверо заболели гриппом – ничего удивительного в такую холодную и сырую осеннюю пору.

Некоторое время они беседовали о печальном положении сирот, хвалили работу господина Винклера, а под конец Гертруда спросила, правда ли, что Элизабет хочет выучиться на учительницу.

– Конечно. Я хотела бы зарабатывать свои собственные деньги и никому не быть в тягость.

Это смелое заявление было воспринято по-разному. Алисия только вздохнула, Иоганн Мельцер с остервенением кусал свой бутерброд с джемом, а Гертруда Бройер закатила глаза. Китти и Мари, наоборот, считали, что Элизабет совершенно права. Времена, когда женщина из хорошей семьи сидела дома и вышивала носовые платочки, давно прошли.

– Точно так же, как мода на длинные юбки и косы! – воинственно воскликнула Китти, поднимая кофейную чашку. – Я художник и собираюсь продавать свои картины. А почему бы и нет? Если другие продают!

– Боже мой, – застонала Гертруда. – Ты и вправду думаешь, что кто-то может еще платить тебе за это деньги? Что вы на это скажете, господин лейтенант? Вам было бы приятно, если бы ваша жена зарабатывала деньги, как работница?

Эрнст фон Клипштайн оказался в затруднительном положении, потому что ему ужасно не хотелось портить отношения с кем-нибудь из дам.

– Пока я не собираюсь вступать в брак, поэтому мало что могу сказать по этому поводу, милая госпожа…

– Ха-ха, да вы просто трус! Моя Тилли, во всяком случае, не пойдет в работницы и секретарши.

Тилли до сих пор слушала молча, но теперь она осмелилась сделать попытку небольшого наступления:

– Я уже думала о том, как немного поправить наш бюджет, мама. Почтовое отделение предоставляет молодым женщинам из хороших семей возможность работать телефонистками, и тогда…

Гертруда громко вдохнула воздух. Да это просто неслыханно! Телефонистка – это же добыча для господ почтовых служащих.

– Пока я жива, этого не произойдет! Боже мой – слышал бы твой отец. Но он был таким же. Занимался только своим банком, а семейные проблемы все были на моей шее. А теперь он покинул нас насовсем… – Она заплакала. Печаль, которую она так энергично гнала, теперь коварно обрушилась на нее. – С мужчинами всегда так, – всхлипнула она. – Уходят на войну или сидят в своих конторах. А когда они нужны…

– Все хорошо, мама, – мягко промолвила Тилли. – Успокойся. Мы же с тобой вместе. Мы и одни справимся.

Гертруда вытерла платком слезы и погладила дочь по руке.

– Но на почту ты не пойдешь, Тилли. Я запрещаю.

– Все будет как ты хочешь, мама. Это была просто идея.

Принесли еще один кофейник с солодовым кофе и корзинку со сладким печеньем и пирожными с начинкой из орехового крема и джема. Оказалось, что всю эту дорогую выпечку заказал и оплатил Эрнст фон Клипштайн.

– Это и правда мило с вашей стороны, – поблагодарила его Мари.

– Я рад доставить вам всем удовольствие.

Китти обменялась многозначительным взглядом с сестрой – ну надо же, какой верный паладин. Все с удовольствием вкушали десерт, и разговор зашел о заключении мира: о настойчиво продолжающихся переговорах и о том, что для Германии это кончится плохо.

– Vae victis – горе побежденным! – сказал Иоганн Мельцер. – Кто проигрывает, тот и платит.

Ему возразил Эрнст фон Клипштайн. В военном отношении Германия довольно сильна, так что можно было бы еще побороться, чтобы занять на переговорах более выгодную позицию.

– Сколько людей полегло – и сколько еще погибнет? – возмущенно воскликнула Мари. – Как раз наоборот: давно следовало заключить мир. А еще лучше было бы, если бы эта злосчастная война вообще не начиналась.

Фон Клипштайн признал ее правоту лишь отчасти. Конечно, если бы союзники приняли мирные предложения еще в прошлом году, положение Германии сейчас было бы более выгодным. Однако…

– Ребенок уже упал в колодец – поздно рассуждать после беды, – проворчал Иоганн Мельцер и одним глотком опрокинул в себя кофе, заедая его сладким печеньем. – Мы будем выплачивать репарации, и это растянется на много лет. Все протянут к нам руки, в первую очередь французы, и русские, и проклятые англичане, и поляки, и итальянцы… Не говоря уже об американцах.

– Но то, что только нас одних хотят обвинить в этой войне, несправедливо! – возмутился фон Клипштайн. – А Австрия… А сербы – они вообще первыми развязали эту войну. Это коварное убийство в Сараево…

– Мы как-то чересчур распалились. – Мари опасалась, что этой дискуссии не будет конца. – Кажется, нам пора уходить.

Фон Клипштайн немедленно вызвался отвезти домой госпожу Бройер, и его предложение с благодарностью было принято. Супруги Мельцер тоже поместятся в машине.

– А если вы немного потерпите, мои милые дамы, я, конечно, вернусь и доставлю на виллу и вас – не промокшими, а сухими.

– Просто восхитительно! – Китти кокетливо прищурила глаза. – Но нам, девочкам, хотелось бы пройтись пешком, вчетвером.

– Правда? – вырвалось у Лизы.

Китти наступила ей на пальцы каблуком, и она тут же поспешно заверила, что ей абсолютно необходим свежий воздух. Они попрощались, натянув на себя мокрые пальто и шляпы.

– Только не простудитесь, девочки! – крикнула Алисия из окна авто.

– Мама! Мы же большие.

– Верно, но я постоянно забываю об этом…

Китти хихикнула. Когда машина тронулась в сторону центра города, она подхватила Мари под руку и объявила, что теперь, наконец, наступает приятная часть дня. Или даже увлекательная.

– Что ты имеешь в виду? – Мари знала способность Китти выдвигать спонтанные идеи, а потому была немного обеспокоена. Лиза тоже не скрывала своего любопытства, и только Тилли молчала.

– Вот увидите, – загадочно произнесла Китти. – Обещаю вам захватывающее зрелище. Мария Стюарт отдыхает!

Все четверо шагали дружно бок о бок, так что встречным прохожим приходилось выходить на проезжую часть, чтобы пропустить их.

– Марию Стюарт вообще-то обезглавили, – отреагировала Элизабет.

– Я тоже собираюсь сделать нечто подобное.

– Она спятила, – сказала Элизабет Мари.

Они миновали несколько переулков и оказались на Аннаштрассе. Мари, Лиза и Тилли высказывали всевозможные предположения. Китти тайно играет в театральном спектакле. Нет? Тогда она сняла студию, где рисует обнаженных людей. Нет? Новый фильм. Нет? Любовник? Ну нет же!

– Вы все глупы… глупы… глупы… – пела Китти. Затем она так резко остановилась перед магазином, что Тилли, догнавшая ее, чуть не споткнулась. – Здесь! – произнесла она.

– Здесь? А что здесь?

Мари поняла это первой. Потом и Тилли. До Элизабет доходило очень долго…

– Это… это парикмахер… цирюльник…

Китти решительно вошла в маленький магазинчик. Владелец, невысокий мужчина с круглыми карими глазами и черными бровями, рассыпаясь в любезностях, подвел ее к стулу и потер руки, как будто хотел польстить ей за дерзость.

Ее спутницы робко вошли в помещение следом за ней, тревожно остановились у двери и обменялись беспокойными взглядами.

– Я знаю, что мама упадет в обморок, – сокрушенно проговорила Лиза. – А папа сначала…

– Ничего, переживут. Пожалуйста, начинайте. Хочу стрижку под мальчика, совсем короткую. С челкой. Или как говорит папа? «Я у папы дурочка…»

– Как вам угодно. Немного жаль, такие роскошные волосы…

Он распустил прическу Китти, и ее блестящие темные волосы мягкими волнами рассыпались по плечам и спине.

– И чего вы ждете? Что они сами отвалятся?

Элизабет издала тихий, полный боли вздох, когда ножницы срезали первые пряди. Звук был такой, будто кто-то перерезал стеклянные нити.

– А ты не хочешь, Мари? – спросила Китти, с восторгом наблюдая за происходящим через зеркало. – Тебе бы это пошло потрясающе.

Нет, Мари ни в коем случае не хотела жертвовать своими длинными волосами. А что скажет Пауль, вернувшись домой? Ах, теперь, после перемирия, пройдет совсем немного времени – и они снова увидятся. Совсем скоро, конечно же совсем скоро… Надежда умирает последней.

– А ты, Тилли? Твоя белокурая головка с короткой стрижкой смотрелась бы прелестно…

Тилли считала, что ее матери и без того хватает печали, так что она не хотела причинять ей боль. Может, позже она была бы не прочь. К тому же это весьма практично.

Китти сдула со лба срезанные волоски и с изумлением посмотрела на свою новую челку. Великолепно. Она не могла дождаться, когда мастер наконец будет доволен.

– Как вам идет, госпожа. Как будто эта стрижка создана специально для вашего лица…

Он был прав. Волосы Китти лежали в точности так, как того требовала мода. Две пряди были изящно, легко и красиво приподняты над головой, образуя два восхитительных завитка на висках. Челка придавала ее голубым глазам особую соблазнительность.

– Ну? Как вы это находите? – торжествовала она, встряхнув головой и проводя пальцами по коротким волосам.

– Шикарно! – вздохнула Тилли.

– Совсем не дурно, – согласилась Мари.

Элизабет молчала. Она подошла поближе к сестре, провела рукой по ее волосам, поправила их и смахнула пару волосинок с темной накидки, которую парикмахер надел на Китти.

– Пожалуйста, сделайте мне то же самое! – четко произнесла она.

36

– Вот те на! Извольте радоваться! – воскликнула Фанни Брунненмайер.

Разложив перед собой на столе «Аугсбургские новости» и надев Эльзины очки, она внимательно изучала газетную статью.

– Ну что там опять? – тяжело вздохнула Эльза. – Мы почти мечтаем о войне. По крайней мере здесь, в Аугсбурге было тихо и спокойно. Но с тех пор, как появилась республика и наш добрый кайзер Вильгельм покинул пост, творится что-то несусветное, повсюду кавардак. Теперь и на улицу носа не высунешь.

Кухарка велела ей не болтать ерунды. Войны, конечно, никто не хочет, а до нового режима ей нет никакого дела.

– Теперь у нас есть республика советов, Эльза, – напомнила она. – Вот что пишут сейчас в газете.

Эльза покосилась на заголовки, напечатанные жирным шрифтом, но у нее явно не было ни малейшего желания вникать в написанное. Тем более ее очки были сейчас на носу у Брунненмайер.

– И что это такое – республика советов?

Несмотря на то, что Фанни Брунненмайер дважды прочитала статью, разобраться до конца в том, что же это за устройство, она так и не смогла. Она поняла только, что отныне командовать всем будут представители народа и рабочего класса и что с бедственным положением населения скоро будет покончено. Впрочем, последнее обещало и старое правительство.

– Теперь у нас будет как в России, – просипела тусклым голосом повариха. – Они избрали революционный совет рабочих. Теперь он отвечает за все.

В глазах Эльзы читался испуг. Она до полусмерти боялась рабочих, которые постоянно бастовали и выходили на улицы. И к тому же это ужасное слово «революция». Как в России. Там революционеры убивали друг друга. Большевики и прочие, как их там еще? Она не могла вспомнить. Да это и неважно – все они ужасные, эти русские…

– Все из-за рабочих, – сетовала она. – А почему они должны сейчас командовать? Они же ничего не могут. Только и знают, что дерутся и сносят друг другу бошки. Ох, и нашего доброго кайзера Вильгельма убрали, но они еще об этом пожалеют.

Гумберт вошел на кухню с подносом, полным посуды, и ловко пронес его до мойки.

– Господа желают еще кофе, – объявил он.

– Похоже, на фабрике снова бастуют. Они называют это всеобщей забастовкой. Молодая фрау Мельцер и господин директор сидят за завтраком вместе с остальными и обсуждают новую республику. В Мюнхене она теперь тоже провозглашена.

– Республика советов, – вставила Эльза, поймав на себе удивленный взгляд Гумберта: ничего себе, Эльза была в курсе политических событий.

– Да, я думаю, это так называется. Фрау фон Хагеманн очень переживает за господина Винклера, ведь он тоже принимает во всем этом участие. Теперь он станет в Аугсбурге большим человеком.

– Кто, господин Винклер, этот управляющий детским домом? – удивилась Брунненмайер. – Он – и большой человек? Да это курам на смех!

Кухарка сварила свежий кофе, настоящий, зерновой, который где-то раздобыл лейтенант фон Клипштайн и преподнес Мельцерам в подарок. Прислуге, правда, доставался только второй розлив, но все равно это было намного лучше, чем отдающий чем-то затхлым солодовый кофе.

Словно соблазнившись приятным ароматом, на кухню заглянули Августа и Ханна – на короткий утренний перерыв.

– Что, кофе? – Августа с завистью наблюдала, как кухарка наливает в чистый кофейник кипяток. – Или это опять только для «дам из лазарета»?

– Это для господ, – буркнула Брунненмайер. – Передай-ка кофейник, Гумберт.

В кофейнике, из которого только что пили господа, на дне осталась гуща. В нем повариха сделает кофе для прислуги.

– А помните, как Йордан гадала нам на кофейной гуще? – Августа протянула Брунненмайер свою пустую кружку. – Тебе она предсказала большую любовь, так ведь, Эльза?

Эльза смущенно молчала. Наверное, ей действительно не хотелось, чтобы ей напоминали о таких глупостях.

– Это она нагадала на картах, – вспомнила Ханна. – И как знать, может, когда-нибудь все сбудется…

– А что там у тебя в кармане, Ханна? – поинтересовалась Августа. – Письмо, так ведь? От твоего красавца-любовника. Эх, повезло же тебе, что война закончилась. А то могла бы оказаться в тюрьме.

Ханна осторожно положила руку на карман фартука, из которого действительно выглядывал конверт. Ничто в мире не могло бы заставить ее открыть это письмо, только что пришедшее с почтой, прямо здесь, на кухне.

«Жаль», – подумала Августа; ох как ей хотелось узнать, что же в нем написано.

– Это ты проглотила тогда эту гадость от Йордан, но я этого не сделала. И слава богу, – продолжала она. – Йордан всегда продавала свои снадобья: уж и не знаю, сколько на ее совести таких бедняжек.

Она видела Марию Йордан вчера днем на Максимилианштрассе. Та вела на прогулку группу детей-сирот, там были одни девочки, маленькие и постарше.

– Они шли парами, держась за руки. И так послушно, как солдаты, только тише. А Йордан, старая карга, шла впереди…

Гумберт рассказал, что господин Винклер часто оставлял за главных своих подчиненных, поскольку сам ходил на собрания совета.

– У него столько сумасбродных идей, у этого господина Винклера. – Он покачал головой. – Например: все люди равны, не будет ни господ, ни слуг… А про мою профессию сказал, что у нее нет будущего.

Августа слушала, а глаза ее так и сверкали.

– Если только вы не разболтаете… – тихо произнесла она, наклонившись чуть-чуть вперед, чтобы сидящие за столом поняли ее.

– Тогда что? – с любопытством спросила Ханна.

Августа обвела глазами присутствующих, ей нравилось, что все взгляды были устремлены на нее.

– Ну я не знаю, – Она снова откинулась назад. – Нет, лучше не буду говорить. Густль побьет меня, если узнает, что я проболталась.

Этим она раскалила их любопытство добела.

– Сначала важничаешь, а потом оставляешь нас с носом.

Эльза ткнула ее локтем в бок, но Августе было хоть бы хны – после третьих родов в прошлом году она раздобрела еще больше. Конечно, это опять был пацан, ведь от Густава рождались одни пацаны.

– Ладно, но поклянитесь – господам ни словечка, молчать в тряпочку.

Все клятвенно ее заверили – могила. И только повариха проворчала, что у нее дел по горло и что Августа должна заканчивать этот глупый спектакль.

– Мой Густль хочет открыть предприятие. Купить участок земли у Мельцера и завести садоводческое хозяйство, чтобы продавать на рынке цветы и овощи. А может, и курочек с гусятами.

Как же все были удивлены. Повариха сказала, что это бредовые идеи и если уж в голове завелись такие гусеницы, как бы потом из них не вылетели бабочки. Эльза только глупо захихикала, Гумберт пожал плечами, а Ханна сказала, что Мельцеры никогда не продадут Густаву ни клочка своей прекрасной земли.

– А если и так, то чем вы собираетесь платить? – спросил Гумберт.

– Ну, Августа уж постаралась и накопила, – с намеком сказала Эльза. – Это Лизель принесла вам удачу.

– Ах, да заткнись ты!

Августа не стала сильно возражать против сей злобной реплики, тем более что Эльза была недалека от истины. Деньги, которые майор платил ей какое-то время, копились у нее в чулке, и она не потратила из этой суммы ни единого гроша. Нужно было думать о будущем, к тому же ее Густль был слишком предан ей. Она, Августа, баба не дура. Она давно поняла, куда дует ветер. Текстильные фабрики теряли почву под ногами, некоторые были распроданы, другие с трудом держались на плаву. У Мельцеров дела шли плохо, так почему бы им не отдать за хорошие деньги кусок земли?

– Если вы думаете, что Мельцеры будут кормить вас до конца жизни, то вы ошибаетесь! – громко возвестила она. – Может, раньше так и было, но сейчас мы живем в новое время. И господин Винклер совершенно прав. Скоро не будет никакой прислуги, и каждый будет заботиться о себе сам.

– Да что там у тебя с головой, тараканы завелись, что ли? – сухо заметила повариха.

– Вот увидишь, Брунненмайер!

– А теперь все, хватит! – закричала повариха. – Уже почти десять. Сходи в лазарет, Эльза, и спроси у Шмальцлер, когда они придут перекусить. Мне еще нужно сходить в город за покупками.

Эльза нехотя оторвалась от кухонной скамьи. Августа заметила, что день обещает быть солнечным и Гумберт мог бы вынести ковры из красной гостиной и выбить их.

– Надо бы почистить серебро, – отозвался Гумберт, который терпеть не мог, когда Августа навязывала ему грязную работу. – Хорошее столовое серебро совсем потемнело. Просто стыдно накрывать на стол.

Шаркая, подошла Эльза и сообщила, что в лазарете творится черт знает что – две сестры не явились на дежурство. Трамвай, который недавно пустили, теперь не ходит из-за забастовки.

– Фройляйн Шмальцлер просит принести им кофе и хлеб. Они с Тилли остались одни в лазарете, и у них нет времени прийти на кухню.

Ханне поручили позаботиться об обеде в лазарете, а Брунненмайер с Эльзой отправились за покупками. По слухам, в магазине Розель Штайнмайер со вчерашнего дня продаются экзотические специи. Душистый перец, карри и мускатный орех… Не то чтобы дешево, но на небольшой пакетик хозяйственных денег бы хватило.

Августа с Гумбертом поднялись в красную гостиную, чтобы скатать там ковры, так что Ханна осталась на кухне одна. Она развела огонь и поставила чайник на плиту, чтобы сварить кофе, нарезала хлеб и положила на него ливерную колбасу. Поскольку вода никак не закипала, она села на скамью и достала из кармана фартука письмо. Она подняла голову, прислушиваясь – нет, на лестнице никого не было, а в лазарете, к счастью, не хватало свободных рук. Она положила письмо на стол и еще раз изучила адрес.

Фраулейн Ханна Бебер

Фабрика ткани Дом Мельцера

Аугсбург

Германия

Удивительно, что разносчик писем все-таки нашел ее. Она водила пальцем по строчкам и по написанным чернилами замысловатым буквам. Писавший их не привык к латинице, он был русским и потому писал русским шрифтом. Как же он назывался? Кириллица.

Ее сердце трепетало, словно дикая птица. Ну что, распечатать письмо? Или сразу бросить в огонь? Просто встать, отодвинуть чайник, поднять железным крючком затворку, и все исчезнет в языках пламени. Не останется ни письма, ни сожаления, ни надежды.

Однако вместо этого она посмотрела на обратную сторону письма – на адрес отправителя. Он был написан кириллицей, и при попытке прочитать его получалась бессмыслица – «zpuzopuu» и «wykob». Но город был написан русским шрифтом и латиницей: «Петроград».

Она вытерла глаза и всхлипнула, но плакать сейчас не было никакого смысла. Что случилось, то случилось. Она убила ребенка, ребенок Григория был мертв. Как объяснить ему это? Эх, уж лучше бы он не посылал ей это письмо.

Наконец она взяла нож и распорола конверт. Письмо состояло из оторванного куска разлинованной бумаги, сложенного посередине. В нем лежала купюра.

Моя любимая Ханна. Я приехал из Цюриха в Петроград по железной дороге четыре дня назад. Мой родители и семья здоровы и счастливы. Приезжай в Петроград, я тебе жду. Бери рубли и покупай билет на поезд. Я люблю тебя. Григорий

Было ли это кем-то написано за него латинскими буквами? Она несколько раз перечитала короткие предложения, прежде чем поняла их смысл. Значит, ему удалось бежать в Швейцарию, а оттуда он переправился в Петроград. Он написал ей уже через четыре дня после приезда на родину. И даже прислал деньги. Она рассматривала рублевую купюру, серую бумагу, на которой была изображена богато одетая женщина. Она была красивой и молодой. На ее голове была корона с вуалью, в руках она держала щит и меч. Наверно, это была царица? Но говорили же, что они прогнали царя. Слева от царицы было напечатано число. Единица с тремя нулями. Тысяча рублей. О боже – сколько же это было в рейхсмарках?

На лестнице кто-то кашлянул, и она поспешила засунуть обратно в конверт купюру и письмо. Вода кипела довольно долго, и теперь чайник выплевывал на плиту капельки, которые, шипя, превращались в пар. Гумберт вошел на кухню, еще раз кашлянул и дважды чихнул.

– Эти ковры… такая пылища… фу, отвратительно… – пробурчал он. – А глотка кофе не осталось?

Ханна торопливо сунула письмо в карман фартука и поспешила наполнить кипятком приготовленный чайник. Наконец она налила в чашку кофе и пододвинула ее Гумберту.

– Вот возьми… Сахар рядом.

– Спасибо тебе…

Пока он дул на горячий напиток, она поставила на поднос кофейник и тарелку с бутербродами с ливерной колбасой и собралась отнести его господам.

– Вот, – сказал Гумберт, нагнувшись. – Ты что-то потеряла. – Она испуганно поставила поднос на кухонный стол и взяла из рук Гумберта скомканное письмо. – Что, из России? – спросил он.

Гумберт был не такой, как все. Он нравился Ханне. Когда полицейский заподозрил ее и она чуть не умерла от страха, Гумберт ее спас. Она никогда не забудет этого.

– Да, – тихо ответила она.

Гумберт посмотрел на нее:

– От Григория?

Она кивнула, сделала глубокий вдох и попыталась разгладить скомканную бумагу.

– Он хочет, чтобы я приехала к нему. Даже прислал деньги. Тысячу рублей…

Гумберт с изумлением рассматривал смятую купюру.

– Это много?

Ханна пожала плечами.

– Я все равно не могу к нему поехать.

– Почему не можешь?

Она сглотнула, не зная, стоит ли ему говорить. Конечно, он давно обо всем знал. Все знали.

– Ребенок, – сказала она. – Потому что я сделала аборт. И потому что доктор сказал мне, что я больше никогда не смогу иметь детей.

Гумберт с жалостью посмотрел на нее, потом покачал головой.

– А может, это совсем не так.

Ханна грустно улыбнулась. Да, возможно, доктор ошибся. Только ребенок, он был мертв, некрещеная душа. И это был страшный грех. Нет, она не может поехать к Григорию в Петроград. Что на это скажет его семья?

– Если хочешь, я отдам тебе тысячу рублей, Гумберт. Ты можешь обменять их и на эти деньги поехать в Берлин.

Он рассказал ей о Розе Менотти. Только ей. Под большим секретом.

– Нет, ни в коем случае, – отказался он. – Это твои деньги, Ханна.

– Но они мне не нужны. Ты что, хочешь, чтобы я бросила их в печь?

Он беспомощно развел руками и выругался.

– Какая же ты глупая. Неужели ты его не любишь?

Ханна схватила поднос и резво подняла его со стола.

– А это больше не имеет значения! – бросила она, выходя из кухни.

37

– Господь воскрес! Аллилуйя! Идите же с миром.

В переполненной до предела церкви прозвучало пасхальное послание, после чего сразу заиграл орган, и прихожане поднялись со скамеек, чтобы направиться к выходу.

Скамья для семьи Мельцеров находилась впереди, близко к алтарю, что было привилегией, предоставляемой уважаемым семьям. Однако при выходе из храма первые становились последними, как гласило благочестивое изречение, и когда причетник не открывал боковую дверь, Мельцерам приходилось долго ждать, чтобы выйти наружу. Приготовившись к терпеливому ожиданию, они поздравляли друзей и знакомых и желали друг другу радостного праздника святой Пасхи, а Роза Кникбайн занимала близнецов, чтобы те не раскапризничались. Додо начинала плакать каждый раз, как под свод храма поднимались первые струйки ладана. Китти предпочла отказаться от пасхальной мессы и осталась с Хенни, так как у малышки поднялась температура.

– Куда же подевался наш верный паладин? – с легкой иронией поинтересовался Иоганн Мельцер.

– Клиппи пошел за машиной, потому что хочет подъехать прямо ко входу, – сообщила Элизабет. – Беспокоится, как бы мы не простудились.

– Он такой милый, – вздохнула Алисия. – Непостижимо, что Аманда так подло обошлась с беднягой.

– Адель, мама. Ее звали Адель, – поправила ее Элизабет.

– Верно, Адель. Боже мой, Лиза. Тебе надо снова отрастить волосы.

– Мама, ну пожалуйста!

Элизабет была в темной шляпке в форме горшка, из-под которой выглядывали короткие волосы. «Нет, – подумала Мари, – все-таки эта новомодная прическа смотрится на ней не так шикарно, как на Китти». Себастьян тоже, по-видимому, был не в восторге. Хотя он и выступал борцом за прогресс человечества и народное правление, в делах приватных все же оставался непримиримым консерватором. Женщина не должна быть «экстравагантной», она должна оставаться совершенно «естественной»: длинные волосы, длинная юбка, нежная душа. Такому созданию, как женщина, возбраняется курить, это вульгарно. Он был также решительно против губной помады и лака для ногтей.

– Мы сейчас попробуем пройти. – Мари несла на руках ревущую Додо. – Моей девочке нужен свежий воздух.

– Что ей нужно? – переспросил Иоганн Мельцер, не расслыша ее слов из-за громкой органной музыки.

– Свежий воздух! – громко произнесла Мари.

Она испуганно огляделась, потому что в этот самый момент орган замолчал и ее слова эхом разнеслись по всему церковному пространству. На нее устремились досужие взгляды прихожан. Госпожа директор Вислер спросила, не заболела ли малышка.

– Нет… это из-за ладана. Каждый раз, когда…

Мари не договорила, потому что на выходе из церкви возникла суматоха. Толпа продвигалась к дверям, не обращая внимания на обоих причетников, собирающих пожертвования, но кто-то, похоже, протискивался мимо них, устремляясь назад в храм.

– В укрытие! Всем в укрытие! – крикнул кто-то.

Одну женщину прижали к колонне, и она закричала. Послышался детский плач, а снаружи раздался собачий лай.

– Что случилось? – пробормотала Алисия.

Тилли и ее мать уже были в центральном проходе, но теперь, испугавшись, они остановились.

– Вы слышите? – крикнула Тилли Мари. – Мне кажется, что снаружи стреляют.

– Что за чушь, – раздраженно сказал Иоганн Мельцер. В этот момент до них донесся шум взрыва. Началась паника.

– Там правительственные войска… Они обстреливают все вокруг!

– Оставайтесь в церкви – здесь безопасно!

– Пропустите. Наши дети дома одни… Ну пропустите же нас!

Давка и толкотня у выхода нарастали, одного ребенка повалили на пол, и он отчаянно закричал, женщины громко переругивались, причетник выбежал из ризницы, держа в руках большую связку ключей.

– Давайте сохранять спокойствие, дорогие братья! – послышался голос преподобного отца Лейтвина. – Если вы хотите выйти, идите медленно и никого не толкайте. А кто хочет остаться тут, в храме божьем, отойдите в сторону, чтобы пропустить остальных.

– Он сейчас откроет боковые двери, – прошептала Элизабет своей матери. – Быстро, выходим.

Они были не единственными, кто заметил действия причетника. Перед открытыми боковыми воротами мгновенно образовалась толпа, но Мельцерам все же удалось относительно благополучно добраться до площади перед церковью. Там они увидели адвоката Грюнлинга, возбужденно разговаривающего с супругами Манцингер и доктором Грайнером.

– Да возвращайтесь домой! – уговаривал их доктор Грайнер. – Правительственные войска вошли в Аугсбург. Они пришли с севера и с юга одновременно – в Леххаузене идут бои…

Мари побледнела. В Леххаузене. Это было всего в нескольких километрах к северу от промышленной зоны, в которой находилась вилла.

– Они, что, и наш дом обстреляют? И жильцов арестуют? – вопрошала ее свекровь.

– Как же так? – возмутился свекор. – Все-таки прошли переговоры. Республика Советов распущена. Все условия правительства Гофмана выполнены…

Адвокат пожал плечами. Как знать? Республика Советов продержалась пять дней, но старое правительство, бежавшее в Бамберг, наложило продовольственный запрет на Аугсбург, так что все-таки пришлось вести переговоры. Казалось, все было улажено, была достигнута договоренность, Аугсбург был открыт для старого правительства. При чем тут войска?

– Они направляются в Мюнхен, а по дороге туда захватят и нас.

– Выходит, что жителям Аугсбурга не доверяют и хотят поставить их на колени силой оружия.

– Позор!

– Едва закончилась война, как мы, немцы, начинаем убивать друг друга!

– Ах, да все образумится…

– Ваши слова да богу в уши, господин доктор Грюнлинг!

Мари с маленькой Додо на руках, обойдя церковь и подойдя к главному выходу, взволнованно помахала остальным. Господин фон Клипштайн ждал их в своей машине. Нужно было поторопиться, чтобы успеть вернуться домой до того, как солдаты оцепят центр города. Мельцеры поспешили последовать совету Мари. Тилли и Гертруда Бройер тоже торопливо шли к главному выходу из церкви Святого Максимилиана. Маленький Лео ревел на всю площадь, потому что его тащила за собой Роза, а ему хотелось идти своими ножками.

– Что с тобой, Лиза?

Тилли повернулась к Элизабет, та не пошла со всеми. Лиза сделала знак рукой, дав понять Тилли, что они могут идти без нее, потом что-то сказала доктору Грайнеру. Тот поклонился и трижды кивнул, а затем торопливым шагом пошел за Мельцерами. Наверняка она предложила ему место в машине. Тилли оторвалась от матери и побежала назад к Лизе.

