Тая Токаева, Влада Багрянцева

Шиза, Хром и всякая хтонь

Пролог

В горы Бырранга не заходили даже нганасаны, а уж они-то до самого побережья Ледовитого океана кочевали – жутко суеверный, темный народ, по словам этнографа, путешествующего с экспедицией Верховенского. Напрочь отказались ступать в предгорья, разбили лагерь довольно близко, но все равно на внушительном расстоянии от гор, которые назвали «Страной мертвых».

– Говорят, нельзя туда ходить, – пояснил этнограф, когда Верховенский пытался понять, почему сопровождающие их оленеводы принялись громко возмущаться и размахивать руками. – Живой человек, попавший на эту землю, становится нгуо – что-то вроде бога по-нашему, но не совсем. Там, в вулканах, спит зло.

– В Бырранге нет вулканов, Павел Анатольевич, вы сами это знаете, – отозвался Верховенский раздраженно. – И богов тоже нет. Есть партия, наука, логика и коллективный труд.

– Откуда же здесь тогда столько вулканической породы? Возможно, их еще не открыли.

– Кого, богов-то? Или вулканы? Глупости это все, – усмехнулся он в ответ. Этнограф по-своему прав: Таймыр еще совершенно не изучен, но Верховенский готов был это исправить. – Таки что, они дальше не идут?

Оленеводы остались позади, а Верховенский с экспедицией двинулись дальше. Стоит признать, что у него эти горы тоже вызывали не самое приятное впечатление – они были черные, как грязь по весне, громоздкие, тяжелые. Гнетущие. Но год назад в них обнаружили следы полезных ископаемых, и перед Верховенским стояла задача определить, насколько труднодоступными будут разработки. Возможно, им удастся стереть еще одно белое пятно на карте молодой страны. Однако земли ожидаемо оказались суровыми и неприветливыми, а потому никаких особенных результатов от изучения он не ждал, воспринимал экспедицию скорее как интереснейшее путешествие, уже обогатившее его материалами для книги по геологии. Вклад в развитие науки внести можно разными способами, и лучше всего Верховенский работал не в шахте, а с расчетами и таблицами. Поэтому не гнал рабочих и сам энтузиазмом не блистал, к тому же позади остались нескончаемые километры голой промерзлой земли и тишины – их пришлось бы пройти еще раз, а Верховенский устал от дороги. От крикливых аборигенов, от оленей, от запаха запрелого пота, от сухарей. От всего устал.

Зоолог и этнограф, довольно молодые и все еще окрыленные прошлогодними героическими перелетами экипажа Чкалова, готовые к труду и обороне «стахановцы», тем временем перли впереди всей колонны на чистейшем энтузиазме и вере в светлое будущее. А Верховенский, пусть и не менее гордый за родину, свое будущее почти уже обрел и безумно соскучился по дочери Ольге, которая осталась в Сталинграде совсем одна и месяцами ждала его из поездок. И как же все получалось удивительно несправедливо: от чахотки умерла его жена почти двенадцать лет назад, а теперь Верховенский боялся однажды не застать и дочь – из-за той же напасти или любой другой. В пути он проводил несправедливо много времени, а Ольга уже расцвела и жила полной жизнью, в которой ему места оставалось все меньше. Но, оттого что дома его ждали, все равно делалось тепло на душе, когда Верховенский думал о ней в который раз, стоя с железной кружкой сладкой горячей воды, только что с чайника на костре (чай закончился на прошлой неделе), и смотрел на туман в низине. От мыслей о дочери отвлек подбежавший рабочий.

– Там ето… – Мужик, красный от бега, жадно хватал ртом воздух. – Мы чуть тово… А потом все как обвалилось, и проход открылся, Митька полез смотреть, а там…

– Ну?

– Девка мертвая! Коса черная, вот такая, до пяток! Лежит в тряпках, голова на бубне, а в руках что-то держит, мы руки не можем поднять!

В пещере действительно лежала, почти как живая, – если бы не проглядывала натянутая, местами лопнувшая кожа, – девушка в расшитых узорами многослойных одеждах. У Верховенского внутри все замерло от восторга – вот так находка, вся культурная общественность будет о нем говорить теперь с большим уважением, а если он еще привезет шаманку (а это точно шаманка, судя по одежде и ритуальным предметам вокруг), то станет сенсацией на долгие годы. Этнограф его радостей не разделял, считая, что шаманку трогать нельзя, как и не трогали ее нганасаны, но Верховенский убедил его, что захоронение необходимо изучить – среди предметов могут оказаться шкуры с картами, минералы и еще какие-нибудь важные образцы.

Руки шаманки все же удалось, хоть и не сразу, отнять от груди и развернуть найденный под ними почти истлевший кусок материи, в которой обнаружился черный камень с детский кулачок величиной. Рабочие, ожидавшие увидеть золото или «каменья», плевались, а Верховенский, перерыв все имеющиеся с собой записи, решил, что находка – редкий пластинчатый железняк с неровными изломами. В тот же вечер, рассматривая острые грани, он случайно порезал палец об одну, но не придал этому особого значения. Разве что на секунду ему показалось, будто к порезу приложили раскаленный металл.

Шаманка пролежала в пещере еще месяц, пока велась работа, и все это время Верховенский почти не спал и постоянно пропадал вместе с мужиками – он был уверен, что они вот-вот найдут золото. Он чувствовал, что оно тут есть, – словно звало глубоко из-под земли, хотело, чтобы его нашли. Из низины стал валить дым, будто горы проснулись, – это были уже известные на момент приезда экспедиции «горящие угли»: здесь постоянно случалось спонтанное самовозгорание залежей угля. И хотя Верховенский простым языком пояснил мужикам, что это естественный процесс, те продолжали перешептываться между собой по вечерам. Дым для них являлся недобрым знаком.

В горах экспедиция пробыла еще две недели, но безрезультатно, если не считать результатом подробный отчет Верховенского о работах и того, что он составил карту местности, где отметил залежи. Когда он объявил, что работы скоро будут окончены, все вздохнули с облегчением. Накануне же выяснилось, что шаманка бесследно исчезла. С ее пропажей этнограф, вечно зудевший над ухом, словно тоже успокоился и, пропадая в своей палатке, целыми днями что-то строчил. Мужики же утверждали, что мумию похитили идолопоклонники-оленеводы, чтобы захоронить подальше от «белого человека», но Верховенский был уверен, что сами мужики и спрятали тело – наслушались россказней о проклятиях и испугались, что если шаманку вынести из могилы, то она нашлет на всех смерть.

– Так а это… самое… – Митька, ответственный за работу в шахте, мял в руках снятую с лохматой головы шапку. – Чукчи – хоть и чукчи, мясо сырое жрут, а не совсем дураки, ни один еще в горы не пошел.

– Как не пошел? – Верховенский не скрывал скептицизма. – Кто ее тогда здесь похоронил?

Митька открыл рот, почесал подбородок:

– Так сама и померла. Пришла и померла. Как еще-то? Шаманов так не хоронят, сами же слушали Пал Анатолича, это вроде тово, ну… Не по-ихнему. А она сюда, выходит по всему, сама пришла. Зачем, спрашивается? Отчего померла? Загадка. А еще девок-шаманов нету у них, а она – точно шаманка, ПалАнатолич сказал, мож, принцесса какая ихняя, особенная. Мы покумекали с мужиками – дальше взрывать точно нельзя, – наконец озвучил он свою основную мысль. – Ежели вглубь, то там мерзлота, а ежели вбок – то там карман, вы сами сказали, а ежели газ, а еще девка эта, она ж перед ним прямо лежала…

– Вы что мне тут, никак диверсию устроить решили, товарищи? – яростно сверкнув глазами, прогремел Верховенский. В последние дни он все чаще срывался на крик. – Не хотите мои решения добровольно исполнять, так пусть партия на вас найдет управу. До Норильлага здесь рукой подать! Взрывайте дальше!

История с шаманкой приелась ему хуже редьки. Еще больше – ощущение сосущей пустоты в грудине, словно нечто желаемое было рядом, но он не мог до него добраться. Это что-то – золото, разумеется, – лежало прямо под землей, по которой они ходили, но все попытки к нему добраться были тщетны. Из-за этой пустоты, из-за неуемной жажды насыщения Верховенский продолжал отдавать приказы, вгрызался в камни, хотя знал, что двигаться дальше опасно. Однако, когда половину рабочих завалило при взрыве газа и спасти из них удалось лишь нескольких (Митька погиб там же), ему пришлось дать распоряжение сниматься с места работ и возвращаться, хотя жажда неизведанного только усилилась. Он знал, что был совсем близко, но дал себе и тому золоту слово, что подготовится лучше, наймет больше рабочих и обязательно вернется.

Камень, отнятый у шаманки, он положил в заранее купленную у торгашей на перевале круглую костяную шкатулку – будет подарок Ольге, у нее целая коллекция привезенных им камней. Уже сидя в оленьей упряжке, Верховенский бездумно гладил пальцами шкатулку, спрятанную за пазуху, и смотрел, как за горами поднимается едва различимый дымок.

Привет, ковер!

Снег под ногами хрустел необычно, как сочная, свежая морковка. Хрум-хрум-хрум. Хром пробирался к дому сквозь сугробы, ежился от дубака за шиворотом и мысленно матерился на этот звук. Высадили его аж за километр даже не из-за заносов, а потому, что ленивый водила на своей умирающей «Нексии» отказался в гору ехать. И теперь Хром в нее перся по непротоптанному белому полотну сам. Нет, не морковка – похоже, будто кому-то методично ломают кости, одну за одной: хрум-хрум-хром. Он остановился, сделал шаг на пробу. «Хром, – сказал снег. – Хром-хром».

– Да твою ж, сука, снег.

Хром достал последнюю сигарету, чиркнул зажигалкой, затянулся. Зря он вообще поменялся сменами с Богданом: у того повод, конечно, но сам Хром теперь едва на ногах стоял, провалявшись весь свой отсыпной с легкой температурой, и вот снова суточный наряд. Богдаша обещал за это два дневных оклада с отработкой, и Хром поддался. Ну а как не помочь человеку, у которого жена родила аккурат на смену новоиспеченного бати? Повод. Богдан еще обещал сына Василием назвать, походу, не всерьез, но Хрому и в качестве шутки это пришлось по душе, хотя улыбался он редко, так уж с детства повелось. Слишком добрый, и мать за это всегда ругала, и сам вот себя теперь, и даже снег его ругал. В том, что ругал, Хром почти не сомневался – у снега же других слов в запасе нет. Хотя, возможно, пытался что-то сообщить? Или позвать? Предупредить? Все-таки надо было отказаться, подлечиться дома. Вон, даже колеса за ночь занесло так, что утром на своей старушке Хром выехать не смог, пришлось брать такси до диспетчерской, а уже оттуда в экипировке и на рабочем «Форде» – на точку. Оттого, что сутки выдались подозрительно легкими, Хрому теперь становилось вдвойне неспокойно. Он забычковал окурок в снегу и «дохрустел» до кругляка за новым куревом. Город здесь, на окраине, только просыпался, гудел еле слышно, словно зевая и выплевывая самых ранних. Даже во дворе этой одинокой, почти одичалой многоэтажки еще густо лежали сумерки. Голова у Хрома с каждым новым хрустом делалась все тяжелее, нос щекотал то ли морозец, то ли уже настоящий насморк. Впереди на фоне серой штукатурки ярко алела вывеска: «Круглосуточно». Хром выругался – ну точно про него. Но потом взгляд зацепился за надпись на двери – «курить» – и он напрягся уже всерьез. Шпана какая-то закрасила «не» черным маркером, пририсовав сбоку то, что, судя по всему, теперь курить и предполагалось. Хром проигнорировал еще одну глупую аллегорию на свою жизнь и со вздохом потянул ручку на себя.

Колокольчик на двери динькнул вполне обычно, даже бодренько. За кассой кемарила Галя, у них с Хромом частенько совпадали и смены, и настроения.

– Чё, Вась, домой? Или из дому? – улыбнулась она, сонно моргая.

– Да хтонь его знает. Дай «сильвер», две пачки.

– Нету, Вась. В девять привезут. Возьмешь «блэк»?

– Ну давай «блэк». Одну тогда.

Пока Галя крутилась между кассой и табачной витриной, Хром в отупении уставился на пошлую розовую мишуру, тянувшуюся вдоль полок. Психануто-веселенькая, настроение она создавала совсем не новогоднее. В магазе у Гали Хром себя чувствовал словно вернувшимся в свои школьные годы, собственно, с тех пор, кажется, ничего и не изменилось, даже сама Галя. Только по-современному теперь пищал терминал оплаты. С протянутой Хрому пачки крупными буквами предупреждали: «Опасность», – но он ее все-таки оплатил, хотя и без особого энтузиазма.

– Другую? – подхватила его мысль Галя.

– Да не, сойдет, – отмахнулся Хром. – Рука у тебя тяжелая.

– Ага, – хмыкнула та. – Вот верите же вы во всякую ерунду. Одной бабе случайно «мертворождение» дала, столько ору было. Чуть не дошло до вызова ваших. Я уж боялась, она мне глаза выцарапает, но тут хлеб приехал, Пашка ее утихомирил. Горбушку подарил, она усвистела довольная. А я думала, помру.

На это пришлось улыбнуться, пусть и без особой радости:

– Не переживай, Галина, драки – это не твое.

– Уж надеюсь!

Больше Хром ей ничего не сказал, только махнул рукой в дверях. Рано еще, и в случае Гали – бессмысленно. Таких «добрых» утр у них уже накопилось на полжизни, Хром видел про нее много всякого и теперь точно знал, что через три года, тоже зимой, на гололеде ее насмерть снесет тот самый Пашка на своей «буханке».

У подъезда Хрома самого чуть не сбило резким порывом ветра. «Фу-у-у». И деревья застонали ему за компанию. Он тормознулся и, отряхиваясь, заметил, как от стены отделился высокий черный силуэт. Под козырьком стоял, видать, долго – по ступенькам разметало свежие окурки, пока Хром поднимался к двери.

– Б-братан, ку-ку-курить есть? – сбивчиво спросили его.

– Нет, – буркнул Хром, как бы невзначай засветив кобуру под курткой, когда полез за ключами. Травмат не травмат, кто его от «макарова» отличит за секунду? Главное, чтобы увидели.

Вообще, служебное с конторы таскать запрещалось, потому Хром, наученный жизненным опытом, в своем районе привык носить личный газовый ствол. Парниша, походу, ствол срисовал, потому что дальше не докапывался, и Хром на него забил. Голова продолжала напоминать о недосыпе, простуде и усталости, он торопился в хату, как Богдаша в роддом, но стоило только шагнуть на лестничную клетку, как шаги застучали: «Стоп-стоп-стоп-стоп».

– Да понял я, блин, понял! – Хром бубнил себе под нос, пока возился с дверным замком. – Устал, как скотина, отвалите.

Наконец тугой механизм поддался и пустил его внутрь. Хром даже свет не включал, раздевался на ходу, как после студенческой пьянки, проковылял мимо буфета, чуть не забыв поздороваться с ним и вернуть ключи от тачки, которые глупая мебель прошлым утром никак не хотела отдавать – как знала, что хозяин на такси поедет. Потом нашарил в том же буфете любезно заготовленные в хрустальной вазочке силиконовые беруши, заткнул себе все звуки и шорохи извне и приготовился уже надевать на глаза маску для сна, как вдруг увидел на ковре над диваном конкретную такую узорчатую жопу. Подобных финтов коврик ему еще не выкидывал, прямо что-то новенькое произошло.

– Да, я забыл с тобой поздороваться. Извиняй.

Жопа никуда не исчезла, только приобрела еще более очевидную жопную форму.

– Ладно. Привет, ковер! Доволен? Все, я отрубаюсь. За символизм потом перетрем.

На мгновение ковер изобразил ему следы от ботинок и хрен, а потом снова сложил узоры в форме пятой точки. Еще и сочной такой, прямо постарался.

– Хохлома по тебе плачет, – хмыкнул Хром, натягивая маску, и рухнул в постель.

Чувство времени у него с детства имелось практически встроенное – как раз с того момента, как переболел менингитом и провалялся почти все лето в больничке. Едва не помер тогда, зато время суток по внутренним ощущениям научился определять спустя недели в койке у окна, где только и было чем заняться, как смотреть на улицу и думать о всякой ерунде. На книжки сил не хватало, их читала вслух мать, но и это утомляло тоже.

Сейчас Хром, по тем же внутренним ощущениям, проснулся где-то между пятью и шестью часами вечера, не сильно за пять. Все-таки в самом начале – так подсказывала тишина пустой квартиры, стоило снять маску для сна и вытряхнуть затычки из ушей. Он сел на диване, громко зевнул, с привычным чувством ожидания посмотрел через приоткрытую дверь в прихожую, и точно – сложенный зонт, спокойно лежавший на краю полки, куда обычно закидывалось все, что мешалось, свалился вниз. Это значило, что кто-то придет.

С этим знанием Хром, еще не проснувшийся полностью, забросил зонт на место, дошел до кухни, поставил на плиту чайник, затем с сомнением выглянул в закуток между кухней и прихожей, «аппендикс» типично хрущевских квартир, где обычно стояли холодильники, лыжи или велосипеды, а у него – буфет, доставшийся по наследству от бабки вместе с ковром и самой квартирой.

– Даже так? – бросил он, открыв дверцу и обнаружив все чайные кружки на месте.

В таких делах Хром всегда доверял буфету – если гости были недобрые, тот кружки прятал. То, что происходило с вещами внутри этого монстра из полированного дерева, он называл словом «прятал», но не мог сказать точно, действительно ли что-то могло на время – или навсегда – пропасть в его недрах или буфет делал так, что и Хром, и уж тем более случайные люди в его доме попросту не видели вещей и им казалось, что они трогают пустоту. За долгие годы проживания в одной квартире Хром сдружился с сущностью, которая жила в буфете, – не кусок дерева же проворачивал такие штуки – и научился трактовать все послания. Однако не было еще такого, чтобы он, доставая кружки, предназначенные для чая, разбил их. Не одну, а сразу две.

– Прикольно, – проговорил он задумчиво, чуть наклоняя голову набок и изучая осколки на полу, которые вроде бы ни в какую жопу не складывались. Но все равно ощущение чего-то неприятного пролезло внутрь, как сквозняк под куртку.

Когда Хром выбросил все осколки в ведро и выключил чайник, в квартиру постучали. Борясь с зевотой, он открыл дверь и уставился на мужика с опухшим лицом и в засыпанной мокрым снегом кожанке.

– Ты, что ли, Хром? – борзовато заметил тот, и Хром так же молча, но многозначительно, щелкнул выключателем. Как только в прихожей загорелся свет, мужик заметно сдулся. – Ага, ясно… Здорова, что ли, Гена Зарецкий я, от Шахтера. Братки твои цифры подсуетили, базарят, ты мне поможешь.

– Может, помогу, – произнес Хром, не моргая и вглядываясь в лицо мужика, по которому и так ясно было, что тот бухал неделю точно не без повода. – А может, и не помогу.

– Так я на перспективу, так сказать…

Хром отошел назад, и Зарецкий протиснулся в прихожую, отряхивая снег с воротника и оставляя на тумбе черный пакет.

– Мне надо про полупокера узнать одного, я ж так, по фигне, надолго не буду залетать.

Сняв куртку, он в одних носках прошел за Хромом в комнату, служившую и спальней, и «приемной», повернулся к ковру над диваном и усмехнулся будто со знанием дела:

– Знал я один магазин в Воронеже, где такие же расписные продавали. Только там такой похабщины не было. Я б приобрел.

Хром покосился на узоры, за время его отсутствия перетекшие в позу из Камасутры, где четко просматривались женщина и мужчина, снова перевел взгляд на Зарецкого и прислушался к ощущениям. Нет, точно не про него. Значит, про не заданный еще вопрос, который прозвучит позже, и не стоит заранее лезть в это. Указав гостю на стул, он сам занял место напротив за столом и взял в руки колоду карт – обычных, игральных, с давно стершейся рубашкой и обсыпавшихся, отчего любая карта из нее имела закругленные края, точно их сгрызли с голодухи тараканы, которые нет-нет да и забегали от соседа-алкарика. Первым о тараканах предупреждал ковер, изображая огромный баллон дихлофоса, и тогда Хром доставал из ящика на кухне мелок «Машенька» и специальные ловушки. Давно пора было поменять колоду на новую, но Хром знал, что это на какое-то время выбьет его из формы, нужно будет привыкать. Дело было, по сути, не в картах: сами по себе они ничего предсказать не могли, как и буфет не мог сам прятать вещи и ковер сам показывать узоры. В буфете и ковре жило нечто, взаимодействующее с Хромом, а в Хроме – нечто, взаимодействующее с картами и через них, как через любой другой инструмент, видящее прошлое, настоящее и ближайшее будущее.

– Короче, мне на днях дело надо провернуть, все там вроде чики-брики, на мази, я про типа этого узнавал, и не мутный вроде типок, и не фуфел, как с виду, но вот что-то грызет меня. Посмотри, а? Выгорит дельце или как?

Зарецкий к концу речи, которую начал бодро, снова сдулся и в глаза Хрому старался не смотреть – мало кто смотрел, когда Хром сидел так близко и не моргал, неторопливо тасуя колоду. В детстве он натерпелся из-за того, что был похож на моль, зато теперь, вкупе с вечно хмурым лицом, белые волосы, белые ресницы и светло-голубые, почти стеклянные глаза, внушали собеседникам уже совсем другие чувства.

– Не подходит, – произнес он, ощущая, как карты нагреваются в ладони.

– А? – скрипнул стулом Зарецкий.

– Вопрос должен быть четко сформулирован. Что спрашиваем? Выгорит дело или как? Карты скажут – не выгорит, потому что пожара в твоем ближайшем будущем нет. Формулируй.

– Тогда давай спроси, ну… э… завершится ли сделка благополучно для меня и стоит ли вообще ее…

– …Совершать, чтобы улучшить твое благосостояние? – подсказал Хром, бережно, даже ласково проводя пальцами по колоде и снимая карты. – Да – завершится благополучно. Да – стоит. Совет – не сомневаться в правильности своих решений. А теперь второй вопрос. Про женщину.

– Какую женщину? – Зарецкий заскрипел стулом активнее. – Откуда ты… А, ладно, братки базарят, что ты, это, вглубь зришь, – сунув руку во внутренний карман пиджака, он вытащил оттуда комок розовых воздушных кружев и бросил в центр стола.

– Это что, трусы?

– Базарят, если на другого человека гадать – то надо вещь приволочь. Личную. Я и приволок. Короче, краля моя в последнее время отмазываться стала, на работе типа устает сильно, голова болит, но бабосики на ногти-шмогти свои берет, на прически, тряпки, все такое. Думаю, загуляла она, скажи, уважаемый, так или не так?

И хотя ответ был очевидным – его дал ковер несколькими минутами раньше, – Хром все равно вытащил три карты и положил одну за другой. Все три были девятками.

– Любовный интерес у твоей крали, – пояснил он, и Зарецкий начал багроветь, будто его голова вот-вот раздуется и лопнет, забрызгав потолок, как банка взорвавшейся сгущенки. Хром достал еще одну карту. – Ты его знаешь, это твой давний друг. Мужчина в возрасте. – Где-то в сознании, как хвост аквариумной рыбки, мелькнул образ. – У него печатка на мизинце, бритая голова и шрам, вот тут, на подбородке.

– Саня, с-сука, – сквозь зубы произнес Зарецкий, видно было, что хотел вскочить, но сдержался и поднялся, протягивая руку для пожатия. – Спасибо, мил человек. По гроб, как говорится, по гроб… Какая ж сука, Саня! Ладно, я их, тварей, выкурю, я их…

– Умрешь, – легко, словно нажимая кнопку этажа в лифте, сказал Хром. – От сердечного приступа. Если сегодня пойдешь – умрешь.

– А завтра?

– Про другие дни я не говорил.

Зарецкий, бубня то благодарности Хрому, то проклятия Сане, бросился в прихожую и взялся за куртку, не попадая в рукава. Уставившись мимо него на черный пакет на тумбе, Хром знал, что тот так и останется там, потому что внутри, скорее всего, как всегда, блок сигарет, приличный кофе, коньяк или еще что-то, олицетворяющее собой «подгон», – денег он с посетителей не брал никогда. Только «подгоны» и заверения, что Хрому окажут услугу или покровительство, когда придет время, благодаря чему у него было полно нужных связей, запас хорошего алкоголя и кофе, от которого уже тошнило.

Шиза

Дверь за Зарецким едва закрылась, как в нее снова постучали. Хром уже был на полпути к чайнику, вероятно, успевшему остыть, но свернул в комнату, к забытым гостем на столе у дивана женским трусам. Не то чтобы он брезговал – чего только ему ни приносили: золотые зубы, вставные челюсти, домашних крыс, кактусы, очки, даже накладные ногти. В основном тащили мужики, и понятие «личной вещи» у них оказывалось довольно широкое и специфическое. И вот чего уж Хром не любил, так это когда вещи потом забывались, на радостях или от больших потрясений. Хорошо, что этот за своей вернулся, – не хватало еще Хрому и дальше чужую жизнь в своем доме наблюдать. Он подцепил розовое и невесомое указательным пальцем и понес. Вообще, возвращаться считается нехорошим знаком не просто так, но Хром уже столько предсказаний увидел за такое короткое время, что, совершенно не задумываясь, открыл дверь и тут же был сбит с ног мощным ударом «в солнышко», а следом – между глаз. Даже сгруппироваться не успел.

– Волыну п-проверьте, – хрипло скомандовали знакомым голосом откуда-то сверху.

Пусть проверяют. Не найдут. Хорошо, что травмат Хром по привычке в буфет отправил. Тот, конечно, повыкобениваться может – любит, когда его упрашивают, но так надежнее. Перед глазами все плыло и, пока Хром пытался проморгаться и перебороть звон в ушах, его перевернули на живот, завели руки за спину и затянули чем-то противным таким, тонким. Впилось в запястье неслабо – походу, стяжками. И связали, суки, за спиной, об колено не разбить. Хром смирился, решил силы экономить, пока его торопливо обыскивали.

– Это чё еще та-та-такое?

На линолеум перед глазами упали знакомые розовые кружева. Точнее, розовое пятно.

– Как чё? Тебя, суку, ждал – готовился, – прохрипел Хром и тут же получил по почкам.

– Побазаришь еще у м-меня. Пасть открывай. Открывай, ко-кому го-го-ворю!

Подбородок придавило холодной мокрой подошвой, и нижняя челюсть, поддавшись, отъехала сама.

– Жри! Чё, нравится, а, м-моль ты белобрысая? Сигой надо угощать, когда вежливо просят. А у т-тебя тут ларек можно открывать, на хрен, – зашуршал пакетом с подгоном нежданный гость.

У Хрома началась почти паника: ничего, абсолютно ничего не почуял – да быть такого не может! Даже сейчас, пока трусы жевал, успел уже словить инфу, как Зарецкий прется к своей телке, торчит под окнами ее квартиры, но в подъезд так и не заходит. Дальше не видел, потому что ни карт, ни других предметов в руках не было. Руки начали неметь, но Хром лежал, не шевелился. Это ж какую наглость надо иметь, чтобы устроить такое прямо в его хате! Совсем берега попутали. Что чепушилам нужно – Хром пока не понял. Однако и он не спрашивал – им надо, сами и скажут.

Так он пролежал, считая в обратном порядке от ста и стараясь не сбивать дыхание, еще какое-то время, пока визитеры обшаривали хату и проверяли углы. Судя по звукам, их было не больше трех. Наконец кто-то поднял Хрома за подмышки и притащил в комнату. Зрение к нему вернулось как раз в тот момент, когда знакомый дылда, встреченный утром у подъезда, с жутковатой ухмылкой вытащил у Хрома изо рта розовый кляп и уселся на стуле, развернутом спинкой вперед. Кивнул на карты, рассыпанные на столе, и усмехнулся:

– На интерес играли?

– Не-а, на бабу. – Хром сглотнул противный металлический привкус во рту вперемешку с какой-то порошковой отдушкой. Морозная свежесть, походу, тоже знак. Этим, очевидно, встреча не окончится.

– И кто п-проиграл?

– Хахаль ее на стороне, – усмехнулся Хром.

Он разглядывал стриженного под «горшок» петушка, борзого явно не по годам. Глаза у него казались бешеными, и вообще, создавалось впечатление, что психанутый – зрачки бегают, дерганый весь, зубоскалит в пол-лица. Такая знаменитость в городе имелась только одна, но Хром лично со всеми приблатненными за одним столом не сидел, свечку не держал, да и в целом жизнь вел правопослушную. Даже на вызовах если пересекался, то редко: районы поделены, все давно бизнесмены, серьезные люди. А если кто нарывается, то по незнанию или в состоянии опьянения, больше аптеки грабят, магазины, склады. Этот товарищ с челочкой по линеечке, как в старых советских фильмах, в сводках не светился, но в городе о нем все-таки болтали. Остальные двое его подельников особого интереса не представляли – Тимон и Пумба, не больше. И пока Хром силился вспомнить, как там их главного, психованного, называли, тот не стесняясь разглядывал самого Хрома. Редко кто такое себе позволял, но у Хрома руки были связаны, и дылда будто наслаждался тем, какой Хром сейчас беспомощный и злой. Наконец он перестал улыбаться.

– А ть-ть-теперь по существу.

Хром промолчал, заработали шестеренки в мозгу: по бокам две шестерки, еще один, должно быть, на шухере у мусорных баков припаркован, чтобы не светиться. Значит, здесь всего четверо. У всей шайки вид мелких шакалов, ничего примечательного – обычные пацаны с района, если бы не прическа дылды. Утром Хром его не признал, тот в шапке был. А теперь и морду рассмотрел, и руки, что тот сложил у подбородка. На одном пальце набит крест, на другом – шахматная фигура.

– Кони, – вздохнул Хром. – Чего забыли в Красноармейском? Не ваша местность.

Ну вот, не удержался, по неосторожности задал вопрос, да еще и с наездом там, где следовало вообще промолчать.

– Вопросы з-задаем мы. П-п-понял, Вася?

– Василий, если можно, – поправил Хром, чувствуя, как уже капает из носа. Ведь накануне полы надраивал, как знал, марать будет.

Подавшись немного назад, Хром запрокинул голову в надежде, что кровотечение остановится, но струйка лишь свернула по щеке к шее и спряталась под воротом футболки. Дылда расхохотался:

– Ха! Ха-ха-ха! Ну ты д-дерзкий, Вася, ты что, в натуре В-вася, что ли? Я думал, ты у-у-умный вроде как, шаришь в сделках там всяких. Видать, на-на-на-свистел нам твой кент с картишками.

– А ты тот самый, из коней? – вскинулся Хром. – Про тебя, психованного, точно не свистят. Давай свои вопросики, быстрее начнем – быстрее закончим, а то руки уже затекли.

На мгновение на лице дылды проскочило небрежное самодовольство, быстро сменившееся высокомерием. Как у местного авторитетишки, с которым уважительно поздоровались соседи по койкам в вытрезвителе.

– Слышь, – прошипел тот, подскочив ближе и склонившись над лицом Хрома, – подментованный, что ли? Ты мне железными яйцами тут не па-па-нтуйся. Жмуру-то они нах… ну, на хрен не с-сдались.

Последнее было сказано на ухо уже шепотом после того, как он, оттянув за волосы голову Хрома вбок, слизал дорожку крови с его шеи и даже не поморщился. На это отвечать, конечно, не стоило. Хотя Хром знал все про себя – его день не сегодня, и не завтра тоже, – но зубы по полу собирать сломанной рукой не очень-то хотелось. Оставалась еще надежда разойтись мирно, правда, собеседник ее не особенно внушал. И больше всего Хрома нервировало то, что он не читался. Совсем. Будто что-то мешало, блокировало, двоило ощущения. Хром иногда такие вещи чувствовал от женщин в положении, но этот мудень беременным точно не являлся. И все же что-то с ним было не так.