– Почему ты не едешь со всеми? Ты же не хочешь остаться здесь? Разве ты не слышала? Войска займут центр города, ратушу, вокзал. Дело может дойти и до стычек…

Элизабет выглядела очень решительно, возможно, этому способствовала и ее стрижка. Короткие пряди волос, выбивающиеся из-под шляпы, придавали ей решительный вид. В отличие от Китти, которую новая стрижка делала еще более кокетливой, Лиза с прической под мальчика выглядела как-то дерзко.

– Я остаюсь, Тилли. Не переживай за меня и быстро иди к остальным.

Тилли несколько секунд пристально смотрела на нее, а потом сообразила, что к чему. Даже если иногда она и казалась немного отчужденной, ума ей хватало.

– Ты хочешь предупредить господина Винклера?

Лиза ничего не сказала, но нежный румянец, заливший ее лицо, говорил о многом. Конечно же она беспокоилась о Себастьяне Винклере. Они обменивались книгами, пили вместе чай, и это он уговорил ее учиться на педагога…

– Да наверняка он сам давно все знает, Лиза. Ты не можешь ему помочь.

– Ему нужно спрятаться, Тилли. Если его найдут, то посадят в тюрьму. Он же так отличился в этой злосчастной республике советов…

Тилли все поняла.

– И что ты собираешься делать?

– Он должен переодеться в старые вещи, а потом я пройду с ним переулками через Лех. Мы спрячем его на вилле, пока не закончится весь этот кошмар. В лазарете среди остальных пациентов его никто не узнает.

Это звучало авантюрно. Тилли на мгновение замешкалась, но когда Лиза направилась в сторону Якоберштрассе, побежала за ней.

– Я пойду с тобой, Лиза.

– Но ты не можешь мне помочь, Тилли.

– Это нехорошо, когда молодая женщина идет по переулкам совсем одна.

Элизабет так не считала: чтобы навестить Себастьяна, она часто ходила в приют одна. Однако сейчас не было времени спорить об условностях. Она устремилась вперед, и Тилли хотя и шла быстро, все-таки с трудом поспевала за ней.

Город пришел в движение, весть о приближении солдат молниеносно передавалась из уст в уста, повергая людей в ужас. Старик с корзиной, в которой были пасхальные цветы, нарциссы, которые он хотел продать прихожанам, не понимал, что происходит: все пришло в смятение, все неслись мимо него. На Якобинерштрассе торговцы уже заколачивали досками свои витрины, кто-то – боясь ограбления – перетаскивал товар из лавки на склад. Тут и там из окон выглядывали любопытные, высматривающие солдат.

– Зачем им понадобится детский дом? – Тилли задыхалась от быстрого бега. – Он просто должен сидеть тихонько, и с ним ничего не случится…

Однако Элизабет уже стояла у входа в приют «Семи мучениц» и дергала за колокольчик.

– Его имя и его взгляды всем известны, глупышка, – пояснила она Тилли. – Он был на переговорах с делегацией. Они будут искать его здесь.

Тилли очень сомневалась в этом, но молчала, чтобы не расстраивать Лизу.

– Ну откройте же! Это я, фрау фон Хагеманн.

В ответ на нетерпеливый звонок и стук Элизабет на верхнем этаже открылось окно. Показалась голова светловолосого мальчика с большими торчащими ушами.

– Это приют для сирот, – пропищал он. – Мы не имеем никакого отношения к Советам.

Подбоченившись и задрав голову, Элизабет крикнула пацану:

– Томас Бенедиктус! Ты что, не узнаешь меня?

Мальчик вытянул шею, чтобы лучше увидеть стоящих внизу. Он был еще маленьким, и было страшно за него – он мог выпасть из окна.

– Мы не имеем никакого отношения к Советам, – повторил он заученную наизусть фразу.

– Черт возьми! – воскликнула Элизабет. – Здесь нет никаких солдат! Скажи господину Винклеру, что он может спокойно открыть дверь!

Теперь в окне появилось еще одно лицо, и Тилли узнала заостренный подбородок Марии Йордан. Она надела очки, чтобы получше разглядеть посетителей.

– Ах, это вы, фрау фон Хагеманн! А мы уж испугались, что это солдаты, так сильно вы трезвонили. – Элизабет закатила глаза. Да где эта Йордан увидела хоть одного солдата и чего ради она прикидывается испуганной?! – Сейчас, сейчас, – залепетала Мария Йордан. – Поймите – я тут одна с детьми, вот и осторожничаю, ведь не хочу…

– Так вы одни? – испуганно воскликнула Элизабет, тут же понизив голос – ее могли услышать соседи. – Понятно. А разве директора нет на месте?

– Да когда ему тут быть? – завопила из окна Йордан. – Ему есть дело только до своих заседаний и собраний рабочих, он же выступает со своими речами. А я тут должна делать всю…

– А где он сейчас?

Мария Йордан вошла в раж, и ей ох как не хотелось обрывать свою речь, тем более она слишком хорошо знала, отчего это фрау фон Хагеманн так разволновалась.

– Где он может быть? В ратуше, наверное. Если его еще вместе с остальными советами не арестовали и не повесили.

– Что такое вы говорите, фройляйн Йордан? – Элизабет побледнела. – Почему избранных представителей должны забрать и тем более… казнить?

– А я почем знаю, – проговорила Йордан пожала плечами. – Тут один могильщик сказал, что правительственные войска в Аугсбурге и Мюнхене вешают всех, кто был замешан в делах Республики советов. Он уже подсчитал, сколько заработает, этот ненасытный малый…

Схватив Лизу, Тилли потащила ее назад в переулок. Пора уходить: стрельба приближалась, и было понятно, что правительственные войска скоро войдут в центр города.

– Пойдем, Лиза. Если он в ратуше, мы уже ничего не сможем сделать. Ты не поможешь ему, только подвергнешь себя опасности.

Однако Элизабет вырвалась и бросилась прочь, в сторону Перлахберга. Тилли не оставалось ничего другого, как бежать за подругой, чтобы удержать ее от необдуманных поступков.

– Да образумься же, Лиза… Прошу тебя… Ну, наконец, подумай о своих родителях. Ведь если с тобой что-то случится…

– Я не просила тебя идти за мной! – сердито оборвала ее Лиза и прибавила шагу. Тяжело дыша, они торопливо поднимались по улочкам в гору, проходя мимо взволнованных людей, наспех забаррикадированных подъездов, бездомных собак.

– Фрау фон Хагеманн! – прокричал кто-то из окна. – Фройляйн Бройер! Да куда вы направились?! Ради бога остановитесь!

Они завернули за угол и остановились как вкопанные. Вот где они были: войска заняли площадь ратуши целиком. Конные отряды небольшими группами двигались вниз по улочкам, пехотинцы оцепили ратушу и близлежащие здания, а со стороны Максимилианштрассе приближался артиллерийский дивизион, имевший при себе несколько орудий.

– Слишком поздно! – в отчаянии тяжело вздохнула Лиза, прислонившись к стене дома. – Боже мой, они же его арестуют. Он же только хотел справедливости для всех людей. Защищал бедных и бесправных. О, Тилли, ну нельзя же за это вешать человека…

На площади раздавались выстрелы, а с Каролиненштрассе доносился шум. Судя по всему, шел бой, но с расстояния было трудно сказать, кто противостоял превосходящим по силе правительственным войскам. Тилли втащила Лизу в подъезд соседнего дома – группа конных солдат ворвалась в переулок. Они двигались рысью, цокот копыт гремел по мостовой, на солдатах все еще была форма императорской армии, хоть и весьма драная и не всегда из одного комплекта. Вооруженные винтовками и штыками, они внимательно осматривали подъезды и окна. Две молодые женщины, испуганно прижавшиеся друг к другу, казались им неопасными. Время от времени кто-то из всадников в мундирах улыбался им, наклонял голову, как бы в знак приветствия, и ехал дальше.

– Да это те же солдаты, что сражались за императора и отечество! – гневно произнесла Тилли. – Теперь они стреляют в своих.

Элизабет тоже разозлилась. Разве мало было пролито крови? Как оказалось, все еще были люди, любившие солдатскую профессию и не желавшие от нее отказываться. И не важно, где они сражались – во Франции, в России или у себя на родине. Им, похоже, было все равно.

Переулок заполнила конная пехота. На другой стороне площади шли бои. Наконец Тилли поняла, что скорее всего молодые рабочие отгородили боковую улочку баррикадами. Они яростно сражались с солдатами: шла ожесточенная стрельба, было слышно, как раздавались резкие команды, орудия готовились к бою.

– Они же не будут бросать гранаты, – тяжело вздохнула Элизабет. – Ну не в центре же нашего прекрасного Аугсбурга. В переулках полно невинных людей. Женщин и детей…

Они услышали, как позади них щелкнул ключ в замке и кто-то чуть приоткрыл входную дверь. В сумерках подъезда Элизабет различила продолговатую мужскую фигуру и бледное лицо с остроконечной бородкой.

– Фрау фон Хагеманн, фройляйн Бройер, входите скорее. Это я, Сибелиус Грюндиг. Входите, входите. Пока они не начали стрелять…

Тилли понятия не имела, кто этот человек, но Элизабет хорошо его знала. Это был фотограф, которому папа раньше часто давал работу. Он сделал для Мельцеров кучу семейных фотографий и, кроме того, рекламные проспекты для фабрики…

– Господин Грюндиг? Извините, я сначала не узнала вас в темноте. Большое спасибо…

Он провел их по узкому коридору в свою мастерскую, предложил присесть и позвал жену с дочерью, чтобы те помогли дамам.

– Ужасно… говорят, в Оберхаузене убито уже десять человек, – печально вздохнул Грюндиг, он уже заколотил окна и запер дверь своего ателье.

– Если они придут сюда… боже упаси, – стонала фрау Грюндиг, – Они разобьют и разнесут все в щепки.

– Вам надо пройти через сад и перелезть через стену, – сказала слепая девочка. – Затем вниз по склону горы до вала. У церкви Святой Урсулы перейти узкий мостик и идти дальше в луга…

Лиза удивленно посмотрела на нее. Девочка чуть приподняла голову и улыбнулась. Ее глаза были прищурены, но даже так можно было разглядеть бледные зрачки.

– Я часто ходила по этому пути, когда была маленькой, – тихо пояснила она. – И до сих пор вижу перед собой каждый дом и каждый булыжник. И зеленые луга, и ручейки…

– Она права, госпожа, – подтвердил Сибелиус Грюндиг. – Войска скоро перекроют центр города, и тогда вы не сможете попасть на виллу. Мы, конечно, приютим вас, но мы сами не знаем, пощадят ли нас…

Тилли бросила на Лизу умоляющий взгляд, но та все еще колебалась, раздумывая, не дойти ли все-таки до ратуши, чтобы вступиться за Себастьяна Винклера. Она принадлежала семье Мельцеров, хотя вряд ли мюнхенские офицеры знали почетных граждан Аугсбурга…

– И чего ты ждешь, Лиза? – теребила ее Тилли.

– Ну ладно…

Они никогда не забудут свой побег из города в то светлое пасхальное воскресенье. Как две бродяжки, они пробирались через старый садик, где на грядках уже дал побеги зеленый лук, а на кустах смородины показались первые нежно-зеленые листочки. Сохранившаяся со времен Средневековья стена осы́палась и покрылась мхом. Преодолев эту преграду, они начали прокладывать свой путь через сплетение многочисленных улочек, потом шли вниз по горе Юденберг к городскому валу. Они были далеко не единственными, кто спасался бегством. Повсюду можно было встретить беженцев – с ящиками и чемоданами в руках, с тележками, в которых сидели маленькие дети, с тачками, в которых умещался весь их скарб. Они непрерывно вздрагивали от стрельбы, от пулеметных очередей, то нарастающих, то снова стихающих. Несколько раз им казалось, что они слышат грохот разрывающихся снарядов, глухие взрывы, за которыми следовали пронзительные крики.

Около монастыря урсулинок они пересекли ров и направились по полю в промышленную зону. Было жутко холодно, туфли их промокли насквозь, а пальто были забрызганы грязью. Надо же было ввести войска именно в пасхальное воскресенье, когда люди собирались в церковь и надевали на себя свою лучшую одежду.

У бумажной фабрики им едва удалось спрятаться за стеной, как навстречу вышел отряд всадников. Им пришлось довольно долго стоять на холоде и ждать, пока по мощеной дороге в город не проехал последний задержавшийся офицер. Только тогда они смогли осуществить свой последний на этом нелегком пути марш-бросок.

– Скорее бы в горячую ванну, – застонала Лиза, когда они вошли в парк виллы. – Августа должна немедленно наполнить нам ванну. Это единственное, о чем я еще могу думать…

Тилли никак не отреагировала, лишь хмыкнула про себя. Это было самое разумное из того, что Лиза выдала за сегодня.

38

Гамбург, 3 мая 1919 года

Уважаемая фрау Мельцер,

я пишу эти строки по поручению вашего мужа Пауля Мельцера, моего доброго друга и товарища. Мы попали в плен к русским в апреле прошлого года под Севастополем и были отправлены в лагерь в Екатеринбург в Уральских горах. Не буду описывать вам подробно все обстоятельства нашего плена – Пауль не раз оказывал мне помощь и спасал мою жизнь. Месяц назад вместе с другими заключенными меня отправили в Германию – не могу сказать, почему выбор пал на меня. Я пообещал своему другу Паулю Мельцеру, как только смогу, отправить весточку его семье. Пауль в бодром состоянии, плечо его начинает заживать, температура обязательно скоро спадет. Он всем вам передает сердечный привет, особенно своей дорогой жене Мари и своим деткам Додо и Лео. Когда он поправится, то сможет отправиться в долгое путешествие по железной дороге, так что он тоже вернется на родину.

С приветом – неизвестный Вам

Юлиус Лебин,

торговец колониальными товарами в Пиннеберге / Гамбург.

– Боже мой, – вздохнула Алисия, смахивая с глаз слезы. – Какое счастье, наконец-то мы получили весточку, хоть и не самую радостную.

Мари думала так же. Как долго они ничего не знали о судьбе Пауля! Ни писем, ни открыток, только короткое извещение руководства армии о том, что солдат Пауль Мельцер находится в русском плену. Теперь они знали, по крайней мере, что он был ранен и находился под Екатеринбургом, на Урале. Уральские горы – Мари сразу нашла их в атласе – располагались к востоку от Москвы, но это была еще не Сибирь.

– Как жаль, что Лиза и Китти не пришли на завтрак и ничего еще не знают, – с сожалением произнесла Алисия. – Мне совсем не нравится, что наша семейная жизнь как-то распадается. Сейчас все приходят и уходят когда захотят, и я чувствую себя как в вокзальном ресторане!

И нельзя сказать, что она была неправа. Китти уже несколько дней занималась своей выставкой, устраиваемой у директора Вислера, и это занятие настолько поглотило ее, что она забывала про завтрак. Лиза вместе с несколькими дамами из благотворительного общества опекала участников Республики советов, которые были арестованы и теперь ждали суда.

– Скоро прибудет Роза с тремя малышами, мама, – утешила ее Мари. – И здесь непременно все оживет, и у тебя не будет причин горевать по ушедшим временам.

Алисия улыбнулась и сказала, что внуки действительно были для нее отрадой. В первую очередь Додо, которая с утра до вечера болтала без умолку, задавая массу вопросов – часто очень смешных, иногда удивительно глубокомысленных и в большинстве своем довольно разумных. Лео до сих пор не слишком хорошо умел говорить, он ограничивался теми вещами, которые обязательно хотел иметь, и именно их он произносил довольно громко. Хенни тем временем лепетала что-то на своем непонятном языке, который могли правильно растолковать только Китти и Роза. Зато у нее была необыкновенно очаровательная улыбка – интересно, и от кого она ей досталась?

– А папа уже на фабрике?

Алисия аккуратно сложила письмо и протянула его Мари.

– Да, он ушел ни свет ни заря. Если увидишь его, передай ему письмо. Иоганн молчит, ничего не говорит про Пауля, но я уверена, что все свои надежды он возлагает на него.

Мари кивнула и взяла письмо. Да, пора было идти, в коридоре уже послышались веселые детские голоса. Мари радостно кивнула Алисии и пожелала ей приятного и не слишком утомительного утра.

Как и раньше, на улицу можно было выйти только через зимний сад, но лазарет доживал свои последние дни, о чем Элизабет и – особенно – Тилли очень сожалели. Мари же, напротив, восприняла это как знак надежды и новых начинаний. Четырех долгих и страшных лет войны было с них достаточно, наконец-то можно надеяться, что орудия замолчат, что больше не будет новых жертв, а военнопленные скоро вернутся на родину. Лишь бы все и правда так сложилось!

Во дворе Мари встретила Гумберта – тот открыл капот автомобиля и залез под него.

– Одну секунду, госпожа, – сказал он и, убрав стойку, закрыл капот. – Сейчас поедем.

Она сделала рукой жест, как бы прося его не суетиться. В такую погожий день она с удовольствием пройдется пешком.

– Скажите, пожалуйста, Гумберт, – начала она, подойдя к нему поближе и делая голос тише. – Тут до меня дошла одна странная новость. Возможно, это ошибка, поэтому я уже сейчас приношу извинения за то, что интересуюсь…

Гумберт словно окаменел и посмотрел на нее так виновато, что в вопросе, собственно говоря, отпала необходимость. Ну конечно же это был он, их дворецкий Гумберт Седльмайер, которого Эрнст фон Клипштайн видел на сцене кабаре. Молодой человек прекрасно изображал бывшего императора и даже императрицу, вызывая смех всего зала. Еще фон Клипштайн рассказывал, что одна дама в зале, сидящая на три места слева от него, просто задыхалась от смеха.

– Значит, вы выступаете в кабаре?

– Это… это была… это была только проба, милостивая госпожа. Вообще-то я вовсе не собирался этого делать, но господин Штегмюллер, директор кабаре, сказал, что сначала он хотел бы узнать, могу ли я выступить перед публикой. И тогда… тогда… я поддался уговорам.

Мари была не в восторге от этой новости. Хотя… если честно, с самого начала было ясно, что в этом странном молодом человеке таятся необычные таланты.

– Я не сержусь на вас, Гумберт, – сказала она, улыбаясь. – Но вы, конечно, знаете, что дворецкий, выступающий в кабаре, не может работать на вилле. Вам придется принять решение относительно того, кем вы хотите быть.

Сглотнув пару раз, Гумберт затараторил, что бесконечно благодарен семье Мельцер, что чувствует себя здесь как дома и вообще не представляет, что когда-нибудь покинет виллу. Он искренне попросил ее не рассказывать о произошедшем Мельцерам. Фройляйн Шмальцлер тоже не стоит беспокоиться из-за этого пустяка.

– Пока я буду молчать, – пообещала она. – Однако если ваше имя аршинными буквами появится на афише, я ничего не смогу Вам гарантировать.

– Нет-нет, милостивая госпожа. Это было в первый и последний раз. Я больше никогда не буду выступать, клянусь вам…

Мари сделала вид, что верит ему, и направилась в сторону улицы. Весна уже вступила в свои права. Если апрель был холодным и негостеприимным, то первые теплые майские дни творили настоящие чудеса. На клумбах зацвели примулы и анютины глазки, на деревьях появились нежно-зеленые почки. Китти на днях уверяла, что можно услышать, как с тихим глухим звуком распускаются почки на буковых деревьях. Густав и его дед уже начали высаживать на грядках свою рассаду.

Вид фабричных зданий охладил позитивный настрой Мари. Цеха, крыши и фасады административных зданий за годы войны стали еще более серыми и мрачными, чем раньше, во многих местах со стен осыпалась штукатурка, оконные рамы покосились. Денег на ремонт или покраску не было. Положение было отчаянным не только из-за участившихся забастовок: на бумажные ткани почти не было спроса, на рынке снова появились хлопок и шерсть, но они были слишком дорогими, и выпускать их было нерентабельно.

– Доброе утро, господин Грубер!

– Доброго вам утра, фрау Мельцер! Господин директор уже спрашивал о вас. К слову, вы видели, что на лугах зацвели ландыши?

– Да, ландыши и одуванчики!

– О да, одуванчики никогда не переведутся, фрау Мельцер. Они будут цвести и тогда, когда мы все будем лежать в сырой земле…

Старый сторож уже много лет подряд не брал ни одного выходного дня, он продолжал работать, даже когда на фабрике бастовали. Мари улыбнулась ему и направилась через двор к входу.

Только в двух из шести цехов шла работа, но и там большинство станков простаивало. Выполнялись последние заказы: бумажные ткани для пошива рабочей одежды, мешки для картофеля, настенные покрытия для бюро – это была идея Мари, и некоторое время обои для служебных помещений действительно неплохо продавались. Однако торговые барьеры были сняты, и дешевые ткани из Англии и Индии наводнили немецкий рынок.

Несмотря на тяжелое положение, они старались предоставить работу хотя бы какой-то части своих рабочих, в первую очередь тем, кто вернулся с войны и хотел бы занять свое прежнее рабочее место. Наверху, в административных помещениях, все письменные столы пустовали, а секретарши Хофманн и Людерс делили между собой одно место.

– Господин директор ожидает вас, фрау Мельцер. Кажется, он немного взволнован.

Это было преуменьшением: Иоганн Мельцер сидел багровый от гнева. Он налил себе – вероятно, для успокоения нервов – сливовицы местного разлива и выпил ее с величайшим презрением. В довершение бед случилось еще одно печальное событие: все его запасы французского коньяка и шотландского виски закончились.

– Ну наконец-то ты пришла! – прорычал он, обращаясь к Мари. – Вот, прочти это. Нет, сначала сядь, тебе понадобится стул.

Он взял со стола отпечатанное на машинке письмо и протянул его ей таким жестом, будто это была грязная тряпка.

– Из Америки… Гринвилл… А где это? – спросила Мари, спокойно присев и взглянув на бланк.

– Где-то в центре Соединенных Штатов, где текстильная промышленность существует уже много лет. Ну? Дошло?

Сначала Мари ничего не поняла. Письмо было написано на корявом немецком, но суть его быстро стала ясна.

…Поэтому мы очень заинтересованы в приобретении патентов на ваши совершенно выдающиеся машины. Особенно те, которые предназначены ткать ткани с рисунком, а также сельфакторы, чтобы прясть различные нити. Несколько лет назад некоторые из наших специалистов имели возможность убедиться в надежности машин. Мы уверены, что достигнем соглашения. В Германии – мы знаем – тяжелое экономическое положение, но у нас есть уверенность в том, что скоро мы наладим хорошие деловые отношения.

Подписано

Джереми Фальк

Главный директор

Иоганн Мельцер присел на край письменного стола и налил в стакан еще немного прозрачной жидкости. Он пил, наблюдая за реакцией Мари на письмо.

– Они дали экспертную оценку нашим машинам? – удивилась она. – Когда это было?

– Еще до войны, – ответил он, едва сдерживая гнев. – Осенью 1913 года, если я не ошибаюсь. Да, это было в то время, когда ты приехала на виллу.

Она подняла на него глаза и увидела, что его гнев на мгновение угас. Мельцер улыбнулся. Как раз в то время она пришла в его дом работать посудомойкой. Он ненавидел эту худенькую девочку с огромными черными глазами и одновременно боялся ее. Она подвергла его чудовищной пытке и чуть не свела в могилу, заставив столкнуться лицом к лицу с темной стороной его существа. Он был повинен в том страшном конце, который постиг ее родителей, – это была вина, которую он не хотел признать на протяжении нескольких десятилетий. А что теперь? Теперь она была его опорой, единственной, кто его понимал, кто всем своим существом был на его стороне.

– Значит, этот Джереми Фальк хочет купить патенты на изобретения моего отца? – уточнила она, прищурившись, потому что не была уверена в правильности своих предположений. – Но… есть ли на них вообще какие-либо патенты?

Иоганн Мельцер покачал головой. В то время отец Мари разрабатывал машины, и потом их собирали на фабрике. Позже он многократно совершенствовал их, внося данные обо всех изменениях, наряду с другими открытиями, в свои чертежи. Однако потом в течение многих лет никто не мог найти их – они пропали без вести.

– Я знаю, папа. Все эти годы они были у тебя под носом, но, к сожалению, ты не мог их увидеть!

Мельцер набросился на нее: сейчас не время подсмеиваться над ним. В любом случае, ее отец никогда не передавал свои изобретения в патентное бюро, да и сам он, после того как появились чертежи, не подал заявку на патент.

– Значит, практически каждый мог бы построить такую машину?

Мельцер хитро ухмыльнулся. Для этого человеку нужно было не только заполучить записи, но и суметь прочитать их, потому что у Якоба Буркарда – с позволения сказать – был отвратительный почерк. Его чертежи были понятны только специалистам.

– Есть еще одна возможность это сделать – демонтировать некоторые машины, – добавил он. – По сути, от других подобных их отличают лишь незначительные улучшения. Однако улучшения эти настолько гениальные, что эффект от их внедрения колоссальный.

Мари протянула ему письмо и, пожав плечами, заметила, что не понимает, почему он так расстроился. Если господа американцы хотели купить патенты, то, к сожалению, им не повезло. За отсутствием товара сделка не может состояться. Все. Точка.

Мельцер на мгновение пристально посмотрел на ее лицо. Он был разочарован тем, что Мари осталась спокойна. Разве она не заметила коварство этих надменных типов? В Германии ситуация с экономикой была сложной… Естественно, американцы понимали, что, находясь в затруднительном положении, люди вынуждены хвататься за любую соломинку. Это была подлейшая попытка шантажа.

– Давай не будем больше об этом, папа! Забудь. У меня есть новости получше.

Она вынула из кармана жакета письмо от торговца колониальными товарами Лебена и передала его Иоганну. Алисия была права – выражение его лица сразу смягчилось, вся ярость и вся ненависть по отношению к этому злобному миру тут же исчезли. Как сильно, должно быть, он беспокоился о Пауле.

– Это письмо позволяет надеяться на лучшее, – наконец произнес он.

Больше ничего не добавив, он воткнул пробку в бутылку со сливовицей и поставил ее на место, в шкаф, – в ее помощи он больше не нуждался.

Мари направилась в бюро Пауля, где она успела устроить свое рабочее место. У нее было несколько новых идей по использованию бумажных тканей, но пока они не оформились в ее голове до конца, она держала их в секрете от свекра. А еще она получила письмо от одного изобретателя из Розенгейма, вернувшегося с войны, – тот якобы знал, как из глицерина и каких-то смол изготовить текстильное волокно. Возможно, он был просто чудаком, но папа был отчасти прав – в эти трудные времена нужно хвататься за любую соломинку. Она как раз вынула письмо из конверта, чтобы перечитать его еще раз, и тут в дверь постучала Людерс:

– Фрау Мельцер? Господин фон Клипштайн спрашивает, не найдется ли у вас для него пара минут…

Эрнст фон Клипштайн несколько месяцев занимался бухгалтерией фабрики, между тем два бухгалтера вернулись на свои должности, так что в его добровольной помощи больше не нуждались. После этого он постоянно заходил к ней в бюро со своими предложениями по улучшению положения фабрики. Почему он обращался не к ее свекру, а именно к ней, оставалось для Мари загадкой.

– Просите, фройляйн Людерс.

Как всегда, на миг он задержался в дверях, держа руку на дверной ручке, словно готов был ретироваться. Он с улыбкой посмотрел на нее, пристально изучая выражение ее лица, чтобы убедиться, что он пришел вовремя.

– У вас хорошие новости, Мари?

Ее всегда поражала та точность, с которой он улавливал ее настроение.

– Да, так оно и есть, – ответила она. – Входите и присаживайтесь.

Он закрыл дверь и подошел к креслам, расставленным специально для посетителей, но опустился на одно из них только после того, как села она. В его глазах было ожидание.

– Пришла весточка от Пауля. Он находится в лагере для военнопленных под Екатеринбургом на Урале.

Обрадовался ли Клипштайн этой новости? По крайней мере, он сказал, что искренне рад. Теперь можно ожидать, что и Пауль скоро вернется на родину. С минуту он молчал и казался подавленным. Может быть, его смутили ее сияющие глаза? Однако он знал, как сильно она любила своего мужа. Кроме того, она была уверена, что он считал Пауля своим лучшим другом. И все же…

– За последние недели я много размышлял, – сказал он тогда. – Я хотел бы сделать вам одно предложение, Мари.

«Опять, – подумала она. – Что он выдаст на сей раз, этот неутомимый помощник?» Она смотрела на него, на то, как он, скрестив ноги, сидел в кресле, прислонившись к спинке, и выжидающе глядел на нее. Он был совершенно не похож на того несчастного раненого, которого два года назад привезли в лазарет на виллу. Тогда он признался ей, что у него нет никакой надежды и он просто хочет умереть. Однако теперь, когда рана зажила и почти не ограничивала его подвижность, когда он хорошо перенес развод, Клипштайн, казалось, был полон сил и с готовностью строил планы на будущее.

– Ну говорите же…

Мари не сводила с него глаз, пока он излагал свою идею. Она поняла, что для него это было не только важно, но и очень серьезно.

– Как вы знаете, дорогая Мари, я оставил своей жене поместье со всеми землями, строениями, а также коневодческим заводом…

Он сделал небольшую паузу, и Мари тихо заметила, что это было чрезвычайно великодушно с его стороны.

– Разве поместье не было старым семейным владением?

– Так оно и есть, – подтвердил он. – Вот почему я определил моего сына единственным наследником. До тех пор одна половина усадьбы принадлежит моей бывшей жене и ее второму мужу в полном объеме. Однако и я не остался обделенным – мне удалось обналичить крупную сумму, которая находится на депозите в банке.

«Вы посмотрите, – подумала Мари. – Таким уж благородным и добрым, каким Эрнст казался на первый взгляд, он все-таки не был». Ну что ж, он был прав. Это было единственно разумное решение».

Он выпрямил спину, положил руки на мягкие подлокотники и с жаром продолжил:

– Экономическая ситуация в нашем многострадальном отечестве, как вы знаете, не такая уж радужная. Поэтому я боюсь, что мой счет в банке скоро сильно обесценится. В связи с этим я подумал о том, что имело бы смысл инвестировать его…

Мари поняла. Он хотел одолжить им денег, возможно, даже присоединиться к ним в качестве партнера и свежим капиталом оживить работу фабрики. Можно было бы закупить хлопок, хорошую шерсть, запустить производство, быстро составить калькуляцию, креативными узорами и расцветками привлечь новых клиентов и побить зарубежных конкурентов. Возможно, она даже осуществила бы свою мечту – открыть ателье по пошиву одежды, разрабатывать новые модели, наладить массовое производство и продажу своих дизайнерских творений…

– И конечно, в первую очередь я подумал о Мельцеровской ткацкой фабрике…

Он сказал это с такими интонациями в голосе, которые показались ей милыми и необыкновенно трогательными. Это прозвучало, как робкая просьба и уж ни в коем разе не как предложение, которое, по сути, было для фабрики неслыханной удачей.

– Это… это было бы, конечно, как нельзя кстати, – пробормотала она, все еще ошеломленная услышанным. – Но сначала вам надо основательно ознакомиться с ситуацией на фабрике и только потом принимать решение, пойдете ли вы на такой риск.

Он горячо заверил ее, что хорошо осведомлен о положении дел на фабрике, что знаком с бухгалтерией и что нынешняя плачевная ситуация объясняется исключительно нехваткой сырья, вызванной войной. Благодаря производству бумажных тканей – что было совершенно гениальной идеей – фабрика еще могла кое-как держаться на плаву, но сейчас им нужны новые инвестиции…

– И в какой форме вы хотели бы инвестировать?

Он снова откинулся на спинку кресла, спокойно свесив руки с подлокотников, и с невинным видом заявил, что это могли бы быть партнерские отношения. Например, «Мельцер & Клипштайн». Или даже просто «Мельцер & партнеры». В этом случае, наверно, нужно обратиться за юридической консультацией.

– Но я ни в коем случае не настаиваю на какой-либо внешней, формальной стороне дела, – заверил он, открыто глядя ей в лицо. – Для меня важна только тесная связь с семьей Мельцер. Общее будущее, деловое и личное. Это все, на что я хотел бы рассчитывать.

В ушах Мари это звучало как честное предложение, продиктованное дружбой и симпатией. Однако пойдет ли на это ее свекор, она точно сказать не могла. «Мельцер & Клипштайн» – вряд ли ему это понравится…

– Сначала я хотел бы поговорить с вами, – настойчивым тоном произнес Эрнст фон Клипштайн. – Для меня очень важно, чтобы вы, дорогая Мари, согласились на мое предложение. Надеюсь, вы не поймете меня превратно. Я ни в коем случае не хотел бы сделать что-то, что вам не понравится или что вы вообще воспримите как навязчивость…

Его голубые глаза сейчас приняли совсем другое выражение. Они словно пытались пронзить ее – с мольбой, с надеждой, с настойчивостью мужчины, который выбрал женщину и никогда не оставит ее. В одно мгновение она поняла, из чего исходило его великодушное предложение и как ей следовало вести себя с ним.

– Позвольте мне быть откровенной, дорогой Эрнст…

Он поднял брови и весь как-то напрягся. В самом деле, он готовился к этому визиту – на нем был новенький, с иголочки, костюм с цветком в петлице.

– Я прошу об этом, Мари!

– Хорошо. – Она глубоко вздохнула. – Лично я против вашего предложения, но последнее слово в этом вопросе, конечно, не за мной.

– И все же…

Держался он превосходно. Они еще немного поболтали о весенней погоде и о все еще не заключенном мирном договоре, который бы окончательно положил конец войне. И только когда он открыл дверь, полагая, что она не смотрит на него, Мари увидела потухший взгляд его глаз. Ее мучила совесть. Повинуясь инстинкту, она не только сделала несчастным милейшего человека, но и, по всей вероятности, нанесла ущерб ткацкой фабрике Мельцера.

39

– О, ненавижу ездить на трамвае, – проворчала Элизабет, выходя с Тилли на Кенигсплац. – Этот запах дегтя, грязь и давка. И подножка такая высокая, того гляди ноги переломаешь…

Тилли взяла ее под руку и сказала, что по сравнению с их «прогулкой» несколько недель назад – сначала через весь Старый город, а потом еще по болотистым лугам – поездка на трамвае просто сущая роскошь.

– Только не напоминай мне об этом!

Они свернули направо и двинулись вдоль Аннаштрассе, время от времени останавливаясь у скупо украшенных витрин. Нет, все было далеко не так, как тогда, до войны. Раньше магазины были просто завалены всевозможными товарами, витрины в центре города по вечерам были ярко освещены, работали рестораны, открывались небольшие театральные сцены, проходили оперные представления и летние концерты в городском саду…

С унылым видом они рассматривали единственный экспонат в магазине сантехники: изящный белоснежный унитаз. Он слегка запылился, поскольку до сих пор не нашел покупателя. И неудивительно – цены росли день ото дня, и никто не знал, к чему это приведет.

– И это при том, что можно купить почти все, – раздраженно заметила Тилли. – Только, к сожалению, не все могут это сделать. Тому, кто имеет деньги, на черном рынке доступно все, что душе угодно.

Они прогулялись еще немного. Вид высоких, одетых в весенний наряд деревьев немного успокоил их. Как можно было не радоваться тому, что проклятая война закончилась? Подобно тому как природа постоянно обновляется, страна и ее люди воспрянут духом и возродятся.

– Себастьян хотел, чтобы все было по-другому, – не могла удержаться Лиза. – Он хотел справедливости. Никто не должен голодать, но и никто не должен кататься как сыр в масле. За это он сейчас сидит за решеткой, как будто совершил преступление. А ведь кто-то вторгся в наш прекрасный Аугсбург с солдатами и вооружением.

Тилли сжала ее руку, призывая успокоиться. К сожалению, не всегда и не все в этом мире справедливо. По крайней мере, сейчас ситуация в городе была стабильная, а войска из него были выведены.

– Они наверняка скоро выпустят его, Лиза.

Элизабет глубоко вздохнула. Она несколько раз пыталась навестить Себастьяна Винклера в тюрьме, но тщетно. Она передала ему еду, одежду и обувь. Получил ли он все это, она не знала. Она даже послала к нему адвоката Грюнлинга, но тот объяснил ей потом, что господин Винклер, к сожалению, неисправим и поэтому он ничего не может для него сделать.

– И даже если они наконец отпустят его, – с горечью произнесла Лиза. – Как он будет зарабатывать себе на жизнь? Ведь приютом сейчас управляет Мария Йордан.

Это стало новостью для Тилли.

– Что, Йордан теперь директор приюта? Для бывшей камеристки это просто неслыханный взлет.

– Ты, наверное, хотела сказать, что это катастрофическая ошибка – назначить ее на эту должность! – взорвалась Лиза. – У них же была возможность оставить эту мегеру, Папперт. Ах, Тилли! Себастьян был для детей и отцом, и заступником, и любящим воспитателем…

Тилли постепенно надоедало нытье Лизы:

– Что с тобой? Тебе действительно не стоит беспокоиться о господине Винклере, Лиза. Да учителя везде с руками оторвут, уж где-нибудь он найдет себе работу…

Лиза молчала. Конечно, Тилли была права, во многих профессиях вообще не было мужчин: их либо унесла война, либо они вернулись домой калеками. На Максимилианштрассе они сидели в ряд с протянутой рукой. Хотя Себастьян потерял ногу, он мог работать, и это было его большой удачей. Только здесь, в Аугсбурге, он, конечно, не получит должность учителя. Кроме того, их с Клаусом развод все еще не был оформлен. Майор Клаус фон Хагеманн провел последние дни войны в госпитале в Восточной Пруссии, и с тех пор от него не было никаких вестей.

– Возможно, его уже давно нет в живых, – однажды сказала Китти, пожимая плечами. – Ну, тогда тебе и развод не понадобится.

Китти, ее младшая сестра. Как сильно она изменилась за последние четыре года. Из дерзкой избалованной девчонки она превратилась в любящую жену и мать. После смерти Альфонса все считали, что она впадет в меланхолию, но произошло чудесное превращение куколки в красивую бабочку – она стала художником. Элизабет не знала, восхищаться Китти или злиться на нее. Так или иначе, во многом ее сестра осталась верна себе. Особенно в своих бессердечных выходках, от них она так и не отказалась.

– Мы уже пришли, Лиза. Посмотри – там уже стоят три, нет, четыре автомобиля. На выставку Китти и правда едут люди…

Лиза вгляделась и узнала Гумберта, который помогал какой-то даме выйти из машины. Это была мама? Нет, это была фрау фон Зонтхайм, мать ее подруги Серафины. Настроение Элизабет улучшилось. Так приятно было снова увидеть Серафиночку. Бедняга потеряла на войне отца и одного из братьев…

– А вот и неутомимый Киппи, – шутливым тоном произнесла Тилли. – Какой же милый парень. Он привез сюда твоих родителей и Мари.

Они встретились у входа в большой многоквартирный дом на Карлштрассе и тепло поздоровались. Какая чудесная весна! Боже, как пышно цветет сирень. Это точно добрый знак…

– А вы видели вишневые деревья на лугах? – спросил фон Клипштайн, предложив Тилли руку, им надо было подняться на второй этаж, где находилась квартира директора Вислера. – Они все словно окутаны белой пеной.

– Да. – Она улыбнулась. – Если пчелы хорошо потрудятся, мы соберем много-много вишни и будем печь вишневые пироги.

– Как приятно встретить юную даму, обладающую практическим умом.

– А вот и нет, – засмеялась она. – Печь пироги – занятие не для меня, я предоставлю его другим.

Наверху в квартире их встретила одетая во все черное и увешанная жемчугом госпожа директор Вислер. Она показалась Тилли ужасно экзальтированной – она лично приветствовала всех посетителей, каждый раз восторгаясь тем, что у нее есть такие милые друзья, любящие искусство. Двое домашних слуг – один из них был Гумберт – разносили на серебряных подносах шампанское. Фон Клипштайн не хотел успокаиваться, пока Тилли не взяла хотя бы наполовину наполненный бокал.

– За художника нужно пить только настоящее шампанское, фройляйн Бройер, а ваша золовка истинный художник. Должен сказать вам, что я в восторге.

Тилли знала большинство картин Китти, но вынуждена была признать, что теперь, развешанные в рамах по стенам, они производили еще большее впечатление. В первую очередь поражали силуэты города с бескрайним небом, покрытым облаками. Да, Китти умела рисовать небо. Гневные мрачные скопления облаков, нежные барашки, подернутые легкой дымкой, серые завесы, разорванные бурей, глубокий, насыщенный темно-синий небосвод…

– Тилли, моя дорогая! Как хорошо, что ты пришла! Ты привезла с собой маму? Нет? Ах, как жаль. Ей все-таки нужно выходить из дома… Боже мой, Тилли. Я уже продала три картины. А мы даже не начали… Молодой человек, вон там, с красным прыщиком на носу и в очках с никелевой оправой, – он из газеты…

Китти была еще более веселой и обворожительной, чем когда-либо. Короткие волосы развевались при каждом повороте головы, время от времени она резким движением убирала их за ухо, где они никак не хотели оставаться. Все в ее наряде было элегантным: и узкая юбка – о боже, она едва прикрывала колени, и безумно дорогие шелковые чулки, и ослепительно белые туфли…

– Ах ты боже ты мой! – взволнованно воскликнула она и побежала. – Господин Кохендорф – как долго мы не виделись. Ваша супруга? Приветствую вас. А знаете, детьми мы прозвали его «голодный Герман». Ах, какими же мы были смешными и глупыми…

Тилли медленно двигалась по комнатам с наполовину наполненным бокалом в руке и внимательно рассматривала картины Китти. Их было много, целая лавина произведений искусства. Чтобы разместить их все, Вислеры сняли со стен свои собственные картины. Какие же все-таки разные были изображения. Жуткие рыбьи головы – а может, это были ящерицы-монстры? – аккуратно нарисованные тонкой кистью. Были и раки, и крысы, а на одной картине свились в клубок какие-то отвратительные паукообразные существа. Тилли содрогнулась. Интересно, и кто захочет купить такую картину? Ее можно повесить разве что в столовой, где соберутся непрошеные гости. В более поздний период Китти рисовала прекрасные, залитые солнцем пейзажи. Это было прошлым летом, когда она со своим мольбертом бродила по парку.

– Мои дорогие, уважаемые гости и друзья! – донесся из салона голос госпожи директора Вислер. Тилли не могла ее видеть, но ее звонкий голос был слышен даже в самом дальнем углу квартиры. В отличие от своего мужа, молчаливого ученого, директора гимназии, госпожа Вислер любила быть на виду. Разумеется, она не упустила возможности произнести панегирик в честь молодой художницы, к тому же она сама проявила такую самоотверженность, предоставив ей свои помещения.

– Это уникальный талант, мои дорогие друзья, клянусь вам: скоро имя Катарины Бройер будет известно во всей империи…

Тилли в душе забавлялась. Госпожа директор Вислер, похоже, в эйфории от восторга совсем забыла, что они уже живут в республике. Император находился в изгнании в Голландии – поговаривали, что он рубил там деревья.

– Все началось на Монмартре, в маленькой комнатке под крышей. Да, в Париже – в те времена, когда еще царил мир и искусство чувствовало себя на улицах города, как дома…

– Невероятно, – прошептала Лиза, подойдя с Серафиной к Тилли. – Художница с Монмартра. Поистине, эта женщина может превращать солому в золото!

Серафина фон Зонтхайм довольно прохладно поздоровалась с Тилли и сразу же потащила Лизу в соседнюю комнату, где собралась небольшая группа из ее знакомых. Тилли видела, как они перешептывались друг с другом, но затем, увидев Лизу, быстро замолчали.

Все еще было больно оставаться невинной мишенью для всех этих людей, потерявших свои деньги в результате краха банкирского дома Бройера. По этой причине ее мать почти не выходила из дома, она отвергала даже самые благонамеренные приглашения Мельцеров. Это было несправедливо. Ни она, ни ее мать не знали о положении дел в банке. А ее отец был мертв. Может, их хотели обвинить и в этом?

– Эти грандиозные пейзажи, залитые солнцем и словно окунувшиеся в теплое золото, – живая симфония надежды и всепобеждающей красоты. Посмотрите только на этот экспрессивный мазок…

Тилли действовала на нервы эта напыщенная речь госпожи, и она пробралась поближе к двери, чтобы сбежать в коридор. Там ее и перехватил Эрнст фон Клипштайн, который как раз собирался войти.

– Вы же еще не уходите? – тихо спросил он. – Было бы очень жаль. Я с нетерпением ждал возможности прокатить вас на своей машине. Госпожа Мельцер приглашает всех нас на ужин.

Наверное, Мари дала ему это задание, она ведь всегда обо всех заботилась. Тилли была благодарна ей за это. Было приятно знать, что у нее есть друзья, которые ей верны.

– Нет-нет – я просто хотела немного отойти в сторону, – успокоила она его. – Не люблю быть в центре внимания, здесь, у дверей, мне удобнее…

Он остался с ней, потягивая шампанское из своего бокала и объясняя, что чувствует себя в точности так же. Он тоже из тех, кто не любит блистать на публике, а предпочитает держаться особняком, пропуская вперед других.

Тилли было трудно расслышать его тихую речь, потому что голос госпожи Вислер заполнял собой все помещения. В то же время она была удивлена тому вниманию, что Клиппи сейчас уделял ее персоне, потому что все его близкие знали, что он влюблен в Мари. Может быть, она отвергла его и теперь он искал ей замену, хоть и кратковременную? Эта мысль забавляла ее. Бедняга, как он только умудрился так безнадежно влюбиться?

– Думаю, это была фрау фон Хагеманн, которая рассказала мне о вашем призвании, дорогая Тилли.

– О моем… призвании?

Он смущенно улыбнулся, видимо, испугавшись, что сказал глупость.

– О вашем интересе к медицине. Был даже разговор о том, что вы хотели стать врачом.

Ах, вот откуда дул ветер. О чем только не рассказывала Лиза. А Тилли думала, что это ее тайная мечта.

– К сожалению, это нереально. Сначала я должна сдать экзамены на аттестат зрелости, а уж потом закончить учебу…

– И что вам мешает это сделать? – простодушно спросил он.

Она как раз хотела осторожно намекнуть, что такое образование требует финансовых средств, которых, к сожалению, в доме Бройера сейчас не хватает, но вместо этого ее взгляд остановился на опоздавшем посетителе, который в этот момент как раз входил в комнату. Она была так ошеломлена, что замолчала.

Откуда она знала этого человека? Он был одет совершенно в не подходящую для данного случая одежду: на нем был не вечерний костюм, а поношенный серый пиджак и помятые, растянутые на коленях коричневые брюки. Может, художник? На это намекали и его густые черные вьющиеся волосы, и короткая густая борода. Он приближался к распахнутым дверям салона, где госпожа Вислер как раз произносила последние фразы своего панегирика. Там он остановился, немного вытянул шею, чтобы увидеть что-то за головами стоявших перед ним гостей, затем взял бокал шампанского с подноса, который поставили рядом с дверью.

– Чудаковатый тип, – тихо заметил фон Клипштайн. – Наверняка пришел сюда затем, чтобы бесплатно перекусить и выпить бокал шампанского…

В следующее мгновение появилась чья-то хрупкая фигура и увлекла за собой в коридор фон Клипштайна, а вместе с ним и Тилли, поскольку та стояла рядом с ним.

– Умоляю тебя, Клиппи! – взволнованно прошептала Китти. – Он должен немедленно покинуть квартиру. Пойдите к нему и скажите ему об этом. Сейчас же. Если его увидит папа… или тем более мама…

Фон Клипштайн понял, о ком она говорит, только когда она указала пальцем на незнакомца.

– Но почему? Кто это? Не могу же я, сударыня, прогнать человека, которого я совершенно не знаю. Тем более в чужой квартире.

– Пожалуйста, Клиппи! Я сейчас умру, если вы этого не сделаете. Я сейчас упаду, прямо здесь, на этот персидский ковер…

Китти дрожала всем телом, так что с ней мог случиться не дай-то бог нервный срыв. И вдруг до Тилли дошло.

– Пойдемте. – Она взяла фон Клипштайна за руку, чтобы отвести его на несколько шагов в сторону.

– Но что… почему…

– Это Жерар Дюшан. Вы понимаете? Француз, с которым Китти когда-то сбежала…

Он удивленно уставился на нее, потом перевел взгляд на человека в потрепанной одежде, который сейчас стоял, прислонившись к двери, и пил шампанское.

– Возможно, он был в плену у немцев, а сейчас возвращается во Францию…

– Боже милостивый! – воскликнул фон Клипштайн и кашлянул. – Как же неловко. Ну хорошо, я не хочу разочаровать дам.

Он подтянулся, коротким кивком дал понять Китти, в смятении смотрящей на него, что выполнит ее желание, и пересек коридор. Затаив дыхание, Тилли и Китти следили за происходящим.

Дальнейшее выглядело вовсе не столь театрально, как они ожидали. Фон Клипштайн обратился к Дюшану, тот повернулся к нему с вопросительным жестом. Фон Клипштайн слегка поклонился – очевидно, представившись ему, Дюшан тоже назвал свое имя, а затем спокойно выслушал то, что произнес его визави.

– И о чем они говорят? – простонала Китти. – Почему он не уходит? О, мои нервы. Клиппи чересчур дружелюбен. Он просто должен выставить его за дверь. Немедленно!

– Пссс, Китти. Он намного умнее – он не хочет привлекать внимание, так ведь?

– И как он мог так поступить со мной? – плаксиво пролепетала она. – Именно сегодня, в столь важный для меня день. Является, как злой дух. Тень прошлого. Он сделал это специально. Только чтобы оскорбить меня…

В салоне стало оживленно. Оратору бурно зааплодировали, и все подняли бокалы, чтобы чокнуться за молодую художницу.

– Фрау Бройер? Где же вы? Где наш художник?

Тилли схватила подругу за руку и подтолкнула ее в нужном направлении. В тот момент, когда Китти увидела столько обращенных на нее взглядов, на ее лице засияла блаженная улыбка.

– Здесь! – радостно воскликнула она, подняв указательный палец в воздух, как будто она была в школе. – Здесь. Я здесь. Счастливая и гордая. Готовая к любым подвигам… О, я люблю вас всех.

Тилли с улыбкой наблюдала за ее триумфальным шествием в гостиную, где госпожа Вислер по-матерински прижала ее к груди, пролила слезы умиления и затем произнесла тост в ее честь:

– За нашу юную художницу, отпрыска аугсбургской семьи и дочь моей самой дорогой подруги Алисии…

Когда Тилли вернулась в коридор, Жерар Дюшан уже ушел. Эрнст фон Клипштайн с огорченным выражением лица стоял у двери, но, казалось, снова засветился от счастья, увидев вернувшуюся Тилли.

– Бедняга, – сказал он. – Мне было жаль его выпроваживать. Он действительно был в плену и только вышел на свободу.

– Но что ему здесь было нужно?

Он пожал плечами. Наверно, он увидел плакаты и прочитал на них имя Китти.

– Очевидно, он все еще питает к ней какие-то чувства. Представьте себе, Тилли: он спросил, правда ли, что ее муж погиб.

– Ах, – пробормотала Тилли. – И что вы ему ответили?

Клипштайн оставил вопрос без ответа. Вместо этого он предложил ей свою руку и повел ее в салон:

– А как насчет шампанского, Тилли? Должны же мы выпить за нашу художницу.

40

Маленькая Додо зажала уши обеими руками и скривила лицо. В вестибюле виллы барабанили молотком и стучали, убирали и передвигали всевозможные предметы, кричали и орали.

– Рооооза! – завопила Хенни, протягивая обе ручки, чтобы ее подняли. Роза Кникбайн выполнила желание малышки. Девочка была сверхчувствительна к шуму, и было ошибкой подниматься наверх через холл. Дождь снова залил дорогу в саду, и нужно было просушить и натереть кремом три пары детской обуви…

– Лео! Сейчас же иди ко мне! Убери этот молоток. Разве ты не слышал?

Лео неодобрительно посмотрел на свою няню. Ясно, что она сейчас опять испортит ему все удовольствие. Он с трудом поднял молоток, приложив при этом все свои силы, и был удивлен – как это работники так ловко орудуют этой тяжелой штуковиной, словно пушинкой.

– Лео! Не-е-е-т!

Роза шла слишком медленно: ей нужно было сначала поставить Хенни на пол, прежде чем она смогла схватить его. Лео использовал это время, чтобы ударить увесистым молотком по одной из железных деталей, прислоненных к стене, но сделал это неуклюже. Молоток выпал у него из рук, ножка железной, выкрашенной в белый цвет кровати соскользнула, за ней последовали две других, и все это с грохотом разлетелось по полу. Две коробки с постельным бельем и шерстяными одеялами, сложенные на полу, покачнулись, но остались на месте.

– Лео! Ради бога! Лео! Где ты?

У Розы чуть не разорвалось сердце. Мальчик оказался под железными кроватями? И они раздавили его? Он мертв? Или изуродован на всю жизнь?

Лео присел на корточки рядом с устроенным им беспорядком и громко закричал, глядя перед собой. Он продолжал выть, пока Роза ощупывала его, ведь он мог пораниться, и в отчаянии спрашивала, что у него болит. Голова? Живот? Ножка?

– Буэээээээ!

Подбежали два работника – посмотреть, что случилось, и сказали, что малыш еще хорошо отделался. Они ловко поставили обе верхние и нижнюю часть кровати к стене, посоветовав Розе лучше смотреть за малышами.

– Здесь работают! – прокричали они ей вслед, когда вместе с тремя воющими детьми она направилась к лестнице. – Здесь не детская площадка!

По широкой парадной лестнице навстречу ей шла Мари Мельцер, собиравшаяся на фабрику. С другой стороны подбежали Элизабет фон Хагеманн и испуганная громким ударом и детским криком фройляйн Шмальцлер.

– Что он опять натворил? – Мари взяла своего мальчика на руки. Лео прижимал заплаканное лицо к ее свежевыстиранной белой блузке, выдавливая слоги, которых никто не понимал:

– У… хэ… хэ… фи… ауаааа!

Лиза подняла рыдающую Хенни – свое маленькое солнышко, свою сладкую девочку – на руки.

– Как ты только могла, Роза! – возмутилась она. – С детьми могло случиться бог знает что!

– Да ничего же не случилось, – скулила Роза. – Лео плачет только потому, что испугался.

– Нет, – возразила Мари. – У него в пальце заноза. Видите?

– О, боже…

Фройляйн Шмальцлер сказала, что у каждого ребенка есть ангел-хранитель, который защищает его от бед, на что Роза тихо добавила, что ангелу-хранителю Лео приходится трудиться днем и ночью. Мари с большим трудом оторвала от себя плачущего Лео и передала его няне. Ей помогло обещание, что наверху его ждет бабушка с медовым печеньем.

– Весь в нашего отца! – вырвалось у Лизы, когда няня с тремя малышами ушла.

Взглянув на мокрые пятна на своей блузке, Мари добавила, что, может быть, Лео похож на ее мать.

– Я мало что о ней помню, – с улыбкой сказала она. – Но говорят, что у нее была железная воля.

– О, среди Мейдорнов тоже были особы, которых на мякине не провести, – вставила фройляйн Шмальцлер. – Я часто вспоминаю то время, когда еще жила в поместье в Померании, а барон фон Мейдорн, царство ему небесное, командовал полком…

Лиза в мыслях уже опять окунулась в работу. Деревянные перегородки, к счастью, уже убрали, а зимой их порубят на дрова для печи. Быстрее бы уж пришли грузовики и увезли кровати и матрасы! Их хотели распределить по больницам, а оставшееся бесплатно раздать нуждающимся семьям. Красный Крест собирал постельное белье и шерстяные одеяла, а также ведра, ночные горшки, тазы, чашки с носиками и деревянные костыли. Все эти вещи сейчас складывались перед входом.

– Эта была благословенная работа, – вздохнула Элеонора Шмальцлер, заглянувшая в холл. – Но сейчас я ни о чем так не мечтаю, как еще раз увидеть этот прекрасный холл в его первоначальном виде.

Лиза считала так же. Через несколько дней все будет готово. Однако прислуге придется еще потрудиться: одна уборка чего стоит. А роскошный инкрустированный пол – в каком он ужасном состоянии…

– Что вы имели в виду, говоря «еще раз», фройляйн Шмальцлер? – поинтересовалась Мари. Домоправительница по-прежнему держалась ровно, но за последние месяцы она страшно похудела, и на ее руках проступили толстые синеватые вены. Элеоноре Шмальцлер вот-вот должно было исполниться семьдесят.

Экономка посмотрела на Мари и Элизабет своими умными серыми глазами. Ее взгляд все еще был проницательным и, казалось, мог проникнуть в душу человека. На эту удивительную способность не повлияло даже то, что радужная оболочка ее глаз в последнее время помутнела.

– У вас хороший слух, фрау Мельцер, – произнесла она и примирительно улыбнулась. – Вы помните наш первый разговор тогда? Прошло почти пять лет с тех пор, как на вилле появилась робкая субтильная девочка, которая стала помощницей на кухне. О, я сразу поняла, что в вас было что-то особенное. И я была права.

– Тогда я просто трепетала перед могущественной домоправительницей, – с улыбкой вспомнила Мари.

– А сегодня? – спросила Элеонора Шмальцлер.

– Сегодня я по-прежнему считаю вас ответственным человеком, во многом благодаря стараниям которого держится вилла. Невозможно представить, как бы мы без вас…

– Ну что ж, – сказала Элеонора Шмальцлер. – Мы с вами понимаем, что пришло время прощаться.

Мари молчала, и Элизабет тоже. Конечно, они понимали это. Они не раз говорили с Алисией о фройляйн Шмальцлер. Мельцеры были готовы предложить ей выйти на пенсию и остаться на вилле. Кроме того домика, где жила Августа со своей семьей, было еще два небольших строения. Одно из них они могли бы отремонтировать для нее. Там были две небольшие комнаты, печное отопление, кухня, чердак, маленький садик. В случае необходимости она могла бы посещать виллу и по-прежнему сидеть вместе со всеми за кухонным столом…

– С нашей стороны прощание не предвидится, фройляйн Шмальцлер, – известила ее Элизабет.

Элеоноре Шмальцлер нравилось, что о ней думали господа. Когда Мари описывала ей, что они планировали для нее сделать, ее глаза светились счастьем. Она была безмерно благодарна этой семье, была тесно привязана ко всем им, как будто это были ее родные.

– Все-таки я приняла решение покинуть Аугсбург, дорогая фрау Мельцер…

Элизабет сделала испуганное лицо.

– Вы хотите покинуть нас? – воскликнула она. – Но вы не можете так поступить с нами, фройляйн Шмальцлер. Вы же всегда были здесь, сколько я себя помню!

– Годы пролетели незаметно, фрау фон Хагеманн. Я не помолодела.

– Ах, ну что вы! Вы выглядите ослепительно. Только немного устали от работы в лазарете, но с ним теперь покончено.

– Да, всему есть конец, – спокойно произнесла Шмальцлер. – Осенью я еду к своему племяннику в Померанию, туда, откуда я родом. Это там, где поместье фон Мейдорнов. Я скопила денег, так что смогу поддержать семью моего племянника. Знаете, меня очень тянет туда, в те края. Вы наверняка их помните, ведь раньше вместе с братом и сестрой вы проводили там, в усадьбе матери, все лето…

Лиза бросила на Мари беспомощный взгляд. В Померанию она хочет! Однако разве не здесь, на вилле, где она жила и работала более тридцати лет, был ее дом? Кроме того, несколько недель назад умер мамин брат, дядя Рудольф, и тетя Эльвира подумывала о продаже поместья.

– Конечно, помню, – кивнула она. – Там очень здорово, но все-таки вы должны хорошенько все обдумать, фройляйн Шмальцлер. Поместье скоро перестанет принадлежать фон Мейдорнам, а семья вашего племянника…

Она ощутила руку Мари на своей руке и замолчала. О чем же она говорила? Фройляйн Шмальцлер приняла решение, и Лиза достаточно хорошо знала домоправительницу, чтобы понять, что решение это она хорошо обдумала.

– Если позволите, сейчас я вернусь к своей работе, – произнесла Шмальцлер таким тоном, как будто вообще ничего не произошло.

– Ну конечно, фройляйн Шмальцлер…

Мари глубоко вздохнула. Надо было посоветоваться с семьей, поскольку сразу несколько слуг хотели покинуть виллу. Гумберт собирался поехать в Берлин и взять с собой Ханну. Августа со свои мужем планировали купить в их парке участок земли и открыть садоводческое хозяйство. А теперь еще и домоправительница…

– А может, это и не так уж сложно – найти новых служащих, – задумалась Лиза.

– Это-то не сложно, – тихо ответила Мари. – Вопрос только в том, сможем ли мы им платить. Ситуация на фабрике сейчас далеко не радужная. Нам придется как-то осторожно дать понять маме, что в будущем, вероятно, придется обходиться меньшим числом слуг.

Элизабет кивнула. Бедная мама, ей будет нелегко отказаться от привычного статуса. Во всяком случае ей и самой хотелось как можно скорее получить учительское образование, чтобы не сидеть на шее у семьи.

– Ну пока… – бросила Мари, торопливо сбегая по лестнице. Лиза смотрела ей вслед: золовка шла, лавируя между коробок и кроватей, затем задержалась на минуту и перекинулась парой слов с Тилли и наконец открыла створку красивой резной двери.