– Зенки чё выкатил, Вася? – игнорируя просьбу Хрома, дылда снова плюхнулся на стул и устроил локти на спинке перед собой. – Как считаешь, сложится у нас с тобой д-диалог или п-п-почки у тебя раньше а-атвалятся?

Хром, не поворачивая головы, покосился на ковер – тот молчал, прикинувшись скучным предметом советского интерьера. Зато, хотя он был уверен, что никто, кроме него, этого не слышит, позвякивали стекла в буфете, словно где-то под фундаментом дома проходил поезд. Звук был тревожный. Наверное, из-за того, что буфет всегда был в разы истеричнее ковра.

– Ну, допустим, сложится, – прогундосил Хром, чувствуя, как начинает закладывать нос. Спасибо, что хоть течь из него перестало.

– Шаришь, – одобрительно кивнул дылда, и один из шестерок бросил на стол перед Хромом мутную фотку мужика в черном пальто. – Д-давай, нащебечи, г-где он, как он, кто по-по-по жизни. – Хром выразительно дернул плечами, приподнимая руки, и тот снова оскалился, как будто услышал нечто смешное. – Гонишь, Вася? Так с-с-смотри. Щупать свою Г-галю из ларька б-б-будешь.

Дылдовские прилипалы заржали, а Хрому стало ясно, что следили за ним, возможно, не только сегодня. Но все это значения не имело, потому что он уже не мог как-то изменить происходящее, оставалось только дать этому дерганому все, что тому надо, а потом запереть дверь и приложить к носу что-нибудь холодное. Хотя и это уже поздновато делать.

Дылда расспрашивал про мужика дотошно, как следак, которому надо повесить глухарь, но из-за того, что руки Хрому так и не развязали и карты он достать не мог, ответы были скупые и явно не слишком удовлетворяющие вопрошающего. Шахтера он сразу узнал, но личной инфой о нем не владел. Говорил только общее про его строительные бизнесы – где, чего, когда – и без подробностей, что дылде, само собой, не понравилось. Однако у Хрома и не было цели удовлетворять какого-то залетного петушка, у которого зрачки расширились так, что стал похож на обдолбанного. Если бы Хром не слышал про него раньше, то так бы и решил. Однако нет – дылда всегда такой и был. Про него и его автомастерские много чего говорили, как плохого, так и хорошего. Только как же его…

– Вася, ну м-мы же с т-та-абой вроде договорились, – почти ласково произнес спустя некоторое время тот, похрустывая пальцами.

– Больше ничего не могу сказать, – отозвался Хром. – Не помню.

Дернув уголком рта, дылда начал подниматься со стула, но в этот момент в кармане у него заиграла мелодия из детского мультика – Хром узнал «Мишка, плюшевый мишка» и невольно хмыкнул. Тот, закатив глаза, приложил телефон к уху. Слушал молча, с каждой секундой мрачнея, потом сухо сказал: «Выезжаем!» – и подскочил.

– Там Антошке п-п-плохо, надо ехать. А этого в т-тачку, п-потом додиаложим, – приказал он, и Хрома тут же вздернули на ноги.

Хром хорошо знал местный контингент, поэтому успел сунуть ноги в тапки, – если бы он этого не сделал, то по снегу его тащили бы в одних носках. Куртку надеть, конечно, тоже не дали, вытолкали в прихожую, где дылда вытряхивал из пакета сиги.

– Если не хочешь ехать обратно в разных п-пакетах, придется прокатиться с нами в этом. Ля, в рифму сказал, п-п-приколи! – пояснил тот, собираясь напялить его Хрому на голову, но последний отклонился назад.

– Стой! Просьба есть. Хату заприте, ключи в двери торчат. Тут ковер бабкин и буфет, не хочу, чтоб растащили.

– Б-бабулечкин буфет, ути-пути! – кривляясь, передразнил дылда и одним отработанным движением нахлобучил на голову Хрома плотный черный полиэтилен.

После такой реакции Хром и не надеялся, что его просьбу выполнят, однако, почти скатываясь по лестнице под контролем двух братков по бокам, он услышал, как в скважине проворачивается ключ. Пока его спускали, откуда-то сверху дылда мурлыкал мелодию: «Утомленное со-о-олнце… нежно с морем проща-а-алось…»[1] Хром подкол заценил и как раз успел мысленно со всем попрощаться, как минимум на ближайшие сутки. Потом, в вечерней тишине пустого двора, его по морозу в одной футболке дотащили до машины, где запихали в нагретый салон. В спину, явно с издевкой, коротко и громко каркнула с дерева поздняя ворона.

– Слышь, Шиз, чет вы быстро, – прозвучало с водительского, и Хром едва не цокнул вслух – точно ведь, Шиза. – И этого берем?

– Тебе а-а-атчитаться, мелкий, не вкурю? – огрызнулся тот, и дверца хлопнула, закрываясь. – Ехай давай.

Привет, буфет!

Пока ехали, Хром пообвыкся, сидя между двумя туловищами в дутых куртках, и слушал репчину вместе со всеми, типично дворовую: о почти здоровом образе жизни, девчонке, которая ушла к мажору, бандитском прошлом и депутатских сынках а-ля «рашн роуд муви». Репчину он в целом никакую не любил, однако приходилось слушать, потому что включили ее специально для него, чтобы не возникал с вопросами. Он бы и не стал, но Шиза этого знать не мог. Хром дышал в запотевший изнутри полиэтилен и покачивался взад-вперед, испытывая настоящие муки от сведенных за спиной рук, невозможности опереться обо что-то или откинуться на спинку сиденья. И даже не из любопытства, а стараясь отвлечься, он начал «всматриваться» в людей, сидящих в салоне.

Тощий, очень нескладный и скуластый, каким Хром его запомнил до пакета, парень справа, несмотря на свою внешнюю неприветливость, ощущался простым и незлобным. Хром бы даже сказал, что у него была энергетика табуретки. Сидевший слева громила, какие обычно бывают на фейсконтроле ночных «быдлодромов», казался уже сложнее, более бодрый, но все-таки тоже не представляющий интереса. Следом водила – этот прямо живчик, Хром так и чувствовал, как того распирает от любопытства и желания докопаться до Шизы и узнать, кого и почему они везут. А вот в самого Шизу Хром снова врезался, как чайка в скалу: ни единого образа, хотя у всех троих его товарищей прослеживалось общее прошлое, какое-то несчастливое, с непроходящим чувством голода. Он даже ухватил вскользь мутную картинку с корками мандаринов и кучей оберток от конфет на выстиранном, почти бесцветном казенном покрывале. Один из немногих моментов совместной радости, запечатлевшийся в этих парнях навсегда. Хром попробовал глянуть глубже, но опять отвлекся на дылду-главаря, и картинка исчезла. Люди были для Хрома как шкатулки, каждая из которых хранила внутри неповторимую мелодию, и если говорить про Шизу, то это была мало того что немая шкатулка, так еще и без ключа. Обычно от человека шло хоть какое-то, пусть и слабое, ощущение, тут же чувствовался один сплошной долбанутый на стриженную под горшок голову трындец. Когда машина остановилась, репчина заглохла вместе с ней, и Шиза скомандовал:

– Этого в п-п-подвал.

Хром про себя усмехнулся: повезло так повезло, в подвалах он еще не сидел, будет запоминающийся опыт. То, что именно опыт, а не финал его существования, он был уверен – всегда точно знал, что умрет не сейчас. Сто процентов не в этом месте и не сегодня.

– Шевели, емана, – тощий с энергетикой табуретки, вытащив его из машины, подтолкнул в спину. – Не курорт, чтоб расслабляться.

Шиза исчез сразу, вместе с ним громила, ехавший сбоку, а остальные двое дотолкали Хрома до поворота, судя по всему, угла дома, где загремели рольставни, а потом заставили спуститься по ступенькам, ведущим вниз, к двери. Тут с него наконец сняли пакет, и он смог увидеть, что заходят они не в самый хреновый подвал. Это место и подвалом-то назвать язык не поворачивался, скорее, складом для коробок: стены не голые, а с отделкой, по потолку тянулись лампы, и самое главное – присутствовало отопление. Оставалось предположить, какой дом такому подвалу должен соответствовать.

– Кудряво живете, – не удержался Хром и получил тычок под ребра от второго провожатого.

– Побазарь мне еще!

– Побазарю. – Хром повернулся и посмотрел тяжело, своим самым ледяным, спокойным взглядом, в котором не сквозило прямой угрозы, однако люди всегда тушевались. Шизы рядом не было, чтобы ему помешать, поэтому он мог себе позволить лишнего. – Вы же серьезные, уважаемые люди. Не шпана малолетняя без устава. Я тоже не самый последний человек в городе, и если я тебя запомню злым, то это будет плохо, потому что за меня много кто впишется. Давай без понтов.

Он в который уже раз дернул плечами, и тощий, сдавшись, разрезал стяжки ножом из кармана. Чернявый водила рядом с ним состроил морду осуждения, но ничего не сказал, пока они вместе с тощим не вышли. Когда дверь оказалась заперта на ключ, Хром услышал, как тот что-то бубнит.

– Да куда он денется отсюда, на! – отозвался тощий. – Ты тоже, Бабай, не гони, мы же не отбитые, как мой батя. Чтоб ему в гробу хорошо вертелось.

Шаги снаружи вскоре стихли, и, разминая затекшие руки, Хром прошелся по всему помещению. В коробки заглядывать смысла не было – и так понятно, что там запчасти от тачек и хлам. Кроме них на стеллажах вдоль стены еще нашлись комплекты летней резины, каждая покрышка в своем фирменном мешочке, и какая-то мудреная краска в банках. Действительно, не подвал, а склад вещей, которые либо не пригодились, либо ждали своего часа. Прямо как Хром, закрытый вместе с ними. Неизвестно на какой срок, а ведь ему, в теории, на работу скоро, да и жрать хочется – он со смены не ел так-то. В желудке пусто, руки не согнуть, сразу в плечо стреляло, башка трещала, потому что в табло пропустил, нос отек, ноги в тапках все равно подмерзали. Пока совсем не окоченел, Хром обшаривал взглядом полки и углы, размышляя, какую из коробок все же стоит открыть на удачу, как вдруг услышал знакомый звук с дальней стороны. Там, над заброшенным верстаком, что-то негромко дребезжало, будто билось, чтобы его выпустили. Или впустили.

Хром доковылял до источника звука. В тусклом свете на стене поблескивали стекла старой советской книжной полки. Внутри пылились автомобильные справочники, бумажки и какие-то совсем непонятные издания. Стоило Хрому оказаться рядом, как стекла зазвенели громче, заходили ходуном в пазах. В отражении он увидел себя: помятый, заплывший, с размазанной под носом кровью.

– Буфетик, родненький, – зашептал Хром, хватаясь за лакированный каркас. – Не переживай, целый я. Ты что, правда сюда впихнуться хочешь?

Конечно, буфет ему ответить не мог, но то, что он все-таки нашел себе тут место, говорило, что отъехали они не так уж и далеко от хаты. И элитный домина явно в черте города – по времени дорога заняла не больше часа, Хром следил как мог. Он наглаживал полку – чтобы буфет наверняка смог туда подселиться, мебель обязательно нужно было, прямо как женщину, сначала потрогать.

– Ты это, что ли, подсоби тогда чем-нибудь.

Книжки внутри покосились и попадали набок, как доминошки, а за ними показался запыленный баллончик с блестящим колпачком – Chrome.

– Шутник ты, буфетик! – фыркнул Хром. – Да я понял-понял, оно тут и было. Ты лучше, как в себя придешь, травмат мой подгони – как сейчас помню, в тебя ложил, – буфет недовольно звякнул стеклом. – Извиняй. Клал, – исправился Хром.

Баллончик с краской оказался наполовину пуст – зато его новый хозяин наполовину полон надежд. «Просто какая-то неслыханная удача сегодня», – подумал Хром, устраиваясь в найденном в углу под ворохом пленки автомобильном кресле и тут же, за спинкой, пряча полезную находку. Даже не сообразил особо, чем накрыться, – стоило привалиться к мягкому, как веки опустились сами собой. Сколько он так проспал, в этот раз Хром определить не смог.

Только когда где-то рядом звякнул металл, он очухался и тут же встретился взглядом с тем самым бойким водилой, теперь с любопытством на смуглом фейсе рассматривающим его едва ли не носом к носу.

– Сколько времени? – Хром поморщился от собственного противно резонирующего в носу голоса. По ощущениям, левый глаз тоже начал отекать.

– Время срать, а мы не ели, – саркастично процедил водила. Кажется, тощий называл его Бабаем.

– Про еду ты это в точку. И мне б чего-нибудь холодного к носу приложить.

– Слышь, – завелся тот сразу, на что Хром и рассчитывал. Видно, пацан из себя выходил так же быстро, как их главный, поэтому слова стоило выбирать аккуратно, но все-таки и ему обозначить, что у Хрома есть яйца и погоняло не просто так из воздуха взялось. А уж у этого Бабая – тем более. Пуганый и пугала боится – бабка такое любила повторять. Бабай, как и ожидалось, выпрямился, сложил руки на груди, блеснув зажатым в кулаке шокером, и продолжил свой допрос. – Ты чё за Белоснежка такая особенная?

– А чё, Шиза про меня тебе не доложил? Сказал только ведро принести?

Бабай глянул на железное ведро, оставленное в углу, и аж будто еще больше от злости распух. Хром мог бы сейчас посмеяться, если бы на смех оставались еще силы. Но теперь к подкосившей его уже словно в прошлой жизни простуде добавились ушибы, растяжения и отеки, и свои последние он хотел применить с умом. Драться в таком состоянии, пусть и с мелким шкетом вроде тех, кто обычно подрезает кошельки на рынке, было опрометчиво. Оставался вариант словесный.

– Будешь выеживаться – обратно унесу, – пригрозил Бабай.

– Ну унеси. Что там у вас, «Йокогама» в чехлах, спорт-версия? Понты-ы, – протянул Хром, зевая, и тот усмехнулся.

– И чё, зубами покусаешь, что ли? Мы здесь инструмент не храним.

– Да вот думаю, в какой из них мне парашу устроить.

В голове Бабая, судя по всему, запустился какой-то мыслительный процесс, обработавший намек всего-то секунд за пять.

– Ладно, ведро остается. А вот на жрачку заработаешь.

– Я говорить буду только с твоим командиром, Бабайка. А тебе советую уважить гостя льдом, ботинками и хавлом. А будешь много вопросов задавать, заикание заработаешь. – Хром говорил медленно, как с маленьким ребенком, растягивая гласные в словах. – Вот забавно, что ваш старшой заикается. А в шкафу-то запирали тебя. А тебе тогда, получается, энурез достался, бедняжка ты наш.

– Да пошел ты, сука!

Красный от злости, Бабай дернул рукой, и Хрома шибануло разрядом. Из-за ссадин это ощущалось в сто раз сильнее, чем когда прилетало от буйных на выездах в смене. И там он был в обмундировании и целый. А теперь, конечно, парализовало мгновенно, особенно от удара прямо в грудину. Да так, что время будто растянулось, и сколько точно он так провалялся, хватая ртом воздух, было непонятно. В голове еще долго мелькали «мультики» про маленького смуглого мальчика, закрытого в большом и страшном шкафу. Когда Хром очнулся, пацана уже не было, но зато рядом с ведром стояли хипстерские коричневые валенки, бутылка воды и кастрюля с подстывшим куриным супом. На ее крышке, замотанная в пакет, лежала буханка.

– А лед так и не дали.

Хром, вздохнув, принялся ужинать. Или завтракать. Или обедать – смотря сколько раз в день его собирались кормить.

* * *

В подвале заняться было нечем совершенно: наверное, обитатели дома спали, но Хрому теперь сна ни в одном глазу не виделось. Сначала он размышлял, зачем Шизе понадобился Шахтер, про которого аж вчетвером приехали выспрашивать. Пришел бы он как клиент, показал бы фоточки, чики-брики, а там в дамки того или не в дамки – не Хрома забота. Ему – вопрос, с него – ответ, он ответы никогда не зажимал, честно все рассказывал, а как не спрашивали – сам старался лишнего не болтать. Ездили к нему в основном обычные бизнесмены, иногда и братки, Хрому в отцы годящиеся, – да, такие еще оставались в славном городе на Волге. Тут вообще жизнь по-своему текла. Но все вежливо, уважительно, без лишних проблем. Может, побаивались его. А эти – ну точно кони! – вломились без «здрасте», как будто Хром им лично где-то насолил. Ну, бывало, пару раз этому тоже, с фотки Шизы, карты раскладывал – на сделку, как Зарецкому. Обычный мужик, коих полгорода, появился года два назад, строительный бизнес из Москвы в провинции развивать начал, кого-то подмял, кого-то купил. С конями у него, видать, отношения совсем испортились, раз такое творят, твари. Один раз Шахтер припер белую резную шкатулку, просил узнать, чья она раньше была. Хром глянул, конечно, но там все, что самой личности касалось, было мутным. Что-то старое, советское, но злое ему почувствовалось, и глубже он смотреть не стал. Слишком много сил это дело всегда отнимает, чего их тогда тратить, если он уже знал, что результата будет ноль. А на сделку Шахтеру все же погадал – и карты ответили, не соврали. Вот только с кем у Шахтера сделка была, Хром тоже не понял. А через месяц на том объекте обвал случился, пять строителей погибло – он это из новостей узнал, но когда с картами смотрел, не почувствовал ничего. Потом только сообразил, что ковер ему в тот вечер почему-то показывал дома горизонтально, как гробы. В общем, у Шахтера партнер был какой-то мутный. Но все, что знал, Хром коням про него уже сообщил, а нового не припоминалось. Вот если только про партнера и муть эту потустороннюю сказать, да кто ж ему поверит? Кони-то не в теме его фокусов, иначе бы давно как доброго гостя оформили, а не в подвал к мышам поселили.

Поэтому было решено их по одному обработать. Думая об этом, Хром серебряной краской из баллончика начертил на деревянном полу подобие ковра: раз буфет добрался, то и коврик сможет. Надо ему только обеспечить местечко, куда подселиться. А дальше уже спокойно заняться шпаной Шизы, пока тот ему фору дал. Первого, как самого впечатлительного, чернявого этого Бабая уже почти вербанул, еще пара фокусов – и тот станет шелковый. Тощего-табуретку, который с ним у двери спорил, даже убеждать не нужно – и так внушаемый. А вот со следующим, как раз ковырявшим дверной замок с той стороны, Хрому придется поднапрячься. «Со следующей», – поправил себя Хром, глянув на неосознанно выведенный в прямоугольнике на полу узор. В уличном настенном искусстве он не то чтобы силен, но женская грудь – она и в граффити такова.

Девчонка

Она подкралась, как кошка, а Хром прикинулся спящим. Нет, нападать он так-то не планировал, тем более на даму. Решил же, что будет мирными путями договариваться, а уже потом спросит со всей этой братии моральную, так сказать, компенсацию. Но все же с хлебом-солью встречать позднюю гостью не стал, во-первых, чтобы выглядеть безопаснее, чтобы она на опережение не борзела. Во-вторых, хотел улучить пару секунд и «вглядеться». Ну а в-третьих, у нее был ствол. Не ПМ[2] какой-нибудь, а неубиваемый спортивный «Глок». Хром его от любого мог отличить – все детство во дворе с таким же почти, только пластмассовым, пробегал. В дамской руке он смотрелся внушительно.

Как и ожидалось, девчонка оказалась в разы умнее своего предшественника: близко не подходила, а остановилась в паре метров от места, где Хром «дрых», скрючившись, на кресле, достала из кармана заранее заготовленный камешек и бросила. Прямо по лбу попала, меткая.

– И что же ты, красивая такая, среди этих уродов забыла, – вздохнул он, подражая Пашке на «буханке», который то и дело подкатывал к Галине. Таких дамочек, как эта, надо сальными репликами цеплять, чтобы на эмоции вывести, а Хром и флиртовать-то толком не умел. Ведь подкат – это что? Загадка. А у него в голове от общения с человеком все отгадки за пару дней появлялись, дальше развивать отношения всегда бессмысленно. – Хорошо, что ваш Бабай меня уже шокировал своей трещалкой, а то бы сердце сейчас точно остановилось.

Девчонка в ответ мрачно покачала коротко стриженной головой:

– В этой жизни лучше красивой не быть.

– Ну да, – согласился Хром. – Как говорится, не родись красивой, а родись с мозгами.

Это он как бы намекал теперь на конструктивную беседу. Дамочка усмехнулась – заочный двойной комплимент можно считать успешным, спасибо Пашке. Хром взял камешек, повертел в пальцах. Девчачий отряд. Первые сигареты в двенадцать, первый мальчик годом позже. Родители поначалу живые, но спились еще до выпуска. Семья – это слово Хром вертел на кончике языка, как что-то приятное и надежное, как теплый шерстяной шарф зимой. И вдруг – горько внутри, в самом центре, но не от родителей. Больше он ничего не увидел, инфы мало, надо какой-то более личный предмет или картам вопрос задать, а ни того ни другого пока не предвиделось.

– Эй, блондинчик, отвисай давай. – Женский голос вернул его в реальность. – Разговор есть. – Она снова достала что-то из кармана, на сей раз продолговатое, и так же швырнула Хрому почти из рук в руки. – Трещины свои намажь, целее будешь.

– От души, – кивнул Хром то ли доброй девушке, то ли дулу ее «Глока».

Но угрозы как таковой не почувствовал, все было немного иначе. От них всех несло недоверием к чужакам, а Хром, конечно, здесь чужак, и его, видать, притащили не куда-нибудь, а в самое что ни на есть логово коней. Вот только у этой мадам, в отличие от остальных, интерес к его фигуре чувствовался более личный. Хотя чемпионом по личной заинтересованности, без сомнений, оставался Шиза. Следак недоделанный. Хром приготовился к новой пачке вопросов, может, каких-то требований, но собеседница молчала, будто решаясь на что-то. Она и правда была ничего такая, симпотная: сисястая-пипястая блонди, в кожанке с коротким белым мехом и такой же почти прической. Словно нарочно из себя кобла[3] пыталась изобразить, а получалось, наоборот, только лучше. В принципе, Хрому нормально – говорить вообще необязательно, и так все болит, еще мозги напрягать, – поэтому он ее просто разглядывал и ждал. А она стояла, прислонившись к металлическим стеллажам, и вертела в руке ствол. Усмехнулась, глянув на пустую кастрюльку из-под супа и рыжие плюшевые валенки, которые Хром сразу, как только ему их пожертвовали, натянул без раздумий.

– Я мысли не читаю, – честно предупредил Хром. – Где ваш командир?

– Отдыхает, – неопределенно ответила девчонка.

– А вы ко мне по одному, как к батюшке.

– Ничего. Скоро и главный грешник проспится и придет.

Она достала пачку и спички, и Хрому нестерпимо захотелось курева, аж в горле запершило. Девчонка пихнула себе одну, затянулась, кинула ему остальное. В коробке одиноко болталась последняя спичка, а в пачке – такая же сиротливая сижка. «Не только меткая баба, но и продуманная», – отметил про себя Хром, тоже прикуривая. На мгновение удалось забыть, где он и зачем, и почти расслабиться, если бы не разбитый нос. И хотя оба делали вид, что все в порядке, в воздухе в клубах сигаретного дыма витала напряженность.

– Проблемы? – решил озвучить Хром.

– Ага. – Девчонка продолжала курить как ни в чем не бывало, медленными затяжками, как после качественного секса. Обычно в такие моменты люди либо молчат совсем, либо говорят что-то очень личное. Так что Хрому пришлось поднапрячь соображалку, чтобы не упустить детали, когда она продолжила: – Завтра Шиза будет по-другому спрашивать, так что я тебе сейчас скажу по-хорошему, пока можно. Кто-то наших валит, сегодня уже второго нашли.

– Ваших? – переспросил Хром, подавшись вперед. Сижку он докурил буквально в две затяжки, а девчонка еще дымила. – Ваших… ты ведь не о конях, да?

– Откуда ты… – Она сверкнула недобрым взглядом, потушила окурок и мгновенно нацелила ствол на Хрома снова. – Говори, что знаешь. Может, живым останешься.

Хром припомнил Шахтера, которым интересовались эти чепушилы с шизанутым во главе, и, с осторожностью подбирая слова, ответил:

– Слушай, малая, как тебя там. Я твоему парню все уже выложил. Ну были у меня дела с этим кентом, не спорю. Приходил, за сделку спрашивал. Там у него с партнером все мутно было. Мудила какой-то, если по чесноку.

Девчонка фыркнула:

– Называть его мудилой – оскорблять всех мудил, – и, помолчав, издала звук, похожий на всхлип. – Только конченые твари стреляют в затылок тем, кто слабее их.

Хром сразу же увидел это: худой парнишка-торчок с жидкими волосами, лицом в пол, на затылке кровь запеклась вокруг пулевого отверстия – у них в охране про такое говорят «ранение в зону альфа», – пуля вышла через глаз, явно ставили на колени перед тем, как… А потом, уже намного позже, после долгой тишины – щелчок двери, испуг, невнятное бормотание: «Киря, проснись-проснись-проснись…» И много крови вокруг.

– Земля пухом Кире, – озвучил Хром, и девчонка испуганно отшатнулась.

– Как ты…

– Тот, кто его нашел, этот ваш Антон, он в порядке? Чудной такой немного, все бормочет и бормочет.

– У нас тут все чудные, – процедила она. – Особенно ты. Откуда узнал? Под Шахтером ты все-таки. Наши за его людьми следили, на тебя вышли. Ходят к тебе разные. Барыжишь ты с ними?

– Ходят, но не за тем, – кивнул Хром с усталым вздохом. Еще недавно жизнь его вполне устраивала: никто не дергает, зато каждый торчит услугу. Свой среди чужих, даже в чем-то авторитет. Если к его совету прислушиваются – позже уважают; если не прислушиваются – что ж, Хром предупреждал. А теперь все, приплыли. Хром вздохнул снова. – Слушай, малая, я разных людей знаю. Но мазу за вашего чертилу тянуть не стану. Он пацану свинца дал или кто другой – я в душе не чаю. Но могу узнать, если попросите повежливее.

– Ага, Шиза обязательно попросит. Ну и зачем они к тебе ходят?

– Консультирую.

– Ясно. Мамкин финансист ты, что ли, блондинчик?

– Ну, типа.

Хром знал, что она ему не верит. Чувствовал. И убедить сложно – девчонка на эмоции выходит неохотно, держит все в себе, будто железная леди, но попытка не пытка, куда уж хуже. На шее у нее кулон в форме сердца, Хром его сразу приметил под курткой: вроде не напоказ, но на виду, аккурат промеж сисек. Он такие последний раз в школе видел, однокласснице покупал в подарок на 8 Марта. Дешевый, даже по меркам одиннадцатилетнего Васи Хромова, копившего со ста рублей в день, выделенных ему матерью на столовку. Одиннадцатилетки любят такую ерунду, но вот чтобы двадцатипятилетки такое носили по собственной воле…

– Дашь цацку поглядеть, расскажу.

Хром откинулся на спинку автокресла, вытянул затекшие ноги и завел руки за голову, будто сдаваясь.

– Ага, щас. Разбежалась, – фыркнула девчонка.

– А чего переживать-то? Пушка у тебя, отбитые нос и почки – у меня. Не хочешь – не надо, я завтра у Шизы про это сам спрошу.

– Про что? Про что ты там спросишь?!

Она завелась. Отлично. Так читать людей Хрому было проще. Эмоции – они как катализатор: запусти процесс, раздраконь, а потом сиди принюхивайся. Но спецом в людей вглядываться всегда сложнее, Хром чувствовал, что это ему будет стоить всех последних сил. Так-то оно само периодически прилетает, как отзвук со сцены в туалете клубешника. А вот стоит намеренно начать присматриваться, как эта штука внутри него сжирает человеческого топлива больше, чем «Гранд Чероки» за километр. Но Хром поднапрягся, не в обиду джипу, и все-таки увидел.

– Спрошу, чё за кипиш у тебя случился девятого августа? Лет девять-десять назад.

Глаза у девчонки словно остекленели, заблестели. Она схватила кулон, зажав в кулаке, будто хотела защитить. Хром продолжал сидеть как сидел, расслабленно и не шевелясь. Ну же, давай, подруга… Наконец она сдалась, отстегнула цепочку и кинула Хрому, предупреждая, чтобы не открывал, а только смотрел. «Глок» в ее руке теперь потряхивало, как и Хрома, но он старался держаться спокойно, правда, слабость уже накатывала волнами, аж блевать хотелось.

Еще одно усилие. Согрев цепочку с сердечком в ладонях, он закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Образы появлялись один за другим, расплывчатые и очень-очень далекие, Хром едва успевал за ниточкой, тянувшейся туда, в старший девчачий отряд, к далеко не первому по счету парню, но первой настоящей любви. И среди ненужных такое случается. Продравшись сквозь слои чужих воспоминаний и эмоций, Хром наконец увидел то, что искал.

– Мальчик, три двести. Твой и того парня, которого пришили недавно. Не этого, Кирюху-торчка, а другого. Посолиднее.

– Беса, – хрипло сказала девчонка.

– Ну, тебе виднее. Я не всегда четко вижу. Знаю только, что вы давно не вместе – ты мелкая была, он постарше, как родила, так и попрощалась с обоими, развели вас дороги.

– Ты что, экстрасенс?

– А х… хтонь его знает. Но для Шахтера я инфу точно так же пробивал. Ну и чё, поверит твой командир в такое?

В ответ ему лишь грустно пожали плечами. Глаза у девчонки покраснели – даже в тусклом подвале легко заметить, как она будто вся сжалась изнутри от накативших чувств и воспоминаний. Хром больше ничего не говорил – лишнее. Та, постояв немного, молча забрала свою цепочку и направилась к выходу, но уже у самой двери, обернувшись, спросила:

– А про мальчика ты что-нибудь видишь? Какой он сейчас?

Хром чувствовал что-то, но выразить не мог, поэтому решил не обнадеживать. Четкости не хватало и свежих каких-нибудь вещей, о чем он ей и поведал. Она словно вновь была шестнадцатилетней и беззащитной, и Хрому ужасно захотелось по-человечески ей помочь найти сына. Он даже не подозревал, что, присмотревшись, вскроет старый нарыв, который до сих пор ноет где-то внутри. И, судя по его ощущениям, так было с каждым в этой шайке брошенных детей, по стечению печальных обстоятельств, ставших семьей.

– Кстати, я Винни, – сказала она уже почти из-за двери. – Только не ржать, а то подстрелю.

«Да что там смешного, – подумалось Хрому. – Ну была в детстве пухлой, с кем не случается».

– Зато сейчас красивая, – отозвался он. – А я Вася Хром. Благодарю за суп.

– Это Шиза варил.

Дверь закрылась, снова превратив подвал в камеру хранения. Стало неуютно. Хром намазал все свои повреждения и жалел, что девчонка не оставила ему больше сигарет. Он был уверен, что к готовке супа, батону и валенкам причастна какая-то женщина, и вот снова всплыло нечто странное, связанное с этим Шизой: никаких знаний, видений, ощущений, только левая деза, чего с Хромом еще не случалось приблизительно никогда.

Без подсказок

Судя по тому, что узоры внутри прямоугольника на полу выглядели совсем не так, как их изобразил вчера Хром, ковер в какой-то момент времени успел составить компанию буфету.

– Привет, ковер. Я по тебе даже соскучился. Чё за мультики покажешь?