Там, за дверью, стояла дама. Вероятно, она позвонила в колокольчик, но из-за шума в холле ее никто не услышал. Лиза сразу узнала старомодную черную шляпу с плюмажем и костюм из темно-зеленого бархата. Зеленый зонтик с черной кружевной каймой тоже был ей знаком.

Риккарда фон Хагеманн, казалось, очень спешила. Она мимоходом поздоровалась с Мари Мельцер и в следующую секунду понеслась по холлу в сторону Элизабет.

Лиза сразу ощутила внутри какое-то неприятное чувство. Она не видела своих родственников больше года, точнее, с той злополучной ссоры с Клаусом в их бывшей квартире на Бисмаркштрассе. С тех пор она больше никогда не заходила в эту квартиру и не платила за нее. Не хотела ли Риккарда фон Хагеманн предъявить ей неоплаченный счет? Ее охватило страшное предчувствие. Не придется ли ей опять платить по долгам родственничков?

Риккарда фон Хагеманн остановилась в нескольких шагах от Элизабет и, опершись на закрытый зонтик, с нескрываемым презрением посмотрела на нее:

– Ну что ж, пришло время, – сказала Риккарда. – Ты решила нарушить брачный обет – и теперь должна обговорить с моим сыном все детали.

Элизабет уставилась на нее. В этой женщине было что-то, что делало ее похожей на вечную предвестницу несчастья. Стоит посмотреть только на ее лицо – сколько упреков написано на нем! «Нарушить свой брачный обет…» Подумать только, какие высокие нравственные устои.

– Я бы с удовольствием, – призналась она. – Но я даже не знаю, где он.

– Вчера утром он вернулся в Аугсбург и пока живет у нас.

– Прекрасно, – холодно проговорила Элизабет. – Тогда я сообщу об этом своему адвокату. Господин доктор Грюнлинг договорится с ним о встрече…

– Я думаю, будет лучше, если ты сама поговоришь с Клаусом!

Казалось, это было очень важно для нее, она закивала, и перо на шляпе заколыхалось. «Ага, – подумала Лиза. – Теперь она, вероятно, надеется, что ее распрекрасный сын своим шармом и красноречием сможет отговорить меня от развода».

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Я встречусь с Клаусом только в суде. И это будет наша последняя встреча.

Глаза Риккарды сузились, она поджала губы. Что это было – гнев? Или что-то другое? Неужели Элизабет только что лишила ее последней надежды?

– Я бы хотела, Элизабет, чтобы ты встретилась с ним лично!

Что-то в этой фразе заставило ее насторожиться. Какой же все-таки упрямой была эта женщина. А может быть, Клаус сам послал ее? Этого Элизабет и представить себе не могла. В чем бы она ни упрекала своего мужа – но все-таки он был не из тех, кто послал бы свою мать решать за него его проблемы.

– Мне очень жаль, дорогая Риккарда, – сказала Элизабет с наигранной вежливостью. – Но я не исполню твое желание. А теперь я была бы очень рада, если бы меня больше не беспокоили…

Риккарда резко выдохнула. Она что, дрожала? В воздухе над шляпой по-прежнему колыхалось перо.

– Я… прошу тебя, Элизабет, – выдавила она. – Я очень тебя прошу. И ради тебя тоже. Возможно, когда-нибудь ты сильно пожалеешь о своем жестокосердии…

Это звучало ужасно пафосно, и Лиза была твердо убеждена, что это не что иное, как игра. И все-таки она заколебалась, ведь никогда раньше свекровь ни о чем ее не просила. А потом… что такого было в том, чтобы снова увидеться с Клаусом? Это все равно ничего не изменит, но, может быть, у нее получится договориться с ним мирно.

– Подожди минутку. Я схожу за жакетом и зонтом.

Однако зонт не потребовался, потому что Гумберт понял, что дамы собираются уйти, и спросил, не подвезти ли их. Лиза разрешила. Она прекрасно знала, что он ищет любой удобный случай, чтобы увильнуть от малоприятных работ в холле, и она хотела дать ему передышку.

– Не на Бисмаркштрассе. Свернешь налево. Там, внизу, еще раз налево…

«Ага, – подумала Элизабет. – Значит, с дорогой квартиры все-таки съехали. Ну да, без денег невестки, похоже, квартплату они уже не тянули, не говоря уже о скопившихся долгах».

Риккарда велела Гумберту остановиться вблизи Мильхберга, и Элизабет попросила его подождать ее в машине. Она не собиралась задерживаться.

Новое пристанище фон Хагеманнов находилось на третьем этаже узкого здания, приютившегося среди других многоквартирных домов. Это место жительства никак не соответствовало статусу знатной семьи, но, вероятно, вполне подходило их финансовым возможностям. В коридоре навстречу им выскочила серая полосатая кошка. Зашипев, она бросилась мимо них в переулок. В подъезде пахло щами и заплесневелыми дровами. Дверь в уборную на лестничной площадке между этажами была приоткрыта, когда они проходили мимо, петли ее заскрипели. Перед дверью квартиры на третьем этаже Элизабет пришлось сделать глубокий вдох: во-первых, из-за того, что она запыхалась, а во-вторых, из-за отвратительных запахов в доме. Риккарда фон Хагеманн достала из кармана жакета связку ключей и открыла дверь.

– Иди сюда и жди в коридоре, пока я не позову, – распорядилась свекровь.

Элизабет уже раскаивалась в своей уступчивости. Почему она позволила уговорить себя прийти сюда? Теперь она стояла, словно брошенная вещь, в этом вонючем коридоре и должна была следовать указаниям свекрови. Ей это нужно? Ах, безмозглая курица, опять попала в ту же ловушку…

В соседней комнате, где скрылась Риккарда фон Хагеманн, послышались голоса. Элизабет вздрогнула. Несомненно, это был Клаус. Каким же он был спокойным, он говорил очень медленно и совершенно равнодушным тоном. Она была поражена. В конце концов, ему предстоял разговор с женой, решившей развестись с ним. Все-таки она ожидала, что он будет хоть немного обескуражен. Однако, казалось, теперь она стала абсолютно безразлична ему. Наверно, у него уже были другие планы, может, та юная барышня в Бельгии уже ждала помолвки…

Дверь открылась, и Риккарда фон Хагеманн жестом пригласила ее войти. Не глядя на нее, Элизабет обвела взглядом маленькую гостиную и обнаружила там свои шторы и изящный комод, тоже раньше принадлежавший ей. Потом она увидела и своего мужа. Он стоял возле окна, повернувшись к ней спиной.

– Клаус, – позвала его мать. – Посмотри-ка, я нашла нож для разрезания писем…

Элизабет поняла смысл этих слов только позже, ведь в следующую секунду она оцепенела от ужаса и вообще была не в состоянии о чем-либо думать. Клаус обернулся.

Его лицо было похоже на маску лилового цвета, испещренную темными линиями. Рот стал совсем безгубым, на месте носа виднелся один огрызок, глаза глубоко запали в глазницы. Череп тоже был местами обожжен, а некогда покрытая волосами кожа головы представляла сплошную розовую рану.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы понять, что мать обманом заставила его показать себя посетительнице. Узнал ли он ее? И видел ли он вообще? Или ослеп?

– Что это значит, мама? Зачем ты это делаешь? – вырвалось у него. – Я же говорил тебе, что никого не хочу видеть…

Элизабет пришлось прислониться к дверному проему, она дрожала как осиновый лист. Что это? Кошмарный сон? Чудовищный ночной кошмар?

Он снова повернулся, и она увидела, как он закрыл руками свое обезображенное лицо.

– Ну что, теперь ты довольна, Элизабет? – произнес он с горькой иронией. – Разве провидение не наказало меня сполна? Страшила-соблазнитель. Человек в железной маске. Разве не романтично? Найдутся ли дамы, которые могут влюбиться даже в таких мерзких уродов, как я…

Его плечи дрожали. Он плакал? Или смеялся? А может, он трясся в истерике?

– Прекрати… – нахмурилась она. – Оставь этот цинизм. Мне… мне бесконечно жаль.

– Побереги свою жалость – она мне не нужна. Увидимся в зале суда, моя дорогая. И больше никогда. Никогда больше. Вот видишь, все так, как ты хочешь…

Элизабет не знала, что ответить. В ее душе разом все смешалось – от ужаса, жалости и отвращения до чувства вины и тысячи других ощущений. Едва держась на ногах, она сделала несколько шагов назад, затем остановилась в коридоре, едва дыша, будучи не в силах взять себя в руки.

– Я только хотела, чтобы ты это знала, – сказала Риккарда фон Хагеманн, закрывая дверь в салон. – А теперь уходи!

41

Рано утром Алисия Мельцер заметила, что холл виллы никогда раньше не излучал столько красоты и света, как после ремонта. Последние ящики вывезли, деревянные перегородки разобрали, а хозяйственным помещениям, служившим в лазарете процедурной и больничной палатой, вернули их первоначальное назначение. Позавчера маляры освободили изрядно подпорченные стены от привинченных к ним полок и крючков и нанесли на них новый слой краски. Алисия посоветовалась с Китти и Мари насчет цвета, и, немного подискутировав, они сошлись на нежном светло-зеленом. Он создавал иллюзию весенней свежести, прекрасно сочетаясь с картинами в золотых рамах, резными шкафами из дуба и двумя комодами, над которыми висели овальные зеркала. Все женщины семьи Мельцер имели обыкновение, уходя, смотреться в них.

Сегодня днем Густав и Гумберт развесят картины и расставят мебель, но перед этим надо тщательно очистить и обработать специальным маслом пол, чтобы инкрустации на нем вновь обрели прежнюю свежесть.

– Вы драите здесь впереди, а я начну там! – командовала Августа. – И смотрите у меня, не поцарапайте мрамор. – Ханна поставила рядом с собой ведро и тут же получила взбучку: – Ставь полегче. Иначе появятся царапины и разводы. И мыть надо не шваброй, а тряпкой, и аккуратненько, на коленях…

– Может, мне и поцеловать этот драгоценный пол? – проворчала Эльза, предусмотрительно захватившая с собой коврик для своих чувствительных коленок.

– Псссст, Эльза, – прошептала Ханна. – Госпожа Шмальцлер идет.

Эльза, которая была храброй, только когда ей ничто не угрожало, пожала плечами и направилась со своим ведром к дверям террасы. К Шмальцлер она уже не выказывала никакого уважения, поскольку та скоро уходила на пенсию.

– Гумберт? – позвала домоправительница. – Разлейте это средство по трем маленьким флакончикам и раздайте дамам. Его можно использовать только при сильном загрязнении, следует втирать очень осторожно и потом смыть чистой водой…

Раздался звонок. Гумберт взял средство и пошел открывать дверь посыльному. Он отнес стопку писем в кухню, где они предварительно сортировались, а затем поставил перед Ханной флакон с чудодейственным средством.

– Вот! Найди там, в чулане, три пустых пузырька и разлей. И… ах да, вот тебе письмо… Ага, из Петрограда!

Ханна вытерла руки о фартук, сунула письмо себе в блузку, затем взяла бутылку с густой белой жидкостью и побежала с ней в чулан. Закрыв за собой дверь, она включила свет – лампочка на потолке слабо освещала забитые до отказа полки.

Из Петрограда… Но на сей раз адрес был напечатан на машинке. Ханна Бебер. Почему писали Бебер, а не Вебер? Пальцы у нее распухли от воды, и ей потребовалось некоторое время, чтобы вскрыть конверт. Затем пришлось сделать паузу, потому что сердце застучало так сильно, что у нее закружилась голова. Увы, он наверняка разозлился, что она не приехала. Она пыталась отправить ему письмо, но на почте ей сказали, что адрес неполный. Между тем за тысячу рублей ей хотели дать в банке всего три марки и пятьдесят пфеннигов, поэтому она предпочла сохранить рублевую купюру. Как сувенир.

Она так неловко вырвала письмо из конверта, что один уголок оторвался. Когда она развернула его, буквы расплылись у нее перед глазами. Буквы, напечатанные на машинке. Разной толщины. Букву «е» было почти не видно, зато «о» проделало в бумаге дырку. В левом верхнем углу был указан ее адрес, а с другой стороны дата: 8 мая 1919 года.

Фройляйн Ханна Бебер

Аугсбург

Дом Мельцера, вилла

Провиантбах

Германия

Уважаемая Ханна Бебер,

настоящим письмом сообщаю вам, что с сегодняшнего дня я больше не буду поддерживать с вами никаких контактов.

По просьбе моих родителей я женюсь на молодой русской женщине и всеми своими силами буду служить Российской Федеративной Советской Социалистической Республике.

С глубоким уважением

Григорий Жуков, офицер Советской Армии.

Под последней строкой стояло имя Григория, написанное чернилами кириллицей. Она смотрела на эти короткие строчки, перечитывая их снова и снова. Никаких контактов… молодая русская женщина… Советской республике всеми своими силами… Преодолев первый приступ боли, она сказала себе, что все в порядке. В любом случае у нее не было намерения ехать в Петроград. Молодая русская женщина… Вообще-то, ей ни к чему было это знать. Почему он написал ей об этом?

Она подняла листок, держа его против света. В тех местах, где была напечатана буква «о», сквозь дырку падал яркий свет лампочки. Если у Григория была пишущая машинка с немецкими буквами, тогда почему он написал свое первое письмо от руки? И почему он вдруг стал так хорошо изъясняться по-немецки? Во всем письме не было ни единой ошибки. Кроме этой глупой описки в фамилии – «Бебер».

Вдруг ее осенило: Григорий не мог написать это письмо. Его написал кто-то другой и заставил его подписать. Сделал ли он это добровольно или его вынудили? В ее голове рождались дикие фантазии. Вот Григорий в тюрьме, его руки и ноги закованы железными цепями. Вот Григорий, истекающий кровью, лежит на полу без сознания. В это время страшный голос произносит: «Если ты женишься на этой немецкой шлюхе, то тебе конец. Немцы жгли наши деревни, убивали крестьян, насиловали женщин…»

– Ханна? – из холла раздался голос Августы. – Куда ты запропастилась, лентяйка? Ты что, думаешь, мы всю работу сделаем одни?

– Уже иду! – крикнула она. – Только разолью средство…

– Что она сказала? – проскрежетала Эльза, которая в последнее время плохо слышала.

– Она сидит в кладовке и читает псалмы!

Ханна вложила письмо в конверт и сложила его несколько раз так, чтобы оно уместилось в кармане, затем спрятала его, чтобы при первой же возможности сжечь. Она разлила вонючую мутную жидкость по трем пузырькам, а когда раздавала их, поймала на себе недовольные взгляды.

– И на это тебе понадобилось столько времени?

Не ответив, она принялась за работу. Она была рада драить сейчас эти грязные мраморные плитки, с остервенением отдаваясь делу и отгоняя от себя все мысли. Если черные разводы не исчезали, она добавляла белой кашицы и отчищала проблемное место до блеска. Ей нравился инкрустированный на полу узор. Почти такой же, как на коврах наверху, в господских покоях. Бесконечная череда ромбов и звезд, кружков, завитушек, прямоугольников – в них можно было просто затеряться.

К одиннадцати пол был отмыт и блестел: слой нанесенного потом льняного масла еще тщательно протерли старыми тряпками. На кухне Брунненмайер приготовила кофе и бутерброды, которыми все могли подкрепиться перед предстоящей работой.

– С ума сойти! – воскликнула Августа, хлопая в ладоши. – Пришла Йордан. Госпожа директор приюта «Семи мучениц» оказывает нам честь своим визитом.

Ханна предпочла бы остаться наедине с Гумбертом, потому что он был единственным, кому она могла выплакать свое горе. Однако сегодня у Гумберта было словно шило в заду: вечером он выступал в кабаре. По его словам, это должно быть действительно большое выступление. Сольный номер на целых двадцать минут.

– Разве я могу забыть своих старых друзей, – произнесла Мария Йордан, перед которой уже стояла чашка кофе с молоком. – Ведь здесь, на вилле, я прослужила добрых пятнадцать лет…

Остальные подсели к ней, передавая кофейник из рук в руки. Мария Йордан похвалила их работу – пол в холле блестел так, как никогда прежде. Потом она поинтересовалась, правда ли, что фройляйн Шмальцлер уходит на пенсию.

– Ну конечно правда! – Августа определила экономку, которая могла бы ответить сама. – Если поторопишься, то сможешь еще побиться за пост домоправительницы, Йордан.

Эльза хихикнула, а Брунненмайер бросила на Августу укоризненный взгляд. Такое нельзя говорить даже в шутку!

– Спасибо, – язвительно отреагировала Йордан. – Я вполне довольна своей нынешней должностью и не думаю менять ее. Это такая благодарная работа…

– Бедные детки, – тихо пробормотала Эльза. – Они же не могут дать отпор.

– Война сделала сиротами бесчисленное количество детей, – невозмутимо продолжала Йордан. – Такие приюты поистине благое дело, которое делает церковь. Если бы вы знали, какие печальные судьбы у этих бедняжек, как их жалко…

Все слушали ее, не переставая удивляться, как же хорошо она знает своих подопечных. Один мальчик потерял отца на войне, и мать его умерла от горя; одну девочку отдала в детский дом тетка, потому что новый любовник положил глаз на маленькую племянницу…

– Так важно дать этим детям хорошее нравственное воспитание.

– Вы как раз та, кто сможет это сделать, – сухо заметила Брунненмайер.

Йордан на мгновение замолчала и испытующе посмотрела на повариху. Поскольку та больше ничего не сказала, Йордан заявила, что будет стараться изо всех сил.

– Только смотри, чтоб с тобой не случилось то же, что и с твоей предшественницей, – усмехнулась Августа. – Ведь Папперт все еще сидит за решеткой.

Мария Йордан проигнорировала это замечание – она потянулась за вкусным бутербродом с ливерной колбасой, который Брунненмайер украсила мелко нарезанным маринованным огурчиком.

– Если вы так заняты, фройляйн Йордан, – хмуро посмотрела на нее экономка, – тогда откуда у вас время сидеть тут с нами за перекусом? А кто сейчас заботится о ваших подопечных?

Мария Йордан, медленно и с явным наслаждением прожевав померанскую ливерную колбасу, сообщила, что ей надо уладить кое-какие служебные дела и на виллу она заглянула всего-то на четверть часа. А за детьми сейчас присматривает добровольный помощник.

– Посмотрите-ка, – уколола ее Августа. – Добровольный помощник.

– И он конечно же молодой и смазливый, – ядовито заметила Эльза.

– Или, напротив, старый пень, хромой бодрячок, – вставил Гумберт свою остроту и поспешил тут же изобразить его, проковыляв по кухне на согнутых коленях и со скрюченной спиной. Все прыснули – Гумберт порой вел себя прямо как озорной ребенок!

– Ни в коем разе, – с ледяным спокойствием возразила Мария Йордан. – Это Себастьян Винклер, бывший директор. На прошлой неделе его выпустили из тюрьмы, тихо так, тайком, без лишней шумихи. И поскольку бедняга не знал, куда ему идти, я пристроила его в приют.

Ханна раскусила ее не сразу, Эльзе тоже потребовалось время, остальные были посмекалистей. Августа – на чью деликатность точно не стоило рассчитывать – выпалила:

– Мило дело, госпожа директор. Пусть бедняга потрудится ни за что ни про что, а ты в это время погуляешь да и кофейку попьешь.

– В конце концов, он ведь и спит, и ест в приюте. Да у него кроме рубашки ни гроша за душой, так что для него это просто везенье, – возразила Йордан и тут же прибавила, что приняла она его из чистой любви к ближнему, даже рискуя своим положением, ведь он, вообще-то, политический преступник.

– Вы и правда добрейшая душа, фройляйн Йордан, – сказала домоправительница, улыбаясь так дружелюбно, что никому и в голову не могло прийти, что в этих словах была скрыта ирония.

Бутерброды на большом блюде исчезали с поразительной быстротой. Августа сообщила, что они действительно купили участок земли, луг, что между двумя ручьями, до сих пор принадлежащий заводу Аумюле. Там сейчас, как и на многих других заводах, не крутилось ни одно колесо. А то, что ткацкая фабрика все еще работала, было чудом. Это была заслуга молодой фрау Мельцер: ей постоянно приходили в голову новые идеи. Вот сейчас там, вероятно, делали бумажные ткани, которыми можно было оклеивать стены.

Августа умолчала, что сначала они хотели приобрести кусок земли у Мельцеров, но получили отказ. Алисия Мельцер скорее отрезала бы себе мизинец, чем продала кусочек территории своего парка.

– Твой Густав много чего задумал, – высказала свое мнение Эльза. – Но справится ли он со всем этим на своей деревянной ноге.

– Уж лучше деревянная нога, чем деревянная голова, – злобно парировала Августа. – А через пару лет, глядишь, и пацаны с дочкой придут на подмогу.

– Ах да, Лизель. Ее крестная мать, фрау фон Хагеманн, тоже могла бы внести свою лепту. Она ведь была очень тронута тем, что ты назвала свою девочку в ее честь, – ядовито заметила Мария Йордан и потянулась за кофейником, чтобы налить себе еще полстакана. К сожалению, он был пуст, в ее чашку стекла только густая кофейная жижа.

Августа покраснела. Ни для кого не было секретом, что отцом ее Лизель был не Густав, а кто-то другой. Вероятно, и это обстоятельство питало ее надежду встать со своим садоводческим хозяйством на ноги и больше не зависеть от Мельцеров.

– У госпожи фон Хагеманн сейчас другие заботы, – парировала она.

– Он вернулся, так ведь? – как ни в чем не бывало спросила Йордан.

– Кто?

– Красавец-майор, с которым Элизабет хочет развестись.

– Ах, этот…

Августа утверждала, что толком ничего не знает. Это, мол, все слухи, а что там на самом деле происходит, известно только Богу.

Все взоры обратились к Гумберту: никто не был так осведомлен в этих делах, как он. Конечно, от остальных не ускользнуло, что на днях он отвозил Рикарду фон Хагеманн и ее невестку в город. Когда они позже спросили Гумберта, тот только сказал, что ждал на улице перед домом и ничего не слышал.

– Что, она так ничего и не сказала? И родителям тоже ничего? – любопытствовала Йордан.

Гумберт поднял брови и придал своему лицу индифферентно-надменное выражение, в духе английских дворецких.

– Не в моих привычках подслушивать господ, фройляйн Йордан, – съязвил он.

– Ах ты боже мой, – разозлилась Мария Йордан. – Ну ты просто идеальный дворецкий! Так чтишь конфиденциальность… Вот только у меня есть свои информаторы.

Она откинулась на спинку стула, одарив всех торжествующей улыбкой. Да, она-то знала кое-что, чего не знали другие, и была готова лопнуть от распиравшего ее желания поведать об этом остальным. Конечно же они сперва должны были хорошенько попросить ее об этом…

Однако тут поднялась фройляйн Шмальцлер и объявила, что перерыв закончен и всем пора браться за работу. Брунненмайер тоже встала, взяла кофейник и сделала Ханне знак отнести чашки и тарелки в мойку. Августа с Эльзой продолжали сидеть, их снедало любопытство. Гумберт тоже остался на своем месте – его совершенно не устраивало, что Мария Йордан рассказывает вещи, которые не обязательно знать всем на кухне.

– Смотри-ка. И что за информаторы? Шпионы? – усмехнулась Августа.

– Что за чушь! Ядвига рассказала мне. Ее вызвали к фон Хагеманнам, ведь она работала в лазарете медсестрой.

– А-а, Ядвига. Знаю. Сплетница из сплетниц.

– Так ты хочешь знать или нет?

– Ну, говори уже!

Мария Йордан на мгновение притихла, чтобы убедиться, что все ее слушают. Затем продолжила, игнорируя предостерегающие взгляды Гумберта.

– Он изуродован, – прошептала она. – Чудовищное зрелище. Череп мертвеца. Получил пулю в лицо. Волосы сгорели, нос снесло, глаза…

– Ну хватит! – крикнула Августа, закрывая уши. – Ты врешь, Йордан. Ты это все придумала, гадина!

– Можешь не верить!

Мария Йордан скрестила руки на груди, радуясь тому впечатлению, которое произвела своим известием. Почти все испуганно уставились на нее, только Гумберт смотрел осуждающе. Значит, он давно это знал. Вдруг Августа – ну кто бы мог подумать – начала рыдать. Посмотрите-ка! Красавчик Клаус, оказывается, нравился ей больше, чем всем казалось.

– Думаю, вам пора вернуться к своим обязанностям директора приюта, фройляйн Йордан! – сердито проговорила Элеонора Шмальцлер и добавила резким тоном:

– Впрочем, я бы не хотела больше видеть вас здесь.

Гумберт с огромным удовлетворением наблюдал за тем, как вытянулось лицо Йордан и как еще больше заострился ее подбородок. Не говоря ни слова, она поднялась, схватила свою шляпу и нахлобучила ее на голову.

– Желаю счастливого выхода на пенсию, фройляйн Шмальцлер. Уже не много осталось, не так ли?

С этими словами она повернулась, чтобы уйти. Слышно было, как она с грохотом захлопнула за собой дверь.

Августа все еще стояла, вся в слезах, ища глазами Гумберта. Он хотел бы увернуться от этого взгляда, но не осмелился.

– Неужели это правда? – с мольбой в глазах прошептала она. – Он кивнул, но ничего не сказал. – О боже! – простонала Августа, всхлипывая. – Только бы он ничего не сделал с собой! Ведь он не первый…

Она вытерла лицо рукавом и бросилась прочь из кухни.

Гумберт провел рукой по волосам и тряхнул головой, как будто хотел избавиться от неприятной мысли.

– Ну именно сегодня надо было прийти этой сплетнице, – проворчал он. – Испортила мне настроение. А мне выступать сегодня вечером. Ты ведь придешь, Ханна? И ты тоже, Фанни? Я оставил специально для вас два билета!

– Конечно, придем, Гумберт. И переплюнем через плечо…

Ханна воспользовалась моментом. Она подбежала к кухонной плите, открыла заслонку и бросила письмо в огонь.

– Но только через левое плечо, Ханна. И плюнуть нужно трижды. Тьфу-тьфу-тьфу…

42

В это утро Мари чувствовала себя совершенно разбитой. «Ничего удивительного», – подумала она, стоя в ванной перед зеркалом и рассматривая темные круги под глазами. Полночи она участвовала в дискуссии, а потом до утра не сомкнула глаз. Она причесалась и припудрилась, но лицо не очень-то посвежело. И откуда взялись эти морщинки на лбу? И вокруг глаз. Неужели в двадцать четыре она уже постарела?

«Пожалуй, от долгого ожидания», – подумала она. Во всем виновато неотступное, изнуряющее чувство тревоги за Пауля. Ранение в плечо. Потом лихорадка. Жив ли он вообще? Или его уже давно… Нет, не может быть, она не хотела в это верить.

Она заколола волосы на затылке и снова придирчиво посмотрела на себя в зеркало. Да нет же, она все еще была симпатичной. Когда вернется Пауль, он не заметит в ней никаких изменений и будет таким же влюбленным и нежным, каким он был всегда. Если только он вернется…

Она попыталась прыгнуть выше головы и, отбросив все свои сомнения, вызванные предложением Клипштайна, доложила о нем свекру. Иоганн Мельцер тотчас воспрял духом. Казалось, он давно втайне надеялся на финансовую поддержку со стороны Клипштайна. Ему не понравилось только, что тот хотел стать партнером. Вчера вечером в «мужской» гостиной разгорелись дебаты. Иоганн Мельцер вел речь о долговом обязательстве, фон Клипштайн же хотел получить право на совместное управление фабрикой. Мари пыталась выступить посредником. Обсуждалась и возможность превратить фабрику в акционерное общество, как уже давно сделали многие аугсбургские предприятия, однако обе стороны в конце концов поняли, что при теперешнем катастрофическом состоянии экономики подобная трансакция вряд ли целесообразна. Газеты пестрили сообщениями о «позорном мире», навязанном Германии в Версале. Кому нужны были все эти страдания и смерти? Зачем нужны были все эти жертвы? Весь этот героизм на благо отечества? Все было напрасно. Тот, кто должен был ответить за все бедствия, трусливо спасся бегством, оставив людей в нищете. Дело чуть не дошло до совершенно лишнего спора между ее свекром и фон Клипштайном, поскольку прусак несмотря ни на что хранил верность кайзеру и главному командованию армией, а фабрикант Мельцер в ярости заявил, что все они дураки и предатели. Людям навязали военный заем, сняли с них последнюю рубашку, даже свадебные кольца отняли, обманывая, что однажды вернут им все с прибылью, когда одержат победу над врагом и заставят его выплачивать репарации. И кто же выплачивает эти самые репарации? Сами немцы. А это означало, что немецкая экономика еще много лет не сможет оправиться и встать на ноги…

Под конец Мари разозлилась: «Для чего мы здесь собрались? – спросила она. – Чтобы поплакаться друг другу о том, что у немецкой экономики нет будущего? Если каждый в стране будет так думать, то сразу может спрятаться, как улитка, в свой домик и отбросить все начинания. Нет, именно сейчас нужны новые идеи, смелость, предприимчивость и – главное – приток свежего капитала». С ней согласились, именно это мужчины имели в виду, а она смогла это точно сформулировать. Фон Клипштайн поднял бокал за потрясающую женщину и добавил, что его друг Пауль может считать себя счастливчиком. Иоганн Мельцер, посмеиваясь себе под нос, сказал, что у его невестки «крепкая башка» и это ее идеи держали фабрику на плаву.

Мари слушала их и радовалась, что они наконец-то пришли к окончательному соглашению: название «Ткацкая фабрика Мельцера» остается, а фон Клипштайн становится партнером, получает зарплату и свою долю прибыли. Сделку скрепили рукопожатием, договорившись в ближайшие дни оформить и подписать все документы. Тогда наконец можно будет закупить столь необходимое сейчас сырье и запустить производство. Разумеется, Мари уже разработала новые современные образцы тканей, которые затем будут перенесены на печатные валки. С помощью этих новшеств у них появился шанс потеснить конкурентов.

Если бы это было так просто! После того как фон Клипштайн попрощался с ней, как обычно почтительно поцеловав ей руку, а Иоганн Мельцер поднялся к себе в спальню, разные тревожные мысли, словно стая птиц, закружились в ее голове. А что будет, если ткани не будут продаваться? Если затраты на производство сожрут всю прибыль? Если рабочие будут продолжать бастовать и требовать повышения заработной платы? Ну хватит – она запретила себе допускать столь мрачные мысли. В этот момент в коридоре показалась Китти. Мари конечно же знала, что золовка вместе с Лизой и Тилли была на представлении в кабаре, но Лиза уже давно вернулась.

– Мари? – прошептала Китти и подбежала к ней. – Нет, не может быть. Ты еще не спишь. Неужели ты до ночи вела дебаты с Клиппи и папой? Бедная моя Мари! Какая ты бледная и усталая…

Китти шла в одних чулках, держа туфли в руке, – очевидно, она надеялась проскользнуть в свою комнату незамеченной.