В прямоугольнике красовалось всего несколько линий, поэтому раздумывать особо было не над чем, – то ли пуля, то ли палец, то ли помада. Когда рядом возникла еще и круглая хрень с крышкой, похожая на пудреницу, Хром решил – точно помада.

– Баба, ну, – проговорил он. – Это я и так знаю. Притарахтела в ночи, ты, походу, еще отсутствовал.

Махнув рукой, он зевнул. Захотелось сплюнуть, потому что сосало в желудке не от голода, а от отсутствия утренней сигареты, но Хром сдержался. Харкаться там, где живешь, не принято ни в одном кругу местных, и не только джентльменов, и не важно, что он тут меньше суток. Было бы прекрасно, если отпустят сегодня – проблем с работой ему не надо. Богдаша, конечно, если что, прикроет, даже несмотря на родившую супругу, но до этого хорошо бы не доводить.

Справляя малую нужду в ведро, Хром с холодным недовольством – нужно его сильно довести, чтобы выбесить, – прикидывал, сможет ли хоть пару раз отжаться или лучше не кантовать отбитые бока. Так-то по работе он регулярно форму поддерживал в качалке, но простую зарядку с детства не пропускал, даже когда болел, и сейчас давать слабину тоже не собирался. Потому, отойдя к стене, шумно втянул воздух носом и медленно, по-стариковски, присел. Стекла в книжной полке задребезжали.

– Ладно, не истери, – сдался Хром на третьем приседе. – Сам чувствую, что мандец. Хоть понаклоняюсь. Лучше мне жвачку организуй, в вазочке лежала. А то во рту – как… Ладно, сказал же! Видишь, уже встал.

Размахивая руками из стороны в сторону, как курица общипанными крыльями, он с небывалой тоской думал о душе, зубной щетке в стакане рядом с тюбиком пасты, горячем кофе и жаренной на сале картошке, которой вдруг захотелось так сильно, что хоть вой. Когда стекла полки звякнули с ноткой особого возмущения, Хром обернулся. На пыльных справочниках лежали полпачки жвачки и яблоко.

– И то спасибо, – хмыкнул он, вгрызаясь в свой «завтрак».

Перед тем как снаружи послышались шаги, Хром еще раз обратил внимание на прямоугольник на полу, только теперь там не было вообще ничего – даже тех узоров, что он сам намалевал. Пусто. Дотащился до кресла, плюхнулся в него, весь на измене, и неотрывно смотрел, как в дверь поочередно заходят вчерашние тощий человек-табуретка, Бабай, девчонка и, последним, дылда в темно-зеленой брендовой толстовке. Стоимость ее Хром однажды узнал на одном подохранном объекте с космическими ценниками и тогда еще подумал, что людям совсем деньги девать некуда, раз они тратят такие суммы на шмотье, которое он бы и задаром не носил. Ладно, задаром бы, может, и носил, но вряд ли бы ему такое пошло. А дылде шло, он был сегодня как те пацанчики в рекламе, типа закос под дворовых ребят, но при понтах. Этот модник допинал до Хрома ближайшую коробку и сел на нее, расставив ноги. Вдоль его локтя, под закатанным рукавом толстовки, Хром увидел татуху – «Бей первым».

– Ка-ка-как здоровье, Вася? – псевдозаботливо поинтересовался Шиза, краем глаза все равно следя, как Бабай заходит сбоку почти за самую спину Хрома и становится там, держа руку на поясной кобуре.

– Не жалуюсь, – произнес Хром, затолкнув жвачку языком за щеку. Надо было выплюнуть. Теперь, когда начнут бить, он ее проглотит.

– Это ха-арашо, – кивнул Шиза. – Давай сделаем с т-т-тобой та-а-ак, чтоб и дальше не на что было жаловаться. Мы с т-тобой не до… ну… не дотрещали про человечка а-адного.

Хром быстро глянул в сторону Винни, которая стояла вместе с тощим у двери, лицо у нее было незаинтересованное и расслабленное, но мускул на щеке все равно дернулся. Выглядела она на зависть бодро, учитывая произошедшее недавно, а вот человек-табуретка читался как открытый справочник по садовым растениям: от него волнами исходили негодование, злость и горечь. Убитые не были ему сильно близки, но общее с ними детство не могло оставить его равнодушным. Шиза выпрямил руки, вытягивая их и щелкая пальцами, что, видимо, входило в его привычки, поэтому Хром, тоже по привычке, отметил, что вены чистые. И ногти будто отполированные, чего ждать от такого персонажа было сложно. Тем более от коней – у них же автомастерских по всему городу больше, чем у некоторых прыщей на жопе. А еще Хром заметил, что волосы у Шизы будто уложены, как из салона, и блестят, и пахнет от него странно – ландышами, что ли. От бабы приехал? Так Хром не помнил, чтоб девки из клубешников такими пользовались, тем поядренее подавай. Да и вообще такой запах нечасто встречал, разве что давным-давно у бабушки в буфете стоял флакон духов. На нем тоже ландыши были.

– Все, что знал, я уже рассказал, – медленно и спокойно повторил он, на секунду улавливая чужой страх – тощий у двери испугался, что их командир без долгих предисловий перейдет к делу.

– Ой, к-какой ты душный, – цокнув, Шиза вытащил из кармана пассатижи и с деланым равнодушием подкинул их в ладони. – По-хорошему, значит, н-н-никак.

Винни стояла, как и прежде, – как статуя, а человек-табуретка сглотнул и отвернулся. И без подсказок провидения ясно: то, что может произойти с Хромом, скорее всего, происходило раньше, и не раз. Чужих методов он не осуждал, на самом деле, пара ногтей не то же самое, что оконце в затылке. Хром не увидел, а представил себя лежащим среди елок на снегу и смотрящим в небо стеклянными глазами, но в душе ничего плохого не откликнулось. Точно не сегодня.

– На, – он шлепнул ладонью прямо Шизе на колено и растопырил пальцы. – Только инфы в моей башке от этого больше не станет.

Тот на мгновение вышел из образа, чуть дернулся от неожиданности, но быстро взял себя в руки. Пожал плечами, мол, извиняй, братан, раз так, значит, так, и подтянул рукава толстовки выше. Хром руку не убирал, но чувствовал, как колено у Шизы напряглось. Потом тот схватил его за запястье и принялся пристально разглядывать палец за пальцем, будто решая, с какого начать. Человек-табуретка у двери ожидаемо сдался первым:

– Шиз, ты в натуре это делать собрался?

– А я не-не-не знаю, это от Васи за-за-зависит, – произнес тот, наклоняясь еще ближе к Хрому и сверля его взглядом. – Вась, слышь, п-последний раз спрашиваю. Или я ть-тебе… н-нос отгрызу.

Сложно было понять, блефует или нет, но что-то внутри подсказывало Хрому, что Шиза на такое способен. Если и вез своего гостя сюда точно без намерений пришить, то теперь, после двух смертей, надеяться, что он отстанет просто так, было бы совсем тупо. Хром двинулся в кресле, чтобы сесть удобнее, но на плечо легла рука Бабая, и он оставил эту попытку.

– Я ему верю, – внезапно прозвучало за спиной. – Сам покумекай, Шиз, он бы щас мог насвистеть нам, чтоб мы его отпустили, а потом дорулить до своих и приехать тележить уже с друзьями.

– Так нету у-у-у него д-друзей, – заметил Шиза, продолжая сверлить Хрома сузившимися в точки зрачками. – Он сам по себе, а-а-адиночка.

– Друзей нет, – кивнул Хром. – Но есть те, кто мне должен.

– А ты, т-типа, а-авторитет? Тебе, типа, ссутся долг не отдать? А если не отдадут, то чё будет, Вась? Трусами за-а-акидаешь, как м-меня?

– А у тебя, смотрю, пунктик на этом.

Взгляд у Шизы сразу прибавил в весе пару тонн, и Хром подумал, что вот сейчас его точно будут бить. Главное, чтобы опять не по лицу. Но Винни, дошагав до Шизы, стукнула того кулаком в плечо, привлекая внимание. Нахмурившись, Шиза мигом вскочил и навис над ней, сверкая глазами. Человек-табуретка и Бабай, как показалось Хрому, на месте девчонки точно бы стухли, но она даже головы не опустила.

– Ты чё, тоже п-пожалела бедного Ваську? Ж-женская с-а-а… сука… лидарность? – спросил Шиза, а она, не отступая, проговорила медленно и с расстановкой:

– Я бы тебе втащила, но слишком у тебя сегодня красивое лицо. Да и люблю я тебя. Уважаю, ценю, прислушиваюсь, как и все мы, но не буду тебе подыгрывать, когда ты совсем берега теряешь. Ты же сам видишь, какой он, был бы чмом – сразу бы просек. А он нормальный мужик, по своим понятиям живет, не по чужим.

Хром мысленно даже присвистнул: вот так, при других, ставить под сомнения решения командира… Понятно, чего Шиза теперь был такой разъяренный. Даже без особых способностей это легко читалось по его напряженной спине и затянувшейся минуте молчания.

– И что теперь п-предлагаешь, отпустить этого долбанутого, нах?.. – Шиза наконец убрал пассатижи в карман и сложил руки на груди, но остался стоять на том же месте.

Человек-табуретка шикнул:

– Сам же нас за ругань гоняешь, на!

– Леший, завали. Это не ругань, это ф-факт. Я его с-сейчас отпущу без компромата, а завтра вас всех п-п-положат на Козлах.

На Козловской, как помнил Хром, у коней была самая топовая точка. Даже сам когда-то думал на своей птичке прилететь, под капотом все перебрать. Если уж они за Козлы боятся, значит, плохо дело.

– Да ни к кому я не пойду, – очень устало, а потому искренне произнес он. – Мне ваши проблемы не тарахтели, вы сами тем более. Мне бы помыться, пожрать и отоспаться, а не бежать про вас рассказывать. Я знать не знаю вообще, что про вас рассказывать, кому и с каким интересом, я просто, сука, хочу домой! Что непонятного тут? Вам самим охота постоянно думать, что я свалю и стукану на вас, пока вы спите? Жрать мне таскать сюда, ссанину за мной выносить. А я напомню, что скоро не только ее. Кто это будет делать?

Человек-табуретка, который Леший, выразительно сморщился, а Бабай кашлянул в сторону. Шиза, не обращая на Хрома внимания, словно вместо него была пустота, обратился к Винни:

– Ты же з-знаешь, что нам надо за-за-затихариться. Я н-никуда его сейчас не отвезу.

– Мы можем взять его в дом, – ответила та, и Шиза громко хмыкнул:

– Ага, и с-сидеть на одном диване по вечерам, смотреть с-сериалы.

– Я парашу не буду выносить, – вклинился Леший. – И так на этой неделе сортиры мою.

– Завали, сказал же! Чё т-ты заладил!

– Я за него отвечаю, – сказала Винни. – Если он что-то вычудит, пристрелю, а потом спросишь с меня.

– Влюбилась, что ли? – Шиза сощурился издевательски, потом приблизился к Хрому и навис уже над ним, пальцами сгребая футболку на его груди. – Если надумаешь с-свалить раньше, чем я скажу, то ва-а-абще не свалишь. У нас елка б-большая во дворе, п-под ней закопаю. С того света будешь на белочек с-смотреть.

Леший у двери выдохнул с облегчением, а Хром покосился на Винни: у нее, конечно, свой интерес пообщаться с ним поближе, и совсем не любовный, но спасибо и на том.

* * *

– Короче, правил у нас для тебя три: за забор не выходишь, пацанов по фигне не дергаешь, грязь не разводишь, – пояснял Бабай по пути в дом.

Они топали по расчищенной от снега дорожке из красивой тротуарной плитки мимо заснеженных можжевельников и других, не знакомых Хрому кустов. В новых условиях от сопровождавших он чувствовал почти облегчение. Оно и верно: «не сри там, где ешь» отлично работает и относительно потенциальных жмуров. Походу, у коней правил тут было намного больше, чем те, что они озвучили для гостя. А вот таких гостей, как Хром, судя по всему, не наблюдалось практически никогда. Леший молча лыбился себе под нос, а Бабай, дернув ручку входной двери огромной домины из коричневого кирпича, аж подпрыгнул от нетерпения.

Шагнув за ним внутрь, Хром обрадовался, оказавшись в тепле и уюте посреди небольшого холла-прихожей. Правда, уют здесь был из разряда коммуналки, где у всех комнат общие хозяева. Сама нора, вероятно, строилась еще в нулевых и обстановочкой уж больно походила на мажорские хоромы тех времен. Хром вспомнил, как однажды еще живой отец взял его с собой «в гости» в похожую домину, тоже зимой. Ему было лет шесть, и он бегал вокруг огромной деревянной беседки с хозяйской дочкой и кидался снежками, пока в доме его батя толкал ее бате белый конфискат (эта инфа уже позже пришла – после того, как Хром переболел менингитом). В больнице он впервые особенной чуйкой узнал и про гибель отца, и про то, что его самого, мелкого, нашли без сознания где-то на обочине под Береславкой. А бабка потом все любила повторять, что бог отвел, но Хром с тех пор верил только в две вещи. Первое – продаваться нельзя никому. И второе – у ее бога, походу, какое-то уродское чувство юмора.

Сейчас эта теорема снова доказывалась тем, что люди, совсем недавно отпинавшие его ногами по почкам, теперь пристально следили, как он разувается и пихает ноги в розовые тапочки, а затем провожали по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж к двери с наклейкой в виде лупоглазой японской мультяшки – как на шкафчиках в детском саду, только для взрослых. На соседней двери была такая же, только с двумя машинками.

– Сортир вот, – кивнул Бабай, махнув шокером в сторону более узкой двери напротив. – С этажа не сходишь, в коридоре не трешься.

– Это уже пять правил, – заметил Хром.

– Слышь, дядя, ты меня не учи, – беззлобно буркнул тот и, стукнув по «анимешной» двери кулаком, добавил чуть громче и уже не ему: – Толян, тут гости к тебе!

Открывший, знакомый по прошлому дню громила, возмущался недолго. Узнав, что так решил Шиза, заткнулся сразу и пропустил Хрома внутрь. Там на удивление было чисто и по-спартански: шкаф, широкая кровать, постеры с полуголыми нарисованными бабами и тачками, стол с компом у окна и диван с теликом на противоположной стене. Почти гостиница.

– И чё, я весь день теперь его пасти должен? – угрюмо заныл все еще недовольный Толян. – У меня вообще-то планы!

– Планы-хуаны… Ты Шизу слышал? Он ночь не спал, Антошу успокаивал. Сказал никому никуда не ходить, сидеть тише травы, или ты следующим после Кирюхи хочешь лицом в пол?

Хрому, конечно, интересно было бы узнать, что имелось в виду под «успокаивал» – в его представлении Шиза кого-то если и мог успокоить, то только одним способом. Проверять не хотелось, поэтому он молча кивнул Толяну и пропихнулся в комнату. Тот, уныло покачав головой, указал ему на диван. Когда за Бабаем закрылась дверь, а Хром почти отъехал на мягком в мир снов, его несильно ткнули по ноге:

– В карты играешь? – спросил явно скучающий Толян.

– Ага, – кивнул Хром, разминая затекшую шею. – А новая колода у тебя есть?

– Чё, мазанные не любишь? – заржал тот, нашаривая в ящике стола запечатанную пачку самых беспонтовых, какие у Галины на кассе продавались рублей по двадцать.

В ответ Хром мрачно усмехнулся. Привыкнуть к новой колоде получится не сразу, но заняться все равно больше нечем, пора и здоровяка «обработать», как говорил батя. Вот только Хром, в отличие от родителя, рассчитывал из этого дома выйти не вперед ногами, а желательно на них.

Потерянные мальчики

– …И он такой – пжи-у – пролетает мимо меня, буксует, бампером мне прям по коленкам чиркает, потом такой – вжух дугой – и мордой передо мной разворачивается!

– Да ты гонишь!

– Да я те отвечаю!

– О! Белоснежка! Падай.

Бабай, чей голос слышался еще с лестницы, хлопнул по пустому стулу рядом с собой, и Хром уселся ужинать. Происходящее было шизец как странно: вчера этот малец коротнул его током, а сегодня как ни в чем не бывало лыбился, наваливал ему в тарелку картофельного пюре и котлет из большой тары, похожей на супницу. С другой стороны тяжело плюхнулся довольный Толик – новый кореш Хрома, притащивший его за общий стол. Напротив сидели Леший, Винни и Шиза. Нового пацана, с которым Бабай громко общался, Хром видел впервые, хотя сразу узнал по необычному внешнему виду: аккуратно подстриженный и причесанный, в идеально белой рубашке без единой складочки, он будто попал в эту реальность из другого мира – настолько сильно отличался от окружающих. Однако «внутри» тем не менее был очень близок всей шайке по духу и общему прошлому, что сейчас выдавала разве что его речь, но не манеры. В списке имен, найденных Хромом на двери ванной на этаже, этот, вероятно, значился Дипломатом. Оставался еще Антошка – рядом с его именем там ручкой был пририсован седан.

С каждым часом, проведенным среди них, Хром все больше погружался в некий сюр происходящего. Получалось, если верить этому забавному списку дежурных, учитывая Шизу, которого в обязанных мыть сортиры, очевидно, не было, в доме всего их жило семеро. И, конечно, Хром среди них и прослыл той самой Белоснежкой, что при обычных обстоятельствах точно бы повеселило. Очередное дурацкое совпадение можно принять за знак, а можно и не принять. Сейчас он сидел за одним столом с этими придурками, ел их еду, слушал их базар, а до этого мылся в их душевой и натягивал на себя пожалованную с девчачьего плеча розовую футболку «Барби». «Потому что не юзаная»[4], – как пояснила Винни, коварно улыбаясь. Одна баба на весь дом и та над ним издевалась. Винни, конечно, не по доброте душевной ему помогала – еще и сигареты выдала, – а за ответную услугу. Хром пообещал отдать должок, как они разберутся со своими проблемами, а он сам вернется домой целым и подлечится. Из-за простуды и приглушенных обезболом травм ему туго соображалось, поэтому Хром кивнул новым и старым лицам, негромко поблагодарив, а дальше пасть разевал только для приема пищи, наблюдая за остальными и стараясь не вмешиваться. Надо будет – спросят.

– Так что вот где настоящий мэджик, а не эта ваша вся херобора, – продолжал Дипломат. – Гадалки, экстрасенсы… Сову на глобус натягивают, чтобы кэсов[5] срубить.

– Им-м-менно, – подал голос куривший до этого молча Шиза. – Заливает наш В-вася, а вы п-поверили.

На этих словах встрял Толян:

– Да ни хрена, Шиз, он откуда-то всякое такое знает… – и, покраснев, заткнул себя котлетой, чтобы не разболтать свои секретики, которые Хром парой часов ранее на картах раскрыл. Дипломат в ответ на это саркастично усмехнулся.

– Пф! Тоже мне коммерческие тайны, Толян. У тебя на фейсе написано – хелп, айв хэд ноу секс виз э герл синс ласт йер[6].

– Слышь! – возмутился тот, покраснев еще гуще и замахнувшись куском хлеба в его сторону.

Шиза шикнул, что кидаться едой запрещено, и все снова уткнулись в свои тарелки. Бабай отчего-то тоже покраснел и помалкивал, но Винни тихо продолжила мысль:

– Он про Беса знал. И про Кирюху.

– Да подслушал просто, – отмахнулся Дипломат.

Видно было, как напрягся в этот момент Шиза, но ничего не сказал.

– И про то, что последнего Антоша нашел и его переклинило, – добавила Винни.

В воцарившейся ненадолго тишине теперь только и было слышно, как ложки стучали по посуде, потом одна за другой чиркали зажигалки и скрипели, словно нервы, деревянные стулья.

– Все равно не верю, – с сомнением произнес Дипломат. – Может, бабка у него цыганкой была. Вы же знаете, как эти вещи делаются, типичный фрод. Мошенничество, короче. С целью обманным путем завладеть твоим имуществом или финансами. Помнишь, как на собеседовании говорят, мол, «продай мне эту ручку»? А их там учат говорить, что родовое проклятие у тебя, потом и почку продать заставят, и хату переписать, займы взять, как лошков, разводить учат, короче.

– Хто уфит? – спросил с набитым ртом явно заинтересовавшийся Леший. Хром усмехнулся: этот точно во что угодно готов поверить. И почку продать, даже собственную.

– Кто-кто… Мамка твоя! – бросил Бабай.

Все заржали, а Леший обиженно уткнулся обратно в тарелку и пробубнил:

– Не моя, а твоя, на.

Все снова заржали еще громче. Даже Хром хмыкнул себе под нос – у Бабая явно имелись корни той народности, где любят позолотить себе ручку.

– Ну да, – фыркнул тот, – мы же с Белоснежкой прямо близнецы однояйцовые.

– Только он с парадного, а ты с шоколадного, – добавил краснючий Толян, вытирая выступившие от смеха слезы. – И вообще, чем бог не шутит, прикинь, если вы братья. А он просто, как у негров бывает, бракованный родился.

Хром несильно пнул его под столом ногой:

– Херни не неси.

– Кстати, слышь, Белоснежка, а вот Бог есть? – не растерявшись, Бабай перевел тему.

– Слы-ы-ысь, а воть бох есь? – закривлялся Шиза, вскочив из-за стола и подхватывая бутер с его тарелки. – Я д-да, есть, вот он, п-перед тобой, ваш царь и бог.

– А пришельцы есть? – проигнорив выпендреж Шизы, спросил Бабай снова, но тот и здесь встрял.

– А к-к-как же. Ты где, Бабай, вообще, т-таких бесцветных людей в жизни в-видел?

Он подошел совсем близко, вклинившись между ними, схватил Хрома за подбородок пальцами и, развернув к себе, с нездоровым любопытством заглянул ему в глаза:

– Сука, даже ресницы. У вас с Винни о-один на двоих па-па-парикмахер, что ли, не п-пойму.

Хром молча выдохнул сигаретным дымом прямо ему в лицо. Как вообще такого вывести из себя? Вот и сейчас, когда он рассчитывал получить хоть какой-то встречный наезд, Шиза лишь клацнул зубами в пустоту аккурат перед его носом. Возможно, он все-таки даже обдумывал этот ответ и успел бы сказать что-то колючее, как и его взгляд, но Винни отвлекла его внимание, спросив:

– Ты Антоше отнесешь или я схожу?

– Я.

Шиза, взяв глубокую тарелку, положил в нее пюре, пару котлет и кусок хлеба. Вышел, так и не доев свое, но Хром почему-то не сомневался, что вернется и доест – в этом доме отношение к еде было почти священным и выбрасывать ее запрещалось. Хром снова нашел глазами большую плетеную корзину в центре стола, доверху забитую конфетами, пряниками, печеньем и темно-бордовыми, сладкими на вид яблоками. Он точно знал, что достается отсюда что-либо очень редко: каждый мог купить себе и конфет, и пряников, и яблок, и пирожных подороже, но эта корзина являлась важным элементом дома. Не первый год.

– Антон – у него проблемы со здоровьем? Не ходит? – поинтересовался он, и Дипломат хмыкнул:

– Говорю ж, разводила. Вот так инфу собирает, а потом юзает в корыстных целях. Мошеннические действия, между прочим, – штраф до ста двадцати тысяч рублей.

– Это если злоупотребление доверием с целью хищения чужого имущества, – поправил Хром. – И факт хищения пока еще не доказан. Это раз. Два – мне плевать, что обо мне думают другие люди. Главное, что я знаю про себя сам. Я не вижу все и про всех сразу, я же не сверхчеловек. Только если приложу усилие.

– Антон – он у нас с особенностями, все новое его пугает, особенно новые люди, – пояснила Винни. – А на этого умника ты не обращай внимания, он любит доколебаться.

– Слушай, Белоснежка, а давай на практике докажешь, а? – снова воодушевился Бабай. – Как в экстрасексах этих – человека по фото описать с закрытыми глазами или предмет найти спрятанный. А мы тебя за это возьмем с собой вечером сериал смотреть про зомбаков.

Хрому захотелось даже глаза закатить, просто предложение на миллион.

– Умеешь мотивировать, конечно.

– А давай ты меня найдешь, на? – воодушевление от Бабая передалось и Лешему. – Как мужика в багажнике искали, только не в багажнике.

– Да тебя и я найду за две минуты, – фыркнул Дипломат.

Хром в который раз оценил белизну его рубашки и сказал:

– Ладно. Поиграем в ваши прятки. Только я сам выберу, кого искать.

Доказывать ничего и никому он не собирался – этот этап остался полжизни назад, когда пытался объяснять людям, кто он и как живет, и ни разу это не кончилось хорошо. Однако в этом доме ему предстояло пробыть еще неизвестно сколько времени, поэтому требовалось занять себя хоть чем-то. Что-что, а роль циркового пуделя он на себя точно еще не примерял.

Прятки

Из всех Хром выбрал Винни, пояснив, что среди малознакомых людей ему проще настроиться на единственную в компании женщину. Это вызвало бурное одобрение – Винни точно могла спрятаться так, что обычная логика бы не вывезла. Когда она вышла из комнаты, Дипломат настоял на том, чтобы Хрому завязали глаза:

– Если он видит каким-то там третьим глазом, то зрение ему не нужно. И уж тем более возможные хинты[7]. Хотя, скажу вам сразу, это все хрень.

– Вот и посмотрим. – Толян топил[8] за Хрома так очевидно, что было бы неловко не оправдать ожиданий. Однако подобного произойти, естественно, не могло. Осечек в таких простых вещах, где нужно не давать ответ, что там в будущем или прошлом, а лишь смотреть в настоящее, у Хрома не случалось.

Глаза ему завязали кухонным полотенцем, от которого пахло зажаркой для борща, потом вывели в коридор и сгрудились за спиной, как щенки, выглядывающие из мамкиной конуры. Хром постоял в тишине, слыша все тем же внутренним чутьем, как книжная полка в подвале (она же буфет) задребезжала осуждающе – мол, по такой ерунде размениваться – себя не уважать.

– Видишь чё? – тихо спросил Леший.

И Бабай цыкнул:

– А ну не сбивай! У них же там настрой, духи, мож, голоса в башке.

– Голоса в голове только у экстрасенсов с телика, – вздохнул Хром. – У меня там мозги.

Раньше он такой фигней не занимался и точно не пробовал закрывать глаза, дабы что-то отыскать, но оказалось, что это даже интересно – чувствовать находящиеся вокруг предметы как нечто тяжелое, прогибающее под себя пространство. Будто он стоял на огромном батуте, на который бросили шар для боулинга и тот теперь стягивал все полотно к себе и Хрома вместе с ним. Его тянуло прямо и вверх, к лестнице, куда он не слишком уверенно, но все равно шагнул.

– Зырь, зырь, стул обошел! – вздохнул Леший полушепотом, а Дипломат возразил.

– Он просто запомнил, что стул тут стоял.

На первую ступеньку Хром взошел осторожно, на вторую уже с пониманием, что все делает правильно, потому что впереди загорелся зеленый огонек, прыгающий по лестнице вверх. Но стоило сделать еще шаг, как тот вдруг скатился вниз между его ногами и припустил в противоположную сторону.

– Зырь, обратно идет, – незамедлительно прокомментировал Леший, которого Хром миновал по дуге, свернув затем к выходу.

– Дайте куртку какую, что ли, – попросил он, нащупывая ногами валенки, подогнанные ему девчонкой. Их он специально заранее убрал в угол рядом с полкой для обуви, чтоб потом не рыться в горе чужих ботинок.

– На, вот эту бери, – Толян, покопавшись среди одежды на вешалке, протянул ему нечто, оказавшееся довольно тяжелым и, судя по всему, объемным. – Это шуба Шизовой бабки. Он ее одевает, когда снег выходит чистить.

– Надевает, – ожидаемо поправил Дипломат.

Хром напялил на себя бабкино безобразие, которое весило как половина Толяна. Сделал в уме пометки: у Шизы была бабка, она жила в этом доме раньше, и Шиза снисходит до дел смертных вроде чистки снега. Не сказать, что очень ценная инфа, но все же пригодится. На ступеньках чуть не поскользнулся, схватился за подвернувшегося Бабая, потом провалился в снег, постоял еще минуту, дожидаясь, когда огонек снова появится, а после направился за ним, чувствуя себя охотником на колобков. Компания тащилась следом, пыхтя и хихикая друг над другом, пока Хром, обойдя дом, не остановился у чего-то большого, по ощущениям – строения вроде гаража. Прямо за ним он чувствовал троих – двух мужчин и женщину.

– Она там, – он кивнул в сторону строения. – Не внутри, а за ним. И с ней еще кто-то.

– Офонареть! – Леший затопал по снегу. – Это ж Антохино место!

Сняв с глаз полотенце, Хром первым делом глянул, во что одет, – и остался впечатлен леопардовой расцветкой бабкиной шубы. Затем вместе со всеми зашел за строение, действительно оказавшееся старым гаражом: машин тут точно не было, скорее всего, он использовался раньше, а потом отстроили новый ближе к воротам, этот же оставили под хлам, как и подвал. За ним росли сосенки – мелкие ближе к забору и одна огромная, как Родина-мать, а прямо под ней в свете вечернего фонаря стояли двое, но ни один из них девчонкой не был. Шиза курил, а парнишка в дурацкой желтой шапке сосредоточенно запихивал снег в снежколеп. На сугробе за его спиной лежали три идеально гладких белых шара одинаковых размеров.

– О, Антоха, ты опять тут? – спросил очевидное Бабай скорее у Шизы, чем у пацана, который на пришедших даже не глянул, а вот Шиза недобро покосился на Хрома.

– А вы чё все п-п-приперлись, еще и этого притащили?

– Так он сам нас привел, – попытался оправдаться Толян, наклоняясь и рассматривая шары из снега. – Мы играли в экстрасексов. Он должен был найти Винни, а почему-то нашел вас.

– Я должен был найти женщину, – поправил Хром, и все перестали хмыкать и замолкли.

Шиза медленно произнес, щурясь:

– К-к-как интересно.

– Короче, это не мы, если чё, – добавил Бабай. – А вы тут…

– Понес п-похавать, а его н-нет нигде. А-а-а если Антохи нет дома, значит, он тут. См-м-мари, сколько красоты мы ту-ту-тут наделали, да, Тох?

Тот, кивнув, вытряхнул из синего пластика очередной шар, покрутил его в руках, словно отыскивал скрытый брак изделия, и вдруг протянул его Хрому со словами:

– Как ты. Белый.

– Вот это Антоха сегодня жару дает, – присвистнул Бабай. – Он же никогда с чужими не разговаривает.

– Стресс, м-может, – произнес Шиза, глядя на Хрома так, будто это совсем не Антон, а именно он очень и очень его удивил.

От проделанной мыслительной работы у Хрома перед глазами закружились мелкими точками мушки. Или, может, это из-за старой шубы, пахнущей ландышами и чем-то намного старше ее самой, годков эдак на соточку. Пока Антон, тряся желтым помпоном, долепливал свои снежки, остальные тоже закурили. Бабай ехидно подначивал Лешего, тот беззлобно нудил в ответ. Шиза и Дипломат искоса наблюдали за Хромом. Наконец Дипломат не выдержал:

– Короче, ни хера он не экстрасенс, окей? Услышал возню и пошел на звук. Просто чувачку нас на понт взять захотелось.

Хром разочарованно покачал головой – уж кто сейчас брал на понт, так это сам обвинитель. Конечно, можно было бы, вот так при всех, «залезть» в него чуть глубже и озвучить, как это проделывалось уже с Винни, Толиком и Бабаем, свои мысли по поводу борзого челика в рубашечке: все семеро, пусть и разные по возрасту, но из одного учреждения, куда беспризорников сдают. И не простого, а для детишек с особенностями. И не факт, само собой, что эти особенности есть у каждого, туда же как сдают – толком не разобравшись. А у бухариков отобранные дети, по нескольку дней не евшие, разговаривать или проявлять чудеса социально-интеллектуальных взаимодействий вообще не считают нужным. И вот что среди них тогда делает такой прошаренный умник, Хром долго понять не мог. Пока не глянул на его пальцы, зажимавшие окурок, – все в застарелых шрамах. И тогда образ прилетел сам, даже напрягаться не пришлось. Видимо, с завязанными глазами у Хрома в натуре кое-где некие чакры открылись, будто обострив чуйку раза в три.

– А ты конфеты с детства не любишь, да?

– Ага, еще бы мне их давали. И вообще, у меня на них аллергия. И чё? – тот будто съежился в ответ и даже застегнул свою куртку, хотя вечер был мягкий, безветренный.

– Да ни чё, – Хром пожал плечами. – А если нет конфет, значит, наказан, потому что плохо учился. А если плохо учился, значит, вместо сладкого – линейкой по рукам.

Вот оно. Страх. Мальчику страшно провиниться перед строгой мачехой. Он тупица, неуч, бездарь, будет филонить – в детдом его сдадут завтра же. И мальчик вытягивал руки и зажмуривал глаза очень крепко, а когда однажды открыл их, перед ним вместо перекошенного лица злой женщины с зажатой в кулаке линейкой были лица мелких Шизы, Антона, Винни и того, буйного, которого недавно первым вальнули. Правда, теперь страх трансформировался – повзрослевший мальчик боялся уже не этого, а другого. Он боялся Хрома и его способностей, в которые и так уже поверил, а значит, под угрозой была его не старая, а сегодняшняя тайна.

Хром сделал шаг ближе и негромко озвучил то, что пришло в голову при взгляде на эти истерзанные пальцы на контрасте с идеальными манжетами его рубашки.

– Я вот только не пойму, а зачем бизнесменам циркуль с собой носить? Есть же булавки или канцелярские гвозди, они удобнее. И не так палевно. В карман пихнул, в сортир зашел…

– Чё? – Дипломат испуганно моргнул и сделал шаг назад. – Заткнись, слышь! На хер иди!

Еще шаг, и он завалился, запнувшись о сугроб с белыми шариками. Три из семи расплющило его ботинком, и Хром бы зацепился за этот смутный знак, но в тот самый момент всех отвлек всполошившийся Антошка:

– Нет-нет-нет-нет-нет! – заныл он, натягивая желтую шапку на глаза до самого подбородка.

Шиза мгновенно потушил свой окурок, набычился и сверкнул глазами то ли в сторону Хрома, то ли своего провинившегося кореша, который невольно стал причиной новой истерики у самого «особенного» из них всех. Вместо того чтобы подать руку Дипломату, Шиза присел на корты перед Антошей и медленно, вкрадчиво, почти не заикаясь, проговорил:

– Тох, н-ну чего ты, давай еще сделаем. Сколько их всего было? Семь? – он ловко налепил новые три и вернул на место, разместив их с другой стороны сугроба. – Вот и все, Тох, я все п-починил, не кипишуй. А т-ты… – обратился он уже к Хрому, – з-завязывай со своими выкрутасами. Сам решил н-найти бабу. Лоханулся, значит, лоханулся.

– Ну тебя-то я все-таки нашел.

– О… оу… – Бабай издал звук, означавший, что сейчас что-то будет. Остальные притихли в ожидании. Только слышались сосредоточенное сопение Антошки и скрип снега в снежколепе.

Шиза ухватил Хрома за ворот шубы и дернул на себя, буквально лбом ко лбу, но вдруг изменился в лице и глянул ему через плечо:

– Винничка! Подь с-сюды.

Из-за угла к ним по сугробам пробиралась оставленная в одиночестве девчонка. Вид у нее, конечно, был недовольный, ведь ее не то что не нашли, но по факту даже не искали. Шиза тем временем пихнул Хрома в центр получившегося круга и скомандовал завязать ему глаза снова. Даже Антошку позвал, чтобы Хрому было посложнее. Хром, конечно, понял, что это – финальный тест от босса, и смирился. Размял шею, слыша, как Шиза тоже похрустывает пальцами, предупреждая:

– Т-только п-попробуй ошибиться сейчас. И я т-тебе отчикаю так, что на одну б-бабу точно больше станет. Всем тихо, Вася ищет. Тох, стой спокойно, – одернув того, Шиза скомандовал Хрому раскрутиться на месте.

Пока Хром топтался вокруг себя, стараясь не словить вертолеты, остальные участники сего перформанса радовались, свистели и хлопали в ладоши, как дети малые, но мигом заткнулись, стоило замереть. А дальше – тишина. Причем как снаружи, так и у него внутри – чуйка молчала, видать, силы он немного не рассчитал. Хлоп! Вдруг откуда-то справа прилетело снежком прямо в висок. Хром почему-то был уверен, что это Винни, только она из них может быть такой меткой, и повернулся в ту сторону, сделал к ней шаг. Второй снежок, тоже неожиданно, прилетел сзади и попал между лопаток, но мощная броня из старой шубы смягчила удар, больше похожий на комариный укус. Два следующих снежка Хром проигнорил, пытаясь настроиться, но когда его сбил пятый, хлопнувший по затылку, не выдержал:

– Я вам тут что, псина цирковая, что ли?! – и в два шага подскочил туда, где, по его смутным и очень расплывчатым ощущениям, слабо мигал зеленый огонек.

Оживившиеся было шутники снова притихли. Хром протянул руку, наткнулся на гладкую холодную кожанку. Отлично, как у Винни. За сиськи он ее, само собой, мять бы не осмелился, потому на ощупь двинулся выше, вдоль горячей кожи по линии пульса, к щетинистому подбородку и слишком острым скулам и худым щекам. Находилось все это богатство примерно на уровне лица самого Хрома или даже чуть выше. «Не Винни», – обреченно вздохнул Хром. Глаза развязывать было бессмысленно, потому он сразу обратился к напряженному Шизе, чье лицо сейчас держал в ладонях:

– Извиняй, брат. Ошибся я. Не баба ты. – Хром дружески похлопал его по щеке, добавляя: – А бабка такая… – конец фразы он озвучил уже будучи опрокинутым в горизонталь, – столетняя.

– Я… т-тебя… п-предупреждал!

Один мощный, даже не предупредительный, а самый настоящий и больной удар в челюсть, потом два мелких тычка в брюшину, и шутить Хрому совсем перехотелось. Кое-как сорвав повязку с глаз свободной рукой – другую прижали к земле, – он увидел над собой раздраконенного Шизу, собиравшегося навалять ему по полной. Что странно, никто из шайки даже не пытался остановить его и разнять их. Решение командира – закон, тем более сейчас, когда он такой невменяемый, понял Хром, уворачиваясь от очередного удара. Только вот сам он к коням не относился и в детдомах с ними не рос. А потому, зачерпнув в ладонь побольше снега той рукой, которую еще не придавило чужим коленом, влепил Шизе холодненького прямо в перекошенную морду лица.

– Остынь-ка, братиш…

Вместо ответа Шиза зарычал, схватил Хрома за горло и стал душить. Хром пытался брыкаться, но тело сверху крепко его припечатало, а снег вокруг не давал перевернуться или ухватиться за что-то. Мушки, плясавшие в глазах, раздуло до цветных пятен, с каждой секундой в легких будто прибавлялось по кирпичу. Небо над головой покрасневшего от злости Шизы было красивое и спокойное. На темном полотне только звезды и снег – почти как в детстве, среди елок. Дышать тяжело, в голове вата. Почти на той самой грани, но еще здесь… Сквозь черную пелену Хром вдруг уловил кое-что чужое, из другой головы, не своей, а той, что возвышалась над ним, тряся дебильной стрижкой. Всего одно имя. А потом сознание начало угасать. «Кабзда», – успел только подумать Хром как раз в тот момент, когда Шиза дернулся, потом резко повернулся и что-то прокричал обеспокоенным «зрителям».

– Ты неправильно играешь, нельзя ссориться по-настоящему! – раздалось оттуда. – Можно только по-игрушечному, ты же сам говорил!

Мимо них в воздухе промелькнуло желтое пятно. Хват дылдовских ладоней на шее Хрома сразу ослаб, а потом совсем исчез, и вместе с этим исчезли все остальные ощущения.

* * *

– Ты как, Белоснежка?

Хром обнаружил себя на диване перед огромным теликом, все еще в шубе и валенках, а рядом суетились Бабай и Толян. Леший тоже появился, притащил с кухни воды. Дипломат сидел в кресле напротив, весь в смартфоне, делая вид, что не при делах. Винни, Шизы и их подопечного нигде видно не было, хотя негромкий бубнеж со второго этажа почему-то подсказывал, что их сегодня можно не ждать.

– А как у Шизы бабку звали? Ольга Владимировна?

Толян помотал головой:

– Баб Маша вроде бы. Она чудная была на голову, понимаешь, поэтому Шиза тут почти не рос, у него как батю с мамкой порешали, так и все, он в систему попал. Батя красава, домик на свою мамку записал, хоть чё-то Шизе от него потом перепало.

– Помимо отбитости, – фыркнул Дипломат.

– А Ольга тогда кто, получается? Мамка? Сестра?

– Нету таких, – пожал плечами Бабай. – Тебя, дядь, Шиза неплохо приложил. Ты ему как снегом в лицо зарядил, я думал, все, всю ночь под елкой копать будем. Порнушку во сне поглядеть успел? Норм там баба хоть была? Толяну вот очень интересно.

Все заржали, и Хром подрасслабился, ничего отвечать не стал. День выдался еще тяжелее, чем два предыдущих, и до ночи он кемарил на диване перед экраном, пока остальные смотрели свои сериалы. Бабай в каждом остром моменте трепыхался, тыча его локтем – «Ток сейчас не спойлери!» – а Дипломат отпускал едкие комментарии, пока Леший с Толяном, посасывая пиво, увлеченно поглощали чипсы из большого салатника.

Хрому казалось, будто его закинуло в детство на машине времени, и он остался с ночевкой у одноклассника. Правда, этот самый «одноклассник», как и в детстве, после парочки таких же вот фокусов еще целые сутки старательно Хрома избегал и даже вовсе делал вид, что тот – предмет мебели. Винни тоже излишнего внимания не выказывала, но в конце концов оставила свой контакт, чтобы Хром потом помог ей с ее личным вопросом, когда следующим вечером Шиза все-таки соизволил снизойти до диалога.

– П-пакуйся, Вася. Отчаливаешь, – махнул он зажатыми в кулаке ключами от тачки. – Остальные с-сидят как сидели. Я его сам п-повезу.

Толян издал звук, полный разочарования. Бабай важничал и, напустив суровости, только понимающе пожал руку. Дипломата в тот момент в помещении не было, как и Лешего с Антоном, но тот вроде бы из своей комнаты вообще выходил только по праздникам.

– Бывай, – кивнул Бабай на прощание, когда Хрома усадили на заднее сиденье начищенной до блеска красненькой «Камри» и снова перекрыли обзор, на сей раз более цивильно, почти как в «прятках», завязав глаза шарфом.

– Дернешься – расши-шибемся, – предупредил Шиза.

– Не расшибемся, – заверил Хром.

– П-потому что не д-дернешься, – отозвался тот ехидно, продемонстрировав рукоятку ствола в левом кармане. Натянул Хрому шарф на глаза поплотнее, а затем сел за руль и запустил стартер. Туда бы Хром быстро все равно не дотянулся, да и не стал бы. Его же и так на личном такси домой везут, зачем лишний раз суету наводить.

Некоторое время они ехали в тишине, только Шиза в какой-то момент начал негромко мурлыкать под нос мелодию, и Хром, улавливая что-то смутно знакомое, расслышал:

Две черные розы – эмблемы печали

В день встречи последней тебе я принес.

И полны предчувствий, мы оба молчали,

И плакать хотелось, и не было слез[9].

Что забавно, напевал он, совсем не заикаясь. Из-за того, что Шиза ни хрена не читался, Хром не знал, чего ожидать, и в какой-то момент подумал, что тот везет его совсем не в родные пенаты, а в поля, где даже глушитель к пушке не потребуется.

– Это бабки твоей песня? – подал голос Хром сам не понимая зачем. Нервяк унять, наверное.

– Не-а. Не у-у-угадал, Вася.

– Ольги?

От неожиданности, когда Шиза резко вдарил по тормозам и их едва не занесло в сугробы, Хром завалился вперед, аккурат между сидений, вовремя ухватившись за спинки кресел. Стянул шарф, отмечая, что они сейчас где-то на обочине объездной между районами, – походу, через Лысую поехали, чтобы в городе перед дэпсами не светиться, – а в лоб ему уткнулось дуло того самого ствола. Вокруг глубокий вечер, почти тьма. И ни единого фонаря или сооружения, только где-то вдалеке горели огни новостроек.

– Вылезай, – скомандовал Шиза и разблокировал двери.

Хром вышел в снег, почти скатился в кювет, вытащил из кармана барской шубы пачку, на которую ему тоже расщедрились пацаны, и закурил, не поворачиваясь. Даже без своего провидения он понимал, что вариантов два: либо Шиза вдавит ногой педаль, либо пальцем – курок. Потому удивился, когда водительская дверь хлопнула следом, и тот, путаясь своими дылдовскими ногами в глубоком снегу, дошагал до Хрома и тоже достал сиги.

– «Бей первым», я запомнил, – мрачно произнес Хром. – То-то же я расслабился.

– А ты не боись, Вася. Ты мне сначала п-п-поясни за Ольгу, а там п-посмотрим.

Теперь Хром развернулся к нему целиком и смерил долгим изучающим взглядом. И снова ничего. Муть какая-то, почти та же, что и у Шахтерского воротилы, которым Шиза изначально интересовался.

– Ты не читаешься, – Хром пожал плечами, затягиваясь. Хотелось для начала хотя бы докурить, а потом уже что-то выяснять.

– А п-про Ольгу откуда взял?

– Голоса нашептали, – хмыкнул Хром.

Шиза тоже вдруг заулыбался, так неестественно, словно у него лицевой нерв защемило. Рот растянулся от уха до уха, зубы зловеще заблестели в свете фар, но глаза не смеялись. Глаза были холодные. Подняв руку, Шиза направил пистолет на Хрома снова.

– Н-н-неправильно! П-попробуй еще раз.

– А ты п-п-попробуй хоть раз по-нормальному спроси, – не удержался Хром. Этот придурок, размахивающий пушкой направо и налево, его почти довел. Надоело, задолбало все, хотелось уже в этих бесконечных вопросах поставить точку и разойтись. Он шагнул Шизе навстречу так, что дуло уперлось в грудь, прямо в надпись «Барби» под распахнутой шубой. – Ты понты резать заканчивай, на губах еще не обсохло, чтоб меня, как шестерок своих, гонять. По-человечески просить умеешь? «Помоги, Хром, по возможности, сделай доброе дело». И тогда я бы тебе ответил, что Шахтер этот ваш, со своим крестным отцом, таким же мутным, как и ты, два мудилы. Что я с ними дел не веду, но пару раз Шахтер приходил, за кадастровые свои вопросики узнавал. Про какую-то шкатулку еще спрашивал, но ты мне бы не поверил, да? Что дай ты мне личную вещь чью-то, я тебе многое скажу. Что Ольга твоя – мертвая баба, то ли старуха, то ли молодуха, – одна фигня, непонятно. Жить тебе не дает, присосалась, как пиявка. У вас вся шайка таких поврежденных, но у тебя, видать, случай совсем особый, уникум ты наш. А ты чё? В морду с ходу и по почкам. Ни понятий, ни уважения, чё я тебя тут как училка отчитываю. Взрослый мужик, а мозгов как у рыбки. Антошка и то мудрее вас всех, вместе взятых, клоуны, блин.

Шиза слушал эту тираду с отсутствующим выражением лица, «словно о стенку горох», как любила говорить Хромова бабка. Потом, не убирая ствола, схватил Хрома за ворот шубы и дернул еще ближе, словно собирался двинуть коленом в живот. Но вместо этого одним борзым, резким движением зачерпнул горсть снега и пихнул ему за шиворот. Хром решил никак это не комментировать – мало ли, что психи с пушками в руке еще могут выкинуть, – только по телу вдруг побежали мурашки от холодного и мокрого. Шиза тем временем был, видать, рад до жопы – залыбился, как ненормальный, одновременно засовывая что-то в его карман:

– Это т-тебе ответочка п-пиявки, Вася. З-заеду на неделе. Увидь-димся, жди.

Когда он сел обратно в тачку и дал по газам, Хром не знал, что думать. Такой неожиданный человек в его жизни был впервые – непредсказуемость и «непрозрачность» и пугали, и почему-то даже бодрили. Он снова почувствовал себя живым, зашагал на огни вдалеке веселее. В кармане он нащупал свои ключи и пару купюр, что, конечно, порадовало. И почти наверняка знал, что они еще свидятся, хотя Шиза к нему в хату не приедет. Вот только не это печалило, а совсем другое: следующая встреча случится при очень-очень плохих обстоятельствах.

Ольга

В музыкальные комнаты Дома пионеров Ольга бегала тайком – отец не одобрял. Ему она отчитывалась только за ведение кружка юных натуралистов. Когда он уехал в очередную экспедицию, Ольга поначалу даже обрадовалась: будет ему потом, о чем говорить, а ей – слушать, но скоро затосковала. Отвлекали работа учительницей на вечерних классах, детские кружки и ухажер Колька, над которым все подружки подшучивали, мол, Олька и Колька, вот смеху-то на свадьбе будет! Иногда в выходной день они прогуливались от института до универмага, как бы невзначай, и Колька говорил:

– А хочешь, пойдем и прямо сейчас тебе жемчугов в бусах, фаты…

Ему премию на заводе выписывали. «Перевыполнение – честь!» Он этим очень гордился, и Ольга тоже им гордилась.

– Вот еще! Бусы, – отмахивалась она. – Надену я их раз, а потом что? Мещанство это. Советскому человеку бусы ни к чему.

Ольга вспоминала привезенные отцом минералы натуральных форм, которые нравились ей намного больше искусственно обточенных. Там, внутри, жили легенды, тайны и открытия, рассказами о которых Ольга потом делилась с пионерами, мечтавшими о покорении новых высот и освоении диких земель. Это трогало ту часть ее души, которая все-таки любила дело отца. Владимир Афанасьевич Верховенский к своим еще не почтенным годам уже имел орден Ленина, трудился на благо родине, а потому Ольга совсем не обижалась, что он зачастую оказывался в отъезде даже в день ее рождения. Она знала, что отец обязательно привезет ей то, чего нет ни у кого больше, и ценность предметов не измерить в рублях и копейках – ведь это означало, что, даже будучи начальником экспедиции, он ни на минуту о ней не забывал.

Колька тоже любовь свою проявлял ежеминутно, и Ольга принимала ее с покорной благодарностью.

– Так к глазам же, Оленька, – улыбался он, крепко целуя ее сначала в одну бровь, потом в другую.

В губы они еще не целовались. От Кольки пахло махоркой и машинным маслом, но целоваться от этого Ольге меньше не хотелось, даже наоборот – и оттого еще сильнее она переживала, боясь показаться то слишком доступной, то слишком черствой. Она вообще считала себя довольно склонной ко всякой романтике, но сама же эту черту в себе и порицала. А вот Колька будто специально подначивал – то цветочки дарил, ее любимые ландыши, то в городской сад зазывал на танцы. Узнав, что отец ее снова в отъезде, совсем осмелел, у дома караулил, у института. Она стеснялась такой стремительности, поэтому все больше пропадала в занятиях – совсем терялась от новых чувств, хотя с детства любила и умела верховодить над остальными. Ведь в школьные годы громче всех кричала: «По коням!» – изображая, конечно же, своего отца-кавалериста, выступавшего против белых еще до нее самой, до мамы, до Таймыра. А теперь, глядите-ка, отец – научный сотрудник, с портфелем, в пальто. И Ольга с возрастом преобразилась: драные штаны и палки-шашки сменились ситцевыми платьями, приключения во дворах и разбитые коленки – романтикой в девичьей голове, дворовая беготня с мальчишками – приличными исследовательскими кружками, музицированиями. Правда, сама Ольга не пела, а вот Лидка, ее бойкая товарка по вечерним классам, которая вела музыкальный кружок в бывшем доме купцов Ворониных, отданном под нужды пионерии, голосила только так. И Орлову, и «Утомленное солнце» Михайлова, и даже Вертинского выдавала особенно хорошо.

Из-за приставучего Кольки телеграмму от отца она получила не сразу – почтарь ругался, что два раза к ее дому ходил и только на третий застал, гулящую.

– Молодежь пошла! – махнул он рукой, пока Ольга расписывалась на маленькой бумажке за вручение.

Ей не терпелось скорее узнать вести от отца и прочесть обещание, что он вернется как можно скорее. Однако в письме мелким бледным текстом значилось: «Задерживаюсь сентября места неприветливые уверены полном нашем успехе обнимаю крепко папа». Ольга, смахнув слезу, только вздохнула: участникам экспедиции передавать важные сведения бытовыми телеграммами запрещалось, врагами народа и не за такое обвиняли, но отец ее был человеком чести и долга, а потому Ольга в нем ни минуты не сомневалась, и однажды в начале ноября, под самую демонстрацию, вместо привычного уже Колькиного стука в дверь раздался другой.

Отец стоял на пороге, в клеклой от дождя шляпе, и Ольга, не помня себя от радости, бросилась ему на шею, прямо на поредевший каракулевый воротник пальто.

– Папочка родной, Владимир Афанасьевич! Вы вернулись!

Лицо у того было мокрое, как и одежда, но взгляд теплый, ласковый. Ольга помогла снять мокрое, натопила пожарче печь, вскипятила чаю, подала свежеиспеченных пирожков. Счастье, теперь до весны отец никуда не уедет, побудет в родном городе. Если только в Ленинград или в Москву командируют, но это мелочи, недалеко. Не Таймыр.

– Вот вы и дома, – Ольга улыбнулась, взяла отца за шершавую руку, погладила натруженные в походах, огрубевшие пальцы. Теперь трудно было представить, что он научный сотрудник, а не какой-нибудь политзаключенный. Ольга все гладила и гладила его ладони, а потом вздохнула: – Почаще бы вы так. А то совсем скоро чужими станем, я замуж выйду.

– Полноте, Оленька. Я же не тунеядец, я, пока могу, наше дело не брошу. Тебе еще со мной, старым, потом возиться. А ну-ка!

Он расстегнул портфель и выудил оттуда небольшую белую шкатулку с резными боками и узорчатой крышкой.

– Это что же, минерал? – Ольга, конечно, как дочь геолога, могла без сомнений отличить кость от камня, но от эмоций совсем растерялась и, поняв, какую ерунду спросила, кажется, даже покраснела.

– Не минерал, доченька, – снисходительно поправил отец. – Костяное искусство нганасан, Пал Анатолич мне целый курс этнографических лекций о них прочитал, за столько дней-то на ледоколе, а потом и паровозе! А ты открой, открой.

– На ледоколе! – ахнула Ольга, прижав руки к щекам, а отец тем временем положил шкатулку ей на колени. Она сняла круглую резную крышку и снова ахнула: камень, лежавший внутри, не был похож ни на один из уже имевшихся. Вот только не радость теперь тронула ее сердце, а лютый, почти первобытный страх. Что-то с камнем было не так, но сказать об этом отцу, конечно же, она не могла. На мгновение даже показалось, словно камень блеснул кровавыми каплями, но то были лишь игра света и Ольгино воображение. От камня веяло холодным и чужим, опасным, и исследовать его не хотелось совершенно, будто, взяв в руки, Ольга могла им пораниться. Проглотив горький ком, она улыбнулась через силу и скрепя сердце поблагодарила за чудесный подарок.

Отец остался доволен: все трогал причудливый образец, сам вертел в руках так и сяк, обращая ее внимание на то, как переливчатая поверхность нагревается от пальцев, словно живая. Ольга тоже старательно любовалась камнем, но трогать побаивалась. Как только отец согрелся и вытянул уставшие с дороги ноги, она шкатулку закрыла и отодвинула подальше. Тот камень ей казался таким же неприветливым и безжизненным, словно обугленным куском плоти, – как и горы, о которых принялся рассказывать отец.

Потом они еще долго говорили, почти до рассвета. Отец пугал чудными историями о пропавшей мертвой шаманке, о гибели шахтеров, о том, как оставшиеся члены экспедиции пешком добрались до метеостанции, затем на упряжках – до устья Енисея, а оттуда – по воде прямиком до Соловков. В каждом пункте он задерживался, строчил отчеты, доносы, отправлял телеграммы, и дорога заняла едва ли не столько же, сколько и сам поход. И вот наконец вернулся, когда дело уже неумолимо двигалось к зиме.

– И камешек привез, и тебя повидал, – улыбался он так широко, что лицо его пошло крупными морщинами на щеках. – Пал Анатолич меня отговорить пытался, но это же такой образчик! Да так, что рассорились мы с ним в пути.

– Как же так, – вздохнула Ольга. – А ваши труды, писательство?

Отец негромко выругался:

– Во взглядах разошлись, так что, Оленька, не видать нам общей книги. Сам напишу, и без него. Он, видите ли, вдруг против всяких разработок сделался, уперся как баран, – нет, и все тут, нельзя там копать больше.

– А вы что?

– А я считаю, – он вдруг блеснул слишком жадным взглядом, – копать нужно. И глубже, и больше, нганасан этих согнать, чтоб трудились на нужное дело, промышленность развивали. А этот курий выродок даже камень, безделушку твою, отобрать вздумал!

– Так отдали б, – махнула рукой Ольга. Она, конечно, дорожила подарками отца, но не ценой его научных связей.

– С ума сошла?! Да я Пал Анатолича едва комиссарам не сдал! Тундры и туземцы ему, видите ли, важнее целой страны. И камень этот, сувенир на долгую память об отце тебе, из самого сердца Бырранги. А давай, доченька, тебе его на шею? Мастера спросим какого… Чтобы носила и не снимала. Чтобы он всегда с тобой был. На веки вечные.

Он вдруг зашамкал челюстью и уставился на Ольгу бездумно, так что ей стало не по себе. Она поспешно отвернулась, почувствовав себя еще более одинокой, чем без него. Лишь Колька, пропахший махоркой, вспомнился ей, и захотелось приникнуть к его плечу и успокоить разгулявшиеся нервы.

– Папа, идите лучше спать, вы, как видно, устали с поезда.

– И то верно, устал, – закряхтел отец.

Только когда он поднялся из-за стола и, сгорбившись, направился за свою перегородку, Ольга вдруг с ужасом заметила, что за одно лето он словно состарился на дюжину лет. Шкатулку она не трогала до самого утра, но так и не смогла сомкнуть глаз, а на рассвете чуть было не выбросила подарок отца в Волгу, но вовремя одумалась. И сразу решилась.

– Оленька… – Колька спросонья выглядел растерянным и милым. – Ты чего удумала в такую рань, чудная моя?

Ольга, шагнув в полумрак коридора его общежития, протянула костяную шкатулку с камнем внутри:

– Помоги, Коленька. Пусть это у тебя побудет.

– Неужто буржуйское добро? – хохотнул тот, и Ольга на него шикнула, приложив палец к губам.

– Там внутри минерал. Но ты его не трогай, под половицами спрячь или там, где не найдут, ладно? Только обещай!

– Все, что угодно, душа моя ненаглядная! – Колька, краснея, сложил губы трубочкой для поцелуя, и Ольге пришлось, тоже, вероятно, красной от смущения и волнения, подставить сначала одну щеку, потом другую, а потом и губы. Первый поцелуй, и в дверях! Кто бы мог подумать! Но долго миловаться не получилось: Колькины соседи по коммунальной квартире постепенно просыпались, баб Паша уже шуршала веником в коридоре по пути на кухню, где шумел примус, Колька смеялся, пряча шкатулку за пазуху, а Ольга почему-то не чувствовала облегчения и радости, на сердце у нее было по-прежнему неспокойно и тяжело.

Шиза

«Ольга твоя – мертвая баба, то ли старуха, то ли молодуха, – одна фигня, непонятно. Жить тебе не дает, присосалась как пиявка».

Шиза усмехнулся своему отражению – похоже, впервые за очень долгое время он в ту минуту реально зассал. За очень долгое – это примерно лет за семнадцать, с тех пор, как в восемь заработал заикание, увидев нечто плохое в подвале детдома. Плохое – это примерно в сто раз хуже, чем когда, еще до детдома, насаживал лягушек на палки и опускал Муркиных котят в таз с водой. Бабушка за ним плохо следила, а потом папа с мамой умерли, и Шизу привезли в разваливающийся, пропахший старой масляной краской клоповник со скрипучими железными койками. «Инкубатор». Там он познакомился с Бесом, Винни и остальными. Там его, мелкого, другие дети заставили ночью лезть в подвал, пока воспитатели их не спалили. «Чё, зассал?» – спросил Бес, противно, как шакал, ухмыляясь. Шиза дрейфлом никогда не был и полез. И то плохое, что нашел в старых катакомбах, ему совсем не понравилось, мягко говоря. Правда, после подвала и Бес с остальными его зауважали, и котят топить как-то перехотелось.

Шиза долго не мог связать одно с другим, пока не понял однажды, что именно с той ночи в его жизни вместе с заиканием появилась и Оля. Никто про Олю не знал, это был их с Шизой большой-большой секрет. Оля была добрая, понимающая, Оля его слушала, как могла, и заботилась о нем, как о себе самой.

– Т-так что сам ты п-п-пиявка, Вася, – оскалился он в зеркало.

Вообще-то, только благодаря Оле он все еще более-менее дружил с головой. И с остальными частями тела – вот сейчас по ее наставлению щедро намазывал себе харю какой-то корейской фигней. Винни как-то спалила баночку – ванная тут у них была одна на этаж, прямо как в детдоме, – и многозначительно покачала головой, иронично скривив губехи. Даже тогда Шиза не пересрался. Главное, что кружевные труханы не спалила, и на том спасибо, потому что когда он лично первый раз обнаружил их на себе после одного из Олиных «приходов», то реально поначалу подумал, что это детские приколы давно минувших дней, и чуть было не пошел разбираться с Бабаем. Только тот подобные шуточки проворачивать любил и сам же над ними потом ржал.

Но теперь Шиза все время нервничал, когда думал о долбаном белобрысом колдуне. Каким таким образом, с какой такой стати, какого такого хрена, спрашивается?! Еще и сам же спасовал перед ним, как девчонка. Даже у Винни яйца потяжелее, чем то желе, что тем вечером наблюдалось у Шизы в штанах. Он должен был успокоиться, но хрена там лысого он был спокоен. В итоге прямо на трассе оставил Василия Блаженного топать до дома пятнадцать кэ-мэ пешком и той же ночью поехал в зал к Рафику. Там всегда торчал кто-то из парней, и можно было мудохаться хоть круглосуточно, пока не сдохнешь, так что домой Шиза вернулся только через сутки, позволив себе на двадцать четыре часа отвлечься от происходящего треша. Остальные в доме, само собой, не обрадовались, ведь Шиза велел им затихариться, а сам… Дрался, бухал, потом драл кого-то, снова дрался и бухал до следующей ночи, пока все дерьмо из него не вышло. Но их разрешения и не спрашивалось. Не то чтобы Шиза был равнее остальных, но каждый в семье знал, что ему необходимо где-то вызвериться, иначе под раздачу попадут сами. А Шиза своих тем более обижать не хотел. Но мог.