– Да, мы так долго вели переговоры… А ты? Откуда ты так поздно?

– Я? – спросила Китти, убирая короткие волосы за ухо. – Ты же знаешь, что я была в кабаре с Лизой и Тилли. О, Мари! Как жаль, что тебя не было с нами. Это было потрясающе! Наш Гумберт! Какой же он артист. Ты не поверишь, я сначала даже не узнала его… Он пародировал кайзера, нашего нового бургомистра… и даже саму Асту Нильсен, а она ведь была гвоздем программы.

Мари слишком устала, чтобы задавать разные вопросы. Собственно говоря, Китти была уже взрослой и могла позаботиться о себе сама. По крайней мере, она на это надеялась. А что касается Гумберта – что ж, похоже, они его потеряют. Это было довольно грустно, потому что все так прикипели к этому неординарному молодому человеку. Однако у него есть свое призвание.

– А потом ты была у Тилли? Как твоя свекровь, ей получше?

Китти непонимающе посмотрела на нее своими добрыми, честными глазами. Нет, она не была с Тилли. Ее отвезла домой Лиза сразу после спектакля, ведь у Гертруды Бройер был бронхит и к тому же больное сердце.

Мари ничего не сказала. От усталости у нее смыкались веки, но она видела, что Китти хочет ей что-то рассказать. Что-то, что Китти пренепременно должна была поведать, иначе она бы просто не успокоилась.

– Да, представляешь… после кабаре я еще кое-куда ходила.

– Да ну? В столь поздний час? Куда же еще можно пойти в это время?

Китти ангельски улыбнулась и объяснила, что в центре есть несколько очень приятных маленьких баров, где даже после полуночи можно выпить чашечку кофе и не только.

– Мы пили игристое вино. Даже шампанское…

– Мы?

– Да, конечно, – возмутилась Китти, удивляясь подобному уточнению. – Ты же не думаешь, что я ходила в бар одна?

У Мари теперь немного закружилась голова, может, оттого что ей страшно хотелось спать. А может, из-за беспокойства за Китти: ведь та может легко увлечься ветреной богемной жизнью, общаясь в разных барах с незнакомыми мужчинами.

– Ну, не делай такое лицо, Мари, – нежно прошептала Китти и погладила ее по щеке. – Моя дорогая Мари. Мой сердечный друг. Ведь ты единственная, кому я могу довериться…

«О боже, – подумала Мари. – За этим обязательно последует какое-то ужасное признание. Если бы я была уже в своей постели…»

– Я была там с… с Жераром, – прошептала Китти.

– С… с кем?

Мари не поняла. Китти и вправду говорила о Жераре Дюшане? Этого просто не могло быть…

– Но не подумай, что я сделала это специально, Мари… Это была чистая случайность. Он сидел в кабаре через два места от меня, разве это не забавно? И выглядел он гораздо лучше, чем на моей недавней выставке. Там он был такой растрепанный и оборванный, что можно было испугаться, приняв его за уголовника…

Жерар Дюшан заговорил с ней после представления и пригласил в бар на короткое свидание. Видимо, после выставки у госпожи директрисы Вислер он не выпускал ее из виду. Какая настойчивость, непостижимо. На что он надеялся? Он был французом – неужели он думал, что здесь его примут с распростертыми объятиями? Или просто рассчитывал на интрижку с очаровательной Китти?

– Он сильно изменился, Мари. О, он чуть не умер в лазарете, а на войне пережил столько страданий. Он сказал мне, что об этом невозможно рассказывать, это надо пережить самому. И представляешь – бедняга в пух и прах рассорился со своей семьей. Они лишили его наследства. Он остался без гроша в кармане, но моих денег не захотел брать, ни за что на свете. Он даже заплатил за шампанское. И нет… между нами, конечно, ничего не было. Да и не могло быть. Там были только маленькие столики и старомодная, обтянутая плюшем мебель отвратительного красного цвета…

У Мари еще больше закружилась голова. Ну все, на сегодня новостей достаточно.

– И что же теперь будет? Я имею в виду – с вами обоими.

Китти задумчиво улыбнулась и пожала плечами, мол, время покажет:

– Он сказал, что Альфонс Бройер замечательный человек. До войны Жерар время от времени имел дело с банкирским домом Бройера, вот откуда он его знал.

Мари импульсивно взяла ее за руки.

– Ты уже взрослая, Китти. Возьми свою жизнь в свои руки. Слушай свое сердце и поступай так, как считаешь нужным, но помни, что у тебя есть семья и маленькая дочь. И конечно, что мы все тебя очень любим.

– О Мари, моя единственная Мари…

Китти, всхлипнув, прижалась к золовке и прошептала ей на ухо, что она знала – Мари поймет ее, и, успокоившись, ушла наконец к себе.

Войдя утром в столовую, Мари застала за завтраком Алисию и Элизабет. Судя по выражению их лиц, разговор между ними был не очень приятным. Они изо всех сил постарались встретить Мари приветливыми улыбками.

– Доброе утро, моя дорогая Мари, – приветствовала ее Алисия. – Какая ты бледная. Что, эти двое вчера так тебя измучили?

– Наоборот, мама, – пошутила она. – Когда я покончила с ними, они замертво упали в свои постели.

Элизабет сняла скорлупу с конца яйца и посыпала его солью. Алисия улыбнулась шутке Мари и возразила, что все не так уж и плохо: Иоганн давно позавтракал и ушел на фабрику. Он даже не удосужился просмотреть «Аугсбургские новости».

– Это понятно, – заметила Элизабет, когда Мари уселась на свое место и развернула белую тканевую салфетку. – То, что сейчас пишут, не очень-то поднимает настроение. Все нападают на нашу бедную Германию, как стервятники.

– Если ты надеялась отвлечь меня от темы, то я вынуждена тебя разочаровать, – сказала Алисия. – Я остаюсь при своем мнении, Элизабет. Существуют определенные правила, которых должна придерживаться дама из хорошей семьи. Даже в наше время. В частности, она не должна ходить в такие заведения, как кабаре. А если и она и зайдет туда, то не одна, а в сопровождении господина.

Ах, вот откуда дул ветер. Мари потянулась за булочками, теперь они снова были в продаже, правда, стоили в четыре раза дороже, чем раньше. В общем, почти все дорожало с пугающей быстротой. Эрнст был совершенно прав – ни в коем случае нельзя класть деньги в банк…

– Но нас было трое, – возразила Элизабет.

– Это почти ничего не меняет, Лиза!

Мари поймала гневный взгляд Элизабет и уже собиралась вступиться за нее и примирить обеих, как вдруг Лиза не выдержала:

– Если хочешь знать, мама, то я была там с одним господином. Теперь ты довольна?

Опа! Мари разрезала булочку и намазала обе половинки джемом. Она сделала глоток кофе и молча ждала вопроса, который неизбежно должен был последовать.

– Могу ли я узнать, кто тебя сопровождал? Вообще-то ты все еще официально замужем за Клаусом фон Хагеманном, не стоит об этом забывать.

Лиза воткнула маленькую перламутровую ложечку в пустую яичную скорлупу так, что та осталась в стаканчике в вертикальном положении.

– Конечно, не забыла, мама. Если тебе вдруг интересно, я думаю об этом и днем и ночью. А вчера меня сопровождал господин Винклер.

Алисия глубоко вздохнула, весь ее вид говорил о том, что ей было что сказать по этому поводу. Однако вместо этого она налила себе кофе, взяла сливки и сахар и замолчала. Мари прекрасно знала, что́ Алисия думает о дружбе Лизы с учителем Себастьяном Винклером. Это не подобает ее статусу. Если женщина развелась с мужем из благородного сословия, она не должна пасть настолько низко, чтобы сказать «да» простому школьному учителю. Но, конечно, сегодня все по-другому. Молодые женщины мыслили «современно», носили короткие юбки и стригли волосы. И кому какое дело, что считает мать, которая, как беспощадно сказала на днях Китти, была родом из прошлого века.

– Что? Господин Винклер? – вскинулась Мари. – Тот, который управлял приютом «Семи мучениц»? Я слышала о нем много хорошего. Нашел ли он за это время новую работу?

– К сожалению, нет. Его не хотят брать ни в одну из здешних школ, поэтому ему очень плохо.

– Ну, да, – заметила Алисия. – Даже если господин Винклер, как говорят, обладает педагогическими способностями, у нашего государства есть веские причины отказать ему в работе.

Элизабет ничего не ответила. Спорить с родителями о политических взглядах было бесполезно. Сама по себе республика – уже плохо, а республика Советов была бы в их глазах верной гибелью отечества.

– А где Китти? – поинтересовалась Алисия. – Я не слышала, как она вернулась домой. Она сделала это тихо, как котенок.

– Китти? – Лиза загадочно улыбнулась. – О, я думаю, она еще спит как сурок.

– Я считаю, что в половине девятого вполне можно появиться на завтрак, – недовольно проворчала Алисия. – Даже если накануне поздно вернулись. Мари же тоже…

Она не договорила, потому что в кабинете зазвонил телефон. Она хотела было встать и ответить на звонок, но в этот момент вошел Гумберт с почтой в руках, и она велела ему подойти к телефону.

– Слушаюсь, госпожа.

– Вы были великолепны вчера вечером, Гумберт! – воскликнула Элизабет. – Мы чуть не умерли от смеха.

Он коротко поклонился, проходя мимо, совсем как услужливый дворецкий. Только глаза его сияли. Да, это был успех. Даже более чем успех. Ему аплодировали несколько минут, вызывали на бис снова и снова. Теперь он знал, что аплодисменты и есть наивысшее счастье, счастье, к которому привыкаешь и к которому хочется возвращаться снова и снова.

– Большое спасибо, госпожа.

Алисия опять печально вздохнула. Перебирая стопку писем, она многозначительно посмотрела на Мари. «Так больше не может продолжаться, им придется нанять нового слугу, – казалось, говорили ее глаза. – Как жаль, что этот молодой человек так безрассудно рискует своим надежным положением ради выступлений в кабаре…»

Было слышно, как в соседней комнате Гумберт говорит по телефону. Вскоре он появился в столовой.

– Фройляйн Людерс просит вас как можно скорее прийти на фабрику, – обратился он к Мари.

– Спасибо, Гумберт. А больше она ничего не сказала?

– Нет, госпожа. Только что это срочно…

Неужели господа снова вцепились друг в друга и им понадобился посредник? Мари поднялась и пошутила, что теперь не может избавиться от призраков, которых она сама вызвала.

В коридоре она встретила поджидавшего ее Гумберта и поняла, что в столовой он сказал ей только половину правды.

– Будет лучше, если я отвезу вас, госпожа. Там, кажется, происходят странные вещи.

– Господи, да что там происходит?

– Фройляйн Людерс говорила о нападении. Она вызвала полицию. Господин директор в отчаянии…

Мари схватила с вешалки шляпу и даже не накинула на себя жакет. В этом не было необходимости, потому что августовское солнце ярко палило над землей.

– Нападение, говорите? Да не может быть!

Это очередная забастовка рабочих? Неужели они добрались и до бюро свекра? Неужели они угрожали ему? Но он же там не один, фон Клипштайн тоже там. Неужели он не смог справиться с ситуацией?

Им пришлось немного подождать у ворот, чтобы свернуть на улицу. Несколько грузовиков проехали мимо них в сторону города, поднимая на обочинах дорог желтоватые облака пыли и окутывая ими другие машины.

Гумберт закашлялся. Некоторое время они ехали сквозь клубящуюся пыль, наконец впереди показалась фабрика.

– Что там творится? – прошептала Мари.

Фабричные ворота были открыты. Слева перед входом стояли четыре грузовика, явно ожидая своей очереди въехать на территорию. Правая полоса служила для выезда с фабричного двора уже загруженных машин.

– Остановись за грузовиками, Гумберт…

– Я тоже въеду во двор, если вы разрешите, госпожа!

– Нет. Я выйду здесь.

– Тогда подождите. Я пойду с вами.

Никто не обратил на них внимания. Пока они шли к воротам, окутанные клубами пыли, мимо них один за другим проносились груженые грузовики. У ворот их кто-то недовольно спросил, что они здесь делают.

– Это фрау Мельцер, – услышала она испуганный голос привратника. – Она здесь управляет делами…

Стоящий за ними грузовик завелся и покатил мимо них во двор фабрики. Происходящее там было настолько непонятно, что Мари сначала подумала – ей снится страшный сон.

Целая армия рабочих таскала металлические детали на погрузочные платформы. Большие и маленькие, тяжелые переносили по несколько человек, мелкие собирали в ведра. Блестящие кривошипы, зубчатые колеса, стержни, на которых крепилась оснастка, поблескивающие пруты, цепи, промасленные трубки. Мари не сразу сообразила, что на грузовики грузят разобранные на отдельные части сельфакторы, ткацкие станки и печатные машины.

– Они… они крадут ваши станки… – пробормотал Гумберт. – Так дело не пойдет… Кто им позволил…

Мари пыталась разглядеть в этой толчее хоть кого-нибудь. Тот мужчина перед входом – разве это не фон Клипштайн? Он стоял к ней спиной и возбужденно с кем-то разговаривал.

– Идем! – приказала она Гумберту, пробираясь между рабочими. Он шел за ней, прямо по пятам, опасаясь, что с госпожой может что-то случиться, и в то же время боясь попасть в какую-нибудь драку или что-то вроде того. Он не был героем: кем угодно, но только не героем.

Еще до того, как Мари подошла к мужчинам, в душу к ней закралось страшное подозрение. Разве такое возможно? Во всяком случае, не вот так же прямо! Да не может быть! Что сказала Лиза? Как стервятники…

– Это незаконно! – услышала она яростный голос фон Клипштайна. – Вы не имеете права демонтировать машины! Существуют договоренности. Такие действия регулируются договором.

– We don’t care, Mr. Klichen… You lost the war – so you will pay the debt… Вы заплатите… потому что вы проиграли эта война. Такова жизнь, my boy.

– Этим делом займется полиция!

– We are not afraid of the German police. Мы купили machines. Согласно договору, signed by Mr. Melzer…

– Это может быть только фальсификация. Директор Мельцер никогда бы не продал вам свои машины.

– Могу подтвердить! – громко воскликнула Мари. – Могу поклясться хоть под присягой!

Человек, с которым ругался фон Клипштайн, был в костюме иностранного покроя, в помятой шляпе, надвинутой набекрень на потный лоб. Он был весьма тучным, лицо его раскраснелось от жары.

– Who are you?

– Это мистер Джереми Фальк из Америки, Гринвилл, – сказал фон Клипштайн Мари, взбешенный грубостью американца. Только после этого он обратился к Фальку:

– Госпожа Мари Мельцер, невестка директора и заместитель управляющего компании.

– I am very sorry, Mrs. Melzer, – сказал толстяк, даже не собираясь поздороваться с Мари или хотя бы в вежливом жесте приподнять шляпу. – The game is already over… жаль, но все, конец…

В этот момент они услышали крик. Громкий и безудержный, беспомощный и отчаянный.

– Нет! Вы, ублюдки, вы не заберете мои машины! Ни те, которые построил Якоб. Ни мои машины… Ни мои…

– Господи! – прошептала Мари. – Отец! Да где же он?

Фон Клипштайн опрометью бросился во двор, прямо в самую гущу толчеи. Там уже образовалась толпа, рабочие остановились, сгрудившись. Они переговаривались и, опустив груз, показывали куда-то пальцем.

– Врача! Вызовите врача! – прокричал кто-то.

Мари оттеснила мужчин в сторону, активно работая руками и локтями до тех пор, пока не добралась до центра группы. Там фон Клипштайн стоял на коленях возле лежащего на земле – с вытянутыми руками и странно скрюченными кистями. Мари узнала светло-серый летний костюм, серые туфли со шнурками, серебряные наручные часы с коричневым кожаным ремешком, которыми так гордился ее свекор.

Она подошла ближе, опустилась на колени рядом с ним, увидела его побледневшее лицо, полуоткрытый рот, из которого стекала струйка крови.

– Он еще дышит, – услышала она слова фон Клипштайна. – Где вы припарковали машину? Нужно отвезти его в клинику.

Мари поймала взгляд Иоганна Мельцера, хотя глаза его уже почти закрылись. На какой-то миг он приоткрыл их, может быть, он в последний раз хотел что-то увидеть, но, возможно, это была только реакция радужной оболочки на смерть, которая уже овладевала его телом.

– Гумберт! – нервно крикнул фон Клипштайн. – Гумберт! Ну где же вы? Пригоните сюда машину. Быстрее.

Его голос потерялся в реве мотора: водитель соседнего грузовика нажал на стартер.

– I’m so sorry, Mrs. Melzer, – сказал кто-то рядом с Мари. – We didn’t touch him. He just fell down…

Она едва ли слышала эти слова. Нежно положив руку на лицо Иоганна Мельцера, она погладила его лоб, как бы прощаясь, и закрыла его глаза. Она плакала, но в сумятице, сопровождаемой криками и машинным гулом, этого никто не заметил.

43

– Уходит эпоха… – дрожащим голосом сказала госпожа директор Вислер. – Мои искренние соболезнования, дорогая моя…

Она обняла Алисию Мельцер, затем быстро вытерла глаза носовым платком. Директор Вислер молча пожал руку Алисии и несколько раз кивнул, как будто уже выразил ей свое сочувствие, а теперь только подтверждает его. Алисия вымученно улыбнулась, поблагодарила их и тут же перешла к следующему соболезнующему. Всегда одни и те же слова и следующие за ними одни и те же ответы. «Сердечное спасибо». «Как хорошо, что вы пришли». «Благодарю вас от всего сердца». «Да, это тяжелый удар для всех нас». «Да, это было совершенно неожиданно». «Большое спасибо». «Передайте цветы Гумберту, пожалуйста». «Да, сегодня днем, сразу после…»

Гроб с телом Иоганна Мельцера был установлен в холле. Открытый, погруженный в приглушенный голубоватый свет гроб возвышался на черном катафалке, по обеим сторонам которого стояло восемь серебряных канделябров со свечами. Стеклянные двери на террасу закрывали плотные шторы, а все зеркала Алисия приказала завесить темными полотнами.

Иоганн Мельцер с аккуратно сложенными руками, покоился среди моря белых кружев и цветов, строгое выражение застыло на его лице.

– Мы в долгу перед нашими друзьями, – сказала Алисия. – Мельцерам есть что сказать в Аугсбурге, это всегда было важно для Иоганна. Все должны прийти проститься с ним.

Мари была поражена тем, как спокойно Алисия восприняла смерть мужа, рядом с которым она провела столько счастливых и в то же время трудных лет. Конечно, Алисия винила себя за отчуждение, которое произошло между ними в последние годы их брака и которого они могли бы избежать, прояви она больше понимания. Мари знала, что Алисия любила своего мужа. Сейчас, в момент глубочайшей скорби, Алисия Мельцер не потеряла силу духа. Она утешала дочерей, убитых горем, говорила с персоналом, вместе с Мари занималась организацией похорон.

Мистер Фальк был потрясен этим происшествием. После некоторых раздумий он распорядился, чтобы потерявшего сознание мужчину, соблюдая все меры предосторожности, уложили на платформу грузовой машины. О том, что Иоганн Мельцер уже ушел в мир иной, в тот момент знала только Мари, но она не стала противиться распоряжению Фалька. Позже, когда врачи клиники констатировали смерть пациента, она позвонила Алисии. Китти нашли в городе, где она делала покупки, Лизу – в сиротском приюте, где та была вместе с Себастьяном Винклером.

Алисия настояла на том, чтобы ночь перед похоронами у гроба ее мужа стоял почетный караул, как это было принято. Никто не возражал. Преподобный отец Лейтвин совершил обряд отпевания и долго стоял перед гробом, погруженный в молитву. Позже Китти, Элизабет и Мари по очереди сидели на неудобных стульях рядом с Алисией, вглядываясь в странное восковое лицо покойника и ощущая за своей спиной мрак огромного холла. Фройляйн Шмальцлер и Фанни Брунненмайер тоже несколько часов провели у гроба, как предписывал обряд, а потом следили за тем, чтобы постоянно подавались кофе, чай и вода. В эту ночь на вилле мало кто спал, даже дети: все трое капризничали и хныкали.

С одиннадцати часов следующего дня начали приходить первые гости: высокопоставленные лица города, друзья и знакомые, а также рабочие и служащие фабрики. Выразив соболезнования родным и возложив цветы, они поднимались на второй этаж, чтобы поприветствовать знакомых и немного подкрепиться.

Гумберт был по уши в делах: украшал цветами гроб, разносил по комнатам бесчисленные подносы с кофе и закусками, находил забытые очки и сумочки и при всем при том еще старался отвечать на бесконечные вопросы.

– И все-то им нужно знать, – жаловался он внизу, на кухне, где повариха с Августой сервировали яйца с горчицей и бутерброды с ветчиной. Ханне и Эльзе было поручено заняться посудой, ведь требовалось немыслимое количество чашек, стаканов и тарелочек, которые потом надо было перемыть.

– Да спиртное, – тоном старой девы шептал Гумберт. – Я бы сказал, покойный господин Мельцер частенько прикладывался к коньяку! – Затем, уже низким тоном магистратского советника, продолжил: – Ну, видно, фабрика теперь окончательно разорится? – И тут же без перехода он спародировал фрау фон Зонтхайм: – «Не понимаю, почему фрау фон Хагеманн давно не развелась».

Эльза вытерла глаза кухонным полотенцем. И как люди могут быть такими бездушными! Фабрика разорилась! Как хорошо.

– Ах, если б знать, для чего мы драили и убирали холл… Теперь Иоганн Мельцер тихо полеживает себе в гробу. А еще давеча поутру он кричал мне вдогонку, чтоб я поднимала ноги и не шаркала…

На кухню вошла фройляйн Шмальцлер, одетая во все черное и с траурной лентой в волосах. Чтобы не выглядеть после бессонной ночи совсем уж бледной, она припудрилась и слегка нанесла румяна. Она улыбнулась всем, кто был на кухне, своей ободряющей улыбкой. Как в лучшие времена.

– Все идет очень хорошо. Фрау Мельцер так рада, что пришло столько гостей. И мы делаем все возможное, чтобы не уронить репутацию виллы. Даже сейчас, в этот скорбный час. Особенно сейчас, мои дорогие…

– Ой! – вскрикнула Августа и сунула в рот порезанный палец. – Боже мой, Брунненмайер – ну и ножи же у тебя. Как бритвы.

– Чтобы не придуривалась…

Фройляйн Шмальцлер оглянулась на Гумберта:

– Только что прибыли господин бургомистр фон Вольфрам с супругой. Наверху, в гостиной, нет бокалов и графина со свежей водой.

– Я мигом, фройляйн Шмальцлер.

Гумберт тотчас пронесся мимо нее и поднялся с бокалами по лестнице, причем так ловко, что никто не услышал даже малейшего позвякивания. Наверху он оказался быстрее, чем к ним спустился лифт, уже забитый грязной посудой.

К часу поток посетителей немного поубавился – многие семьи в это время обедали. Стояла страшная духота, парализующая и тело, и разум. Земля пересохла от долгой жары, местами даже потрескалась, мелкие ручьи совсем обмелели, и только старые деревья в парке, уходившие своими корнями глубоко в землю, вопреки засухе, стояли без единого пожелтевшего листочка.

– Небо затянуло тучами, – сказал Эрнст фон Клипштайн Мари. – Надеюсь, грозы не будет.

– Ну что вы, – с горечью сказала Китти. – Папе бы очень понравилось, если бы он узнал, что его хоронят под громовые раскаты и вспышки молний. Уж он бы повеселился, увидев, как все промокли до нитки…

– Вполне возможно, – Мари обняла Китти. – Во всяком случае на сей раз мы возьмем с собой зонтики, правда?

Китти кивнула и прижалась к Мари. Почти всю ночь накануне она провела в комнате золовки, болтая без умолку, плача, хныча и снова глупо хихикая. О, папочка! Как же быстро все произошло. Так быстро, что она даже не успела попрощаться с ним.

– Этого американца надо посадить в тюрьму. Как там его зовут? Джеймс Форк или как-то так? Не важно. Он чертов ублюдок. Жалкий убийца…

– Пссс, Китти… – прошептала Мари ей в ушко. – Не сейчас. Не здесь…

– Почему? – всхлипывала Китти. – Папе бы это понравилось. Если бы он мог, он бы вдарил этому типчику как следует. Так и только так надо поступать с такими людьми, они же на своем Диком Западе ничего кроме кулака и не знают.

Мари поняла, что призывать Китти к порядку бессмысленно, поэтому ласково погладила ее по волосам и поцеловала в щеку. Эрнст фон Клипштайн стоял в стороне со смущенным выражением лица – упрек Китти сильно задел его. Он винил себя за то, что не предпринял более решительных мер, когда Джереми Фальк проник на фабрику. Полагаясь на полицию, которую вызвала секретарша, он хотел избежать эскалации конфликта. Да что тут говорить, просто смалодушничал.

– Смотри, Китти, – помолвила Мари. – Пришли Тилли и ее мать. Хочешь поприветствовать их?

– О да, – вздохнула Китти. – Они гораздо приятнее, чем эти черные вороны из магистрата, которые только и знают, что каркать: «Примите искренние соболезнования».

Фон Клипштайн остановился рядом с Мари.

– Что еще я хотел вам сказать, Мари, – произнес он, понизив голос. – Мое решение стать совладельцем фабрики не изменилось. Я сдержу свое слово и как управляющий фабрикой я буду поддерживать вас, тем более сейчас.

– Благодарю вас.

Она спрятала свое недовольство за дружелюбной улыбкой. Дальнейшее развитие событий можно было предвидеть. Она не смогла бы управлять фабрикой, не опираясь на авторитет Иоганна Мельцера, который хотя и не всегда охотно, но все-таки поддержал ее. Ей нужен был фон Клипштайн, чтобы служащие и рабочие приняли ее. Кроме того, ей нужны были его деньги, чтобы фабрика продолжила свое существование. Но как долго он будет подчиняться ей? Соглашаться с ее решениями? Помогать ей в реализации ее новых и смелых идей? Возможно, какое-то время все будет хорошо, но рано или поздно он потребует за это свою награду.

Пауль. Только бы он вернулся! Она бесконечно устала и чувствовала себя такой беззащитной. Ей не хватало ни мужества, ни надежды, но она должна была оставаться сильной. Кто как не она будет бороться за то, чтобы фабрика выстояла? Она и только она. Вся ответственность лежала на ее плечах.

Около двух ужасающая духота достигла своего апогея, небо заволокло мутной дымкой, вдалеке послышались слабые раскаты грома. В холле появились шестеро крепких мужчин в черном, присланных похоронным бюро. Они должны были вынести тело бывшего хозяина виллы из холла и пронести через парк до самой улицы. Там его ждала старомодная конная повозка, на ней гроб должны доставить на кладбище Херманфридхоф, где Иоганн Мельцер много лет назад приобрел фамильное захоронение.

Это был трогательный момент, когда закрытый гроб подняли и медленным, торжественным шагом пронесли через холл к выходу. Мари заботливо обняла Алисию, Китти и Элизабет держали друг друга под руку, Тилли поддерживала свою мать, та приняла эти похороны близко к сердцу.

– Как торжественно. Приехал даже сам обербургомистр. Сколько церемоний… а твоего бедного отца засыпали землей в абсолютной тишине, – прошептала Гертруда Бройер.

– Ну прошу тебя, мама…

– Но это правда, так ведь?

– Пссст!

Когда гроб проносили мимо нее, Гертруда достаточно громко сказала:

– Он был крепкий орешек и хороший друг… Лучший из всех, кто у нас был.

И она начала громко плакать, так что Тилли изо всех сил пыталась успокоить ее.

Гром гремел все сильнее, казалось, что над городом нависла черная пелена, разрываемая отдельными вспышками молний. Поднявшийся теплый ветер гнал по парковым дорожкам пыль и увядшие листья, то тут, то там превращая их в каких-то призрачных существ, то закручивая, то снова раскручивая их.

За гробом медленно и торжественно двигалась длинная процессия людей в черном, большинство из них были погружены в глубокий траур, лишь некоторые с тревогой посматривали на небо. Гумберт, шедший последним за процессией, закрыл ворота виллы. Там не осталось ни души, все служащие провожали своего хозяина в последний путь.

Элизабет и Китти шли рядом с матерью, чуть позади несущих гроб, и Лизе показалось, что Алисия стала чуточку меньше. Однако она прекрасно держала осанку, шагала с прямой спиной и высоко поднятой головой – так, как ее учили в детстве в поместье фон Мейдорнов. Лиза завидовала тому, как держалась мать. Только узнав страшную новость, она не смогла справиться с горем и закрылась в своей комнате. Это было не в ее характере – делить с кем-то печаль, как это сделала Китти, сразу бросившись Мари на шею. Лиза плакала наедине с подушками, уткнувшись в них. На вилле не было никого, кто мог бы ее утешить. Единственный человек, который был в состоянии это сделать и которому бы она позволила утешить и ободрить ее, был не вхож в ее семью.

Себастьяна она видела сегодня лишь мельком, когда он, одетый в костюм, взятый напрокат, подошел к ней выразить соболезнование, как это предписывало соблюдение формальностей. На какое-то мгновение им грозила опасность забыться. Она видела, как дернулись его руки, как он хотел притянуть ее к себе, но все же не осмелился. Она тоже чуть было не кинулась ему на грудь, но условности взяли верх, и они ограничились простым рукопожатием.

Сейчас он шел в конце процессии, где полагалось быть служащим и рабочим фабрики. Неужели он тоже заметил, что между ними произошло? И если да, то о чем он думал, что чувствовал сейчас?

Она отогнала эти мысли и постаралась сосредоточиться на серьезной церемонии. Боже, в гробу лежал ее отец. Она потеряла его… потеряла навсегда. Он больше никогда не будет сидеть в своем кабинете. Он больше никогда не будет завтракать вместе с ними и ворчливо шутить. Никогда больше не обнимет их…

Громкий раскат грома заставил всех вздрогнуть. Сверкнувшая в небе зигзагообразной нитью молния всполошила людей. Порыв ветра пронесся по старым деревьям, шелестя их листьями, подхватил две шляпы, они покатились по пыльной дорожке, и вскоре их поймали.

– Мы почти дошли до ворот, – сказал кто-то. – Слава богу! Здесь, под деревьями, может убить молния.

В голове у Лизы все перепуталось. Когда это было? На прошлой неделе? Или раньше? Почему именно сейчас ей пришел на ум ее разговор с отцом?

– У него ничего нет, Лиза. И я не могу дать тебе приданое еще раз.

– Да кого это волнует? Мы будем работать.

– Если он не найдет работу…

– Тогда я буду работать за двоих!

– Как только ты закончишь учебу. А когда она начинается?

– Скоро!