– П-прости, Оль, – вздохнул он, легонько похлопав себя по подбитым скулам. Синячеллы теперь будут, точно как у архимага Васи, если не краше. Оля, конечно, не обрадуется, если вдруг в ближайшее время сама надумает «прийти», и Шиза на всякий случай оставил на тумбе – нет, не ландышей, какие ландыши зимой? – похожих на подснежники, неведомых белых цветуечков, купленных в «Моем букете». Пар Шиза выпустил, а значит, новый день обещал быть чудесным.

В столовой вяло терлись Леший и расстроенный Толян, Винни гоняла лопаткой по сковороде замороженные блины в трубочках. Следы побоев на мордальнике Шизы первые двое понимающе проигнорировали, но Винни, само собой, не удержалась от комментария:

– А Вася у нас еще та недотрога.

– А т-ты у нас та еще п-приколистка.

– Ну, я хотя бы не лезу к мужикам на первом же свидании, – пожала плечами Винни. Толян и Леший молча подавились смехом, и Шиза повернулся в их сторону:

– А вы чё лыбитесь, у-у-утырки? С-смешно вам чё?

– Ничё, – потупился Леший.

– Это нервное просто, – виновато добавил Толян.

Винни махнула рукой с выражением лица, говорившим: «Забей!» – и Шиза не стал заморачиваться. Нужно сосредоточиться на более важных вещах. Пока Винни грела очень поздний завтрак, а Толян уныло обзванивал гаражи, выяснял, что по заказам, где какие руки нужны, куда токаря, кому дизелиста, Шиза молча пил свой черный кофе и обдумывал, что делать дальше. Стоит ли теперь реально доверить свои секретики и проблемки Шаман Кингу или сначала с Олей посоветоваться? Она и так осталась далеко не в восторге оттого, что в старом подвале у них пару дней назад ночевал гость. Оля вообще подвалы не любила, как, собственно, и сам Шиза. Но других вариков не нашлось, Шизе пришлось взять Василия с собой в дом и срочно вызвать Олю – только она одна могла справиться с истерикой Антона, который первым нашел тело Кирюхи. Антон, Винни и остальные навещали того раз в месяц и всеми силами пытались вернуть в реал, как когда-то Бабая, но Кирюха плотно сидел на «витаминах», иногда даже не жрал по нескольку дней. Так было почти со всеми, кто после выпуска оказывался или на улице, или на нарах, и они старались им помогать, как получалось. Однако главная проблема состояла в том, что к солям, клею и прочей дури добавился еще и убийственный свинец. Таких пациентов на самом деле было намного больше двух, о чем знали только Шиза и Дипломат. Даже Винни, легкомысленно пританцовывавшая сейчас у плиты, не в курсах. День выдался замечательный – мороз и солнце, ослепительно сверкающий предновогодний снег за окном, и Шизе совсем не хотелось портить это терками о плохом. Тем более Винни после новости о Бесе пока не отошла, тот же был ее пацаном в детдоме, еще до срока. А его вообще самым первым убрали. Потом еще троих, потом Кирюху. Так что вариантов, с кем перетереть планы, оставалось два: Оля или Дипломат.

– Д-дипломат где?

– А ты блины что, жрать не собираешься? Тебе ж готовлю. Выкинешь – сам себя в угол поставишь, что ли, – цокнула Винни, которая капец как не любила, когда кто-то пренебрегал ее стараниями. – Дип, по ходу, в своем командном центре чё-то мутит.

Шиза залил в себя остатки кофе и направился в ту часть дома, где обитал Дипломат. Комнатой его конуру назвать можно было с большим допущением – скорее генштабом или, на крайняк, офисом: вся стена сверху донизу укомплектована книжками и справочниками, так что, если в доме сломался бы котел, смерть от переохлаждения им точно бы не грозила. Окно у него было вечно занавешено блэкаутом – пережиток того прошлого, в котором у казенных учреждений нет лишних денег даже на нормальные шторы для спален. Вдоль стены напротив книг стоял длиннющий стол с тремя мониторами, а сам Дипломат, сидевший за ним с вечера, судя по количеству пустых стаканчиков из-под кофе, помимо всего прочего, еще и в смартфон успевал глядеть. Шиза вошел без стука и предупреждения, потому что знал: тот, в отличие от остальных, ничем таким не занимался и даже на порнушку не передергивал, а значит, можно не церемониться.

– М-м-м? – Дипломат поднял опухшие глаза от экранов, только когда его стукнули в плечо. – А чё, скока?..

– П-по-почти три.

– Дня, что ли?

– Нет, блин, в-вечера.

– А блонди?

– Отчалил еще п-позавчера. Подлечится, я его потом сам н-найду. Н-ну, нарыл чё?

Дипломат с отвратительно скрипучим звуком потер глаза и откинулся на спинку компьютерного кресла.

– Я так и д-д-думал.

– Да я тебе говорил, надо Санычу коньяк нормальный подогнать, он с пузырем через завхоза к дирику в рабочий комп пролезет.

– Ты д-дебил? Он к-комп только по т-телику видел. А к-коньяк п-последний раз лет д-д-двадцать в руках держал, к-когда они еще не т-тряслись.

– Короче, – прервал его Дипломат, поморщившись, – у нас нет ничё на этого лухари спонсора и его донаты инкубатору, только долбаный Шахтер.

Шиза промолчал. Примерно с месяц назад Сан Саныч, который теперь хоть и был глубоко на пенсии и алкашке и числился в новом инкубаторе уже сторожем, а не завхозом, стуканул ему по старой дружбе, что некий человечек там про них всех выспрашивает. Конкретно – про его отряд. Сам кент по важности от них мало чем отличался, даром что не местный. Но и не такого масштаба, чтобы быть в городе сильно на слуху. Погоняло Шахтер. Вел такой же мелкий бизнес, как и у коней, только по строительному подряду, – Дипломат подсуетился, навел справки – и скоро вообще вышел на некоего до хрена богатого инкогнито, решившего нехило так потратиться на благотворительность ради списка пацанов их года выпуска. А потом понеслось… Пятеро за месяц, не считая Беса и Кирюхи, и все одного с Шизой года. Когда доберутся до него самого, Дипломата и Антона – даже не вариант думать, нужно что-то решать уже прямо сейчас. Остальные были младше, но их это тоже касалось, вон, даже железную обычно Винни – и ту сильно перетряхнуло от увиденного. Ментам, само собой, до таких жмуров дела не было – кому вообще они нужны, «беспризорники»? Списали на бытовое, и все. Ни Шизу, ни Винни, ни того же Дипломата на допрос вон даже ни разу не пригласили. К моменту, когда они с Антоном нашли Кирюху, тот уже несколько дней как скопытился. Ментов не вызывали – этим еще не хватало Тоху доставать. Шиза наскоро стер отпечатки, оставив все как было. Дом, в котором обитал Киря, и так аварийный, и пацану уже все равно не поможешь. Прочих выпускников, кто в отличие от них стоял на учете, ходил к ментам отмечаться или гулял на воле с волчьим билетом, найти – как два пальца, а у коней, кроме Бабая, на приводах засветиться еще не успевших, пока имелась фора. Шиза вдруг снова вспомнил ту ночь на трассе и Шаман Кинга в своей шубе, и его осенило:

– П-пробей батю Шахтера, наш В-василий позавчера сказал м-м-мне, «со своим к-крестным а-а-атцом два му-у-удилы».

Дипломат закопался в Сети и уже через пару минут выдал:

– Ни хера. Ни сыновей, ни отцов. Один как сыч.

– Дед? Д-дядя? П-п-пахан какой-нибудь у него должен же б-быть.

Дипломат застучал по клавишам активнее, открывая окна браузера от одноклассников и инсты до реестра предпринимателей, проверял какие-то номера, в чем Шиза мало что понимал, что-то сравнивал, потом резко остановился, подпалил сижку и снова устало откинулся на спинку стула.

– Какой-то Шибанов И. С. Он там чаще всего заказчиком выступает. Пять объектов за два года Шахтер ему отгрохал.

– Вася нам тогда про з-земельные купли-п-продажи заливал. Так, па-а-алучается, этот к… кент пахану своему шестерит, Шибанову И. С.?

– Походу, так.

– И чё за объекты? – Шиза задумчиво крутил пачку в руках.

Дипломат зачитал адреса: все разбросаны по городу, один даже в Волжском, ничего чересчур странного. Но за последний адрес, где еще велось строительство, мозг у Шизы зацепился сразу.

– Ну-ка, глянь, чё у н-него в собственности на Ог-гарева?

Дипломат теперь тоже узнал этот адрес, да его сложно было не узнать, когда почти полжизни там провел, пока воспитанников наконец не переселили подальше от центра и глаз администрации в новый, спецом отстроенный дом в пригороде.

– Вот же сука этот Шибанов И. С., – тихо прошипел тот, и Шиза захрустел костяшками. Кажется, они что-то нащупали, аллилуйя.

– Так. И г-где его п-поймать можно?

– Пару звоночков сделаю, – задумчиво произнес Дипломат, снова уткнувшись в телефон.

Шиза хотел было дождаться уже конкретной инфы, адреса или хотя бы района, где искать большого дядю, но в двери просунулся бодрый Антоша.

– А что вы тут делаете? Давайте все вместе поедим блины.

– Щас, дорешаем вопросики, – сказал Шиза, но Антон заныл в своей обычной манере, и пришлось идти с ним обратно на кухню, оставив Дипломата разруливать обещанное. То, что он спустя три дня сам спустился к завтраку, о многом говорило, и Шизе очень хотелось надеяться, что Антон в порядке.

– Мне с мясом! – заявил Антон, берясь двумя руками за тарелку из синего фарфора, – ел он только из нее. – Максимке с творогом! Он, который сегодня, любит с творогом!

– Я так и хотела, – Винни шлепнула лопаткой по поджаренному блину и поддела его снизу, перекладывая из глубокой миски на Антошину тарелку.

Кроме него Шизу никто по имени не называл, все привыкли к тем именам, какими пользовались с детства, да и вообще Антону разрешалось и прощалось больше, чем остальным, и совсем не из жалости – его и сейчас считали самым мелким, хоть и не самым младшим, но самым добрым в семье, потому самым уязвимым. А ведь было время, когда тот первым делился с Шизой спертыми из стола воспиталки конфетами, а потом, через несколько лет, именно он организовал план-кабан с похищением новогодних подарков: от редкого в те годы спонсора в середине декабря привезли целую машину красивых картонных коробок. Большую часть спрятали на складе, а то, что не влезло, вперли на стеллажи рядом с кухней – по мнению взрослых, это было надежное место. Во-первых, надо быть совсем наглым и безбашенным, чтоб таскать конфеты из-под носа злых теток с кухни. Во-вторых, и на стуле никто бы не достал до верха казенных стеллажей. Но только не Антон, который придумал схему по извлечению конфет из коробок без вреда для здоровья, и потому самый тощий на тот момент из всех, а это был Шиза, влез на шею самому высокому, а это была Винни, – тогда еще толстая, а потом, конечно, ее все переросли, – снимал коробки концом металлической вешалки за картонные ручки и подавал Бабаю. Бес, как самый главный, стоял на шухере и следил за процессом.

За вечер совершилось много таких заходов и из каждой коробки исчезло по десятку конфет – и не палевно, и в результате получился крупный навар. Чуть позже Бабай, бывший в их шайке на два года младше, но уже сообразительнее многих, пока Винни отвлекала воспиталок напускной истерикой, спер из ящика на кухне немного мандаринов, которые ждали своего часа появиться на столах через несколько дней, когда приедет проверка. В целом проверку детдомовцы скорее любили, чем нет – в те дни мяса давали больше и даже банан с йогуртом перепадали к обеду. В общем, тогда, в тот вечер с конфетами и мандаринами, Шиза впервые понял, что они – самая настоящая семья, к которой спустя время добавились Толян, Дипломат и Леший.

– А этот – идет или нет? – Винни села за стол, кивнув в сторону комнаты Дипломата, и бросила в Лешего салфетками, намекая, что есть руками жирнющие блины и пачкать скатерть ни хера не по этикету.

– Идет, – сказал Шиза и повернулся к Антону, который сидел как школьник за партой, сложив руки. – Антох, ты чё?

– Надо чтоб все, – ответил тот упрямо, – как в мандариновый день. Пока не все – не буду.

В эти, откровенно говоря, херовые дни все были готовы исполнять его капризы, хотя обычно никто такой покладистостью не отличался. Леший со вздохом положил половину блина обратно на тарелку. Шиза собирался встать, чтоб снова идти за Дипломатом, – пожрут они сегодня нормально или чё? – но Антон сам встал раньше и умотал, размахивая руками. Шиза ждал, что они вернутся вместе, но прошло минут пятнадцать, а их все не было. Поэтому он снова, несмотря на цоканье Винни, поперся к Дипломату, уверенный, что найдет его вместе с Антоном за какой-нибудь ерундой. Однако в комнате присутствовал один Антон, самозабвенно крутящий в руках кубик Рубика. И даже успел уже собрать всю красную сторону.

– А где?.. – Шиза обвел глазами комнату.

– А? – Антон заморгал, будто только проснулся. – Ушел. Надо.

– К-куда ушел? – напрягся Шиза. – К… к плохому человеку?

Антон втянул голову в плечи и насупился:

– Не скажу. Я обещал не говорить. Нельзя говорить улицу.

– Так ты знаешь даже у-улицу, на которую он п-поехал? Антош, па-а-асмотри на меня. – Шиза сел на корточки, глядя снизу вверх и держась за подлокотники компьютерного кресла. – Это п-п-плохой человек. Если ты мне не скажешь, то у Дипа т-тоже будет ды-ды-дырочка в г-голове. Ты же не хочешь, чтобы у него б-была д-дырочка в голове? Д-да?

Антон издал звук, похожий на мычание, и завертел кубик с еще большим усердием. Если начать его допрашивать дальше, то он станет раскачиваться взад-вперед и вообще перестанет реагировать на что-то, кроме своих любимых разговоров о мощности движков летающих тачек будущего и еще какой-нибудь фигне в стиле кружка юных «выдумщиков», как их любила называть Оля. Он уже почти не реагировал, судя по глазам, и Шиза не умел с ним таким разговаривать. Никто не умел – кроме Оли.

– С-сиди тут, – приказал Шиза, как будто Антон мог куда-то уйти в таком своем состоянии, затем зашел в спальню, заперся, достал из ящика комода спрятанный под шмотками уродский флакон духов с белой пумпочкой, купленный Олей на барахолке, – «Ландыш серебристый». Почему-то она была без ума от них, а еще от песен Вертинского, которые Шиза знал наизусть тоже благодаря ей. Про кружевные трусы он старался не вспоминать.

– Да где, сука… – он шарил рукой под кроватью, пока не нашел маленький квадратный чемоданчик – внутри хранился патефон, приобретенный на все той же барахолке. Шиза щелкнул крышкой, открывая его, и взялся за ручку, чтобы завести механизм. Граммофонная пластинка осталась тут с прошлого раза.

Что вы плачете здесь, одинокая глупая деточка,

Кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы?[10]

От искаженного, трещащего голоса ушедшей эпохи у Шизы всегда сводило скулы и чувство вкуса. Он морщился, быстро черкая записку для Оли в блокноте и оставляя его раскрытым на кровати, – на запись голосовухи или видоса времени не было, Оля так сразу в телефон посмотреть может и не догадаться, хорошо бы эта затея вообще сейчас сработала, ведь действовать нужно быстро, что Шизу очень, мягко говоря, нервировало. Придурок, сука, Дипломат, герой гребаный. Духи Шизу сейчас тоже бесили – после них он пах как институтка (так выражалась Оля), но все равно с остервенением втирал в кожу на запястьях, а после вдыхал глубоко, словно собирался нырнуть на большую глубину.

И когда вы умрете на этой скамейке, кошмарная,

Ваш сиреневый трупик окутает саваном тьма…

– Как м-меня это все зад-д-драло, – произнес Шиза, завершив манипуляции с духами, и, взявшись обеими руками за шкаф, со всей силы приложился об него лбом.

Кусок жизни, когда все покатилось к известной матери

Хром ожидаемо заболел – начал еще тем вечером, когда приперся Зарецкий, продолжил в подвале, когда перемерз, потом его дожали догонялки в шубе нараспашку и валяние с Шизой на снегу, но самый приход случился со снежного «ответа пиявки», после которого его пробрало холодом до печенок, будто от поцелуя мертвеца. Плюс ко всему – полтора километра по обочине пешком, пока не появилась попутка. Мужик на «Калине», видимо, очень хотел узнать, откуда у него такой не популярный на районе прикид, но бумажная деньга, сразу брошенная на панель перед мордой водилы, а также разукрашенное и хмурое лицо обеспечили Хрому спокойную поездку почти до самого дома. В подъезд он проскочил крадучись, боясь напороться на позднюю ворчливую бабку или собачника-соседа. Узрей они его в таком виде, утром бы знал весь двор, что Хромов из шестьдесят девятой квартиры точно сутенер, – мало что разных людей у себя принимает, так еще и ходит в розовом и леопардах.

Дома Хром, как после тяжелой пьянки, засунул все размышления и впечатления подальше: поздоровался с буфетом и ковром, потом сразу скинул шубу на диван, взял домашние шмотки и закрылся в ванной на час или больше – отмокать в горячей воде. После нее наконец нажарил картошки с размороженными в микроволновке опятами, сожрал разом всю сковородку, залил крепким сладким чаем и наболтал в стакане отдельно порошок «от соплей», которые у него лились уже не прекращая. Когда он вошел в комнату, шуба на диване не валялась, как ее бросили, а будто сидела, сложив рукава на груди.

– Ха-ха, – произнес Хром с хмурым лицом. – Очень смешная шутка, Ковер Петросяныч.

Хотя он действительно шутку оценил, буфет несколько раз подряд коротко подребезжал, имитируя смех, как в дурацких комедиях.

Сил на разговор с Богданом, от которого обнаружилась тонна пропущенных, у Хрома не было, поэтому уже в ночи он отправил ему голосовое с просьбой подменить, потому что снова не сможет выйти на смену (а он не сможет – это очевидно). Учитывая, что его начало ломать от температуры и заложило горло и нос, единственное путешествие в эти дни ему светило от койки до туалета, даже придется продукты заказывать или же жить на одной картошке. Хотя, честно говоря, в таком состоянии на это было глубоко наплевать – дотянуть бы до следующего дня. Богдан в ответ поворчал, как обычно, но согласился, и не только потому, что торчал ему смены. Хороший он мужик. Еще эсэмэснул Дядька: вроде как кто-то про него в ментовке спрашивал, но Хром решил ответить потом, не до разборок сейчас. От начальника пропущенные были тоже. Ему Хром написал, что заболел, и попросил отлежаться пару дней, чтобы не брать больничный. Тот согласился, но Хром все равно ощутил за этими словами какой-то абзац – пока смутный, но возможный почти на сто процентов. Однако сил не нашлось и на это, он упал на диван и отключился за минуту.

* * *

– Согласен, – не проговорил, а прокаркал, увидев утром на ковре смайлик с высунутым языком и глазами-крестиками, какими обычно в юморе обозначают труп. – Ощущения именно эти.

За окном валил снег, в квартире было холодно – либо Хрома так сильно морозило, что в процессе поиска шерстяных носков он аж затрясся от озноба. Еще надо было пожрать перед тем, как выпить таблетки, но мысли даже о простой яичнице нагоняли тоску, ведь сковородка была одна на все случаи жизни и сейчас лежала в раковине немытая. Махнув рукой, Хром набрал в стакан воды и уже собирался закинуть таблетки в рот, как вдруг, судя по звуку, дверцы буфета открылись. Подойдя к нему, Хром увидел стоящие на полках металлические ванночки с табличками: «Цезарь», «Оливье», «Московский», «Гнездо глухаря», «Сельдь под шубой», «Мимоза», «Граф», «Гранатовый», и еще несколько, без табличек.

– Буфетик… родненький, как же я тебя люблю. – Хром шмыгнул носом и пошел за тарелками на кухню, пока портал в холодильник кулинарного отдела супермаркета не закрылся раньше, чем он нагребет себе хавки на два дня вперед.

Вообще-то он такое не поощрял – все-таки это было самое настоящее воровство, ведь за взятое он не платил, но иногда, в подобных случаях, закрывал на выкидоны буфета глаза, потому что тот делал это от всей своей буфетной «души» и любви к Хрому.

То, что буфет может открыть портал в хранилище или поселиться в любую вещь с дверцами, к которой когда-либо прикасался «хозяин», Хром понял еще со школьных времен, когда тот перемещал его забытые шмотки из шкафчика и подкидывал мороженое в жару из Галиного круглосуточного – размокшие ценники, подписанные от руки, были только у нее. В плане заботы он напоминал бабулю, и вместе с ковром они казались семейной парой старичков, которые опекают внука и помогают ему не наделать еще большей херни. На самом деле, конечно, у домовых Хрома, вероятнее всего, не имелось ни возраста, ни пола, ни понятия «плохо-хорошо», только привязка к нему как к хозяину. Кажется, они достались ему после менингита в детстве вместе с провидением, но Хром уверен не был. Такое ощущение, будто эти вещи были с ним всегда, просто Хром, пытаясь с годами хотя бы минимально овладеть своими способностями, научился взаимодействовать с ними, как с живыми людьми. С настоящими людьми он это никогда не обсуждал и себе подобных искать даже не пытался. Один раз, поддавшись соблазну найти родственную, так сказать, душу, поехал в соседний город, где, по слухам, жил слепой колдун-ясновидец, но как только Хром с ним встретился, то разочаровался в людях едва ли не больше, чем когда узнал, от чего на самом деле погиб его отец-мент и не двинул кони он сам, будучи совсем мелким. Встреченный же «ясновидец» имел за душой столько чужих поломанных судеб и обманутых на большие деньги невинных людей, что наивный восемнадцатилетний пацан, каким тогда был Хром, не удержался и блеванул ему прямо на богато украшенную «волшебную» скатерть и большой «магический» стеклянный шар. За что был тут же избит крышующими и выдворен из квартиры ясновидца. С тех самых пор Хром решил, что даром своим – если это вообще можно было называть именно даром, а не проклятием – в корыстных целях пользоваться не будет. И вообще, старался по возможности людей избегать, иначе спустя время ловил слишком много инфы, как о той же Гале, а потому скоро привык к одиночеству и уже не нуждался в том, чтобы жить с кем-то еще. Достаточно того, что его ждали дома и скучали по нему эти двое, предметы мебели которые. Хотя в том, что они именно мебель или домовые, Хром иногда сомневался. Слишком уж ковер с буфетом самостоятельные и самодостаточные порой.

Аппетита не наблюдалось, но все равно «Гнездо глухаря» Хром слопал с большим удовольствием и чувством благодарности к буфету, который точно не даст ему помереть с голоду, потом зашлифовал еду лекарствами и через полчаса мог уже нормально соображать. То, что мозги заработали, стало ясно, когда он дополз до зеркала в ванной, чтобы побриться, и заметил бурый синяк под челюстью. Как раз в месте, куда накануне его ударил Шиза, перед тем как повалить в снег.

– За-ши-бись, – прокомментировал Хром, натягивая ворот свитера выше и отмечая, как новый синяк все равно заметно и красиво сочетается с начавшим желтеть пятном под глазом.

В своих размышлениях обо всем, что произошло в доме семейки Адамс отечественного розлива, он провел все время, пока брился. Было, конечно, странно, стремно, но потом как-то даже… неплохо. Особенно когда сидели всей компанией у телика, реально будто старые приятели. О Шизе Хром думал позже, когда ложкой болтал чай в стакане и смотрел, как за окном падает снег. Такой крупный, тяжелый, и тихо было, словно кто-то перед камином неспешно перелистывал страницы его напечатанной в толстом переплете биографии. Пожалуй, этот кусок жизни должен быть с иллюстрациями, чтобы выходило красочней, и обязательно одна такая, где Хром стоит после всего у окна, за которым падает снег, в свитере с растянутыми рукавами, кружкой чая и фингалом на лице.

На следующее утро заметно полегчало – может, в основном потому, что Хром наконец отоспался как вольный человек и опустошил половину аптечки, где хранились препараты на все случаи жизни, начиная от зеленки и заканчивая всем необходимым для первой помощи передознувшемуся. Потому что, во-первых, люди сюда приходили самые разные, а во-вторых, он сам относился к своему здоровью со всей серьезностью – хватит, мать вон в детстве за ним недоглядела, но он-то умнее теперь. Запускать ерундовую болячку до осложнений – это ведь полным затупком надо быть. И поэтому, чтобы не усугублять, весь предыдущий день Хром отфутболивал просившихся на консультацию клиентов, хотя один даже специально приехал из Камышина, – Хром только плечами пожимал.

Ближе к обеду прилетел звонок от начальника, который в двух предложениях пояснил, что Василий Хромов теперь не числится в их организации и может подойти завтра за расчетом.

– В смысле? – Хрому показалось, что он неправильно понял, потому что толком не выздоровел. – За каким расчетом? Так мне надо больничный оформлять? Мы же вроде договорились, что я отлежусь пару дней, и все. За меня же Богдан вышел.

Начальник еще раз медленно, как для умалишенного, повторил то же самое, что и раньше, и попрощался, не дождавшись ответной реакции. Сидя в непонятках, Хром еще долго смотрел на телефон, а потом набрал Богдана.

– Такие дела, брат, – вздохнул тот, щелкая зажигалкой и прикуривая. Видать, отошел подальше от машины с напарником, чтобы поговорить. – Михалыч нам утром сказал, что завтра новенький выходит. Помнишь, племянник его в прошлом месяце заходил, чмо такое мелкое? Ну вот не зря, получается, заходил. А ты как раз повод дал тебя уволить, совпало удачно прямо. Я тебе спецом говорить утром не стал, чтоб ты не приехал и не разбил Михалычу табло.

– Я никогда бы так не сделал.

С Богданом потрещали о насущном еще недолго, потом тот отлучился по делу, и Хром в одиночестве, если не считать ковра и буфета, поминал начальника недобрым словом. Как только в жизни появился Шиза со своей командой, все покатилось к известной матери: Хрома неоднократно приложили ни за что – лицо болело до сих пор, он заболел, потерял работу. Что дальше делать и что ждало впереди – неизвестно. Вернее, ждала еще большая жопа, однозначно, – он это знал и без ковра, однако готов не был.

Оставив расчет со своей конторой на потом – благо копейка пока в кармане имелась, а новое место по своей специализации он долго искать не будет, – Хром решил еще хотя бы пару дней поваляться, однако в действительности впервые отдыхал за долгие месяцы и теперь нехило так себя чувствовал на харчах от буфета, который чуть позже с барского плеча докинул ему палку копченой колбасы к чаю. Хром не стал его ругать и за это, но напомнил, что только потому, что он правда сейчас не ходок по магазинам. Собственно, он доедал жесткую «жопку» от этой колбасы, когда вдруг, без видимой причины, ею и подавился. На глазах тут же выступили слезы. Кашляя, он потянулся за салфетками и смахнул со стола стопку газет, которые по привычке всегда забирал из почтового ящика и потом подкладывал в мусорное ведро под пакет.

«Похоронное бюро „Обряд“ – в трудную минуту решим все ваши проблемы. Катафалк – бесплатно!»

Хром усмехнулся, дожевал кусок хлеба и направился к двери, не дожидаясь, когда в нее позвонят.

У больших дядек

У больших дядек все было по-другому: вместо блат-хаты где-нибудь на окраине – офис в центре, вместо братков в кожанках – охранники в костюмах и с наушником в ухе. И официальный, поставленный на рельсы чистый бизнес для отмывания действительно крупных сумм с дела поинтересней ремонта авто или поставок запчастей. До новостройки с офисами Хром добрался, как по классике, на черном гелике с тремя ребятами в таких вот костюмах и лакированных туфлях на белый носок, чувствуя себя даже не подневольным человеком, которого хоть и вежливо, но беспрекословно оторвали от своих дел, а персоной крупного пошиба. С ними же он ехал в лифте, по ощущениям, до самого верха, а после шел по длинному светлому коридору с идеально натертой полосатой плиткой, мимо понтовой белоснежной елки в холле. Вышибалы провели его мимо так быстро, что светящийся снеговик в золотой шапке, стоявший с другими фигурами перед елкой, покосился и привалился к веткам, будто пьяный. Хром держался, стараясь не обращать внимания на липнущие отовсюду впечатления и подсказки. Надо было экономить силы для «босса».

– Дианочка, сообщите, пожалуйста, Игнату Сократовичу, что мы вернулись, – один из вышибал улыбнулся сисястой барышне за роскошным письменным столом у панорамного окна, и та подскочила, откинула копну пепельных волос за спину и процокала к двустворчатым, не менее роскошным дверям с завитушками.

Хром усмехнулся – время давно другое, вроде никто малиновых пиджаков не носит, рынки не крышует, а тяга к показной статусности никуда не делась: стол размером с поле для мини-футбола, двери как в царские покои и сиськи пятого размера на секретарше, которая вышла в коридор и сообщила, что Игнат Сократович готов принять посетителя.

Хром усмехнулся второй раз, громче предыдущего – вообще-то его сюда силой притащили, а выглядело все так, будто Игнат Сократович снизошел до общения с каким-то Васей.

Перед тем как впустить в кабинет, Хрома еще раз ощупали на наличие опасных предметов, даже металлоискателем проверили там, где он и при всем желании не смог бы ничего серьезного спрятать. И забрали телефон. Потом тот шкаф, что был поразговорчивее, в доброжелательно-приказном тоне уведомил, что Игната Сократовича нужно называть исключительно так и никак иначе. Хром кивнул с серьезным видом и шагнул за дверь в неизвестность.

Сократович восседал за длинным переговорным столом, делая вид, что сильно занят. Хрому он сразу не понравился: редкие, короткие, как у зубной щетки, усы и зализанные назад жидкие волосы едва ли могли расположить к себе кого-то без внушительных аргументов. И Хром догадывался, что за аргументы у того заготовлены. Стоило приблизиться еще на шаг, как в нос ударил резкий трупный запах, – Хром еле сдержался, чтобы не блевануть прямо на эту гладкую столешницу, явно сделанную из чего-то натурального, как крышка люксового гроба.

– Добрый вечер, – он притерся возле одного из стульев, но располагаться не стал – не приглашали.

– Вы наверняка уже знаете, зачем вы здесь.

– Предпочитаю узнавать непосредственно. – Хром прочистил горло, невозмутимо сунув руки в карманы треников.

– Я вас услышал, – вздохнул хозяин кабинета, отложив какие-то свои крайне важные бумажки, и Хром наконец посмотрел ему в глаза.

И если все лицо у Сократовича было вялым и помятым, то взгляд сверлил жестко, холодно и насквозь. Хрому такое не понравилось еще больше. Не потому, что он испугался какого-то мужика в костюме. Он прекрасно понимал, что его специально выцепили без возможности морально приготовиться, заставили ехать в чем попало, как бомжару, в этот навороченный офис, хотели выбить из колеи, как совсем недавно поступили и кони. Но те хотя бы сразу обозначили – «че-каво». Эти же танцевали вокруг да около: мол, сам угадай, я важный человек, а ты мелкий жучара, захочу – раздавим прямо здесь, на этой столешнице и без лишних вопросов. Хром знал, что мерзотнее гаражей и подворотен, где все кристально ясно, могут быть только подобные элитные офисы, а поганее кулаков – только дела, творимые чужими руками. И Хром себя к таким относить уж точно не желал. Тем временем Сократович продолжил:

– Видите ли, Василий, я человек занятой и не люблю долгих бесед. Вы, как я понимаю, тоже обычно переходите сразу к сути.

– По возможности, – кивнул Хром, спиной чувствуя, как за дверью, почти вплотную, разместился один из мордоворотов.

– Один из моих людей утверждает, что вы обладаете некими полезными качествами, это так?