– Тогда желаю вам терпения!

– Спасибо!

– Ну почему ты такая упрямая, Лиза? Ты же умная девочка. Что плохого в том, что я предлагаю?

– Все, папа!

Гроб подъехал к воротам, и процессия постепенно разошлась. Кто-то испугался и поспешил домой, кто-то остался и наблюдал за тем, как мужчины пытаются поднять груз на конную повозку. Это оказалось сложнее, чем ожидалось, поскольку лошади из-за грозы вели себя крайне беспокойно и повозка сильно раскачивалась.

Роза и Эльза поспешили вернуться с детьми на виллу, остальные дождались, когда повозка тронулась, и тоже повернули назад.

Семья и самые близкие друзья отправились на кладбище Херманфридхоф. Лиза с матерью сидели на заднем сиденье машины, которую вел Гумберт, остальные автомобили тоже медленно последовали в сторону кладбища. Следом за ними ехал Клиппи, который вез Тилли и Гертруду Бройер, фройляйн Шмальцлер и доктора Грайнера. Лиза не видела, кто находился в машинах, но можно было предположить, что Себастьяна Винклера никто не взял. Вряд ли он пойдет пешком на кладбище – ведь он потерял ногу и носит протез. Скорее всего, вернется в приют.

«Отец был прав, – подумала она с досадой. – У него ничего нет, и никто его не уважает. Увы, в этом мире мало быть просто порядочным человеком…»

Какой же тяжелой и долгой была эта церемония. Невероятно, как мама выдержала все это. Как много людей пришло на кладбище, чтобы проститься с Иоганном Мельцером. Лошади, тянущие повозку, испугались, и гроб чуть не выскользнул из рук носильщиков. А в небесах грохотал, словно пустая бочка, гром, сверкали молнии, над кладбищем нависли черные тучи.

Церемонию ускорили, чтобы успеть закончить ее до начала дождя. С почти неземной поспешностью мужчины протащили гроб через кладбищенские ворота, чуть не сбив старушку, идущую со своей лейкой к колодцу, и водрузили свою ношу на доски, положенные на вырытую могилу. Лиза ощутила, как Китти вложила свою ледяную руку в ее и сжала. Ветер трепал длинное одеяние священника. Когда тот поднял руки, Лизе показалось, что он хочет взлететь, как птица. Потом она увидела, как Мари обеими руками обняла Алисию, и услышала громкие всхлипывания Китти. Доски убрали, после чего на двух веревках опустили гроб в землю.

Пока они стояли перед открытой могилой, начался дождь. Алисия бросила горсть земли. Сначала упало несколько крупных капель, потом на них обрушился целый потоп, слава богу, Клиппи захватил с собой зонт. В облаках над ними словно рассыпались гранитные скалы, и яркий свет на несколько секунд осветил надгробия так четко, что можно было различить каждую букву. Вслед за тем все снова погрузилось в серую, пронизанную дождем темноту.

– Держитесь меня, – услышала она слова Клиппи. – Моя машина тут рядом за воротами кладбища…

Лиза промокла, но ей было все равно. Вокруг нее посетители кладбища бежали, спешили, летели к выходу, мимо проплывали зонтики, шляпы, поднятые над головой сюртуки. Она смутно узнала трех человек, идущих в противоположном направлении. Им было нелегко постоянно уворачиваться от торопливо бегущих им наперерез людей, и чтобы их не сбили, они вынуждены были ступать на газон.

– Лиза! – крикнула разволновавшаяся Китти. – Ты чего остановилась?

Ей было все равно. Под проливным дождем она шла за теми тремя, сама не зная, зачем она это делает.

Риккарда фон Хагеманн и ее муж стояли перед открытой могилой Иоганна Мельцера, держа друг друга за руки. Она видела, как Кристиан фон Хагеманн что-то сказал жене, Риккарда кивнула. Клаус стоял позади родителей, надвинув шляпу на лицо, а потом, непонятно зачем, раскрыл зонт.

Они не ожидали увидеть Элизабет и, ошеломленные, подняли головы, когда та обратилась к ним. Клаус отвернулся, не желая, чтобы она видела его обезображенное лицо.

– Ты конечно же много раз слышала эти слова, – сказала ей Риккарда. – Но в такие минуты мало кто может выразить то, что чувствует. Мы бесконечно соболезнуем, Элизабет.

Она поблагодарила, взяла протянутые ей руки в свои. Наконец Клаус тоже повернулся к ней. Он держался рукой за край шляпы так, как будто хотел натянуть ее на лицо.

– Так много всего произошло, Лиза, – произнес он. – Я часто думал о том, что хотел бы начать все сначала, но уже слишком поздно.

Она не знала, насколько серьезными были произнесенные им слова. К тому же в этот момент над ними прогремел мощный раскат грома, словно сами небеса хотели о чем-то предупредить их.

– У меня есть предложение, Клаус. Выслушай меня спокойно – потом у тебя будет время подумать и принять решение.

44

– Пссст!

Ах, как ужасно скрипит эта глупая дверь. Додо просунула голову в образовавшуюся щель, пытаясь что-то разглядеть в сумеречном свете.

– Уходи! – приказал стоявший позади Лео, дергая ее за платье.

– Пусти меня.

– Нам нельзя туда заглядывать!

Дверь снова скрипнула, поскольку Лео протиснулся вместе с сестрой. В спальне бабушки было полутемно, шторы на окнах были задернуты. Было видно супружеское ложе с золотым витиеватым декором, рядом с ним – очертания кресел для гостей, туалетный столик с тремя вращающимися зеркалами и высокий шкаф с мраморной столешницей. На большой кровати бабушка казалась совсем маленькой. Она лежала на спине, и лицо ее было очень бледным.

– Она умерла? – прошептал Лео.

– Нет, – прошепелявила Додо. – Она спит. У нее же мигрень…

– От этого она может умереть.

Додо покрутила пальцем у виска. Брат был ужасно глуп.

– Она дышит. Присмотрись хорошенько…

Лео сощурил глаза и заметил, что у бабушки равномерно поднимается и опускается грудь. Он не знал, рад он был этому или огорчен. Все-таки скорее рад, хотя смерть была для него загадкой, которая не давала ему покоя.

– Мы не должны ее будить! – произнесла Додо тоном взрослого. – Бабушке нужно выспаться.

Лео кисло вздохнул. Додо всегда все знала лучше. Нельзя заходить в кладовку. Нельзя рисовать мамиными кисточками. Нельзя срывать листья с растений в зимнем саду… Девочки думали, что они такие умные.

– А может, она проснется сама, – размышлял он.

– Да, попозже, – прошептала Додо. – Она обещала поиграть с нами в «папу, маму, ребенка и бабушку».

Лео медленно закрыл дверь спальни. При этом она заскрипела еще громче. Ему совсем не хотелось играть в эту дурацкую игру, ведь ему всегда приходилось быть папой. Или ребенком. Ни то, ни другое не доставляло ему удовольствия. Он предпочел бы быть разбойником. Или пиратом. В разбойников с ними играла только мама, а у нее никогда не было времени.

– Ты не должен этого делать!

Он быстро повернулся к ней, приложив к губам указательный палец, и Додо замолчала. С волнением она следила за ним, широко раскрыв глаза. Входить в эту комнату было строго запрещено. Роза говорила это не раз. Туда не пускали никого, кроме бабушки и Эльзы, которая иногда там убиралась. И больше никого. Даже маму.

Однако Лео давно решил стать разбойником. Он потянул вниз дверную ручку и попытался толкнуть дверь. Она не открывалась.

– Заперто, – прошептала за его спиной Додо. – Вот видишь…

Ну что такое «вот видишь» для настоящего разбойника. Лео налег со всей силой, упершись в дверь плечом, и вдруг она – неожиданно даже для него – поддалась. Он чуть не ввалился в комнату вместе с дверью и Додо, ухватившейся за него.

Их обдало запахом чего-то затхлого. Наверно, этот запах исходил от ковра, штор, постельного белья – и немного от деда. Вернее, от его сюртука, висевшего в платяном шкафу.

– Нам нельзя туда, – прошептала Додо, но, снедаемая любопытством, тут же последовала за ним в таинственное царство запретного. Светло-голубые шторы были задернуты лишь наполовину, так что через окно было видно тяжелое серое зимнее небо. Все выглядело так, будто дедушка все еще жил здесь. Тут были его кровать с множеством подушек, стопки журналов и книг на прикроватной тумбочке и даже его очки для чтения. На мягком меховом коврике у кровати лежали его тапочки. Громко тикал круглый жестяной будильник. Он был нужен дедушке, чтобы просыпаться по утрам. Лео подумал, что его дед, может быть, все еще живет здесь. Вдруг, умерев, можно просто стать невидимым?

– Вот если бабушка узнает…

На комоде перед зеркалом лежали наручные часы, рядом кисточка для бритья и стеклянная чаша со сложенным бритвенным станком в ней. Лео замешкался, потому что его манила бритва, но потянулся он все-таки за часами. Дотянуться до них было нелегко, так как комод был высокий, а Лео не было и четырех.

Часы были из светлого металла, абсолютно круглые. Через стекло можно было увидеть стрелки и цифры. Лео уже знал все числа до ста. Почти все. Писать их он не умел, он мог только считать вслух.

– Их можно завести вот этим колесиком, – соображала Додо. – Тогда они пойдут.

– Я знаю, – проворчал он.

Прокрутив один раз колесико и услышав тихие щелчки, он бросил это занятие. Бабушка как-то сказала, что эти часы когда-нибудь будут принадлежать ему. Однако сначала они достанутся папе, когда тот вернется из России. Лео плохо помнил своего папу, не помнила его и Додо. У мамы в столе было много писем от него. А еще рисунки, которые он нарисовал. Дома, деревья, люди – все было довольно скучно. А еще там была маленькая лошадка, вырезанная из дерева, у которой не хватало одной ноги.

– Додоо! Леооо!

Брат с сестрой испуганно вздрогнули, а Лео так поспешно положил часы на край комода, что они упали. К счастью, они приземлились на ковер и не разбились.

– Додоо! – закричала Хенни, топая ножками по коридору. – Леооо!

При Хенни близнецы всегда железно держались друг за друга. Додо подняла часы и положила их на место, Лео уже стоял у двери, чтобы как можно тише закрыть ее за собой.

– Вам туда нельзя.

Конечно, она все видела. Хенни стояла посреди коридора. С виду это был златокудрый ангелочек с огромными голубыми глазами, такими голубыми, что казалось, в них отражается небо, но на самом деле это был маленький чертенок. Во всяком случае, иногда.

– Да мы вообще там не были, – соврал Лео.

Хенни на мгновение была сбита с толку. Она перевела свой пристальный взгляд с Лео на Додо и, казалось, задумалась.

– Я видела, как ты закрывал дверь, – сказала она Лео.

– Ну и что?

– Значит, вы там были, – сделала вывод маленькая сыщица.

– Не были!

– А почему тогда дверь была открыта?

Лео быстро взглянул на сестру, чтобы убедиться, что она на его стороне. Лицо Додо выражало твердую решимость.

– Мы просто подглядывали, – храбро заявил Лео, и Додо кивнула в ответ.

– Подглядывать тоже нельзя, – злорадствовала Хенни. – Ну и влетит же вам!

Лео распетушился. Вечно эта маленькая бестия все портит. Если они играли с ней, то должны были плясать под ее дудку. Если ссорились, она со слезами бежала к Розе. И в итоге она всегда получала то, что хотела. И все потому что Хенни была самой маленькой, а старшим приходилось учиться уступать.

– Сначала ты получишь от меня! – пригрозил он, зло прищурив глаза.

Хенни склонила голову набок, пытаясь понять, насколько серьезна угроза. Роза была внизу, на кухне, и не могла ее защитить. Рядом спала бабушка, и она, конечно, вмешалась бы, если бы та громко закричала, но бабушку не так-то просто было обвести вокруг пальца, ведь Лео был ее любимчиком.

– Я хочу поиграть, – заявила она. – Я буду ребенком, хорошо?

Взглянув на Додо, которая кивнула в знак согласия, Лео с облегчением произнес:

– Хорошо. Тогда садись в коляску, а я тебя повезу.

– Только не очень сильно, – потребовала Хенни.

В прошлый раз коляска опрокинулась, и Хенни упала на гору кубиков. Было очень больно, с тех пор она больше не хотела быть ребенком…

В другом конце коридора открылась дверь, и появилась мама Хенни. Она собиралась уйти и даже надела пальто. Это было свободное пальто из красной шерсти, длиной чуть ниже колен. К низу оно было так заужено, что мама Хенни походила на большой красный воздушный шар.

– Моя малышка, Хенни? Иди сюда, моя дорогая. Роза сейчас тебя переоденет, и мы вместе поедем в город.

На лицах близнецов читалось торжество. Наконец-то они избавились от нее! Хенни подбежала к маме, потянула ее за пальто и спросила, почему его воротник такой большой.

– Чтобы я могла его поднять, дорогая. Видишь? Вот так!

Воротник почти полностью закрывал голову, видно было только часть прически.

– А можно мне конфет?

– Только если будешь слушаться… Пошли, моя дорогая. Не шуми, у бабушки мигрень.

Китти забыла сумочку и побежала в свою комнату. Порывшись в ней, она подошла к письменному столу и, достав из потайного ящика немного денег, положила их в портмоне.

– Роза? Наденьте ей сапожки. И белое пальто с меховым воротничком. И шерстяную шапочку…

– Неееет! – запротестовала Хенни. – Только не шерстяную шапку, мама. Она так колется!

– Но на улице идет снег…

– А я подниму воротник. Как ты.

Китти взяла теплый шарф. Она до сих пор с ужасом вспоминала колючие шерстяные шапки, которые носила в детстве. Ужаснее всего были длинные шерстяные чулки, поэтому для Хенни она покупала только хлопчатобумажные.

Взяв дочь за руку, она спустилась с ней по лестнице. Холл уже был украшен еловыми ветками и золотыми бумажными звездами, которые сделали дети. Приближалось Рождество, наконец-то это будет Рождество без войны, но, похоже, и без ее любимого Поля. От него по-прежнему не было никаких вестей, и никто не мог сказать, здоров ли он и когда его наконец отпустят домой. Мама как-то тихо сказала, мол, это плохой знак, что он перестал писать. После смерти папы мама пребывала в мрачном настроении, говорила только о плохом и всегда ожидала самого худшего.

– Мама, а у нас будет елка?

Китти не была уверена, что мама согласится – прошло лишь несколько месяцев после смерти папы. С другой стороны, для детей это был бы настоящий праздник, ведь последние три года из-за лазарета большую елку не ставили. Ах, как же было здорово, когда Густав с дедом приносили из парка ель, а потом они все вместе ее украшали. Это была роскошная рождественская елка. Весь холл был наполнен хвойным ароматом, а в сочельник Августа и Эльза вешали на зеленые ветки дерева свежеиспеченные пряники.

– Думаю, да, Хенни. И она будет огромная. Почти до потолка…

– До самого неба! – радостно воскликнула дочь и поскакала вниз по ступенькам.

Внизу, во дворе, их ждал Гумберт. Он счищал с машины снег и протирал тряпкой лобовое стекло.

– Пожалуйста, госпожа. Он открыл перед ней водительскую дверь.

– Но вам придется сидеть сзади, с Хенни.

– Не волнуйтесь, госпожа. Заводите плавно. Не сильно давите на газ. Плавно… плавно…

Китти села за руль, не обращая внимания на протестующие крики Хенни. Гумберт вот уже несколько недель учил ее водить, что было нелегко, поскольку Китти мало что понимала в технике. Однако она упорно продолжала учиться – в конце концов, Лиза же научилась водить.

– Мама не должна водить, – хныкала Хенни, сидевшая на заднем сиденье на коленях у Гумберта. – Я боюсь!

– Стартер… сцепление… первая передача… очень хорошо. Плавно переключайтесь… трогайтесь… аккуратно… осторожно…

С первой попытки не вышло. Машина подпрыгнула, и Хенни завопила, вцепившись в Гумберта. Вторая попытка оказалась удачнее. Китти нажала на первую передачу и сумела тронуться с места. Они медленно покатили по заснеженной дорожке к воротам. Без каких-либо прыжков и подпрыгиваний ей удалось включить вторую и даже третью передачу. Только затормозить перед воротами не получилось, машина вильнула в сторону и остановилась на лужайке, но в этом был виноват снег.

– Уже очень хорошо, госпожа. Через пару дней вы будете ездить как сам дьявол. Поставьте на ручной тормоз, пожалуйста…

– Ах да, чуть не забыла.

Они поменялись местами. Гумберт вывел машину на дорогу и легким движением руки направил ее в сторону города. Снежинки прилипали к стеклам машины, и чтобы лучше видеть, Гумберту приходилось снова и снова включать дворники.

– Тебе нельзя садиться за руль, мама, – ворчала Хенни. – Машина с тобой так дергается.

– Дорогая, я должна этому научиться, Гумберт в январе уедет в Берлин. Неужели мы будем ходить пешком?

– Тогда пусть тетя Лиза нас возит.

Раздосадованная, Китти замолчала. К сожалению, нельзя было отрицать, что Лиза водила спокойно и уверенно, но в последнее время она строила такие сумасшедшие планы, что никто не знал, надолго ли она еще останется на вилле.

– Высадите нас наверху, на Максимилианштрассе, Гумберт. Мы дойдем пешком. Снег идет, и так красиво кругом…

– Как вам будет угодно, госпожа.

Несмотря на тяжелое экономическое положение, город готовился к Рождеству. На широкой Прахтштрассе уже стояло несколько деревянных ларьков, украшенных еловыми ветками, где торговцы разложили на продажу свой товар. Резные игрушки, свечи, разноцветные сладости и горячие каштаны, а на одном прилавке были даже сверкающие позолотой ангелочки, щелкунчики в парадной форме и всевозможные металлические заводные игрушки. Толпы детей в потрепанной одежде окружали прилавок с игрушками, впиваясь глазами в машинки и фарфоровые куклы, но продавец то и дело отгонял их.

– Хочу конфет, мамочка! Вон там малиновые леденцы!

Китти купила бумажный кулек с разноцветной, липкой карамелью, наказывая дочери на сей раз сосать осторожно. На днях она случайно проглотила малиновую карамельку и чуть не подавилась.

Под завистливые взгляды детей, не имеющих и гроша в кармане, Хенни, набив себе целый рот сладостями, пробиралась прямо по снегу за матерью. Они шли в ателье Сибелиуса Грюндига. Китти терпеть не могла всех этих нищих и попрошаек, мимо которых ей приходилось проходить, а сейчас, в преддверии Рождества, их было особенно много. Некоторые сидели прямо на снегу, подстелив под себя одеяло и накинув на плечи рваный платок. Китти набрала горсть мелочи и стала раздавать этим несчастным – бедняг отправили на войну, а теперь они сидели здесь – без рук, без ног, слепые или глухие. Вот она, благодарность родины. Как же жестоко их всех обманули.

А что, если бы Альфонс вернулся к ней калекой? Ах, она и думать об этом не желала.

Китти открыла дверь фотоателье Грюндига, раздался звон колокольчика. Почти вся мебель внутри была убрана, и маленькая пушечная печка распространяла в пустой комнате приятное тепло. Китти заметила, что ее картины все еще стояли у стены нераспакованными – значит, им было чем заняться.

– А, ну вот и ты! И малышка Хенни с тобой?

Из соседней комнаты вышла Тилли и взяла на руки девочку, тут же бросившуюся ей на шею. Приветствие было искренним, ведь Тилли была любимой тетушкой Хенни.

– Фу – какие у тебя липкие щеки, – засмеялась Тилли.

– Это малиновые леденцы, – гордо прошепелявила Хенни.

– Хочешь помочь нам?

Хенни очень хотела. Ей разрешили держать ящичек с гвоздями, пока мама и Тилли разворачивали завернутые в ткань картины.

– Это бумажная ткань с фабрики, – смеялась Китти. – Ее не могли распродать, вот я и взяла. Из нее получается отличная упаковка для транспортировки.

Аккуратно складывая коричневый материал, Тилли смотрела, как Китти расставляет вдоль стен свои картины. На них были изображены странные сочетания пестрых пейзажей и лиц, Тилли никогда раньше не видела ничего подобного. Это были лица солдат, можно было увидеть каски и фуражки. Все они были серыми или голубоватыми, с глубоко запавшими глазами, часто с перекошенными ртами.

– Боюсь, никто не захочет купить эти картины, – сомневалась Китти. – Люди находят их прекрасными, но это не значит, что они повесят такую картину у себя над диваном. Им нужно что-то для души и сердца. И кроме того, она должна подходить по цвету к мебели… Подержи, Тилли… еще выше… немного левее… очень хорошо.

Принесли лестницу, и Тилли достала из ящичка гвоздь. С любопытством Хенни наблюдала за тем, как Тилли взобралась на лестницу и несколькими ударами молотка вбила гвоздь в стену.

– Отлично! – воскликнула Китти. – Вы великолепны, фрау доктор Бройер!

– Не говори так, Китти. Мне до этого еще далеко.

– У тебя все получится, Тилли. Сначала закончишь школу, а потом будешь изучать медицину в Мюнхене. Я помогу тебе, я же обещала.

– Ах, Китти… Как не хочется сидеть у всех вас на шее.

– Не говори ерунды… Потом ты будешь бесплатно лечить нас всех, и мы сэкономим кучу денег.

Тилли вздохнула, взяла картину, которую протянула ей Китти, и повесила ее на гвоздь. Сейчас она как раз готовилась к экзаменам на аттестат зрелости, которые планировала сдавать весной экстерном в гимназии для мальчиков – это была гимназия Святой Анны. В настоящее время это была единственная возможность для женщины получить аттестат зрелости. Если все пройдет успешно, в следующем году она сможет приступить к учебе, начиная с зимнего семестра, но только в том случае, если Мельцеры поддержат ее материально, поскольку, как уже можно было предположить, у них с матерью ничего не осталось. То, что они могли жить в доме на Фрауенторштрассе, стало возможным благодаря Китти, Альфонс переписал на нее дом сразу после их свадьбы. Китти не брала с них никакой арендной платы, напротив, даже время от времени давала им немного денег, заработанных с продажи картин. Официально эти деньги предназначались для ремонта.

– Фрау Бройер?

Фрау Грюндиг заглянула в приоткрытую дверь, окинула критическим взглядом картины Китти, затем заметила Хенни, и на ее лице появилась теплая улыбка.

– О, вы привезли с собой малышку. Вот уж Элиза будет рада. Можно она пойдет к нам?

– Если она захочет…

Хенни вовсе не хотелось расставаться с коробкой гвоздей, а Элиза с ее чудны́ми глазами, как уже знала Китти, ее немного пугала. Хотя она была очень милой и делала для нее из бумаги кораблики и птичек.

– Фрау Бройер, тут с вами хотят поговорить.

Фрау Грюндиг произнесла эту фразу тихо, заговорщицким тоном, а потом забрала Хенни в свою квартиру, не закрыв за собой дверь. Тилли спустилась со стремянки и на секунду замерла в нерешительности. Она сказала, что собирается купить в хозяйственном магазине пару металлических крючков, надела пальто и вышла.

Китти была в смятении и не знала, что ей делать. Как ей было неловко. Средь бела дня. Да еще в магазине, где ее могли увидеть через окна витрин. На миг ей захотелось просто уйти, но было уже слишком поздно.

– Всего на пару минут, Китти, – сказал Жерар. – Я не хотел уезжать, не попрощавшись с тобой.

Он закрыл за собой дверь и остановился, не зная, как она отреагирует на эту неожиданную встречу. Китти уставилась на него.

– Ты возвращаешься во Францию?

– Оставаться здесь нет смысла.

Она замолчала, пораженная. Конечно, он был прав. Несколько месяцев они встречались тайком, украдкой – в основном в маленьком кафе на окраине города, где было всего-то два столика и четыре стула. Это были трепетные свидания, они проводили рядом короткие часы, в течение которых говорили друг другу всякую чушь, но никогда не раскрывали того, что было у них на душе. Часто они просто встречались в парке или на улице, шли рядом, болтали о пустяках и, весело переговариваясь, снова расставались. Китти думала, что все это не имеет большого значения – несколько встреч со старым знакомым, хорошим другом. Уж никак не любовная интрижка или что-то в этом роде, те времена уже прошли. Однако теперь она вдруг поняла, как сильно ей будет не хватать его присутствия.

– Очень… очень жаль, – выдавила она, хотя понимала, что это совсем не то, что она чувствует.

– Так надо, Китти. Иначе я не выдержу.

Он осмелился сделать несколько шагов в ее сторону, и ей пришлось взять себя в руки, чтобы остаться на месте. Сотни раз она говорила себе, что она дуреха. Что в нем было такого, чего она еще не знала? Там, в Париже, они занимались любовью каждый день, даже по нескольку раз, и чего только они не вытворяли… Тогда она еще была наполовину ребенком, а теперь она взрослая женщина, мама, у которой уже есть своя маленькая дочь.

– Нет! – взволнованно закричала она. – Больше не надо… Ни за что… Не подходи ко мне!

Он послушно остановился, посмотрел на нее, не веря ей, и улыбнулся:

– Ты не должна меня бояться, Китти. Я уже не тот, кем был раньше. Мои бурные годы позади. Послушай…

Он запустил руку в свои густые вьющиеся волосы и показал ей светлые пряди на висках. В самом деле, у него появилось немножко седины, а ведь ему было всего тридцать с небольшим. Китти не считала, что это делает его менее привлекательным – совсем наоборот.

– Мы оба повзрослели. – Она серьезно кивнула как бы самой себе.

Он продолжал смотреть на нее, улыбаясь. Ей стало не по себе от его взгляда, потому что из-за него она все меньше и меньше могла контролировать себя. Конечно, ей не хватало мужских объятий, но дело было не в этом. Ее влекло к нему нечто большее. Это было какое-то странное чувство близости, страстное желание попасть туда, куда ее душа давно и тщетно стремилась. Домой, в свой дом…

– Да, мы повзрослели, – кивнул он. – Но изменила нас прежде всего война. У нас обоих был горький опыт…

Во время встреч они иногда говорили об Альфонсе, потом и о ее отце. Жерар находил для нее слова утешения и понимания, но он редко упоминал о своей судьбе. Она знала только, что шелкопрядильная фабрика его родителей тоже переживает не лучшие времена, что во Франции немцев люто ненавидят за все, что они там сделали.

– И что ты теперь будешь делать? – спросила она. – Вернешься в свою семью?

Да, он им обязан. Несмотря на размолвку, родители будут рады видеть его в добром здравии. А все остальное образуется. Он уже написал им и сообщил о своем приезде.

Китти не могла придумать, что сказать на это. Он, конечно, не тосковал по родителям, иначе не остался бы в Аугсбурге на несколько месяцев, а вернулся бы сразу во Францию. Как ему удавалось все это время держаться на плаву с финансами, для нее было загадкой. Она пару раз предлагала ему деньги, но он отказывался.

– Значит… – Она запнулась, почувствовав вдруг комок в горле. – Значит, мы видимся сейчас… в последний раз?

Ее голос прозвучал тонко, почти жалобно. Его черные глаза, казалось, расширились, он пожирал ее взглядом, ласкал, целовал, его глаза говорили ей, как он любит ее, как тоскует по ней…

– А ты бы этого хотела, Китти?

Она сглотнула, провела рукой по волосам, потом по лицу. Это было просто невозможно – не поддаться магии его черных глаз.

– Нет, – прошептала она. – Я хочу, чтобы ты остался, Жерар…

Все произошло так, как и должно было произойти. Два шага, и она оказалась в его объятиях, прижимая его к себе, рыдая у него на груди, умоляя не оставлять ее. Она замолчала только тогда, когда он прильнул к ее губам. Его поцелуй был чудеснее, чем она представляла в своих мечтах. Он был новым и совершенно незнакомым, полным страсти и в то же время сдержанным, горьким и бесконечно нежным.

– Ничего не выйдет, сердце мое, – прошептал он ей на ухо. – Никогда еще я не был так близок к тебе, как сейчас, Китти. Никогда я не любил тебя так сильно, как в эти месяцы, когда ты была для меня недосягаема. Но у нас нет шансов. Не сейчас, когда война отравила души людей ненавистью – в твоей и в моей стране…

Она прижалась к нему, вдыхая его запах, такой знакомый и в то же время такой новый для нее, провела пальцами по его волосам, потом мягко и нежно по линии его бровей.

– Нет, – возразила она. – Никого в моей семье не испугает то, что ты француз. Особенно Мари, она управляет делами фабрики вместе с Клиппи. Ты разбираешься в шелковых тканях и сможешь работать у нас.

Она почувствовала, как его тело задрожало. Он смеялся над ней, но она-то говорила серьезно. Разве это не прекрасная идея? Жерар в качестве второго директора ткацкой фабрики Мельцера.

– Ты мечтательница, – пробормотал он и поцеловал ее. – Нет, любовь моя. Если получится, я налажу работу на нашей фабрике в Лионе и займусь производством шелка.

На мгновение Китти увидела много лиц по ту сторону витрины – это были дети, припавшие к стеклам своими носами. Однако увидев там только большие полотна картин, они быстро потеряли интерес и убежали.

– Ну ладно, – обиженно фыркнула Китти. – Если ты так сильно этого хочешь – тогда прощай. Я надеялась, что ты примешь мое предложение.

Он притянул ее ближе к себе, и хотя она делала вид, что сопротивляется, на самом деле она очень этого желала. Она не хотела снова отказываться от него. Как только он окажется во Франции, она больше никогда его не увидит. Ведь поговаривали, что для немцев граница закрыта, разве не так?

– Не сейчас и не так, любовь моя, – возразил он очень серьезно. – Ты стала художником, и я безмерно восхищаюсь тобой. А кто я? Никто. Бывший военнопленный, который зарабатывает на жизнь мелкими делишками на черном рынке. Человек, который не может разговаривать с любимой женщиной на людях, с которым она нигде не может показаться… Хочешь услышать больше?

Она энергично замотала головой и закрыла уши руками. Он не услышал ее, рассердилась она. Если он станет директором ткацкой фабрики Мельцера…

– Тихо, любовь моя, – ласково зашептал он. – Лучше скажи мне, будешь ли ты ждать меня, даже если это займет месяцы, а может быть, и годы.

– Годы? – в смятении повторила она.

– Ты моя единственная, моя большая любовь, Китти. И тогда, и сейчас – ничего не изменилось. Ты занимала все мои мысли в моменты, когда я думал, что умру. И если я и возвращаюсь сейчас, то только для того, чтобы заслужить право когда-нибудь попросить твоей руки.

Его прервал пронзительный звук, который издала Хенни – она явно заскучала и теперь громко звала свою маму. Жерар улыбнулся и на прощание поцеловал Китти в нос.

– Там у хозяйственного магазина стоит Тилли, бедняжка совсем продрогла, – проговорил он как бы и шутя, и сочувствуя. – Мне пора.