Голос Сократовича звучал настолько тихо, что Хром вынужденно сделал еще шаг в его сторону и едва не задохнулся. Что этот мужик, разлагался, что ли? Будто ходячий трупак перед Хромом сидел, моргал и шевелил бледными губами. Хром расстарался на самое тупое лицо, на какое только был способен. Сократович, закатив глаза, с тихим вздохом пояснил:

– Василий, не ставьте меня в дурацкое положение, вам это самому невыгодно. Так вы гадалка или нет?

От неожиданности Хром хохотнул, удивленно моргнув, но потом взял себя в руки. Если бы не жуткий запах, он, возможно, побеседовал бы чуть дольше, пояснив за «гадалку», но все внутри орало: Вася, беги отсюда живо!

– Так я картишки раскинуть люблю! – громче, чем рассчитывалось, воскликнул он. – Знаете, Игнат Сократович, пасьянсы разные, расклады на удачу. Вы меня ради карт, что ли, позвали? Я ж это… далеко не Ванга, так, балуюсь.

– Угу, – кивнул тот и жестом поманил Хрома ближе. Набрал что-то на своем смартфоне и повернул экраном в его сторону, заставив Хрома подойти почти вплотную. – Это сдельная. В валюте по вашему выбору.

– Да не надо мне бабла, – буркнул Хром, стараясь не перегнуть с «актерством». – Мне бы типа сижки, пожрать и за коммуналку расплатиться. Мужики обычно кофе там несут, алкоголь крепкий, я его, правда, не особо…

Игнат Сократович смерил его усталым взглядом и потер переносицу. Даже его усы выглядели разочарованными.

– Я предлагаю вам работу и безбедную жизнь.

– Так у вас охрана вроде ничё так, день ног не пропущен, – Хром озадаченно пожал плечами. Что за работа, ему даже думать не хотелось.

– В ваши обязанности будет входить не обеспечение безопасности, а поиск информации и людей. Ваш ответ?

– Э-э…

Театральное мастерство практически иссякло, и Хром замешкался, когда на его запястье вдруг легли холодные пальцы.

– Василий… Олегович. Вам со мной ссориться уж точно не советую.

– Вы типа мне сейчас угрожаете? – встрепенулся Хром, вырвав руку из мерзких клешней Сократовича, и тот скривил губы, как от слишком кислого вина. – У меня в полиции свои подвязки, чтоб вы были в курсе.

– У вас в полиции… – Сократович растянул рот в невеселой ухмылке. – Ваш дядя Леша, конечно, человек влиятельный. До определенной суммы. Я тоже предупреждаю. Врать вы не умеете. И, кстати, не становитесь как ваш отец, я бы вам рекомендовал быть более сговорчивым.

Чувствуя, как к горлу подступает ком раздражения, Хром сжал кулаки так, что пальцы почти свело, – раньше так всегда получалось унять гнев. Этот мужик, тот самый, на кого впахивал Шахтер, не так давно приходивший со шкатулкой, совсем не читался. И припугнуть его в ответ было совершенно нечем. Правда, Хром и не горел желанием заглянуть в эту душу – и так ясно, что там все прогнило до кости: смердело знатно, так что, даже нуждайся он в подобном количестве бабла, дольше рядом с Сократовичем выдержать бы не смог. И эта покровительственная осведомленность бесила, особенно касательно родителя.

– Да что вы знаете о моем отце…

– Немного, – прервал Сократович. – Но мне хватило, чтобы составить о вас мнение. Или все-таки тоже дадите заднюю в последний момент?

– Вот именно. Всех благ.

Хром развернулся и, преодолев переговорную в два шага, буквально влетел в тяжелую дверь, чуть не врезавшись на пороге в охранника. Тот, не получив от своего босса никаких указаний – например, порешать его где-нибудь под мостом и бросить за Волгу, – проводил Хрома до коридора к лифтам. И на прощание «дружелюбно» посоветовал ходить по улицам аккуратнее, мол, гололед, ноги можно переломать. На этом интерес к нему закончился.

На ресепшене Хром словно превратился в невидимку: барышня за столом хлопала ресницами в монитор, не замечая ничего, других посетителей не наблюдалось. Хром обернулся и посмотрел назад с недоумением – сюда, значит, везли как чинушу, а обратно даже не пинком под зад, потому что много чести. Чувство раздражения и тревоги, возникшее во время беседы с Сократовичем, только усилилось в разы, стоило сделать пару шагов к лифту и увидеть на белоснежном полу какие-то штрихи. Когда подошел ближе, они оказались выложенными друг за другом толстыми цыганскими иглами, очень ровно в ряд, как в направляющую. Судя по тому, что девушка с папкой в руках прошла прямо по ним и не заметила их, игл в реальности не существовало. Ну, как не существовало – девушка, походу, видела их как обычные полоски на модном керамограните. Это только один Хром читал их как подсказку провидения.

– Ладно, посмотрим, – сказал он сам себе и свернул из большого коридора в маленькое ответвление, где находились какие-то нерабочие помещения и туалеты. У двери мужского иглы были свалены в кучу, Хром переступил их и замер, глядя на кабинки. Две свободны, две заняты. В одной стажер, весь на кипише, потому что у него постоянно сползали подтяжки для носков и он приходил сюда в пятнадцатый раз за день, в другой – нездешний парень, молодой, и от него шло такое странное чувство, будто он дрочил – удовлетворение, близкое к оргазму, но все же не оно. Что-то похожее. Пока Хром мыл руки, точнее, делал вид, что увлеченно моет их, стажер справился с подтяжками и ушел, и он смог занять кабинку рядом со странным типом, от которого волнами накатывала то боль, то полный покой, словно все его эмоции на миг глохли в ярком, как вспышки, облегчении. Закрыв глаза, Хром уселся на крышку унитаза и попробовал влиться в этот поток, что получилось, но не сразу: сначала только пустота в мозгах, потом еще большая тревога, почти паническая атака, а потом резкая боль в пальцах, точно их резануло лезвием. От неожиданности Хром дернулся и стукнулся локтем о стенку. Видимо, это напугало и типа за ней, потому что тот зашуршал бумагой, засуетился, следом зашумел слив, а потом дверца хлопнула, и Хром остался один. И хотя он был почти уверен в том, что знает, кто только что ушел, все равно заглянул в соседнюю кабинку.

– Ну, ясно-понятно.

Перед глазами возникла белая рубашка и бумажки в каплях крови. Бумажек, конечно, уже не было: люди, занимающиеся такими вещами, следов никогда не оставляли. Бумажки благополучно смыты в унитаз, а мелкие ранки на руках протерты спиртовыми салфетками. Людей, которые дрочат, плачут или занимаются самоповреждением в общественных туалетах, всегда больше, чем можно представить. Только вот одно странно сегодня: что в сортире офиса Сократовича забыл Дипломат?

* * *

– Вам куда? – оживилась блондинка на ресепшене.

– Я это… телефон забыл, – Хром потер ухо в нерешительности.

Единственный вышибала у дверей, ведущих в переговорную, куда только что прошмыгнул Дипломат, напрягся, но все же двинулся к Хрому. Остальных двоих нигде не наблюдалось.

– Вот твой телефон, – пробасил он, пихнув мобилу Хрому в руки. – А теперь гуляй, Вася.

Хрому еще показалось, что тот негромко бросил ему в спину угрозу, но уточнять, конечно же, не стал. Если чуйка не подводила, то сегодня тоже не тот самый день. Однако, выйдя из бизнес-центра, Хром почти охнул вслух: закатное солнце окрасило город в красный, снег горел вместе с отражениями неба в окнах офисов, но ярче всего светилась тачка, припаркованная совсем у входа, будто его тут и ждали, – знакомая красная «Камри», из которой как раз выпихивался уже слишком знакомый дылда. Хром даже почувствовал резкий прилив сил – появление дылды всегда его несказанно бодрило и вместе с тем сулило какой-то треш. Однако по его лицу Хром понял, что встреча оказалась неожиданной, точнее, для дылды совсем даже не оказалась – тот прочесал мимо с такой осанкой, словно шел на прием к проктологу с шилом в заднице. И только выскочившая из-за водительской двери Винни замерла и тормознула за рукав своего длинного собрата, ошарашенно уставившись на Хрома. Он уже готовился отбиваться от ее обвинений в мутках с Сократовичем и Шахтером, но в итоге вопросы возникли как раз таки у него самого, когда Шиза с совершенно адекватным и доброжелательным лицом кивнул:

– Добрый вечер.

И смотрел так необычно, спокойно, что ли, без предъяв.

– Привет, Хромированный, – вклинилась Винни, – забей, у него сегодня вторая стадия. Он, когда такой, людей не всегда узнает.

– Даже которых отмудохал? – усмехнулся Хром, подметив, что у Шизы теперь тоже есть пара ссадин на весьма одухотворенной морде. – И чё еще за стадии?

Двойственность ощущений от Шизы сейчас была настолько явной, что будь Хром с завязанными глазами, сказал бы, что их здесь четверо собралось побазарить, а не трое.

– Это называется биполярное расстройство, – пояснил Шиза. – Маниакальная стадия сменяется депрессивной. Сейчас у нас… У меня как раз депрессивная.

– И типа ты временно не едешь кукухой? – усмехнулся Хром, вспоминая дуло его пушки, совсем недавно упиравшееся в грудак.

Тот закатил глаза и с каким-то вымученным вздохом, как воспиталка в детсаду, добавил:

– Извини, мы очень торопимся. Объяснимся позже.

Хром не сразу сообразил, что не так, помимо витавших вокруг сигналов и, мать его за ногу, отсутствия заикания, но спустя мгновение, когда Шиза уже протопал мимо к дверям здания, очухался и, схватив за плечо, под возмущения Винни потащил его вбок, к курилкам.

– Ну чё, здарова, Ольга, – выдохнул Хром, вжав Шизу в железное ограждение. – А давай-ка лучше ты сейчас мне расскажешь, какого хера здесь вообще творится?

Подлетевшая Винни вмиг приставила что-то маленькое и холодное к шее Хрома, пока Шиза ошарашенно моргал на них обоих.

– Знаешь, Вась, я у тебя то же самое хотела спросить, – процедила в ответ Винни, и Хром понял, что пояснять про Сократовича ему все-таки придется.

Шиз-Ольга

Шиза, которого Хром держал за грудки, все еще прижимая к ограждению, вдруг обмяк и с несвойственной ему бережностью перехватил Хрома за запястье. Кадык у него дернулся, и Хром отвел взгляд, когда тот сказал:

– Ты делаешь мне больно.

– Да ты че! – не удержался Хром. – А ты как будто больно не делаешь! Что? Не в курсе, чем твоя маниакальная личность на досуге занималась, да? Со стволами и братвой все мы опасные.

– Хро-ом, – предупреждающе позвала Винни, вдавливая тонкую хреновину ему в шею чуть сильнее.

– И ты тоже хороша. Шариковой ручкой прямо здесь меня собралась заколоть? Не смеши.

– Я думаю, нам всем надо успокоиться, друзья, – сказал Шиза, медленно похлопывая Хрома пальцами по запястью. – Давайте попробуем?

– Ну давайте.

Хром сделал над собой усилие, отпуская дылду, и даже пригладил смятый ворот его кожанки. Винни нехотя отодвинулась, сунув руки в карманы. Разговор про Дипломата был коротким – очевидно, эти двое как раз приехали за ним, так сказать, по горячим следам. Но перехватить его до кабинета Сократовича у Хрома не получилось, а вваливаться не по записи он не советовал – успел изучить офис, лифты, камеры, охрану на этаже. Профессиональная привычка.

– А ты сам, что у него забыл? – наконец озвучила Винни то, что ее явно напрягло с самого начала.

– Да так, меня к нему на собеседование «ходили».

– Взяли?

Хром покачал головой:

– Секретарша не в моем вкусе.

Шиза еле заметно фыркнул:

– Какая жалость. Позволю себе вольность предположить, что второй раз ты туда зайти не сможешь, и нам нужно придумать другой план, потому что просто так мы туда попасть тоже не сумеем. А задачи перед нами стоят такие, что зайти нужно.

В ответ на взгляд, в который Хром вложил максимум презрения ко всему заумному, считая, что нет смысла усложнять то, что можно объяснить в двух словах, Шиза только взмахнул ресницами, как будто собирался заходить не в охраняемый офис криминального решалы, а в магаз дорогого шмотья. Все-таки забавно было на него смотреть с таким внутренним наполнением – ресницы той же длины, что обычно, черты лица те же, голос тот же, а все равно на себя он походил сейчас меньше, чем Хром на своего батю. Ощущение от него складывалось такое, словно советского плюшевого Чебурашку набили не ватой, а блестящей фольгой для упаковки подарков: какие-то звезды на ней россыпью, музыкальные ноты, мелкие белые цветочки и значки на булавках.

– Василий, есть мысли по этому поводу? Или будем меня и дальше разглядывать? – произнес Шиза, и Хром понял, что смотрит не на него, а в него неприлично долго.

Винни хмыкнула:

– У него, может, и нету, а у меня есть. Помнишь, мы фильм смотрели про мексиканских бандитов? Там был доставщик пиццы. Мужик убивает доставщика, переодевается и проникает в здание под его видом.

– Опустим момент, где тебя все же пропускают в офис. Возможно, это сработает. Но как ты заберешь форму у курьера? Я против необоснованного физического насилия, ты же знаешь.

Винни снова хмыкнула и принялась объяснять, что это уже ее проблема, потому что все равно других предложений нет и никто, кроме нее, не подойдет на эту роль:

– Единственный, кто сможет проскочить, – это я. Вы морды свои видели? Куда вы с такими пойдете?

Хром хотел спросить, чем ей не нравится его морда, но посмотрел на лицо Шизы с синяками, заметными даже в сумерках, вспомнил, что сам не краше, и кивнул. К тому же свою успел засветить, а к девчонке и в самом деле меньше подозрений. Поэтому, когда курьер прибыл по адресу, – чтобы вышло не палевно, доставку заказали к соседнему зданию – именно Винни пошла его обрабатывать. Хром с интересом наблюдал, как на парковке она стоит у машины и откровенно флиртует с курьером, улыбаясь ярче фонарей над головой. Тот ломался, но недолго: вскоре Винни исчезла на заднем сиденье его «Матиза» с подбитой фарой, а вышла оттуда в фирменной куртке и шапке с логотипом. Куртка была велика, поэтому, дойдя до Шизы, она сунула ему коробку с пиццей и принялась закатывать рукава.

– Сказала, что у парня днюха, хочу поздравить креативно, – пояснила она, оглядываясь. – Надеюсь, выгорит.

– Ты же об него почти терлась, как он поверил в парня? – спросил Хром.

– А как еще с вами, кобелями? Поверил, конечно. И ничё я не терла у него, только карман – пришлось пару косарей докинуть чаевых, Шиз, пополам разобьем, понял? Я вам не спонсор.

Шиза так же спокойно сказал: «Без проблем». И она, надвинув шапку на самые глаза, направилась к входу в бизнес-центр. Хром с Шизой остались стоять у ограды за углом, где – Хром заранее проверил – камер не было.

– Деловая. – Хром достал из кармана сиги и протянул открытую пачку Шизе. Тот сначала глянул с осуждением, затем вытащил сигарету, зажал губами, и, продолжая стоять с поднятой рукой у лица, смотрел выжидательно, будто Хром ему прямо сейчас чем-то обязан. Пока наконец не дошло.

– Ах, ну простите, – насмешливо произнес он, поднося зажигалку к сигарете Шизы. – Дамы же вперед.

– Вообще-то я никогда не курила и всегда была за ЗОЖ, – прозвучало дылдовским хрипловатым голосом, и Хрома передернуло от такого контраста. – Но Максим приучил меня к этой пагубной привычке. Девчонки озоровали, крутили папиросы, а я всегда убегала от них, в носу свербило жутко от махорки.

– Сколько тебе лет?

Шиза – точнее, Ольга сейчас – стряхнул пепел в сторону и затянулся, глядя на Хрома:

– Неприлично, Василий, задавать женщине такие вопросы. Лучше скажи, когда это вы с Максимом стали так близки.

– Близки? – Хром чуть дымом не подавился. – Даже не знаю. Наверное, когда он мне по почкам врезал. А может, когда нос обещал откусить. Или когда уронил на снег и пытался задушить. С чего такие выводы, уважаемая?

– Да так, просто интересуюсь. Люблю арифметические задачи решать. Особенно несложные.

Ольга была загадочна, как ледник. Почему-то именно эта ассоциация пришла на ум. Непонятно, то ли она предельно невозмутимая и даже немного томная, как барышня из черно-белых фильмов, то ли боевая и предприимчивая, просто держит в себе, аккумулирует энергию, так сказать. Вывести ее на эмоции легко, но долго, поэтому Хром поступил примитивно, но процесс ускорил.

– Ай! – Шиза отдернул руку, которую Хром больно ущипнул, и сверкнул глазами. – Еще раз так сделаешь, и я тебя стукну.

И тут же хлынуло, как будто из-за угла вырвался ветер и принес запахи и звуки: так, вот они, какие-то странные туфли на смешных каблуках, юбка в складку, белокурые кудри, громкий звонкий голос, книжка под подушкой.

– Блондинкой тебе больше идет, – сказал Хром, доставая вторую сигарету, и Шиза уставился на него, как на привидение.

Больше Шиз-Ольга ничего не говорил, хотя видно было, что очень хотел, и Винни оба ждали молча, начиная беспокоиться – слишком долго той не было. Наконец она промчалась мимо, уже без коробки, отдала одежду курьеру и вернулась взъерошенная.

– Пиццу выкинула в мусорку в туалете. Жалко, с колбасками была.

– Что с Дипломатом? – спросил Шиза.

– Тихо там все. Я бы даже сказала, слишком тихо. Есть сижка? – Хром протянул ей пачку, и она, закурив, продолжила: – Планктон этот офисный туда-сюда по коридорам, изображают, что работа кипит, девахи сисястые все, прям как ты любишь. Одна меня буферами чуть не снесла.

– Я таких не люблю, – вздохнул Хром.

– Да-да, заливай. Короче, я пошарилась везде, «случайно», – Винни показала пальцами кавычки, – заглянула в пару кабинетов на этаже, потом торчала у окна, типа жду кого-то, важная такая. Напротив твоего Сократовича. Ничего-никого. Один раз только секретутка выскочила, чуть не убилась на плитке, убежала, потом прибежала. И опять тишина. Никто не выходил и не заходил. Я еще в туалете поторчала и ушла, дальше уже некуда было тянуть. Он же не выходил?

Хром и Шиза одновременно замотали головами. Решено было сесть в машину и ждать дальше, но из «сесть и ждать» успели только первую часть, потому что Шиза обнаружил в телефоне странное сообщение – он открыл его и замер, бегая глазами по буквам.

– Ну?! – Винни хлопнула дверцей водительского – ясно было, что в то время, когда Шиза – это не Шиза, за рулем обычно кто-то другой. Ольга вряд ли испытывала тягу к вождению автомобиля, как она сама могла бы сказать.

– Бабай только что написал, что к дому подъехал «гелик», точно не из наших, – Шиза шумно выдохнул через нос и поднес телефон к уху. – А теперь никто трубку не берет. Василий, выпрыгивай, пока не тронулись.

– Я с вами, – ответил Хром твердо, и Винни щелкнула ремнем, пристегиваясь.

Водила она как лягушонок-камикадзе из известных в период хромовской юности клипов, при этом соблюдая все правила и светофоры, и, судя по лицу Шизы, тот подобного не одобрял. Вернее, Ольга не одобряла, но сейчас, видимо, закрыла на происходящее глаза, потому что не важно как, но добраться до дома нужно было как можно быстрее.

– У нас есть план? – после долгого молчания, когда они проехали торговый центр и Винни, пролетев под камерами, свернула с шоссе в частный сектор, Хром решил взять инициативу, чувствуя легкие нотки истерики от обеих «дам». Он просунулся между сидений и тронул Шизу-Ольгу за плечо. – Сколько еще до места?

– Если с той же скоростью, – сглотнул тот, – то минут пять. Повезло, что вечерних пробок еще нет.

– Сколько людей дома?

– Четверо. Толя хотел сегодня ехать на Козлы, там вроде как бэху пригнали интересную, хотел сам заняться, – сказала Винни.

– Но я ему запретил, – виновато закончил Шиза.

– Толян – крепкий мужик, – добавил Хром, стараясь, чтобы звучало успокаивающе, но Винни почему-то дернулась.

Он чувствовал, что эти двое близки к панике. Сам же настраивал себя на привычный выезд, как по сигналу с пульта охраны. Вот только свербело под ребрами неприятно, удушающе. Хром даже принюхался: показалось, кто-то в тачке закурил, хотя никто, кроме Винни, переключавшей передачи, не шевелился. Шиз-Ольга словно прирос к сиденью. Хром пихнул его кулаком в плечо. Он пока отметал мысли о том, что внутри этого психа сейчас кто-то другой, совсем другой, капитально. Действительно, проще было воспринимать все – как там ему объяснили? – биполярным расстройством. А кто эта Ольга – вымышленная баба больного разума или некая сущность, – он потом сообразит. Хтонь его знает, что у Шизы было с детством. Раздвоение, может, оттуда и берется. Он ведь не читался, и Хром не мог заглянуть специально, как с остальными. Зато теперь он сделал в уме пометку: когда Шиза такой, то, скорее всего, он абсолютно бесполезен. Правда, кое-какую пользу все же принес, пока Хром выспрашивал его, стараясь отвлечь от паники, о том, что и где имеется в доме нужного, какая физподготовка у Лешего и Бабая, есть ли на этажах датчики движения и еще какие-нибудь сигналки и, самое главное, где, мать их, шокеры и «Глоки», когда они так нужны.

– Я чё, дура, по-твоему, в центр с пушкой ехать? – выругалась Винни, правда, скорее виновато, чем зло, и тут же добавила: – Мой в спальне на втором этаже, в сумке для тренажерки. Шиза, когда такой, пушку с собой не носит. У Бабая только шокер, но он им покруче ствола орудует. Леший… – Винни вздохнула, – Леший может прикинуться трупом, когда надо убегать от медведя.

– А Антон? Он вообще как – понимает что-то?

Ольга-Шиза вздохнул:

– Он все понимает и поумнее многих. Выручай, Василий, у меня из-за этого всего так тяжело в груди. Как будто оно скверно кончится.

Хром почесал затылок и сделал глубокие успокаивающие вдохи-выдохи. Ясное дело, если его самого несколько дней назад туда везли с пакетом на голове, эти ребята гостей не особо любят. А таких, которые ездят на серьезных тачках, определенно не побежишь встречать хлебом-солью. Не то чтобы Хром симпатизировал сейчас коням, он вообще хотел абстрагироваться от эмоций, но из-за Шиз-Ольги у него это получалось не очень хорошо. Даже Винни его так не отвлекала, она сейчас была собраннее дылды. Хром припомнил их домину, план двора, насколько смог, потом задал еще несколько вопросов, по итогу которых они договорились, что к самому дому подъезжать не будут. Припарковались на развилке за углом, где от ворот слепая зона, и там же разделились: Винни пошла к дому через соседский участок сбоку, где в заборе была дыра.

– У соседей ржавый «жигуль» сто лет уже гниет у забора, я по нему заберусь и спрыгну как раз у нашего гаража. Там через него на кухню можно пройти, а оттуда – на лестницу, – объяснила она, звякнув зажатыми в кулаке ключами.

Хрому не нравилась эта затея, но других вариантов у них не было. Сам он планировал заходить через главные ворота, а как действовать дальше, не знал совершенно. Если начистоту – надеялся на свою чуйку, но та пока молчала, а карт или других приблуд под руками не было, да и время поджимало. Во всем райончике, несмотря на только сгущающиеся ранние сумерки, стояла подозрительная тишина. Снег словно поглощал все звуки, а в полутьме прятались тени. Винни, вооружившись откопанной в багажнике битой, бесшумно исчезла на соседском участке, и Хром повернулся к Шиз-Ольге:

– А ты куда?..

– С тобой.

– Нет, ты в тачке побудь на стреме и смотри в оба. Мотор не глуши. Любой шорох услышишь, любую херню – ментов вызывай.

– Вообще-то, – Шиз-Ольга мотнул головой почти как Шиза, так что «горшок» слегка растрепался и в нем застряли снежинки, – я из малокалиберной винтовки стреляю, сорок попаданий из сорока с расстояния двадцати пяти метров.

– Да? – хмыкнул Хром. – Ну давай, вон палка, из палки тоже сорок из сорока выбьешь?

– Ссориться нам с тобой ни к чему, Василий, – заверил тот. – Это с Максимом у вас…

– Послушай, – Хром прервал ненужный разговор. Он точно знал, что если в доме есть чужие, то словесно уладить вопрос уже не выйдет. – Ты типа спортсменка-комсомолка, я понял. Я тебя в забор вжал, а ты мне даже по яйцам дать не смогла. Шиза на твоем месте уже бы крышку моего гроба заколачивал. Так что. – Хром вздохнул, будто говорил со своей бабкой, царствие небесное ей, которая с утра пораньше порывалась ехать на рынок, когда сама по квартире уже еле передвигалась с ходунками. – Ты. Сидишь. В тачке. Пожалуйста. Это ясно?

Шиз-Ольга нервно цокнул и закатил глаза, разворачиваясь к тачке и бубня:

– Ага. Чувства в кулак, волю в узду.

– А, нет, стой, – позвал Хром. Дернул Шизу на себя за куртку и в два быстрых движения стащил с пояса его джинсов добротный кожаный ремень в заклепках. Взвесил в руке – тяжеленький, и бляха что надо, в целях самообороны сойдет. Шиза в ответ одарил его тем самым взглядом, полным молчаливого осуждения, но Хром только кивнул. – Все, теперь точно в узду.

К воротам он подходил один, но с чувством легкого беспокойства, которое вскоре оправдалось: на снегу, словно обугленный, чернел припаркованный внедорожник. Калитка во двор была распахнута, будто выбита, а за ней – Хром чуял – много красного цвета. Он сделал дозвон Винни, и та спустя пару гудков ответила шепотом:

– Я внутри. Ты где?

– У главного входа, – так же шепотом вторил Хром. – Есть следы проникновения, визитеров не видно. У ворот следы борьбы, ведут в дом.

– Нет! – Винни вдруг охнула слишком громко, было слышно, как она сдерживает рыдания.

Хром велел ей успокоиться, затем тихо и осторожно сперва проверить шкаф-купе возле лестницы. Он знал, что там она обнаружит другое, еще не мертвое тело.

– Проверь Бабая и чешите обратно к тачке. Наверх не ходи и не шумите.

– Но тут Леший, он… не дышит, – почти беззвучно, одними губами сказала Винни.

«Конечно не дышит – с пулей-то в башке», – подумал Хром.

– А Бабай еще дышит. Ищи его. В шкафу.

Сохранять спокойствие становилось все труднее – свои и чужие нервы дребезжали, как струны расстроенной гитары. Хром намотал ремень на кулак покрепче и, пригнувшись, двинулся дальше мимо окон, в дом заходить не стал. Словно играя в прятки, он на мгновение прикрыл глаза и «прислушался», присев на корты и мазнув пальцами по свежему темно-красному следу на снегу, рядом с безжизненным, лицом вниз, Толяном, еще даже не успевшим остыть, – казалось, они опоздали минут на пять. Вздохнул – смысла проверять пульс он не видел и так знал. Но чужаки здесь все еще были, не могли же они уйти пешком. В воздухе пахло порохом. От напряга и колотившего изнутри кипиша Хром был на пределе, организм навалил мощности, и чуйка вдруг в одночасье обострилась. Никогда такого не происходило даже на дежурствах: что мелкое ворье, что обдолбыши в подъездах и магазинах – никто из них не вызывал такого нервяка, как сейчас. «Визитеров двое», – мгновенно пришло в голову. Одного Хром нашел буквально через пару шагов, среди высаженных вдоль дома можжевельников: мужик в черной форме, как у спецназа, без опознавалок и в такой же черной балаклаве, лежал в отключке, явно чем-то вырубленный. Приглядевшись, Хром заметил вокруг следы сажи, а на мужике – опаленную местами одежду. Тканевая маска прижарилась к подбородку. Кусты тоже слегка подпалились. Но до последнего пути мужику было далеко, и Хрому пришлось потратить пару секунд, чтобы из соображений безопасности стянуть ему руки ремнем. Потом он наспех обыскал гостя, но пушку так и не нашел – может, в сугробе потерялась – и больше не задерживался, отчего-то хотелось ускориться.

О своих находках он сообщил Винни, предупредив, что второй, вероятно, все еще бродит в доме, так что лучше бы ей поскорее достать Бабая и свалить, и двинулся дальше. Прокрался по запорошенной снегом плитке до старого гаража с приподнятой рольставней, где имел счастье недавно ночевать, спустился к открытой настежь двери склада летней резины, пробежав в самый дальний угол, к советской полке, и тихо позвал:

– Буфетик… Ты тут есть?

– Ты сам с собой, что ли? – откликнулась Винни из динамика, но Хром не успел ей ответить. Что-то резко хлопнуло, словно взорвалась покрышка.

– Слышала? Стреляют.

– Ничего я не слышала, – буркнула девчонка. – Тут тихо как на кладбище. Черт, нашла. Мелкий, мелкий, подъем… – она забормотала уже не ему, и Хром сунул телефон в карман, не отключаясь.

За стеклом полированной книжной полки в этот раз вместо старых справочников еле помещались одолженный из рабочего шкафчика броник, резиновая палка и кобура с травматом. Хром схватил обмундирование. Палку по привычке пихнул за спину, а жилет решил не надевать – времени было в обрез, только выверенными движениями застегнул кобуру. Мог бы у буфета попросить и боевой из арсенала бывшей конторы, но не стал. Раз тот так решил, значит, так надо, и Хром взял что дали. «Ковер», нарисованный им на полу с прошлого раза, тоже подсобил – в прямоугольнике угадывалось огромное дерево и три фигурки человечков под ним. Хром мысленно пересчитал: первый гость в кустах в отрубе, Бабай уже с Винни, Леший внизу на кухне, Толян у ворот. Остаются второй гость и Антон. Кто же третий?

– Сука.

Хром, забив на осторожность, бросился к лестнице наверх, нацелившись сразу завернуть за угол сарая в ту сторону, где чернела под разбитым фонарем большая сосна. Он мог бы обратить внимание, что ковер снова рисовал ему человечков лежачими, но в этот самый момент раздался знакомый выстрел – теперь уже реальный.

Особенный человек

Эти люди в черных костюмах и масках, приехавшие на черном «Мерседес-Бенц Джи-класс», назвали Антошу не «особенный человек», а иначе, и ему это сразу не понравилось. Это неправильно. Он такой с тех пор, как двадцать пять лет назад мама произвела его путем естественных родов. Она дала ему имя Антон, но это мало что значило. Позже, уже в детском доме, у него появилось много других имен, но из всех ему нравилось – особенный человек.

Пока Антоша развивался и увеличивался в росте, мама всегда была рядом. Они вместе ходили в магазин Антошиным любимым маршрутом, по дороге обязательно останавливаясь возле большой витрины «Детского мира», и мама терпеливо ждала, пока Антоша пересчитает все игрушки. А именно машинки. В коллекции у Антоши было пятьдесят пять машинок, из которых двенадцать желтых, пять синих, десять зеленых и двадцать восемь других цветов радужного спектра. Еще можно было распределить их по размеру – тогда получалось всего две группы машинок. Два – Антошино любимое простое число, ведь других простых четных чисел не существует. Оно тоже особенное. Есть еще единица, вот только ему единицы никогда не нравились.

Но мамы не стало, и Антоша больше не ходил в магазин мимо витрины. Все его машинки остались дома, а те две, что он взял с собой в новый – «инкубатор», как это место прозвали жившие там дети, – отобрали старшие. Мамы больше не существовало, и некому было исправить то, как его там стали называть, обратно на «особенный человек». Пока не появился Максим.

Чуть позже Антоша понял, что Максимов тоже было два, красный и зеленый. Красный и зеленый – цвета, которые на цветовом круге находятся друг напротив друга. И «красный» Максим диаметрально отличался от «зеленого», но оба они дружили с ним всегда и ни разу не ссорились по-настоящему. Только теперь, когда приехали черные люди на черном внедорожнике, Максим, Дипломат и Винни в доме отсутствовали, и Антоша по какой-то причине чувствовал себя виноватым в этом.

«Если а-а-абидели – не обижайся. Если у-у-ударили – не ударяйся» – раньше «красный» Максим говорил так каждый раз, когда другие дети делали Антоше плохо. Потом Максим шел делать его обидчикам то же самое. Теперь два плохих черных человека с боевыми, совсем не как у Винни и «красного» Максима, пистолетами и прикрученными к ним длинными глушителями, так же негромко, как хлопает форточка от сквозняка, только что застрелили Толю и двинулись дальше к дому. Антоша, успевший забежать внутрь с Лешим, оттащил Бабая, раненного в плечо, к шкафу, чтобы надежно спрятать там, куда черные люди вряд ли станут заглядывать, потому что шкаф закрывался только снаружи. Но… возле шкафа багровело два красных пятна. А должно быть ноль пятен! Два пятна, – Антоша все смотрел, желая, чтобы они исчезли, а новые не появлялись. Вообще-то он не любил ничего данного цвета, кроме Максима. Если Максим вернется и найдет то, что хотели сделать черные люди, то расстроится. Хуже только, если черные люди сначала найдут Максима. Трясущейся рукой Антоша вытер кровь на полу своей желтой шапкой и завис, разглядывая испачканные пальцы.

Вдруг его толкнули.

– Вали, Тох! – крикнул подбежавший Леший, шаривший по ящикам кухни в тщетных поисках. Антоша не успел ему сказать, что самым большим ножом Максим накануне разделывал курицу к супу и унес потом в гараж, чтобы наточить. – Чё стоишь, емана! Они ща дверь выбьют! Быстро пошел. – Леший снова выпучил на него глаза, пихнув в плечо. В руке он держал баллончик дихлофоса.

Антоша никогда не видел Лешего таким. Он вдруг представил, как того заправили высокооктановым топливом, и он «дал своему двигателю просраться», как иногда выражался Максим. Себя Антон теперь тоже представил тем самым, особенным человеком.

Поэтому Антон побежал наверх, тихонько вылез через окно своей спальни на крышу первого этажа и ползком спустился по скользкой кровле прямиком к старому подвалу. Там, в особом месте, где никто не знал, в непрозрачном пакете, спрятанном за летними шинами, хранились заранее заказанные в интернет-магазине хлопушки. Большие, разноцветные, синие, зеленые и белые фейерверки и петарды к Новому году. Он не знал, где лежит «Глок» Винни и увезла ли она его с собой, но точно знал, где лежит его личный клад с громкими штуками.

Спустя пять долгих минут подготовки Антон занял оборонительную позицию за сосной и стал наблюдать. Из дома не доносилось ни звука с тех пор, как он прокрался из старого гаража к деревьям. Отсюда он видел и черный ход из коттеджа, который обычно запирался, и боковую дорожку, огибавшую дом от подъездных ворот. По этой самой дорожке медленно, но уверенно двигался черный человек с пистолетом на изготовку, как настоящий шпион из кино. Антон такое только по фильмам и знал, и хотя все в семье регулярно ездили в тир, он сам не ездил. Ему не нравились громкие звуки и то, как там пахло, – гарью. Намного лучше, когда со свистом взлетают яркие хлопушки, от которых пахнет почти так же, но разрываются они не в мишени, а в небе, пестрыми мерцающими бутонами. Антон знал, что он не такой меткий, как Винни, и не такой быстрый, как Максимка, а потому настраивал снаряды слишком долго, не заметив, что даже задержал дыхание. В инструкции говорилось, что фейерверки из рук пускать нельзя. Однако о том, можно ли пренебречь правилом, если это заставит черных людей уйти, там не упоминалось. Поэтому решено было делать все по инструкции.

Антон, стараясь не дышать громко, заворочался на пузе, высвободил затекшую руку с блестящей именной зажигалкой – хотел Максиму подарить на Новый год – и один за другим поджег фейерверки, воткнутые в сугробы. Все они «смотрели» в сторону черного человека, который на них не смотрел, отвлекшись на рольставни. У Антона здесь три римские свечи по восемь зарядов, и если в того человека ни один не попадет, то, возможно, хотя бы дезориентирует. Антон видел, как пугались животные, которым не объяснишь природу салютов и громких хлопков. Он и сам их пугался в детстве, когда во время сна кто-нибудь лопал пакет из-под чипсов прямо над его ухом. Но Максим потом отучил шутников – он брал с кухни две огромные кастрюльные крышки, похожие на щиты воинов, и, надев наушники, засекал время и по шестьдесят минут заставлял других больше так не делать.

Теперь была очередь Антона. Фейерверки, зашипев, стартанули прямо в черного человека, который от неожиданности отскочил в можжевельники, но залпы там его все-таки нашли. Весь темный задний двор расцветился разноцветными огнями, бабахало так громко, что даже у Антона, отползавшего теперь подальше от того места, где он поджег снаряды, заложило правое ухо. Без шапки нехорошо выходить на улицу. Тем временем человек барахтался в фиолетовом из-за сумерек снегу, среди почти черных кустов, пытаясь сбить огоньки на своей одежде, а потом замер. Второй человек появился не сразу, сначала он мелькнул в окне, а затем прибежал тем же путем, каким пришел первый.

– Слышь, ты, даун, – зло бросил он, когда небо перестало греметь. – Вылезай давай. Кыс-кыс-кыс. Один, блин, салюты запускает, второй шокером машет, третий дихлофосом в морду брызгает. Семья дегенератов, блин.

Антон закрыл уши холодными руками – матом в доме разговаривать разрешалось, но это считалось неуважением. Второй черный человек, продолжая бубнить что-то нехорошее, потрогал своего напарника, сделал круг по двору и даже почти нашел Антона, успевшего закопаться в сугробе под мелкими сосенками у самого забора. Антон крепко зажмурился и представил, что теперь из машины превратился в снеговика. Человек еще потоптался на заднем дворе и ушел обратно в дом. От холода занемели пальцы, сжимавшие зажигалку. У Антона оставался всего один фейерверк.

* * *

Когда на фоне успевшего стать черным неба опять кто-то задвигался, Антон был готов. Он снова занимал тот же пункт наблюдения под сосной, откуда хорошо просматривался дом и дорожки по бокам от него. Кто-то медленно, пригнувшись, крался к старому гаражу. Как же Антону хотелось, чтобы это был Максим! Но белый человек стал совсем неожиданностью. На нем не было маски и одежда выглядела самой обычной, в руках он не держал оружия и, самое главное, был Антону знаком. «Белый пришел разобраться с тем, черным», – подумал Антон, наблюдая, как тот вошел в старый гараж, нырнув под ворота, которые Антон специально оставил полуоткрытыми, и скрылся в недрах склада. Антон хотел пойти за ним, но ноги в тонких пижамных штанах заледенели, и пока он вертелся, медленно сгибая их, чтобы встать на колени, на дорожке показался черный. Сначала черный направился вслед за белым, но у самой постройки Антон пошевелился, чтобы воткнуть в снег свою последнюю хлопушку, и их взгляды встретились, как в ковбойском фильме.

– Вот ты где от меня прячешься, сученыш! – бросил тот, вскинув руку с пистолетом.

Непослушными пальцами Антон поджег петарду, а дальше вместо множества ярких вспышек его ослепила всего одна, и мир вдруг стал такого же цвета, как пистолет черного человека, машина черного человека и как сам этот черный человек, даже без лица – только глаза на угольном фоне, зло блестевшие в отблесках огней. «Надо было все-таки тренироваться меткости на стрельбище вместе с остальными», – судорожно вздохнул Антоша. Грустно не было – он спас белого и, возможно, спас Максима, а вместо черного теперь видел витрину с машинками и маму, которая ласково ему улыбалась.

Уходя, гасите всех

На дорожку из подвала Хром вылетел как опоздун под бой курантов, мгновенно отскочил обратно к рольставням, едва не словив хлопушку в табло и наблюдая, словно в замедленной съемке, как мимо него в сторону елок за сарай несется совершенно невменяемый Шиза. Выстрелы фейерверков грохотали один за другим, и то, как Шиза истошно при этом орал, Хром услышал не сразу. Только когда тот сбил и повалил на снег мужика в черной форме. Хром подорвался следом, сошел с плитки, утопая в сугробах, – как вообще дылда так шустро по ним проскакал-то? – и спустя драгоценные секунды наконец достиг всех троих. Стоп. Троих?!

Тем временем хлопки прекратились, а вместе с ними «веселый» двор снова погрузился в сумрак и тишину. Так неприятно зудящую в ушах теперь лишь одним размеренным звуком, повторявшимся с ненормальной регулярностью. Как маятник часов, отмеряющих время: «Тук-тук. Тук-тук…» Хром натурально завис. Возле елки лежал без сознания Антон, в одних пижамных штанах, кроссовках и свитере, под ним на снегу расползлось пятно, похожее на нефтяное. Найденный у въезда Толян такого сильного отклика в Хроме не вызвал, и понятно почему. Толян был жмур, а этот, как его там, Антон вроде – Антон еще дышал. Хром точно слышал своей внутренней чуйкой – его «огонек» еще не погас, и сердце слабо билось. Но удары все равно слышал тревожные и «внешние». Тук-тук… Труп-труп… Хром повернулся к источнику звуков: Шиза, оседлав нападавшего, вбивал кулаками его голову в снег. Кулаки у Шизы мгновенно побагровели, но по человеку под ним из-за маски было не понять, насколько сильно тот уже избит. Хром шагнул ближе и осторожно, но твердо позвал:

– Оль?..

Сначала реакции не последовало. Хром еще хотел было пихнуть Шизу в плечо, но тот в ответ вдруг зарычал, продолжая превращать лицо под черной маской в месиво. Удары шли планомерно, четко и выверенно, со стороны могло показаться, что Шиза занят некой серьезной работой. Тело в снегу даже уже не стонало, но было еще живо. Как и Антон, который, кажется, совсем скоро мог остыть прежде, чем Шиза закончит свое возмездие. Требовалось действовать быстро.

Хром нацелил на него травмат и снова позвал, на этот раз уже правильно:

– Макс!.. Максим, е-мое, в себя приди! Антон еще живой.

Тот вдруг резко обернулся, выпрямившись. Сейчас он очень походил на тех уторчанных, каких Хром обычно ловил у аптек и всяких «пятерок» по тревожным звонкам на сменах.

Шиза медленно поднялся, посмотрел на свои руки, словно они не его, потом на Антона и внезапно бросился прямо к Хрому. Палец едва не нажал на спусковой крючок, но что-то заставило Хрома развернуться – и выстрел попал совсем не в Шизу.

Нож выпал из связанных ремнем рук, клацнув по каменной плитке дорожки. Следом на нее с глухим стоном рухнул второй нападавший. Из травмата с такого близкого расстояния да в голову – мужику повезло, что в нос прилетело, а не парой сантиметров левее или правее. Правда, сознание он снова потерял. Шиза было метнулся к нему, нацелившись на нож, но Хром это сразу просек и наконец сработал на инстинктах: выбил нож ботинком подальше в снег, дернул Шизу за руку на себя, вывернул в захват, согнув его, длинного, так что затрещали рукава кожанки.

– Ты Макс? – рявкнул Хром, скручивая того сильнее.

– Н-на хрен ид-ди!

– Макс, – кивнув самому себе, Хром его отпустил и пихнул в сторону Антона. – Соберись, Макс, горевать потом будем. Ты сейчас этими своими руками как можно крепче зажмешь Антону огнестрел на брюхе и ждешь меня. Я в тачку за вазелином и бинтом. Потом мы его перевяжем, – он пояснял, одновременно стаскивая с себя куртку, чтобы укрыть уже почти холодного Антона, – и понесем в дом. Потом я позвоню одному человеку. И потом уже мы решим, что делать с этими двумя. Все ясно?

Шизу трясло, но не от шока или страха. Он был в бешенстве – Хром по глазам видел, но дожидаться какого-либо ответа не стал, он ведь дал Шизе все ЦУ, а на счету была каждая секунда.

Только уже почти завернув за угол дома, Хром вздрогнул от негромкого хлопка и через мгновение – еще одного. Он заставил себя обернуться туда: Шиза стоял на коленях возле Антона под сосной, одной рукой зажимая ему рану на животе, а в другой держал чужой ствол с длинным глушителем, наблюдая, как из него тянется вверх тонкий дымок. «Что ж, двумя проблемами стало меньше. Или больше, – подумал Хром. – Это теперь уж как посмотреть».

* * *

Алексей, батин друг, с детства был для Хрома «Дядькой» – появлялся на всех застольях, приходил на Новый год с кульком конфет «от зайчика», подарил первый велик и потом первое время, когда бати не стало, помогал им с матерью. Школьную форму всегда покупал, списанный комп привез, стиралку подарил матери, чтоб она руками простыни не стирала после подработки уборщицей по вечерам. Когда Хром еще в школе чуть не загремел по малолетке за хулиганство, Дядька его отмазал одним звонком кому надо. Выписал потом таких словесных звездюлин, что телефон у уха раскалился, но отмазал. Во-первых, потому что мог – как раз ушел на повышение, во-вторых, потому что считал себя обязанным присматривать за младшим Хромовым. Слишком много у Дядьки осталось не отданных долгов помершему старшему.

Повзрослев, Хром догадался, какие именно это были долги, из разряда таких, что всплывают через время, и погоны слетают у всех причастных. Но это уже не имело значения, главное, что на Дядьку можно было положиться в таких ситуациях, как сейчас, хотя с Хромом ничего настолько трешового раньше не происходило.

После звонка («Дядь, приезжай, у нас тут трубы прорвало, без тебя не справимся, а еще поскорее помощь бы») и скинутого на личный номер СМС с адресом примчалась неотложка и увезла Антошку и Бабая, Винни поехала с ними. Если бы не Дядькино содействие, то Антошка точно бы не дожил, и это стало понятно всем: и Винни с черными кругами под глазами, и Шизе, который докуривал начатую при Хроме пачку сигарет, и уж тем более Хрому.

Сам Дядька приехал к Шизовому родовому имению на убитой «Ниве», которая у него использовалась для дачи. Машину оставил на пять домов раньше, допыхтел до нужной цифры на табличке под крышей, а потом долго смотрел на лежащие под деревом черные мешки.

– Снег надо убрать, – сказал Дядька, кивая на потемневшие пятна тут и там. – Чтоб глаза не мозолил, с соседнего участка, мож, видно будет утром. Под елку его. Я своим скажу, оформят ваших покойных без лишних вопросов. Должны щас подъехать тоже. У самих алиби есть?

Хром быстро пояснил, что курьер с пиццей и регистратор с Шизовой тачки с легкостью обеспечат им алиби в случае необходимости.

– А этих? – кивнул он на мешки.

– Этих… Ну, этих подальше. На пустырь да бензином залить вместе с машиной, только шмотки сменные возьми, а в которых был – тоже потом сожги. Тех двоих, что в доме, оформим как бытовое – распивали спиртные напитки, подрались, перестреляли друг друга из неоформленных стволов.

– Так не выпивали же.

Дядька посмотрел на него круглыми, немигающими глазами под набрякшими веками, и Хром поправился:

– Понял, выпивали.

– Экспертиза будет, подтвердит алкоголь и все, что надо. Главное, чтоб эти мешки не всплыли потом, ну да я прислежу, если что. Не нарывайся по новой, не создавай проблем ни себе, ни мне. Я в твои дела не лезу, воспитывать не буду, но… аккуратней будь, бляха-муха. И этим своим – он кивнул на дом, – скажи, чтоб тихо сидели. Никаких больше разборок, Вася, понял?

Хром тоже кивнул, пожал протянутую Дядькину руку и проводил его до ворот. Внутренне он осознавал, что подобного рода услуга разовая, и Дядьке самому бы не встрять потом, хотя на нем и без Хромовых проблем грязи слой на сантиметр. Со стороны и не скажешь, что первое лицо в органах – обычный пузан с лицом гаишника, но стоило ему вот так глянуть стеклянными глазами, как Хрома всегда пробирало неприятным, тяжелым чувством, будто он спускался в темный погреб в деревне, где пахнет землей и подгнившей картошкой. И где-то, среди всего этого внутреннего гнилья, все еще жил нормальный мужик, которого все эти годы тяготила вина перед мелким Васей.

– Что сказал? – когда Хром закрыл ворота, спросил Шиза, держа сигарету дрожащими, почти синими пальцами. Его колотило, уже не только от нервяка, но и от ледяного ветра.

– Надо мусор вывезти, – сказал Хром, и окурок полетел в снег.

Толяна и Лешего забрали сразу, как Дядька ушел. Хром проследил, а Шиза даже не подошел – и это было понятно: до сих пор не осознавал, что их нет. Все курил и курил, как будто у него железные легкие и не отвалятся наутро.

Потом, по четкому ЦУ, которое дал по пути к воротам Дядька, Хром ехал до пустырей окольными дорогами в столетней Шизовой «двенашке» с перебитыми номерами, которую тот выкатил из гаража, решив не светить красную «камрюху». «Гелик» с Шизой за рулем и мешками в багажнике уехал на десять минут раньше, и скорость Хром не набирал, чтобы не пересечься на дороге. Благо Дядька постарался, и «гелик» на посте никто не тормознул бы, а к «двенашке» претензий не возникло вовсе. Там, где следы протекторов уходили в открытое поле, он тоже свернул с дороги и ехал до замерзшего мелкого недопруда, пока не увидел черный силуэт в снегу. Пахло бензином.

– Задолб-б-бался я за сегодня, – произнес Шиза, закидывая пустую канистру на переднее сиденье и доставая из кармана зажигалку. Покрутил ее в руке и, протянув Хрому, отошел и отвернулся, уставившись на полоску городских огней вдалеке.

– Понял.

Хром с трудом разглядел в темноте гравировку на металлическом корпусе: «Моим лучшим друзьям Максимам от Антона». Затем, подумав немного, сунул ее в карман, а свою, попроще, потратил на «гелик» взамен этой.

Машина сгорела быстро – буквально за пять минут, но они показались Хрому одной большой, растянутой на целый фильм сценой с Марла Сингер, где главными героями были они с Шизой. Только стоящие не у окна со складывающимися многоэтажками, а у огромного костра с фигурами посреди снежной пустоши. «Уэр из май майнд…»[11], – подумалось Хрому, а Шиза, закуривая, сказал вслух:

– Первое п-правило «Бойцовского к-клуба» – никому не рассказ-зывать о «Бойцовском к-клубе».

Хром хмыкнул и посмотрел на его пальцы со сбитыми костяшками:

– Нам еще снег убирать сегодня и пол вымыть быстрее, чем за нами пошлют вторую бригаду. Если уже не послали.

– «Нам»?

– Я в это уже ввязался. Тем более Дядьке обещал, чтоб чисто было.

Шиза щурился на припадающий к земле огонь, а потом шмыгнул носом и вытер его тыльной стороной ладони.

– Я же знал, что т-так будет. По-по-потому что не бывает хорошо у т-таких, как мы, – и б-бизнес мы подняли, и бытовуху на-а-аладили, и жили в целом норм, никто д-даже траву не шмалил, все чистые и п-перед законом тоже настолько, на-на-насколько можно. Налоги, с-сука, платили, мокруху н-не разводили. А видишь, все равно с… с… ну, с-случилось говно – п-потому что у таких, как мы, хорошо не б-бывает.

– Поплачь еще, – произнес Хром, зная, что Шиза не из тех, кому нужны чьи-то жалость или сочувствие. Но длиннее этой от Шизы речей он еще не слышал, и вместо прочего, что обычно положено делать со скорбящими, несильно пихнул его кулаком в плечо.

– Ага, бегу и п-п-плачу, – фыркнул тот. – Не дождешься, Вася. Па-а-ашли, у нас еще у-уборка, сам же сказал.

Типа псих

Справились не быстрее, чем хотелось бы, но все же: Хром сгребал черный снег под дерево, трамбуя сверху свежим, и присматривал за мангалом, в котором горела куртка Шизы со следами бензина и крови. Туда же пошли штаны и ботинки – раз Дядька сказал сжечь, значит, так надо. Все, что осталось после, он сгреб в мусорный пакет вместе с коробками от фейерверков. Шиза в это время мыл пол в коридоре и на кухне, протирал дверные ручки, хотя «гости» были в перчатках, собирал документы и всякое не состоящее на учете нелегальное барахло. Каждые пять минут Хром прислушивался к себе, не пора ли делать ноги, но пока вроде все было спокойно, угрозы он не чувствовал. Лишь когда с крыши вдруг сорвалась огромная сосулька и разбилась прямо у ног, закрыл дверь гаража, убирая лопату, и направился в дом. Шизу он застал как раз выходящим.

– Вовремя ты, валить пора, – сказал Хром и кивнул на две спортивные сумки в его руках. – Не много ли шмотья?

– Тут еще Винни всякое т-тряпье, – ответил тот. – П-п-приколи, у нее целый шкаф лифчиков, у-у-у людей столько сь-сисек нет, сколько у нее лифаков.

Хром глянул на него понимающе. Шиза выглядел почти веселым, в приподнятом расположении духа, и он много раз подобное видел. Такое состояние значило, что утром или к вечеру следующего дня Шизу жахнет эмоциональным откатом, и он будет либо плакать, либо крушить мебель, либо нажрется в слюни. И очень не хотелось бы оказаться рядом в этот момент, однако имеется проблемка – Хром теперь тоже тут увяз.

– Надо затихариться где-то, – сказал он, садясь в Шизову «камрюху». – Домой ко мне нельзя. По гостиницам тереться – последнее дело.

– В автомастерские к нам т-тоже, – произнес Шиза, сдавая назад, к воротам. – Дип неп-понятно где. Надеюсь, что ж-живой. С утра Винни позвоню, она у п-подруги вписалась. Так и чё, есть ва-ва-варианты, где п-перекантоваться?

– Да, есть один, – вздохнул Хром.

Конечно, Богдан его всегда выручал – выручил и в этот раз, выбежав из подъезда в пуховике, шортах и сланцах на шерстяной носок. По пути к его девятиэтажке Хром, наплевав на чувство собственного достоинства, выбросил мешок с мусором на обочину дороги в районе новостроек – с таким ветром все обугленные остатки Шизовой обуви и картонки от фейерверков занесет за полчаса, а то и раньше.

– На, только там отопление включайте аккуратно, печь старая, пока все протопится… – Богдан протянул ему ключи и смачно выругался на мороз и свои голые ляжки. – Если что, на антресолях тепловая пушка, поищи, пригодится. И закрутки в погребе, теща грибы солила, закачаешься!

– От души, Богдаш, благодарю, – проговорил Хром, пожимая его руку.

– А че случилось-то?

– Соседи затопили, пока хату в порядок приведу, надо где-то жить.

– Да… Не везет тебе, братан.

Точно – не везет. Что есть, то есть. После Богдана сразу мотнули к Хрому, где он наскоро побросал вещи в спортивную сумку, как у Шизы, и попрощался с буфетом и ковром:

– Я скоро вернусь. За мной не ходите – сторожите тут все, ты, буфет, за старшего. Все, бывайте.

После, уже точно как во сне, потому что от усталости, голода и одного нескончаемого дня Хром воспринимал все будучи не в таком ясном уме, как следовало бы, ехали сквозь метель к Богдановой даче.

Шиза сразу нашел в большой комнате диван и завалился на него прямо в куртке.

– В шкафу одеяло посмотри, – бросил ему Хром, на что тот только угукнул.

Сам бы он сделал то же самое, но надо было еще разжечь чугунную печь-камин и проследить, чтобы дом начал прогреваться. За этим он и наблюдал, зевая и глотая из кружки говняный кофе – после элитных подгонов из зерен охренеть какой отборной арабики желудок «Нескафе» уже не воспринимал. Хром и забыл, что оно существует. Жрать, конечно, тоже хотелось, но больше спать, поэтому вскоре, когда дрова немного прогорели и затрещали как положено, он закрыл зольный ящик, проверил еще раз тягу, затем раздвинул раскладное кресло, застелил его взятым из шкафа покрывалом – современником революции, переоделся в домашние треники, футболку и тоже лег. Однако в голове свербела мысль, что, если бы Хром ночевал дома, буфет бы начал дребезжать, мол, совсем свинья, морду-то и ноги не помыл! Поэтому пришлось идти к умывальнику и успокаивать совесть. Глянув на Шизу, который лежал, вытянувшись поперек разложенного дивана как неживой, Хром пихнул его коленом в ногу:

– Куртку сними, говорю.

Шиза не ответил. Хром цокнул, взялся за рукав куртки и потянул на себя. Справившись с ней полностью, он бросил сверху на бесчувственное тело одно из добытых с антресолей пуховых одеял – сам же их туда засовывал, когда помогал Богдану с ремонтом. В общем-то, похеру, замерзнет ночью дылда или нет, его проблемы, но если вдруг с утра заболеет, то в аптеку придется ехать ему, Хрому. Шиза же все мозги выгрызет, сто пудов.

Утром, однако, Хром проснулся позже его. Под толстым одеялом, от которого пахло пылью и чем-то таким древним, из детства в деревне, спалось хорошо, будто на заслуженном отпуске. Зевая, он сел, почесал затылок, увидел, что диван напротив пуст, не считая сложенного на углу одеяла, спустил ноги и поморщился – пол был холодный, нужно искать тапки. Отыскав их в прихожке, вышел покурить на крыльцо и не успел подумать, куда свинтил его пришибленный товарищ по несчастью, как у ворот заглохла машина, и явился сам Шиза преподобный с пакетами из супермаркета. Хром сразу приметил в полупрозрачном пакете бутылку.

– Водяра, что ли? – поинтересовался он, и Шиза зыркнул зло, проходя мимо:

– Я на б-бича похож? Не пью т-такое. Лимонад это, «Бурать-тино», н-нах.

Значит, не водяра. Учитывая, что других бутылок в пакетах не проглядывалось, Хром мог предположить, что пьяных соплей ждать не стоит. Плакать Шиза тоже будет вряд ли, оставалось только спонтанное вымещение злости на всех окружающих. Нюанс заключался в том, что сейчас Шизу окружал один только Хром.

– Ты Винни сказал, что домой нельзя? – спросил он, входя на кухню, где Шиза, хмурясь, разбирал пакеты с типично мужской хавкой: колбаса, сосиски, майонезы, сыр, консервы, дошики во всем ассортименте.

– А чё, с-соскучился уже? – не глядя на него, хмыкнул Шиза. – Вечером п-приедет, жра-а-твы нормальной п-привезет. Пока жри, чё д-дали.

– Да я не гордый, что дают, то и беру, – пожал плечами Хром и поставил чайник на плиту.

– А ты как у нас ок-казался, слышь, д-друг, – произнес Шиза тихо и с той интонацией, после которой обычно из кармана достают складной нож. Примерно так же бичи ловили в подворотнях: «Слышь, друг, закурить есть» или «Слышь, друг, дай позвонить».

Хром прикинул, сколько ему пояснять: про то, как его тащили в офис на ковер к важному человеку, про Дипломата, про Винни и пиццу, про то, как ехали к дому, и в итоге сказал:

– Долгая история. И лучше, если тут будет Винни, чтобы она по факту тоже сразу подтвердила тебе, чё к чему.

– Боишься, что я ть-тебя один тут п-порешаю, если мне рассказ не па-анравится?

Хром скептично уставился в окно – синички на ветке за ним переругивались и ерошили перья. Солнце сегодня было яркое, вот птицы и радовались. То, как они с Шизой стояли на кухне дома, занесенного метелью, – как только машина не заглохла по пути в магаз – среди других пустых домов напомнило ему ощущения из книги про апокалипсис. Там герои так же проснулись в пустом доме на задворках цивилизации и вели беседы, как будто ничего не случилось. Хотя знали, что всему пришел писец, – просто сознание не успевало принять новую информацию и выстроить модель поведения в таких условиях. Шиза сейчас был как бомба с таймером – неизвестно, когда рванет.

– Тебе сосиски в дошик крошить? – спросил Хром, и Шиза, замерший над батоном с ножом в руке, медленно повернул голову и моргнул.

– Не-а, я с-сам, – проговорил он, и Хром протянул ему открытую упаковку пузатых сосисок, которые на самом деле являлись сардельками, просто прикидывались другим полуфабрикатом.

В отличие от Шизы, Хром был спокоен: все стало совсем неясным, но он в тепле, есть что пожрать и где помыться, и никто не бьет его по почкам.

Примерно через час после позднего молчаливого завтрака Хром понял, что спустить ситуацию на тормозах не выйдет, когда Шиза, лежавший бревном на диване, вдруг яростно херакнул телефон об пол со звучным: «С-сука!» Хром, конечно, солидарно проигнорил – его и самого бесило, что сеть ловится, только если хорошенько подпрыгнуть или выйти на мороз и встать почти у самых ворот. Но во второй раз, когда Шиза швырнул об пол уже чашку с чаем, он все-таки поднялся из своего кресла, молча взял дылдовскую куртку и так же без лишних расшаркиваний пихнул тому в руки.

– Идем, чё.

Шиза поднял на него блестящие глаза почти с благодарностью, отчего Хрому моментально стало не по себе.

– Рукоп-п-пашкой хорошо в-владеешь?

Хром оставил этот вопрос без ответа, решив соскочить на другую тему:

– Как там Антон с Бабаем? Не хочешь к ним съездить?

– Ага, – запыхтел Шиза, застегивая ботинки. – И-интересный ты, В-Вася. Кто м-меня пустит, – и, прочитав в глазах Хрома следующий вопрос, добавил: – Тоха в реаним-м-мы-ации. Винни пускают, она опекун. Ей од-добрили, а мне – нет.

– Типа заикаешься? – Хром выдохнул в мороз облачко пара, решив, что курить будут позже, иначе дыхалке хана. Шиза зубасто оскалился на яркое солнце:

– Типа псих.

Хром и на это не стал реагировать, дошагал до старого сарайчика, погремел амбарным замком и через минуту вынес Шизе колун с длинной деревянной рукояткой и пару рабочих перчаток, а затем кивнул на спрятавшуюся в сугробе колоду.

– Вот твоя рукопашка.

– А я д-думал, ты мне ма-акруху устроишь, – угрюмо фыркнул тот, все же берясь за топор.

– Ты ее и сам прекрасно устраиваешь. Лучше бы сортиры со всеми мыл.

– Кто-то же д-должен был и эту грязь уб-брать, – огрызнулся Шиза. С топором в руках, улыбаясь во весь рот под приветливым солнышком, он выглядел натурально как маньячина.

– Колоть умеешь? – спросил Хром, стараясь слишком долго не глазеть. Не привык, что человек перед ним – как свинцовый сейф. – Чурбаки тут, поленья в сарай носи.

– А т-ты чё?

– А я ничё, я баню пошел топить.

* * *

Как Хром и думал, Шиза поленья не колол – он их убивал. Наверняка, если к нему такому подойти, по температуре рядом будет почти как с печью, у которой Хром провел последние полчаса, слушая злое мычание снаружи и стук топора по дереву. Хром не обязан был этого делать, но ему отчего-то хотелось. Он вспомнил свою домашнюю аптечку, где ни один обезбол не способен избавить дылду от подобной боли, а заглушать ее физической – все равно что противорвотное при диарее принимать.