Китти стало холодно, когда он отпрянул от нее. Она попыталась удержать его взгляд. Еще хоть чуть-чуть…

– Я буду ждать тебя, – вздохнула она. – Пиши.

– Постараюсь.

Прозвенел дверной колокольчик – Жерар вышел из магазина. Китти подошла к витрине и увидела его: словно тень, он торопливо удалялся сквозь кружащиеся в воздухе снежинки.

45

«Ах, какая красивая, – подумала Элизабет. – Хочу, чтоб она была такой и никакой другой. У нас будет именно такая елка. И мы будем наряжать ее все вместе…»

Она стояла у входа, одетая в пальто и шляпу, и смотрела, как Густав и Гумберт втаскивают в холл огромную ель. За ними на почтительном расстоянии шли дети: Густав сказал им, что тот, кто тронет ель до того, как ее поставят, приклеится к ней и останется так стоять до самого Рождества.

– Тетя Лиза, тетя Лиза! – закричала Додо и обхватила руками Элизабет, украсив ее светлое зимнее пальто влажными пятнами. – Каждый из нас может повесить один шар. И ты тоже!

Элизабет подняла ее и рассказала, что еще на рождественскую елку вешают настоящие пряники, но Додо уже знала об этом от Хенни.

– Тетя Лиза, а правда, что ты скоро уедешь далеко-далеко?

– Кто это сказал?

– Это Августа сказала Эльзе.

Ну, конечно. У слуг всегда были ушки на макушке. Особенно у Августы, этой старой болтуньи!

– Не верь им.

Она поставила девочку обратно на пол, и Додо, довольная, убежала. На лестнице наверху наконец-то появилась Мари; обменявшись несколькими фразами с фройляйн Шмальцлер, она спустилась в холл. Там она осторожно обошла ель, все еще лежавшую на полу, в ожидании, когда ее установят на деревянную подставку.

– Ну где же ты? – укорила ее Лиза. – Мы опаздываем…

Мари не успела ответить, потому что в этот момент к ней бросились близнецы и начали заваливать ее вопросами. А где разноцветные шары. И стеклянные птички. И серебристая мишура…

– Знаете что? Идите-ка вы наверх к бабушке, она вам все покажет.

– Да-а-а!

Под предводительством Лизель вся ватага понеслась по лестнице наверх. Алисии будет непросто успокоить возбужденных детей.

– А мама не знает? – тихо спросила Элизабет.

– Я ей не сказала. Я не хотела, чтобы она лелеяла надежды, которые могут не сбыться.

По лицу Мари Элизабет поняла, что та в эту ночь от волнения не сомкнула глаз. Сама она тоже спала плохо. У Китти ужасно болела голова, и она лежала в постели.

– Он точно приедет, Мари. У меня хорошее предчувствие, – сказала она и взяла золовку под руку. – Сегодня мы с триумфом приведем Пауля на виллу.

– Дай-то Бог, чтобы так и было, Лиза!

Вчера днем пришло сообщение о том, что поезд с освобожденными военнопленными из России прибудет на вокзал Аугсбурга около одиннадцати часов следующего дня. Официального подтверждения не было, как не было и упоминания об этом в газете. Тем не менее половина Аугсбурга пребывала в радостном волнении, и наверняка вокзал будет переполнен – все ждали встречи с близкими и надеялись их увидеть.

Спускаясь по лестнице, Лиза и Мари почувствовали провожающие их взгляды. Среди персонала давно распространился слух о том, куда они едут, – все были взволнованы и полны надежд на лучшее. Гумберт подготовил машину, заправил ее бензином и маслом, до блеска вымыл стекла. Вчера днем Густав с дедом расчистили снег на подъездной дороге, хотя никто не давал им таких указаний – они делали это по собственной воле.

Лиза вела машину медленно, стараясь не сбиться с пути и не сделать какой-нибудь глупой ошибки. Ей пришлось немного подождать у ворот, так как в город ехало много повозок с репой и картошкой. Мари сидела рядом с ней в напряженном ожидании, она неподвижно смотрела на дорогу и молчала. Лиза тоже не могла придумать, о чем бы поговорить с ней. У нее замерзли пальцы, лучше бы она надела кожаные перчатки.

Как и ожидалось, на вокзале толпилась масса народа, поэтому они припарковали машину на Принцрегентенштрассе и последний отрезок пути шли пешком. Чтобы толпа не вышла из-под контроля, была выставлена полиция, и повсюду раздавались громкие указания: идти медленно, не толкаться, держать детей за руку.

– Уже одиннадцать. – Мари взглянула на вокзальные часы.

– Я же говорила, что мы опаздываем!

Мари в отчаянии остановилась у главного входа и спросила Лизу, не лучше ли подождать здесь, но шедшие за ними люди толкали их вперед, так что им пришлось идти к перрону, хотели они того или нет. Это были в основном женщины, молодые и старые, жены, матери, бабушки, они протискивались на платформу вместе со своими детьми, подростками с большими испуганными глазами и плачущими малышами. На ком-то из них была приличная одежда, на ком-то – потертые куртки, на ногах ботинки с деревянными подошвами, но всех их объединяла отчаянная надежда, она была написана на их лицах.

Увлекаемые толпой, Лиза и Мари, пройдя мимо бесконечного числа ожидающих, нашли наконец свободное место на платформе и остановились перед пустыми путями. Поезд опаздывал. Неудивительно, если подобное происходило на каждой станции, где он останавливался.

«Как же найти кого-то в такой толпе? – с тревогой подумала Лиза. – Мы стоим так далеко, что не увидим высаживающихся солдат».

Она схватила Мари за руку и сжала ее, чтобы хоть как-то приободрить.

– Надо было остаться дома, – сказала Мари. – Такая толчея! Здесь запросто могут задавить насмерть.

И в самом деле, то тут, то там возникала давка, раздавались гневные крики, плакали дети. И все-таки большинство людей сохраняли спокойствие и старались быть как можно более внимательными друг к другу. Тех, кто стоял впереди, постоянно спрашивали, не показался ли поезд, но желанного известия пока не поступало.

– А ты помнишь? – спросила Мари. – Мы ведь уже стояли здесь однажды, это было пять с половиной лет назад. Ты раздавала бутерброды, а я бежала вдоль поезда, чтобы передать солдатам стаканы с горячим кофе.

– Боже правый, – застонала Элизабет. – Не напоминай мне. Школьные друзья Пауля ушли на войну первыми. А потом бедный Альфонс…

– Да, – с горечью промолвила Мари. – В какой эйфории мы все тогда были. Как были уверены в победе. Молодые люди улыбались нам и радостно махали руками, а нам казалось – это так здорово, что мы могли передать будущим героям кофе с бутербродами.

– А на Рождество все хотели попасть домой, – пробормотала Элизабет. – Рождество пять лет назад…

По толпе прокатилась волна оживления, послышались энергичные крики с переднего края платформы:

– Назад! Осторожно! Уберите детей!

Кто-то наступил Лизе на ногу, Мари и еще несколько молодых женщин оттеснили назад, так что они потеряли друг друга из виду. Потом Лиза увидела серый дым паровоза, и сердце ее забилось от волнения. Пауль. Ее брат Пауль. Поль. Ах, если бы и вправду он сейчас вернулся.

– Боже праведный, – прошептала она про себя. – Боже праведный…

Поезд въезжал на вокзал очень медленно. Многие окна в составе были задраены, мужчины толкались, пытаясь рассмотреть среди ожидающих на перроне своих близких. То тут, то там раздавался громкий крик, звучали имена, кто-то всхлипывал. Кто-то звал мужа, сына, брата. Наконец громкий визг тормозов заглушил все остальные звуки.

Несколько женщин вырвали Лизу из толпы и потащили вперед, она натолкнулась на фонарный столб и остановилась около него. Неподалеку от нее открылась вагонная дверь, из поезда выходили мужчины в рваных штанах и куртках, лица у них были серые и исхудавшие, некоторые шли без обуви, на ноги у них были намотаны тряпки. Лиза содрогнулась. Неужели это те самые мальчишки, которые уезжали тогда такими счастливыми? Какие же они были старые, истощенные, многие хромали, кто-то был весь в бинтах, с повязкой на глазах, кто-то с трудом ковылял на костылях. Большинство из них сначала растерянно останавливались, но потом вынуждены были идти вперед, подталкиваемые теми, кто шел за ними. Лишь нескольких счастливчиков обнимали женщины и матери. Лиза пыталась представить, как выглядит сейчас Пауль, пережив столько лишений. Узнает ли она его? Она всматривалась в лица проходивших мимо нее, но ни один из них не был ее братом.

Какое столпотворение! Лиза решила просто стоять на месте и ждать, пока толпа немного рассосется. Снова и снова она видела плачущих людей в объятиях друг друга, рыдающих женщин, воющих детей, мужчин, которые не могли поверить, что вернулись домой. Немного времени спустя она почувствовала чью-то руку на своей руке – это была Мари, она нашла ее.

– Он, наверное, где-то вышел и ждет нас, – предположила она. – Наверняка он подумает, что мы здесь…

Держась за руки, они во все глаза смотрели по сторонам. Те, кто нашел друг друга, уже двигались к выходу. Другие, как и они, стояли, ждали и надеялись. Те, за кем никто не пришел, медленно брели по перрону, некоторые несли в руках узелки с оставшимися пожитками. Через некоторое время раздались гул и свист локомотива, готового продолжить путь. Двери захлопнулись, лица у окон пропали, кондуктор затворил двери.

Мари и Лиза подождали, пока поезд отъедет, потом медленно пошли по перрону, постоянно оглядываясь, вглядываясь в каждого вернувшегося. Расстроенные, они двигались дальше. На какое-то время они задержались в зале – ходили, искали, блуждали, пытаясь сохранить последнюю надежду.

– Может, мы его все-таки проглядели, – тоскливо протянула Лиза. – В такой толчее не удивительно. Он мог поехать домой на трамвае.

– Возможно, – удрученно согласилась Мари.

Это была крошечная соломинка, за которую они обе все еще изо всех сил хватались. Ну и посмеется же над ними Пауль, когда они вернутся домой. Сколько часов они простояли и прождали на вокзале, в то время как он сидел дома и пил кофе.

Они торопливо шли по улицам к своей машине, проходя мимо счастливых семей, вновь воссоединившихся, одиноких женщин с потухшими глазами, детей, которые не понимали, зачем их сюда притащили. По дороге они увидели Тилли, которая тоже была на вокзале, окликнули ее по имени, но она не обернулась.

– А разве не говорили, что доктор Мёбиус пропал без вести? – с тревогой спросила Мари, когда они сели в машину.

– Думаю, да, – ответила Лиза. – Но она, наверное, все равно надеялась.

Надежда. Элизабет медленно вела машину по улицам, то и дело останавливаясь, чтобы пропустить пешеходов или велосипедистов, плелась за повозками, запряженными лошадьми. Когда они оставили позади ворота Святого Якова, начался снегопад. Они свернули в парк, проезжая по дорожке, уже покрытой тонким слоем снега. Лиза обогнула круглую клумбу посреди двора и остановилась в двух шагах от ступеней. Они еще посидели немного в машине, держась за последний драгоценный кусочек своей надежды. Потом наверху у подъезда появился Гумберт, открыл двери, рядом с ним показалась Августа. Все можно было прочитать по их лицам – они ждали.

– Возможно, он еще в пути, – с надеждой высказалась Элизабет.

Мари устало покачала головой.

– Боюсь, что это не так, Лиза. Хорошо, что мы не сказали маме.

– Когда-нибудь он приедет, – продолжала твердить Элизабет. – Я уверена в этом, Мари!

Прежде чем выйти из машины, они обнялись. Они поднялись по лестнице, вдохнули запах рождественский елки в холле и успели увидеть, как Эльза, повариха и Ханна поспешно исчезли на кухне. Наверняка они выстроились, чтобы поприветствовать молодого господина. Ну что ж, теперь всем стало ясно, что на этом поезде Пауля Мельцера не было.

– Вот вы где! – услышали они голос Алисии. – Китти уже спрашивала о вас. Вы собирались купить для нее что-то в городе.

Алисия стояла, улыбаясь и ничего не подозревая, на краю парадной лестницы и наблюдала за тем, как Густав пытался с помощью ножниц для роз и пилы придать ели благородную пирамидальную форму.

– Я поднимусь к Китти, – решила Мари. – Мне надо сделать один короткий звонок на фабрику.

– Сегодня можно было бы и не заниматься делами фабрики, Мари, – посетовала Алисия. – Завтра сочельник, и мы хотим сегодня украсить елку. Дети уже в предвкушении.

Мари не сказала ни «да», ни «нет», а с приветливой улыбкой поднялась по лестнице в кабинет.

– Передай господину фон Клипштайну, что мы очень рады видеть его у нас в гостях – и в канун Рождества, и в любой другой день рождественских каникул! – вдогонку ей произнесла Алисия. Затем она повернулась к Элизабет, как будто ей вдруг пришло в голову что-то важное.

– Ах да, Лиза, там тебя ждет тот самый учитель. Я пригласила его в «мужскую» комнату и сказала, что около часа будет обед.

– Господин Винклер? О боже ты мой – мама, ну почему ты не сказала мне сразу!

Алисия вздохнула и с легким упреком ответила, что считает этот визит весьма неуместным. Если в обществе станет известно, что семья Мельцер общается с осужденным социалистом и бывшим членом республики Советов, то это не произведет хорошее впечатление.

Элизабет торопливо сняла пальто и шляпу и поспешила наверх. Перед дверью ей пришлось ненадолго остановиться, чтобы перевести дух. Теперь все должно было решиться. Ей нужно сохранять спокойствие. Быть приветливой. Заботиться о друге. Помогать ему в беде…

Себастьян сидел в кресле с газетой в руках. Когда она появилась в дверях, он бросил газету на стол и встал. Какой же он был худой! Хоть ведьма Йордан и разрешила ему питаться в приюте, взрослому мужчине этого вряд ли хватало. Конечно, еще его снедало беспокойство за свое будущее. А возможно, еще и любовь к женщине, которая была для него недосягаемой…

– Себастьян! Мне очень жаль, что вам пришлось ждать. Мы были на вокзале с моей золовкой.

Он сразу все понял. Конечно, он тоже слышал, что из России возвращаются военнопленные. По скорбному выражению ее лица он догадался, что ее брата Пауля среди них не было.

– Не теряйте надежды, Элизабет, – сочувственно проговорил он. – Это же не последний эшелон. А что до меня – я могу и подождать. Я только думал, что побеспокоил вашу мать…

Он говорил медленно, иногда делая паузы, чтобы обдумать следующую фразу, найти нужное выражение. Элизабет нравились его спокойная манера держать себя и робкая улыбка, которая появлялась на его лице, хотя он сам того не осознавал. Она восхищалась решимостью и стойкостью, которые скрывались за скромным поведением.

– Мама вся в суете, в заботах, – сказала она негромко. – Надо готовиться к Рождеству – и у нее голова идет кругом. Но оставим это, Себастьян. Давайте присядем.

– Если позволите.

Он подождал, пока она сядет, и сел напротив нее. Элизабет почувствовала, что горит. То, что она собиралась с ним сделать, было неприлично. Нет, определенно нет. Во многих смыслах…

– Мне потребовалось время, чтобы обдумать ваше предложение, – вкрадчиво начал он. – Оно было совершенно неожиданно для меня, и я боялся, что, приняв его, причиню вам вред. Больше всего я беспокоился именно об этом, Элизабет. Я никогда не смог бы простить себе, если бы хоть как-то повредил вашей репутации.

Как он был трогателен. Она с удовольствием взяла бы его руку и погладила. И обвила его руками… К сожалению, такие откровения только сбили бы его с толку.

– Могу успокоить вас на этот счет, – мягко произнесла она. – Никто не узнает. А Померания далеко…

Он улыбнулся и кивнул в знак согласия. Он не выглядел счастливым. Да и как ему быть счастливым. Напротив, он должен был быть самым разнесчастным человеком, ее Себастьян, ведь она хотела его отослать.

– Да, вы сказали это, Элизабет, – продолжал он, доставая носовой платок, чтобы вытереть лоб. – Померания далеко, но я не заслуживаю лучшего.

Себастьян сидел, наклонившись вперед и повесив голову. Потом он скорбно посмотрел на нее, и сердце ее затрепетало. Она должна была держаться. Он никогда не стал бы играть в эту игру по своей воле. Она должна была хитростью и обманом привести его к его счастью.

– Я подумала, что вам понравится разбирать огромную библиотеку моей тети, – с надеждой посмотрела на него она. – Ее создал еще мой прадед, а все последующие поколения пополняли ее. Там хранятся такие сокровища, Себастьян…

Она знала, что он очень любит читать, однако он не проявил большого восторга. Поместье фон Мейдорнов находилось довольно далеко, и чтобы добраться до Кольберга, требовалось три часа езды на конной повозке. А почта доставлялась вообще раз в неделю.

– Если я соглашусь на эту должность, Элизабет, то главным образом потому, что мне хотелось бы когда-нибудь передать вам библиотеку, которую я приведу в порядок.

Ее сердце колотилось. Она победила.

– Так вы согласны? – Она затаила дыхание.

– Как я могу отказаться от такого искреннего и бескорыстного предложения?

Он попытался улыбнуться, но в душе был подавлен. Приговор был оглашен, его отправляли в пустыню. В Померанию, к черту на кулички. Элизабет мучили угрызения совести, но потом она сказала себе, что все это она делает и в его интересах.

– Я очень рада, Себастьян. – Она глубоко вздохнула. – Конечно, я надеюсь, что вы регулярно будете извещать меня о том, как продвигается работа.

Конечно, это было завуалированное предложение переписываться. Похоже, Себастьян был очень рад этому, так как посмотрел на нее с благодарностью. Однако затем его взгляд ожесточился, и он уставился перед собой.

– Элизабет, были времена, когда в моей голове рождались самые разные безумные планы. Я мечтал о таком мире, в котором богатый фабрикант и бедный учитель были бы равны. И я действительно верил, что смогу связать свою судьбу с вашей…

Он покачал головой, словно хотел сказать: «И как я мог быть таким наивным?».

– У меня тоже были такие мечты, Себастьян, – мягко сказала она. – Но теперь реальность настигла нас. Мир таков, каков он есть, и противиться его законам неразумно. Последние события еще раз доказали нам это.

Его долгий взгляд был для нее наградой за это признание. Он был таким теплым и проникновенным. Вдруг она засомневалась в том, что делает. Могла ли она просить его об этом? Он был очень порядочным человеком. Человеком с моральными принципами. Не потеряет ли она его любовь?

– Вы все-таки решили не разводиться? – неожиданно спросил он.

Она лишь однажды намекнула ему об этом, но прекрасно понимала, что эта новость его беспокоит.

– Да, – призналась она, быстро обдумывая, что сказать. – Мой муж получил на войне тяжелое ранение, и я не смогла найти в себе силы потребовать от него развода. Мы, женщины, все-таки очень чувственные создания. Я останусь рядом с ним, даже если этот брак будет означать для меня только холод и одиночество.

Она видела, что ему страшно хотелось обнять ее. Подарить ей утешение и тепло, всю ту нежность, которой ей так не хватало, но он не решался, и она не сделала ничего такого, что могло бы сподвигнуть его на это.

– Госпожа Шмальцлер, наша экономка, тоже собирается в январе в Померанию, она уходит на пенсию и будет там жить. Может быть, вы поедете вместе с ней?

Он покорно кивнул и сказал, что это, конечно, было бы неплохо, поскольку их экономка знает те края. Затем он взял со стула свою шляпу и встал.

– Я в вашем распоряжении, Элизабет. – Он слегка поклонился. – Я сделаю все, что будет вам приятно и полезно.

46

– Мои дорогие…

Алисия сделала паузу и откашлялась: ее захлестнули эмоции. Впервые она произносила за столом рождественскую речь. Все предыдущие годы эту обязанность брал на себя Иоганн.

– Мои дорогие гости, – продолжала она, оглядывая своих близких, сидящих за праздничным столом. Разве она не счастлива в кругу своей большой семьи? Конечно, она должна быть благодарна Господу за это. Даже если сейчас за столом присутствовали не все дорогие ей люди.

– Я очень рада видеть вас всех вместе в этот рождественский вечер. Мы встречаем первое Рождество после тяжелых лет войны с благоговением и благодарностью, поэтому…

Ее прервал сердитый возглас. На пол, где сидела Роза с детьми, упала вилка, послышался взволнованный шепот Розы:

– Хенни, прекрати. Пожалуйста! Отдай Лео эту ложку. Хенни, прошу тебя. Иначе бабушка рассердится.

– Нееет! Я хочу ээээту…

Взрослые начали перешептываться, качая головами, и тетя Хелена сказала, что лучше было бы оставить детей наверху. Китти поднялась со своего места и взяла на руки дочку. Та громко причитала.

– Тише! – набросилась она на малышку. – Иначе пойдешь в постель.

Хенни хныкнула еще пару раз, но послушалась: все же ей разрешили сидеть на коленях у мамы. Лео, торжествуя, держал в кулаке десертную ложку, которую ему удалось заполучить.

Алисия, нахмурившись, наблюдала за этой сценой. Почему дети стали такими строптивыми? Все-таки им не хватало отцов.

– Мне особенно приятно, что мой деверь Габриэль приехал к нам вместе со своей милой женой Хеленой, а значит, старая традиция рождественских визитов продолжается.

Китти взяла накрахмаленную салфетку, чтобы ее дочурка смогла высморкаться. Она никогда не любила тетю Хелену и дядю Габриэля и, в общем-то, была даже рада, что из-за проблем с поездами в последние годы тем не удавалось их навестить. Однако сейчас ей было жаль их. Двое их старших сыновей погибли на войне, третий умер от воспаления легких, у них осталась теперь одна дочь, к тому же весьма болезненная. «Дядя с тетей убиты горем, они даже выглядят какими-то высохшими, сморщенными, – подумала Китти. – Интересно было бы их нарисовать. Все эти морщины и складки. Опущенное веко дяди». Нет, он ничуть не походил на папу, хотя и был его младшим братом. А тетя всегда, когда говорила, прикрывала рот рукой, потому что у нее не было одного переднего зуба.

Пока мама приветствовала старых добрых друзей, преподобного отца Лейтвина и доктора Грайнера, Китти поглядывала на Мари. О, она могла себе представить, как несчастна сейчас ее дорогая золовка. Госпожа директор Вислер, эта назойливая болтунья, вчера на рождественской мессе со слезами на глазах нашептывала им, что, мол, бедный Пауль Мельцер в руках Божьих. Кто знает, что она под этим подразумевала.

Рядом с Мари сидел Эрнст фон Клипштайн, ее верная тень. Для сегодняшнего дня он заказал элегантный вечерний костюм, который сидел на нем просто идеально. Он вообще был весьма привлекательным: он снова отрастил небольшие усики, а в голубых глазах его появилось что-то победоносное. На вкус Китти, он был все-таки пруссаком – но кому что нравится. В последнее время он все чаще появлялся рядом с Тилли, но она, похоже, не обращала на него внимания. Наверное, она все еще оплакивала потерю несчастного доктора Мёбиуса. Сколько таких молодых людей, как он – умных, одаренных, полных надежд на будущее, – унесла война!

– Мама? А когда будет пудинг? – спросила Хенни, отгадывая ее мысли.

– Когда съедим суп, рыбу, жаркое и овощи, – прошептала она на ухо Хенни.

Та скривила лицо и сказала, что не хочет овощи. Рыбу и жаркое она еще готова есть, но овощи – нет!

– Не будешь кушать овощи – не получишь пудинг!

Дочка на мгновение задумалась, потом нежно прижалась к маме и улыбнулась своей ангельской улыбкой. Мама не шутила, она даже могла встать и запереть Хенни в детской. Роза никогда не делала ничего подобного.

– Милая моя девочка, – прошептала Китти и поцеловала ее в щеку.

Дети – все трое – получили целую кучу подарков, особенно отличился Клиппи. Наверное, этот настойчивый малый хотел таким способом впечатлить Мари, завоевать ее расположение. Лео он подарил металлический конструктор, а Додо – кукольную кухню с плитой для приготовления пищи, а к ней еще и всю кухонную утварь, маленькие ложечки, кофейный сервиз и кулинарную книгу для кукол-мам. Больше всего порадовал подарок Хенни – огромная, размером с теленка, и очень реалистичная лошадь-качалка, обтянутая коричневым плюшем. Естественно, близнецы тоже хотели на ней покататься, и маленькая бестия Хенни с удовольствием ждала, когда они попросят у нее разрешения.

– Сегодня родился Христос-Спаситель! – торжественно произнесла Алисия. – Давайте все вместе отпразднуем это событие. Пусть оно принесет нам и всем людям мир на земле, исцелит все раны и возвестит о начале нового времени…

Ей зааплодировали, и фон Клиппштайн, наклонившись вперед, громко сказал, что она выразила как раз то, что чувствовали все сидящие за столом. Китти подумала, что это, вообще-то, слегка преувеличенно, но мама действительно очень постаралась. Речи папы были короче, лаконичнее, и он часто шутил в конце. Она на мгновение закрыла глаза, чтобы справиться с поднимающимся в ней горьким чувством утраты. Папа… как же ей его не хватало. Его сдержанной, ворчливой манеры разговаривать. Его неловких рук, гладящих ее по щеке. В этот день в прошлом году он еще сидел рядом с мамой. Кто мог тогда предположить, что это было его последнее Рождество?

Гумберт стоял рядом с дверью и хлопал в ладоши, как и все гости. Алисия дала знак – и он начал подавать суп. Говяжий бульон с яйцом. Все участвовали в приготовлении этого роскошного рождественского обеда, но на фабрике дела шли пока не лучшим образом. Американец, этот жалкий ублюдок, демонтировал и увез к себе несколько лучших станков, и это не интересовало ни полицию, ни суд. Нанесенный фабрике ущерб был колоссальным. Насколько Китти поняла, демонтированных станков очень не хватало, и пока их не могли заменить другими.

О, как досадно, что Жерар такой упрямец. Ну что он там делает в своем Лионе? Он мог бы пригодиться им здесь, в Аугсбурге. Было ясно, что на фабрике не хватало такого человека, как он. Он разбирался в тканях и пряже, и его уважали бы рабочие.

– Смотри, Хенни, – проговорила она твердым тоном. – Гумберт налил тебе в тарелку суп. Теперь иди к Розе и покажи нам, что ты можешь есть суп, не проливая.

Хенни, видимо, надеялась, что останется у мамы на коленях, поэтому подулась, но все-таки пошла.

Китти строгим взглядом проводила дочь, а потом принялась за еду. Суп не был ее любимым блюдом, поэтому Гумберт налил ей совсем немного. Она тихонько вздохнула. Жаль было, что этот милый, немного странный, чудаковатый человек скоро покинет их…

– Ну какой же опять красивый праздничный стол вы накрыли! – во всеуслышание произнесла Гертруда Бройер. – Еловые ветки, остролист и белоснежные рождественские цветы. С каким тонким вкусом все сделано. А мы вчера положили на могилу Эдгара прекрасный венок из плюща и белых лилий, правда, Тилли?

Тилли покраснела, как всегда, когда ее мать говорила так громко и не к месту. Гертруда Бройер почти не выходила из дома, только по воскресеньям Тилли приходилось сопровождать ее на кладбище, где они украшали могилу. Тилли пришлось долго уговаривать Гертруду принять приглашение Мельцеров присоединиться к ним на Рождество.

– Да, мама, – отозвалась Тилли. – Но давай сегодня не будем говорить о могилах и кладбищах. Пожалуйста.

Гертруда вздернула брови и проговорила, что ее дочь в последние месяцы стала слишком уж «любопытной».

– Знаете, она готовится к сдаче экзаменов на аттестат зрелости, – доверительно сообщила она Эрнсту фон Клипштайну. – Она должна учить латынь и греческий – только представьте себе! Молодая женщина, далеко не безобразной внешности, забивает себе голову такими вещами. Она же не синий чулок, моя Тилли. Разве вы не находите ее симпатичной?

Китти чуть не подавилась последней ложкой бульона. О боже. Бедная Тилли. В этот самый момент она, пожалуй, пожалела о том, что притащила сюда свою мамашу.

– Мама, прошу тебя!

Тилли просто сгорала от стыда, ей было очень неловко за эту недвусмысленную попытку своей матери свести ее с Клипштайном. Однако Гертруду было не запугать, и она громогласно заявила, что ее дочь уже отклонила несколько предложений.

– Девочка решила стать врачом. Что вы на это скажете? Вы бы отдали себя в руки такого врача, господин лейтенант?

Китти некоторое время наблюдала за фон Клипштайном. Поначалу речи Гертруды показались ему малоприятными, но теперь, похоже, его это даже забавляло.

– Мне это не составило бы труда, госпожа, – сказал он, озорно глядя на Тилли. – Я всегда чувствовал себя очень комфортно в руках вашей фройляйн дочери.

Гертруда на мгновение – что просто неслыханно – потеряла дар речи, а тетя Хелена и дядя Габриэль, не знавшие подоплеки этого замечания, смущенно уставились в свои пустые суповые тарелки. Тилли не знала, сердиться ей или смущаться, но в любом случае решила прояснить ситуацию.

– Вы говорите о том времени, когда вы, будучи раненым, лежали в лазарете, господин фон Клипштайн?

– Конечно, фройляйн Бройер.

– Тогда я очень благодарна вам за эту похвалу.

Под ее строгим взглядом он опустил глаза, и Китти с удивлением обнаружила, что теперь настал его черед краснеть.

Мари разговаривала с доктором Грайнером о врачебном кабинете, который до него арендовал доктор Штромбергер. Он находился в центре города, и к тому же – лучше не придумаешь – его предшественник оставил ему все инструменты и все оборудование, а также трех своих сотрудников.

– У него с утра до вечера полно пациентов, – с завистью произнес доктор Грайнер. – Но гонорары за лечение ой как кусаются. У него могут болеть и поправляться только те, кому это позволяет кошелек.

Ханна – в черном платье и белом кружевном фартуке – убрала со стола тарелки из-под супа. В лифте своего череда уже ждал рождественский карп в масле с гарниром из овощей и картофеля в мундире.

«Как мило Ханна выглядит в этом платье, – подумала Китти. – Такая взрослая. И всегда немного грустная. Если бы не эта глупая история с русским военнопленным… Очень жаль ее, но она могла бы мне позировать. Да, хорошая идея…»

– Мне все равно, – услышала она слова Гертруды Бройер, как бы прочитавшей ее мысли. – По мне, так они могли бы и выдать его. И заточить в башню. И пусть бы сидел там на хлебе и воде!

Ей начали яростно возражать. Особенно Клиппи, которого ее слова прямо-таки возмутили.

– Монарха нельзя судить по обычным законам, госпожа Бройер. Даже если он заблуждался, Вильгельм Второй есть и остается германским кайзером, и я испытываю огромное облегчение от того, что голландцы не выдают его союзникам.

Это вызвало бурную реакцию, поскольку Алисия считала, что установившаяся республика долго не продержится. Это мнение разделял и Клиппи. Повсюду собирались так называемые демократы, создавались разные объединения и партии, так что можно было совершенно потеряться во множестве различных союзов. Они вырастали, как грибы после дождя: коммунисты, спартаковцы, социалисты…

– Как будто нашей бедной стране и так не хватает страданий, – сказал он. – Пришлось отдать весь торговый флот. Все колонии потеряны. Как подняться, если у нас нет даже надежного правительства? Сильной личности, человека, который поведет нас в будущее…

До сих пор Элизабет говорила мало – теперь и она решительно вступила в разговор:

– Нашей стране не нужен флот, и ей не нужны колонии. – Она воинственно посмотрела на фон Клипштайна. – Нашей стране необходимо справедливое распределение товаров и благ.

«О боже, – подумала Китти. – Она говорит, как социалистка. Этому она научилась у господина Винклера, в которого давно втрескалась. Надо радоваться, что она хотя бы отказалась от безумной идеи зарабатывать на жизнь, работая учительницей».

А волны вздымались все выше и выше: суждения Лизы вызвали смятение в умах. Особенно бурно возражали мама и Клиппи, тетя Гертруда тоже считала, что Элизабет говорит очень сомнительные вещи, а дядя Габриэль придерживался мнения, что императора надо вернуть, иначе все «полетит в тартарары». Только Мари и преподобный отец Лейтвин встали на сторону Лизы, считая, что республике надо дать шанс – ну вот в Америке же это работает.

– Мы хотим жить в мире, дорогие мои. – Наконец Алисия не выдержала: этот спор уже казался чересчур бурным. – Прошу вас – все же Рождество!

– Рождество или не Рождество, – разгорячилась Гертруда, – а в Америке у индейцев демо…

Вдруг она закашлялась и не смогла произнести больше ни слова. Схватившись за горло, она захрипела, словно стала задыхаться.

– Ну вот, – сказал доктор Грайнер со знанием дела. – Это рыбная косточка. Откройте рот, фрау Бройер. Не паникуйте. Дайте ей попить воды, фройляйн Бройер…

– Боже ты мой! – воскликнула Алисия.

– Это бывает, – сказала тетя Хелена.

Тилли протянула матери стакан с водой. Гертруда громко застонала и заявила, что карп застрял у нее в горле и что она сейчас умрет.

– Не говори ерунду, мама. Съешь картофелину. Еще одну. Потом проглоти. Да, это больно. Еще одну…

Китти вскочила со своего места, как и остальные. «Какой ужас, – подумала она. – И это должно было случиться именно на Рождество».

– Она просто молодец, – похвалил Тилли сидящий рядом Клиппи. – А как она сохраняет спокойствие.

– О да, – согласилась Мари. – Тилли удивительная девушка. Думаю, Гертруде уже лучше.

– Гумберт, – позвала Алисия. – Принесите-ка еще картошечки.

– Слушаюсь, госпожа.

Внизу, на кухне, царила суматоха. Меню на Рождество всегда было кулинарным событием года. Даже сейчас, когда приходилось импровизировать, поскольку не все ингредиенты можно было купить, повариха держала все под контролем. У нее в голове был сложный план, в котором подготовка, время приготовления, пауза и сервировка всех блюд укладывались в очень точную последовательность, и она приходила в ярость, если Ханна, Эльза или Августа не делали в точности то, что она им говорила.

– Еще картошки? – проворчала она, склонившись над кастрюлей, в которой тушилось жаркое. – Что они собираются делать с картошкой? Она мне нужна для основного блюда.

– Бесполезно, – промолвил Гумберт, наполняя миску дымящимся картофелем, который как раз очистила Августа. – Фрау Бройер сейчас подавилась рыбной косточкой.

– Да пусть давится, но только не портит мне все меню! – сердито прорычала Брунненмайер.

– Ну и что? – Августа пожала плечами. – Картофель все равно надо подавать наверх. А когда подадут мясо, он уже будет на столе.

Повариха не удостоила ее ответом, она отодвинула кастрюлю на край плиты, где температура была самой низкой. Только бы они не возились там долго, иначе жаркое будет сухим и жестким. А морковка с зимней капустой и лучком уже готова.

– Что ты собираешься делать с синим шерстяным отрезом, что тебе подарили на Рождество? – спросила Августа.

Эльза, которая мыла посуду, сказала, что хочет сшить из него жакет.

– Интересно, и когда ты будешь его носить, Эльза? Давай я лучше отдам тебе зимние сапоги, которые мне подарили, ведь из шерстяной ткани я могу сшить брюки Макслу, а еще куртку.

Эльзе захотелось сначала померить сапоги. Зачем ей нужен такой обмен, если она натрет себе мозоли?

Подарки для прислуги и в этом году были скудными: ткани из запасов госпожи, несколько поношенных платьев и туфель, рисунки, сделанные фрау Китти Бройер, и несколько дешевых цепочек или брошей, взятых из господских шкатулок. Никто не получил денег, как это бывало раньше на Рождество, даже Элеонора Шмальцлер.

– А вы видели, какие подарки получили дети? – спросила Августа, бросая в миску последнюю очищенную картофелину. – Просто глаза разбегаются. Еще хорошо, что моя троица ничего про это не знает. По крайней мере пока. Увидят все сокровища потом, когда будут играть.

– Это все принес лейтенант, – добавила Эльза. – У него столько денег, что он не знает, куда их деть.

Ханна не разделяла их мнение и считала лейтенанта фон Клипштайна «беднягой», раз он был так безнадежно влюблен.

– Да, с любовью-то так, – вскользь заметила Августа. – Если господин не вернется, неужели госпожа не пойдет за лейтенанта? Уж лучше такой, чем совсем никого. Да и деньги свои он уже вложил в фабрику.

– Освободите место – мне надо разрезать жаркое! – велела повариха и поставила на стол большую деревянную разделочную доску. – Все-то вы знаете, но молодой господин обязательно вернется. А Мари Мельцер будет ему верна. И если ты не прекратишь нести эту чушь, то будешь иметь дело со мной, Августа!

Августа вытерла полотенцем руки и сказала, что она все равно долго не прослужит. Ее Густль нашел рабочих, с которыми он будет перекапывать луга и делать грядки. А в следующем году они уже будут продавать цветы и овощи.

– Ну, тогда миллионы так и посыплются в дом, – с усмешкой произнесла Эльза.

На кухне появился Гумберт и сообщил, что жизнь госпожи Гертруды Бройер спасена, она прилегла на диван в кабинете и больше не хочет есть.

– Неудивительно, – прокомментировал Эльза. – Если она съела целую миску картофеля…

– Ханна, убери посуду со стола. Потом сразу будем сервировать жаркое.

– Ну, слава богу, – с облегчением вздохнула повариха. – Принесите-ка сюда три серебряных блюда! Ну давайте же, пошевеливайтесь! Августа, полей ломтики жаркого соусом. Тот, что в кастрюле справа от чайника. Поливай осторожно, потихоньку. А не лей…

Она еще раз наточила длинный нож для мяса, а затем уверенной рукой нарезала большой кусок говяжьего жаркого на тонкие ломтики. К овощам подавались различные виды соуса, а также моченая клюква, приправленная сливовицей, и приготовленные особым способом белые грибы.

Фройляйн Шмальцлер появилась на кухне, чтобы проверить, как идут дела. К тому же на столе закончилась вода, а дети выпили весь виноградный сок. Потом она снова пошла наверх, в красный салон, куда надо поставить кофейный сервиз и куда потом переместятся господа. Эльза, когда освободится, должна была быстро подмести ковер: маленькая рождественская елочка, которую поставила фрау фон Хагеманн, уже потихоньку осыпа́лась.

Она вышла из кухни, а Августа с Эльзой поджидали лифт, на котором они сначала должны были быстро отправить на кухню грязную посуду, а затем поставить новую перемену блюд.

– Все хорошо! – удовлетворенно отметила Фанни Брунненмайер, когда Гумберт подал наверх основное блюдо. – Только вот картошка остынет. Жаль.

Она вытерла подолом фартука лицо и позволила себе небольшую передышку, прежде чем приступить к десерту. Пудинг уже давно был готов и разложен по фарфоровым формочкам, оставалось только поставить его на теплую водяную баню и опрокинуть, а затем украсить консервированными фруктами с коньяком. Детям, разумеется, достанутся порции без коньяка, но с разноцветной сахарной посыпкой.

Эльза с Августой тоже присели на минутку за стол – мытье посуды могло и подождать, Ханна все равно сначала соскабливала рыбные косточки с тарелок и блюд, чтобы при ополаскивании они не искололи ей пальцы.

– О, Пресвятая Дева Мария, кого я вчера видела на мессе – Йордан, – поведала Эльза. – В церкви Святого Максимилиана. Она сидела там со своими воспитанниками в переднем ряду. Они выглядели такими набожными и святыми, эти сиротки. А на Йордан было пальто с меховым воротником. Ну, что вы на это скажете?

– С лисьим мехом? – уточнила Августа, покачав головой. – Так его ей подарили господа еще несколько лет назад, поскольку мех облезал.

– Может быть, ты и права, – согласилась Эльза. – Но вот на господине Винклере, сидевшем рядом с ней, не было даже пальто. Один пиджак…

Августа, хихикнув, заметила, что господин Винклер уже давненько живет в приюте. Не иначе как Йордан завела себе любовника на старости лет.

– Кроме тебя больше никому такое не пришло бы в голову! – вставила повариха. – Господин Винклер сразу после Рождества уезжает в Померанию. Он получил там работу.

Августа не поверила. И откуда ей знать? Что, Мария Йордан сама ей рассказала?

– Мне сказала это фройляйн Шмальцлер, потому что она отправится туда вместе с ним. Она очень рада, ведь он милый человек, и ей будет в поезде не так одиноко. И чемодан у нее такой тяжелый.

– Может быть и так, – рассуждала Августа. – Так значит, господин Винклер все-таки нашел учительское место. Может, даже вблизи поместья.

Фанни Брунненмайер не любила болтать. Однако сегодня у нее был уж очень напряженный день, ей предстояло еще приготовить мокко, а потом разложить на многоярусные серебряные блюда испеченные ею миниатюрные пирожные птифур…

– Ну что ты говоришь! – прорычала она, снова вытирая лицо. – Он будет работать в самом поместье. В библиотеке.

Августа от удивления чуть не выронила ложку, которой она соскребала со дна кастрюли остатки подливки, и разразилась смехом, который никак не могла остановить, пока его не сменила икота, так что Эльзе пришлось шлепнуть ее по спине.

– Какая… какая же… какая хитрющая… А с виду тише воды ниже травы, – с трудом переводя дыхание, выдавила Августа. – Вот вам и верная супруга… вот вам ее сострадание… – не унималась Августа.

– Ведь поговаривали, что Элизабет фон Хагеманн хочет переехать в поместье в Померании? Дядя Рудольф умер, а сын, который у них остался, не хочет там…

Теперь и у Ханны в голове завертелась эта мысль. Так значит, фрау фон Хагеманн хотела уехать в Померанию, взяв с собой мужа и свекровь со свекром и прихватив еще господина Винклера.

– Муж ей нужен для того, чтобы управлять имением, свекровь она поселит где-нибудь по соседству, а господин Винклер будет навещать ее каждый день в библиотеке. Ловко же она все продумала!

«Просто великолепно, – рассуждала про себя Августа. – И кто бы мог подумать, что Элизабет фон Хагеманн способна на такое!»

– Ну, теперь она может отплатить мужу той же монетой, – проговорила Эльза и тут же поджала губы.

– Он это заслужил, – сердито проговорила повариха. – Но все же мне его жаль, бедняжка. Госпожа пригласила его и его родителей на рождественский ужин. А поскольку он не захотел прийти, то и родители остались дома.

– А почему он не захотел прийти? – удивилась Эльза.

– Ну и тупа же ты, – ответила Августа. – Да просто потому, что он безобразен. Я бы и куска не смогла проглотить, сидя за одним столом с таким…

Гумберт прошел на кухню, тоже позволив себе небольшой перерыв, прежде чем снова вернуться наверх и спросить господ, чего они изволят.

– Повар у нас выше всех похвал, – доложил он. – Жаркое нежное и сочное, а соус просто песня.

Фанни Брунненмайер восприняла это как само собой разумеющееся. Она сама лучше всех знала, довольна она своей работой или блюдо ее подвело. В данном случае ее не устроил только картофель в мундире, который ей не удалось подать так, как она хотела: с растопленным маслом, посыпав сухой петрушкой.

– Поставь на стол большую миску, Гумберт, – приказала она. – А ты, Эльза, налей в нее горячей воды из чайника. А вы возьмите формы для пудинга и принесите из кладовки три банки с консервированными фруктами. Ну давайте же, пошевеливайтесь. А ты что, Августа? Прилипла задом к скамейке?

Она хлопнула в ладоши и снова окунулась в свою работу, которая была ее великой страстью. Десерт был апофеозом меню. Только бы пудинг легко отошел от формочек и выглядел аккуратно.

– Ну что, Бруннемайер, скоро будешь гонять одну Эльзу, – съязвила Августа. – Ведь Гумберт уезжает в Берлин и забирает с собой Ханну.

Ханна поставила на стол две формочки с пудингом. Одна была в форме сердечка, другая – трилистника.

– Я остаюсь здесь, – сообщила Ханна поварихе, – Ни в какой Берлин я не поеду. Я не могу так поступить с госпожой Мельцер.

– Каждый сам кузнец своего счастья, – пробормотала Фанни Брунненмайер, опуская формочки в горячую воду.

47

После Рождества началась оттепель. Снег на газонах парка растаял, превратившись в небольшие островки. Вскоре они исчезли, и только три снеговика, которых построили дети, смогли выстоять в тепле. Однако потом пошел дождь, и за ночь от мрачных властелинов осталось только несколько камешков, служивших им ртом и глазами.

– Беда редко приходит одна, – произнесла Алисия за завтраком. – Снег тает, вода в Лехе поднялась, а теперь еще и дожди.

Мари заметила, что Провиантбах в нескольких местах уже вышел из берегов, но опасности для фабрики он не представляет.

– Просто не стоит ходить по лугам, – улыбаясь, добавила она. – Там можно утонуть в грязи.

Элизабет взяла кофейник и налила всем кофе. Снова солодовый: после пышного рождественского обеда на вилле снова начали экономить, что здесь было, вообще-то, в порядке вещей.

– А сегодня не стоит даже выходить из дома. – Она посмотрела в окно. – Туманище такой, что дальше своего носа ничего нельзя увидеть.

Весь парк с дорожками был окутан густым туманом, очевидно, из-за него почтальон сегодня не смог выполнить свою работу – почта до сих пор не пришла.

– По крайней мере, нет дождя, – заметила Мари. – Так что багаж не намокнет, но вполне возможно, что поезд опоздает.

Лиза намазала эрзац-масло на свою булочку, завидуя Китти, которая в этот час еще нежилась в своей постели. Малышка Хенни тоже любила поспать, и только уже проснувшиеся близнецы задавали Розе жару в ванной.

– Не сердитесь на меня, девочки. – Алисия приложила руку ко лбу. – Мне нужно прилечь. Боюсь, у меня жар. Скорее всего, простудилась – неудивительно в такую сырую и холодную погоду.

Лиза и Мари в один голос сказали, что ей нужно поскорее отправиться в постель.

– Я пришлю к тебе Эльзу с ромашковым чаем, – предложила Элизабет. – Или ты хочешь молока с медом?

– Нет-нет, – отказалась Алисия. – Лучше сиреневый чай, чтобы хорошенько пропотеть. Это лучшее средство от простуды.

– Я позвоню доктору Грайнеру, – решила Мари, но Алисия посчитала, что это слишком хлопотно, к тому же их бюджет не предусматривал визит врача на дом.

Мари дала знак Лизе, чтобы та не возражала. Она все равно сообщит о состоянии свекрови врачу. Алисия кашляла уже несколько дней. Как бы она не заработала воспаление легких.

– Хочешь, я поднимусь с тобой, мама? – обеспокоенно спросила Лиза, когда Алисия встала.

– Нет-нет, моя девочка. Я думаю, вам надо вовремя отправиться в путь. Элеонора не привыкла путешествовать, она боится опоздать на поезд.

Мари смотрела ей вслед. Алисия медленным шагом выходила из столовой, только со второй попытки ей удалось закрыть за собой дверь.

– Она принимает расставание с экономкой близко к сердцу, – вздохнула Элизабет. – Ведь Шмальцлер живет здесь, на вилле, уже больше тридцати лет. Не понимаю, почему она так хочет уехать в Померанию. Лишь бы она не пожалела об этом.

Мари сдержалась и не высказала ироническое замечание. Решение Элизабет вступить во владение померанским имением не позднее весны тоже казалось ей весьма спорным. Безусловно, в этом было много плюсов. Тетя Эльвира была очень рада возможности передать ответственность за поместье в «профессиональные руки», тем более что ее никогда раньше не интересовало управление имением. Для Клауса фон Хагеманна это была прямо-таки удача, так как после тяжелой травмы его будущее выглядело весьма мрачно. И вообще для всей семьи фон Хагеманнов возможность жить в поместье, должно быть, казалась небесным даром, ведь собственной земли они лишились уже много лет назад. С другой стороны, Мари сомневалась в том, сможет ли Лиза прожить долгое время в деревне. И потом, эта затея с библиотекарем… Нет, это уж совсем было ей не по душе, но Лиза взрослая девочка и сама знает, что делает.

Эльза толкнула дверь и, входя, задела деревянным подносом дверной косяк.

– Извините, госпожа… Там внизу, в холле, господин Винклер. Он только что вошел. Сказал, что в городе туман не такой густой, как здесь.

Она принялась убирать чистые приборы Алисии, а потом спросила, не принести ли еще кофе.

– Спасибо, Эльза. Мы закончили. Сейчас придет Китти с детьми…

– Слушаюсь, госпожа Мельцер.

Фарфор звякнул, когда она подняла поднос. И вновь она задела косяк, в том же самом месте.

– Пожалуй, будет лучше, если будет подавать Ханна, – со вздохом произнесла Лиза.

Мари была не согласна, но спорить не хотела. Ханна должна выучиться на портниху, для нее это был неплохой шанс как-то продвинуться вперед и занять более высокую должность. Она была слишком хороша, чтобы тратить время на кухне и быть на вилле девочкой на побегушках.

Поднявшись со своего места, Лиза посмотрела в окно и пришла в ужас:

– Фу, какой густой туман, как гороховый суп! Поезд как пить дать опоздает. А мы все будем стоять на перроне, поджав ноги, и замерзать.

– Как трогательно, что господин Винклер приехал на виллу, несмотря на туман, – заметила Мари. – А ведь мы могли бы заехать за ним в приют.

– Последнее время он жил где-то в другом месте, – сообщила Лиза, подавляя гнев. – Фрау Йордан решила, что его присутствие в приюте может повредить ее репутации.

– Вы только посмотрите, – возмутилась Мари. – Не рановато ли ей пришло это в голову?!

Она кивнула Лизе и поднялась на третий этаж взглянуть на своих близняшек. Они кинулись к ней, еще не переодетые, но, по крайней мере, уже умытые и кое-как причесанные.

– Она мыла нам уши. Очень сильно. С мылом!

– А я всегда должна надевать шерстяные чулки!

– А наши снеговики убежали…

Мари пообещала поиграть с ними после обеда, когда вернется с фабрики, а еще почитать что-нибудь из новой книги.

– Но только если вы уберете все игрушки!

Дети были явно не в восторге. У роскошных рождественских подарков был один недостаток: Роза настаивала на том, чтобы каждый маленький винтик, каждая кастрюлька или кукольная ложечка вечером лежали на своем месте.

– А что подумает папа, когда вернется домой и увидит, какой вы устроили беспорядок?

– Фффф.

Додо выпятила нижнюю губу, Лео закатил глаза:

– Папа! Да его же нет вообще!

– Пссст! – толкнула его Додо. – Ты не должен так говорить, Лео!

Внизу, во дворе, послышался звук мотора, и Мари отложила свое наставление на потом. Детям было очень трудно сохранить веру в скорое возвращение отца, ведь они не помнили Пауля.

В прихожей собралась вся троица. Выходило так, что они вместе садятся на поезд до Берлина. Фройляйн Шмальцлер и Себастьян Винклер намеревались провести там ночь в гостинице, а на следующий день отправиться дальше на северо-восток. Для Гумберта Берлин уже был местом назначения.

– Поди сюда, – позвала Гумберта повариха. – Вот. Это я приготовила вам в дорогу. Осторожно с бутылками, это кофе с молоком. А в пакете вареные яйца.

Мари остановилась на лестнице и почувствовала, как и ее охватило печальное настроение, которое неизбежно сопровождало все прощания. Фанни Брунненмайер заботилась о Гумберте, как мать, и ей, конечно, было очень больно отпускать его. Однако она была не из тех, кто любит демонстрировать свою печаль, кроме того, именно она, насколько Мари знала, подтолкнула Гумберта к этому шагу.

– Фрау фон Хагеманн сказала, чтобы вы спускались, она уже завела мотор. И она просит вас уложить багаж.

Щеки у Эльзы раскраснелись, она чувствовала себя сегодня очень важной персоной, ведь после ухода Элеоноры Шмальцлер она одна из числа «ветеранов» осталась на вилле. Мари хотела посоветоваться с Алисией насчет того, как распределить обязанности персонала, но Алисия заболела, и Мари, скорее всего, придется принимать решение одной.

– Пора. – Элеонора Шмальцлер подошла к Мари, чтобы пожать ей на прощание руку. – Желаю вам счастья, фрау Мельцер, самого большого счастья, какое только может быть в этом мире. Я знаю, как сильно зависит от вас процветание виллы. Я думаю обо всех своих близких и буду молиться за вас…

Мари держала ее холодную морщинистую руку в своей и говорила что-то, чего потом не могла вспомнить. Как странно выглядела бывшая экономка в своем сером дорожном пальто и старомодной шляпе. Вчера вечером она прощалась с Алисией. Последний разговор между ними был тихим и полным нежности, но Мари не знала, о чем они говорили. У входа в кухню Гумберт и Брунненмайер заключили друг друга в объятия, рядом стояла Августа, прикладывая к лицу носовой платок. Ханна тоже всхлипывала.

– Не могу поверить, что ты не хочешь ехать со мной. – Гумберт не желал отпускать ее руку. – Но кто знает. Я напишу тебе, и, может, ты все-таки приедешь. Я был бы рад, ведь тогда бы мне было не так одиноко…

Себастьян Винклер какое-то время с печальным лицом стоял среди прощающихся и, поскольку никто не обращал на него внимания, подхватил чемодан Элеоноры Шмальцлер и понес его вниз. «У него нет даже зимнего пальто, – с жалостью подумала Мари. – А весь его багаж состоит из одного-единственного узелка».

Он был славным человеком. Оставалось надеяться, что все сложится так, что он будет доволен, а может быть, даже счастлив.

– Ну что тут? – услышали они сердитый голос Лизы. – Вы хотите успеть на поезд? Тогда спускайтесь же, наконец!

Гумберт подбежал к Мари, чтобы попрощаться и с ней, потом быстро взял свой чемодан и сумку с провизией и выбежал на улицу.

Неспешно подойдя к выходу, Мари наблюдала. Вот они уложили в машину багаж, заняли свои места и захлопнули дверцы. Она видела, как фройляйн Шмальцлер помахала рукой, когда машина тронулась, затем все расплылось у нее перед глазами, туман размыл контуры темной машины, она стала казаться серой, становясь все бледнее и бледнее, и наконец туман поглотил ее целиком.

– Все, уехали! – вздохнула Августа, стоявшая вместе с Эльзой и Ханной у выхода.

– И никогда не вернутся, – гробовым голосом добавила Эльза.

Из кухни послышалось недовольное ворчание Брунненмайер. Куда делась Ханна? Она должна порезать лук. Почистить картошку.

Мари улыбнулась. Повариха не отрывалась от работы, это был лучший способ прогнать печаль.

– Ханна, скажи фрау Брунненмайер, что господин фон Клипштайн обедает сегодня у нас. И присмотри за моей свекровью, она прилегла. До обеда, надеюсь, приедет доктор Грайнер, я позвоню ему с фабрики.

– Будет сделано, фрау Мельцер.

Мари спустилась во двор, и Августа закрыла за ней дверь. Прогулка до фабрики сегодня будет не из приятных: она предусмотрительно надела крепкие сапоги, но и те не гарантировали, что она не промокнет – кругом были одни лужи. Еще хуже был туман, который плотной серой тучей повис над парком и улицами и никак не хотел рассеиваться. Мари медленно шла по широкой аллее к воротам, борясь с ощущением, которое было у нее внутри – голые деревья с их узловатыми ветвями напоминали ей призрачных существ, глазеющих на нее из тумана. Время от времени слабый ветер раздувал серые клубы, сметая с дорожки тех загадочных призраков, и Мари на какой-то короткий миг увидела перед собой лужок, скамейку, серо-голубой кедр. Она старалась не сводить глаз с тропинки, обходила глубокие лужи и ручейки: очень не хотелось прийти в бюро с мокрыми ногами.

К сожалению, делать там было нечего, так как производство стояло. Было закуплено несколько вагонов хлопка-сырца, но сельфакторы, оставшиеся на фабрике, все время выходили из строя. Предложение Эрнста фон Клипштайна вложить деньги в новые машины было, конечно, разумным. Но в какие машины? У них были чертежи ее отца, по которым можно было построить современный кольцепрядильный станок, но разбирать эти чертежи было трудно, кроме нее и Пауля никому это пока это не удавалось.

Она остановилась и обернулась. Вилла почти полностью была скрыта туманом, виднелась лишь часть серой крыши и слегка выступающий портик. На третьем этаже светились три окна – видимо, Китти приступила к работе. Скоро в Мюнхене состоится выставка ее картин, и она усердно работала над своими идеями. Как же повезло Китти, что она так легко могла удовлетворить свою одержимость делом!

Мари снова охватило мрачное настроение. Наверное, все из-за погоды. Этот мерзкий туман. Ну и до этого расставание в холле. Весной Лиза тоже покинет виллу, и никто не знал, куда в один прекрасный день занесет Китти. Тогда она, Мари, останется одна с Алисией и близнецами.

«Послушай, – сердито сказала она себе. – Что бы ни случилось, ты сохранишь фабрику для своих детей. Это дело всей твоей жизни, и ты с ним справишься».

Она отвернулась и решительным шагом направилась к воротам. Справа и слева от нее проносились черные призрачные деревья, протягивая к ней свои ветви и как бы жалуясь на унылую погоду. Мари торопилась, она опаздывала, фон Клипштайн, вероятно, скоро позвонит на виллу, чтобы узнать, не встретить ли ее на машине.

Наконец показались ворота. Широкие кованые железные ворота были открыты нараспашку. Густав был слишком занят своими собственными планами, чтобы снова закрыть их после того, как через них проехала машина.

Она остановилась, потому что в воротах показалась мужская фигура. Темная, в пелене тумана, она возникла посреди дороги. Может, почтальон? Нет, у него не было почтовой сумки. Может быть, рабочий с какой-нибудь просьбой? Да, это было возможно. На нем была фуражка и – насколько она могла разглядеть – не было пальто, он был одет только в тужурку.

– Доброе утро! – громко сказала она, чтобы скрыть свой страх. – Чем могу вам помочь?

Он шел к ней медленными шагами, не обращая внимания на лужи. Мари стало не по себе, потому что незнакомец двигался как-то скованно. Его фигура показалась ей странно знакомой и в то же время чужой.

– Мари…

Она замерла. Нет, это не сон. Ее сердце бешено забилось. Пожалуйста, пусть это будет не сон.

Она наконец смогла разглядеть его лицо. Бледное и исхудалое. С глубоко запавшими глазами и такой знакомой ухмылкой.

– Пауль… – прошептала она. Позже он рассказал ей, что она громко закричала. Крик ее долетел до самой виллы. Если бы он тут же не схватил ее на руки, наверняка приехала бы полиция.

Его рот, его теплые губы, соленые слезы, смех, рыдания. Они что-то бормотали. Какую-то ерунду. Те сокровенные слова, которые понимали только они и больше никто. И снова, и снова слезы. Его руки обнимали ее, она чувствовала запах его волос, его кожи. Пауль. Ее любимый. Ее муж…

– Как ты здесь очутился? Почему не позвонил? Ты в порядке? А как плечо? О боже мой, как будет счастлива мама…

Он говорил мало, только прижимал ее к себе, зарываясь лицом в ее плечо. Потом он обнял ее, и они медленно пошли по тропинке к вилле. По обеим сторонам от них выстроились черные деревья-призраки, словно свита древних воителей, торжественно охраняющая их.

Когда показались очертания виллы, они услышали звонкие детские голоса. Во дворе можно было различить Розу, одетую в широкое пальто, оно делало ее похожей на гигантскую кофейную чашку, перевернутую вверх дном. Рядом с ней стояли Додо и Лео, они спорили из-за красного мяча и, разумеется, шлепали по лужам, заставляя брызги разлетаться во все стороны.

– Эти двое… наши дети?

Когда он в последний раз видел своих детей, они ползали на четвереньках и лепетали свои первые слова. Сейчас им было почти четыре, они бегали и прыгали, бросая друг другу мяч.

Мари улыбнулась, увидев его смятение. Пауль неверяще качал головой. Преисполненный радости и гордости, он наблюдал за игрой своих детей. О, столько всего было непривычным и новым для него, но она была рядом с ним. Она спокойно поведет его за руку в новую жизнь и будет крепко держать его, пока он не окрепнет настолько, чтобы ориентироваться в ней самому.

– Это мой!

Красный мяч подкатился прямо к ногам Пауля, он поднял его. Улыбаясь, он рассматривал детей, а они, испугавшись, смотрели на него.

– Кто поймает? – крикнул он и подбросил мяч высоко в воздух.

Лео подпрыгнул чуть выше своей сестры и схватил круглый мяч. Додо надулась.

– А ты кто? – спросила она неожиданно подошедшего к ней вместе с мамой человека.

– Ваш папа!

Мари затаила дыхание. Что сейчас будет? Ужаснутся? Не поверят? Испугаются? Надуются?

Додо наклонила голову и вопросительно посмотрела на брата. Тот, задрав нос, крепко держал красный мяч.

– А ты будешь играть с нами? – нерешительно спросил он.

– Ну конечно…

– Тогда пойдем!

Конец второй книги

Content

Анне Якобс
Хозяйка Мельцер-хауса

I. Февраль 1916 г. – январь 1917 г.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

II. Сентябрь – декабрь 1917 года

27

28

29

30

31

32

33

III. Ноябрь 1918 г. – январь 1920 г.

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47