Еще через четверть часа, когда баня достаточно нагрелась, выпустив, как и Шиза, лишний пар, Хром потащил его внутрь, где уже были заготовлены веники, шапки и тазы. Шиза от усталости, видимо, стал довольно шелковый и даже не огрызался, но, услышав от Хрома простое и понятное, однозначное: «Раздевайся», – тут же скривился.

– П-пороть меня б-будешь, Вася?

– Ага, барабашек выгонять, – хмыкнул Хром, напялив ему шапку и взяв веники. – Мордой в полку, ноги вверх.

Шиза послушно бухнулся на доски, подложив полотенце под голову, и замер, отвернувшись к стенке. Хром вздохнул с облегчением, насколько это было возможно в парной, и взмахнул вениками, разгоняя воздух. Этому его Богдан научил – как правильно махать руками так, чтобы тело не перегрелось, а размякло и расслабилось. Сначала Хром и правда хотел высечь Шизу вениками за борзоту, но передумал. Во-первых, жалко стало всю их компашку: Хром к покойникам прохладно относился, кладбищ не любил, но пацаны с девчонкой задели-таки за живое. И этот командир их, так старательно изображающий равнодушие, – тоже вдруг показался Хрому потерянным и жалким. Не в плане убогим, а скорее глубоко несчастным. Тем более он делил свою кукуху с Ольгой, а уж она-то вряд ли заслуживала веником с прутьями по жопе.

Прутья Хром все-таки обломал и Шизу парил как надо, по-людски. Когда холодной водой обливал из ковшика, тот вдруг затрясся, зашипел, и Хром сделал вид, что не заметил. В бане мокро, потно и темно. В бане можно. Чуть позже сказал перевернуться на спину и морду ему пихтовым веником накрыл, чтоб не парился насчет своего вида. Еще немного влегкую поразгонял кровь по телу и, уставший, прилег рядом, на нижнюю полку.

Какое-то время оба молчали, да и говорить, в общем-то, не о чем. У Хрома были мысли, с чего начать, но он их приберег на потом. Первым в итоге спокойствие нарушил Шиза, скинув размякший хвойный веник прямо на Хрома.

– Я же их н-найду, Вась. Найду этих гнид и у-у-убью на хер. З-завтра поеду к этому муд-даку Шибанову И. С. и п-прям там его… у-уложу.

Понятно было, что дылда очень близок к тому, чтобы напланировать себе будущих ошибок, но сам Хром дальше настоящего ничего не видел, а потому перебил:

– Я про Ольгу в курсах, слышь? Говорил с ней вчера.

Стало вдруг тихо, как в гробу. Хром привстал, зачерпнул успевшей чуть нагреться воды из ковшика и смочил себе и дылде лицо и ноги. Шиза все так же лежал шокированным бревном, но было ясно, что он растерян и напуган, хотя, конечно, хрен его разберешь, на самом деле, – однако Хрому именно так показалось. Читать реакции по внешке было для него делом почти новым и оттого даже любопытным. Пока тот молчал, Хром поведал обо всем, что случилось в бизнес-центре и до логова коней, не забыв посмаковать, как Винни охмурила курьера, на что Шиза саркастично цокнул, и стало ясно, что он понемногу отходит.

– Короче, чую, стремно все это. И здесь явно Оля замешана, так что нам с твоей биполяркой еще бы побазарить, – подытожил Хром.

– Я п-подумаю.

Шиза сказал – как отрезал, и Хром лезть больше не стал, пусть действительно обдумает. В том, что это все связано с Ольгой, он уже не сомневался. Но, очевидно, Шиза размышлял, стоит ли довериться именно Хрому. Только уже после бани, на кухне, зачем-то достав из пакета с покупками освежитель воздуха с зеленой крышечкой, дылда наконец определился с ответом.

– Ща у-у-устрою вам разг-г-говорчик, – сказал он, разглядывая цветочки на баллончике. – Если вообще п-получится без патефона. Только у м-меня три у-условия.

Хром вопросительно приподнял бровь: херасе, еще и условия! Как будто это именно ему, Хрому, больше всех надо говно разгребать. Но Шиза своей бровью не повел, начав как ни в чем не бывало перечислять:

– Во-п-первых, ты потом р-расскажешь мне все, о чем вы б-базарили. Прям все, В-Вася!

Хром кивнул. Он и не думал что-то скрывать, в отличие от некоторых.

– Во-вторых… – Шиза подошел к деревянной двери, потрогал полотно, подвигал туда-сюда, открывая и закрывая ее, будто проверял петли. – Ты н-н-ничего не говоришь остальным.

– Почему? – не удержался Хром, и Шиза вдруг сделал огромные глаза и расплылся в дикой улыбке.

– Потому что это н-наш секрет, Вася! Тсс! – Он даже шагнул к нему и попытался по-издевательски приложить палец к его губам, но Хром отпихнул его руку, детсад какой-то, ей-богу.

– А чё в-третьих?

Шиза плюхнулся на стул, сложил перед собой руки, в которых держал телефон с треснутым экраном, и выжидающе уставился на Хрома.

– П-погадай мне.

– Тебе?! Ты же не читаешься, забыл? И Сократович не читается. Вот поэтому я с твоей мадамой и хочу потрындеть. Хорош резину тянуть-то.

Теперь руки Шизы, потупившегося в сторону, сложились на груди в закрытую позу.

– По-по-погадай мне на А-Антона.

На Антона Хром бы и сам погадал, да ни карт в доме не имелось, ни какой-то личной вещи, о чем он Шизе сразу и сообщил, но тот уперся, как мелкий, мол, не знаю, придумай. Хрому же нужно теребить что-то, иначе специально не выходит. Он облазил все кухонные шкафы в поисках хотя бы остатков молотого кофе, скептически глянул на сахар и соль и отмел их как беспонтовые, потом поискал в большой комнате бусы, четки, да хоть коробку с бабкиными пуговицами – кабзда, по нулям. Шиза все это время ходил за Хромом по пятам, как бесячий младший брат, предлагая попробовать всякие идиотские варианты. Возможно, не до конца верил или просто нервяк словил, боясь ответов. Когда он предложил погадать на дровах, Хром не выдержал, пихнул его, и тот стукнулся о старый сервант. Внутри задрожали вазочки и книжки.

– Хотел гадать – обожди. Прям вынь ему да положь!

– А ты вот в-вынь и п-п-положь! – передразнил Шиза.

Хром прошелся взглядом по корешкам: «Тимур и его команда», «Всадник без головы», «Айвенго», «Республика ШКИД»… И рядом здесь же зарубежная фантастика, немного из русской классики и типично советской литературы. Уголок пионера, не иначе, наверняка еще при предках Богдаши организованный. Хром закрыл глаза и вытянул один томик наугад. Даже показалось, что Шиза рядом затаил дыхание, до того стало тихо. Вопрос книге он задал сам, мысленно, и одной рукой зачем-то залез в карман штанов, вдруг нащупав там ту самую зажигалку, которая для двух Максимов. Согрел ее в руке, затем вернулся к страницам и только тогда открыл книгу, поставил палец на бумагу и заглянул внутрь: «…И они пошли наудачу, бесцельно, просто затем, чтобы идти, не сидеть на месте, – ведь больше они ничего не могли сделать. Вскоре надежда как будто опять воскресла в их сердцах – не потому, что для этого была какая-нибудь причина, а потому, что таково уж свойство надежды: она возрождается снова и снова, пока человек еще молод и не привык терпеть неудачи»[12].

Никаких знаков и видений не было – Хром тупо пялился на строчки текста. Шиза, не утерпев, перегнулся через его плечо и сунул лицо почти в самую книгу:

– Чё там?..

И вот теперь-то Хром и словил мощнейший мульт. Антон будет в порядке, не быстро, но поправится. Ни он, ни Винни, ни Бабай не откинутся, по крайней мере в ближайшее время точно. Насчет Шизы все мутно, Хром только увидел яркой вспышкой его почти как снег белое лицо с блестящими, налитыми кровью глазами и кривыми бледными губами, шепчущими из последних сил: «Мы семья… Обещай, что передашь это ему».

– Надежда это же х-х-х… хорошо же, д-да? – неуверенно попытался улыбнуться Шиза, и Хром кивнул.

– С Антоном все будет в порядке. Можешь не волноваться, – сухо подтвердил он. Об остальном сообщать не стал.

– О, Оля эту к-книгу, кстати, очень любит.

У Шизы на душе заметно полегчало – он уже вовсю крутился у стола, зачем-то включил музыку на телефоне и набрызгал дешево пахнущими ландышами. Порхал, как прибалдевший, не замечая, как теперь потяжелело на душе у Хрома. Даже в дверь лбом влетал настолько счастливый и окрыленный, что Хром не сразу понял прикола, так и пялил на него под старое танго с книжкой в руках, пока сам дылда валялся на полу в бессознанке.

Отец

– Дочка, чего дают-то?

Коренастая тетка с мясистым, красным от холода лицом выдернула Ольгу из раздумий. В новеньких блестящих галошах тепло было только на агитационных плакатах, на деле же в двадцатиградусный мороз пальцев ног Ольга не чувствовала вовсе, но очередь выстоять было необходимо.

– Сахар, – выдохнула она вместе с облачком пара.

– Тю, куда ж тебе сахар-то, милая? Тебе бы колбасы. Там на Каменской, слышала, «Микоян» привезли. – Тетка махнула рукой, видимо, отметив Ольгины бледные щеки и усталые глаза, и двинулась дальше, за угол дома, где эта очередь оканчивалась.

Ольга проводила ее взглядом и, опомнившись, проверила, не стерся ли номерок на ладони. Там же, возле криво начерченных чернильным карандашом цифр, на пальцах алел свежий ожог. Поспешно спрятав руку обратно в варежку, она уставилась на сугробы: от вида заснеженного города в душе просыпался истинно детский восторг, вспоминались годы, когда, еще совсем маленькая, ждала отца из поездок, какую радость испытывала по его возвращении. Теперь, пожалуй, самой большой радостью она бы назвала то мороженое летом, не раз разделенное с Колькой на двоих. Отца тоже хотелось угостить чем-нибудь вкусным, добрым, радостным… Порадовать или задобрить. Ольга планировала испечь курабье, если удастся достать еще и масла. Отец ведь никогда бы не признался, что за время своей экспедиции соскучился не только по дому, но и приличной пище. И, конечно, по Ольге тоже, – хотелось думать, что его слова правдивы, вот только действия говорили об обратном. Казалось, она теперь его раздражала одним своим существованием.

В такие моменты Ольга даже радовалась, что квартира у них с отцом отдельная, не коммуналка. Были бы на кухне вечно снующие другие домочадцы, – как знать, надолго ли у отца хватило бы на них терпения. Но в душе она все же завидовала Кольке, никогда не испытывавшему такого одиночества, а может, просто уже мечтала о семье. Отец к разговорам о браке относился с прохладой: «У человека в жизни должна быть цель», – говорил он, все прочее же называл буржуазными пошлостями. И тем не менее Ольга видела, как на миг загорелись его глаза, когда они с Колькой накануне приволокли с базара небольшую колючую елочку. Ольге эти традиции были не так близки, как отцу, рожденному до революции. Иногда даже удивляло то, как он объяснялся, вспоминая совсем иную жизнь, однако происхождение свое никогда не выделял. Один только раз маленькая Оля слышала от него историю о веселых Царицынских гулянках на тогда еще «Скорбященской» площади. Но вот площади этой, как и прежней власти, давно не существовало – на ее месте комсомольцы высадили саженцы, и, теперь зеленая летом, площадь стала зваться Комсомольским садом. А вот елки (только не рождественские, а новогодние) снова возвращались в дома, на макушки теперь водружались красные пятиконечные звезды, на ветки вешались шары и игрушки из картона и ваты, а еще бусы, стеклянные и блестящие. У Верховенских тоже такие появились – их этим утром принес в длинной коробке Колька.

– Не на шею, так на елку! – весело заявил он, расправляя длинные нити, которые мгновенно запутались в его слишком больших и неуклюжих пальцах.

Ольга засмеялась, подбежала к нему, бросив наблюдать за кофейником, и принялась помогать. Ей так нравилось, что вся семья – ведь их уже можно и так называть – была в сборе: Колька заглянул перед сменой, отец как раз собирался в управление, дочитывая за столом «Правду» в ожидании кофе.

– И где же ты их раздобыл-то? – смеялась Ольга. – Лидочка говорит, не достать нигде!

Он хитро прищурился, обернулся на отца и пальцем поманил Ольгу к себе ближе, собираясь шепнуть какой-то секрет, пока тот не видит. Она шагнула к нему, все еще держа бусы, которые и не думали распутываться и оттого звонко гремели, как вдруг Колька обхватил ее лицо ладонями и быстро прижался губами к губам:

– Попалась!

– Ай! Озорник ты, Колька! – вскрикнула она от неожиданности, чувствуя, как зарделись щеки. Отец тут же отложил газету и недовольно буркнул:

– Чего шумите, молодежь? Устроили тут цирковое представление, звените, гремите! Не шапито тут вам и не филармония.

Колька смущенно отошел к елке, а Ольга надулась, стала дальше расправлять бусы молча и с особым остервенением.

– И убери эти стекляшки, голова от них трещит хуже, чем от пионерского рожка.

Сомнение больно кольнуло в девичьей груди: если музыку и всякую самодеятельность отец и раньше не жаловал, даже подаренный наркомом патефон разрешал заводить только в свое отсутствие, то хотя бы уж к пионерии всегда относился довольно симпатично. Чем ему горн и бусы не угодили, Ольга так и не смогла понять, ушла на кухню, чтобы не мешать, и даже на Кольку не посмотрела – до того пристыдилась.

На кухне так же возмущенно шипел примус, из кофейника валил дым, а стол вокруг покрылся черными горелыми пятнами. Ольга всплеснула руками, схватила, не подумав, турку и тут же уронила вместе с ней на пол и бусы. Вскрикнула, почувствовав, как пальцы засаднило от ожога, а следом вбежавший на шум Колька хрустнул стекляшками, раздавив свой подарок. Когда они навели порядок на кухне, отца в комнате уже не было – ушел, не попрощавшись и так и не дождавшись своего кофе.

Весь день до самого вечера Ольга вспоминала то, как они с отцом расстались на неприятной ноте, а Колька сделался мямлей и даже слово ему поперек не сказал, лишь виновато собрал уцелевшие стекляшки обратно в коробку и спрятал подальше от родителя. Напрасно искала она в нем опоры и поддержки, Колька ее успокоил, обнял, но настроение так и не улучшалось, а потому, прощаясь до следующего вечера, они договорились сходить в кино – «Тракториста» перед праздниками снова крутили, и билеты выдали всей Колькиной заводской бригаде. И теперь, проведя весь рабочий день словно в лихорадке от предчувствия чего-то дурного, Ольга все гадала, выполнил ли Колька ее утреннюю просьбу и перепрятал ли камень понадежнее. Ведь в плохом настроении отца проще было винить что угодно, да даже тот злополучный камень, чем себя. И хотя Ольга никогда ни в какую чертовщину не верила, себя винить все-таки выходило неправильно и слишком уж горько.

Во дворе было темно, Ольга даже споткнулась, балансируя на раскатанной дорожке льда с тяжелыми авоськами в обеих руках: купила крупы, овощи на винегрет, отстояла-таки очереди за сахаром и маслом. Колька обещал еще настоящего «Шампанского» к столу – тоже презентовали с завода, – поэтому вино брать не стала, только ситро. Бутылочки весело гремели, пока она пробиралась по припорошенной дорожке к двери подъезда, и оттого, что старательно глядела под ноги в кромешной темноте, в последний момент заметила словно выросший из мрака черный автомобиль и тут же в ужасе отшатнулась. У двери курил человек в длинном шерстяном пальто и фуражке, надвинутой на самый лоб, так что только огонек папиросы ярко горел, словно зависнув в воздухе сам по себе. Ольга подняла глаза на окна соседей: все до одного чернели прямоугольниками, будто весь дом сговорился и дружно ушел на отбой раньше обычного. На мужчину в пальто она старалась не глядеть, тихо, как мышка, просеменила мимо и уже у самых распахнувшихся вдруг дверей застыла, выронив сумки с продуктами прямо в снег.

Из подъезда двое человек, в фуфайках и шапках набекрень, выводили под руки, будто пьяного, Ольгиного отца. Тот держался достойно, но она сразу отметила ссадину на губе и припухший глаз. На нее отец даже не взглянул, словно дочери для него больше не существовало.

Слезы на морозе застывали и больно стягивали щеки, но все равно текли не прекращая.

– Куда вы его? За что?! – взвыла она. – Папочка, родной! Он же ни в чем не виноват, товарищи, вы меня спросите лучше, я вам все расскажу!

Ольга, кинувшись к тому важному человеку у черного воронка, едва ли не упала на колени, но ее аккуратно подняли, словно вещь, и так же безразлично отодвинули, освобождая путь.

– Домой идите, гражданочка. Вас это не касается, – сказал человек в фуражке усталым голосом. – Или тоже по статье пойдете?

– По какой такой статье?.. – опешила Ольга.

– Пятьдесят восьмой, – бросил, как кость собаке, чекист.

Истерика подступила к горлу, совсем перекрыв дыхание. Ольге почудилось, что воздуха в легких нет совсем, только ледяные иглы, жалящие изнутри почти до обморока.

– Я не понимаю! – закричала она. – Мой отец не изменник, он коммунист, член партии, награжден орденом Ленина! Это ошибка, ошибка… Он уважаемый ученый…

– А еще вредитель и диверсант, – хохотнул вдруг тот, будто слышал подобные песни уже в сотый раз.

Конечно, спорить с ним было бесполезно и очень страшно. Ольга вся сжалась под металлическим холодным взглядом, ощущая, как дыхание перехватило и горло засаднило, точно ножом по нему полоснули. Начала хватать воздух ртом, давиться слезами. Отец вдруг вывернулся из-под рук сопровождающих и успел только сказать:

– Шкатулку мою… – как его ткнули в бок и втолкнули в темный салон автомобиля.

– Шкатулку ему! – фыркнул один из мужиков в фуфайках. – А портсигар, а фикус с канарейкой? – И оба заржали так громко, что их голоса, казалось, донеслись до самого Комсомольского сада.

– Дальше солнца не загонят, Оленька!.. – послышалось гулкое из отъезжающего автомобиля, и Ольга, испугавшись, что это может быть последним, что она слышала от отца, в исступлении снова опустилась на колени и зарыдала в темноте пустого двора.

Свиная голова

Ольга смотрела на птиц, но будто сквозь них. После слов Хрома о том, чем закончился вечер, когда они с ней познакомились, попросила закурить и долго сидела, водя пальцем по краю чашки, которую он дал вместо пепельницы. В какой-то момент губы у нее скривились, и Хром морально приготовился к поиску успокоительных в аптечке машины.

– Сколько же вокруг меня смертей, – вздохнула она.

Но потом нахмурилась, поморгала и быстро взяла себя в руки. Хром даже проникся уважением к женщине, воспитанной в другую эпоху, – прямо железная леди какая-то.

– Этот их, главный, перед тем как выйти на вас всех, как раз и спрашивал у меня про шкатулку, – прервал ее молчание Хром, и Ольга снова заморгала, будто просыпаясь. – Ты же знаешь, что это за шкатулка и что в ней. Такая резная, белая, из кости.

– Из-за нее все так вышло?

После этого она Хрому и рассказала историю об отце – хоть и скупо, явно через силу, – про то, как он привез из экспедиции черный камень в этой шкатулке (сомнений, что именно в ней, не возникло, ведь Хром ее подробно описал) и после этого жизнь изменилась. Как пыталась спрятать проклятый камень, но сделала только хуже и из-за этого погибли те, кого она любила.

– Отца обвинили в измене, никто из коллег за него не заступился, – вздохнула Ольга. – А потом я пошла к Кольке за камнем, хотела доказать, что вот оно, ископаемое, что копать там нужно… важно… Как будто тех образцов и отчетов, что отец носил в управление целых два месяца после приезда, им оказалось мало! Отец не мог ошибиться, в Бырранге богатые залежи угля, металлов, золота.

– И как, доказала? – спросил, хмурясь, Хром.

– Не успела.

Больше Ольга ничего не рассказала – Хрома теперь волновал тот камень, но добыть из этой мадам информацию оказалось делом нелегким. Он чувствовал, как трудно ей вспоминать прошлую жизнь. Душевные раны ее открылись и мешали сосредоточиться на деталях. Во время всего монолога с продолжительными паузами, в который Хром старательно не влезал, не считая пары уточняющих вопросов, Ольга курила и смотрела в окно на все тех же синичек, только уже скачущих по ветке рябины. Ветка давно была голой, ягоды птицы склевали после первых заморозков, но Хром словно видел красные-красные гроздья и желтые-желтые грудки синичек. Вспомнилась желтая шапка Антоши и красный снег.

– Как все произошло? – спросил Хром, и она вдавила окурок в чашку и вздохнула.

– Не хотела я это вспоминать, тяжко мне от этого. Отца арестовали, направили на исправительные работы, потом в сорок первом лагеря эвакуировали, след потерялся. Дальше я не знаю – война. Нашла следы до лагеря, а потом как сгинул. Сгубили его. А я… а Колька… – она всхлипнула. – Я тогда девчонка совсем была, в науку только верила, а в это все мракобесие с шаманами – никогда! Подумай только, мы, советские люди, осваиваем новые земли, новые высоты, все на общее благо, потому что победа над необразованностью… – она сделала жест рукой, словно в досаде на саму себя. – Словом, духи, спиритизм, шаманы – это ненаучно. Но тех, кому в руки попадал этот камень, будто подменяли. Надо было сразу от него избавиться. Это я только потом поняла.

Монолог она завершила не менее скупыми фразами об отце, который потерял облик человека, которого она знала, а о своей смерти сообщила и того меньше:

– Нету там ничего, Василий. Темнота. И холодно. А потом как будто мама меня позвала, я обернулась – и больше ничего.

У Хрома было еще много того, о чем он бы хотел спросить прямо сейчас, дабы прояснить несколько моментов, особенно, что случилось с Ольгой после того, как она спрятала от отца шкатулку, и подробности того, как все-таки погибла сама. Но в окно вдруг врезался снежок, и Ольга подскочила на стуле от неожиданности.

– Кто там? – спросила она, и глаза Шизы, вечно прищуренные, когда он задавал вопросы, сделались огромными, как у персонажа из мультика.

Хром хмыкнул:

– Свои, наверно.

Когда он открыл задвижку на калитке, то в пушистом мехе на поднятом капюшоне куртки – напротив стоял человек-пингвин – не сразу рассмотрел лицо Винни.

– Забурились вы, конечно, – укоряюще сказала она, шагая во двор. – Еле нашла, как Шиза адрес скинул. Таксист только до развилки довез, дальше не поехал, занесло все. Стучу-стучу – не слышит никто, звоню – не отвечаете.

– Телефоны на зарядке, – сказал Хром, забирая у нее тяжелый пакет, судя по всему, с картошкой. От мысли, что сегодня он поест жареной картохи, да еще под грибы Богдановой тещи, в желудке екнуло. – А мы разговаривали сидели.

– Разгова-а-аривали, – протянула Винни. – Подружились, пока меня не было? Может, мне обратно свалить, дальше будете разговаривать сидеть?

Хром цокнул, глянул на ее смешные валенки, на торчащий из-под меха капюшона нос и не смог удержаться от того, чтобы не стянуть этот капюшон назад и не взъерошить короткие волосы на ее затылке.

– Ну блин! – Она резко отпихнула его руку, но на секунду улыбнулась, хотя с уставшими глазами, без следа косметики на бледном лице, Винни напоминала зомби из сериала про «ходячих».

– Как там Антон? – спросил Шиз-Ольга, выходя на крыльцо и осматриваясь, – незаметно так, видимо, за столько лет у Ольги выработалась привычка делать это осторожно. Хром прикинул, как это – через раз просыпаться в незнакомом месте, – и ему снова захотелось пожать руку этой сильной советской женщине за внутренний стержень и выдержку.

– Состояние стабилизировалось, но он пока в искусственной коме, – сказала Винни, глянула в сторону Шизы и, вздохнув как-то странно, будто внутри у нее что-то до сих пор рвалось, но держалось на последней нитке, тут же преувеличенно бодро спросила: – Ну а вы как? Жрать, наверное, хотите. Я тоже хочу. Белоснежка, ты сегодня за гнома. Картошки начистишь?

– Какие проблемы, – усмехнулся Хром уже из кухни.

– А я смотрю Шиза у нас сегодня в лайтовой версии, – заметила Винни. – Значит, вместе чистить будете, пока я котлет налеплю.

Сглотнув слюну, Хром поинтересовался:

– А что, в хард-версии он картошку не чистит?

– Не умеет. – Винни шуршала вторым пакетом, доставая оттуда продукты. – Один раз попросила его, так он ее ободрал, там после этого самой картошки осталось только на суп.

Ясень-пень, Ольга-то готовить, походу, умеет, а Шиза – что с Шизы взять? Хром и сам когда-то макароны отскребал от кастрюли и выкидывал спаленные куриные ножки, которые после такого даже дворовые коты отказывались пробовать. Но у Шизы и пацанов была в доме хотя бы Винни, а у Хрома только ковер и буфет – последний хоть и подкидывал готовой хавки, но за домохозяйку не канал.

Подвинув к себе ведро для мусора и взявшись за нож, краем глаза Хром следил за Ольгой и видел, как она, разложив у ног пакет для очистков, достает картофелину и с недовольством рассматривает обкусанные ногти. Видимо, Шизе потом достанется за порчу совместного имущества. Винни тем временем рассказывала про Бабая, что на том, как на собаке, все сразу затягивается, и его попробуй прибей, про врача, который «хороший такой, добрый мужик», сразу ей сообщил, что все будет хорошо, и видно было, что она сознательно избегает разговора о случившемся, поэтому Хром не стал спрашивать, надо ли сегодня звонить и договариваться о похоронах. Конечно, ему и не придется, всем явно займется Шиза, как главный, но спросить о том, что делать дальше, его подмывало. Лично ему так всегда было легче – начать решать проблемы прямо сейчас, вместо того чтобы переживать на перспективу. Но Винни эту тему пока не трогала – созреет и спросит позже, сама, – вместо Шизы была Ольга, а значит, и Хрому тоже суетиться было не нужно. Когда Винни вышла ненадолго, он все-таки спросил негромко:

– А как Шиза вернется?

Ольга подняла брови, и с ее мимикой это выглядело даже комично.

– Это сложный вопрос. Я не знаю, как именно это происходит, но если я усну – то проснется уже он. Или в такие сильные потрясения, как… недавно… он может забрать сознание. Тогда я исчезаю.

– Я же сказал тебе ждать у машины, – стараясь, чтобы звучало не слишком строго, даже мягко, проговорил Хром.

– Я знаю! Но тут послышались выстрелы, и я побежала… И увидела Антошу, а дальше все. У нас же одно тело, одни процессы, даже если «в ауте», как говорит Максим, он все чувствует, почти как во сне. И бывает наоборот.

– То есть? – нахмурился Хром.

– Иногда, если я чувствую, что все очень плохо, мы тоже меняемся. Однажды, представь себе, очнулась, пристегнутая…

Договорить Ольга не успела, потому что появилась Винни, и вышел уже Хром – за тещиными грибами. Кроме них, нашлись еще баклажаны и лечо, и обратно он вернулся в два раза счастливее, чем уходил. А уж когда наконец нормально позавтракал-пообедал вместе со всеми, то и жизнь в целом стала лучше. Винни помылась в еще теплой бане и сразу пошла спать: она вторые сутки не спала по-человечески, а Хром снова поймал Ольгу на кухне, которая ждала, пока закипит вода в чайнике.

– А ландыши и Вертинский…

Ольга закатила глаза:

– Василий! Ну сколько можно, у меня начинает болеть голова.

Сказано это было с долей кокетства – мол, как вы меня достали, Василий, сколько можно глупых вопросов, я так утомилась от вашего внимания… куда же вы уходите, Василий?

– Мне надо знать, как поговорить с тобой, если будет нужно.

– Я с детства любила ландыши – мы с мамой их покупали у филармонии, когда шли в городской сад. Давно, когда еще в другом городе жили. Мама рано умерла. А Вертинский… Вот люблю я его тоже! Сантименты вроде, чувства эти все, романтика, стихи прекрасной даме – а вот люблю! Как слышу, так что-то в сердце отзывается. Поэтому мы с Максимкой придумали, как меня позвать, когда я буду нужна.

– А как вообще вышло так, что ты оказалась в нем?

– Вот это, Василий, пускай он сам тебе расскажет. Если захочет. Не собираюсь лезть в его отношения с другими людьми.

Сказано это было хоть и с улыбкой, но твердо, и Хром понял, что если Ольга упрется, то инфы из нее вытащить можно еще меньше, чем из другого, более постоянного пользователя тела. Да и настроение у нее было паршивое, и решено было ее пока больше не трогать – каждому из них требовалось время, чтобы пережить утрату. Так она допоздна и торчала в маленькой комнате, пока Винни дрыхла в большой на Шизовом диване, и слушала своего Вертинского, а потом еще Шаляпина вдогонку. Не того, что по бабушкам, а нормального Шаляпина, Федора, и хотя Хром к нему никаких плохих чувств не испытывал, однако на третьем прогоне «Очи черные» готов был отобрать у Ольги телефон. Или ехать в город за наушниками. Или хотя бы попросить ее слушать на меньшей громкости. Правда, к тому моменту, как Хром смирился и с этим, песня оборвалась, и Ольга вышла на кухню, где он обосновался. Он уже переделал все возможные дела в доме и гонял в игруху, давно установленную на мобиле и забытую до нужного момента.

– Там нарды на шкафу, – сказала Ольга. – Умеешь?

Хром с готовностью выключил телефон – гоночки гоночками, а скрасить досуг простой советской женщине в теле гопника необходимо было прямо сейчас.

Почти весь следующий день все трое чисто отлеживались. Винни, встав на завтрак, после него снова упала на диван и отключилась, наверное, для ее организма это был способ переживать стресс, потому что Шиза сказал, что обычно она так себя не ведет. Сам Шиза висел на телефоне, отдавая какие-то распоряжения, а Хром лениво листал объявления с вакансиями, хотя внутри не был уверен, что в ближайшую неделю что-то пригодится. Вчера они с Ольгой хорошо посидели за нардами, и Хром мог бы разговорить ее, но не стал этого делать, чтобы не понижать градус доверия к себе. Если она перестанет чувствовать себя безопасно в его присутствии, это может сказаться на чем-то в будущем. А Хром чувствовал, что ему нужно ее доверие. Поэтому рассказывала Ольга то, что хотела сама, – о том, как всегда мечтала завести маленькую пушистую собачку, чтоб гулять с ней, но «Максимка собак не жалует», о любимых «эстрадных певцах», о том, что у Максима есть аллергия на мед, а у нее нет.

– Это вы, получается, с ним типа тех чуваков с раздвоением личности, как в фильмах, – сказал Хром, и она подняла задумчивый взгляд к потолку:

– Получается… Я страсть как люблю креветок, первый раз попробовала и ходила вся удивленная еще день. И авокадо. А Максимка это все тоже не жалует. А еще…

Эта наивная и восторженная Ольга очень любила болтать о том, что ей нравилось, и о маленьких пушистых собачках. Но сегодня вместо нее был Шиза, и Хром наблюдал в окно, как тот, стоя во дворе и во весь голос кроя матом неизвестного собеседника по телефону, пинает снег. Мат у него получался на эмоциях почти без заикания, сплошным потоком четко сформулированного унижения, не оставляющего ни грамма сомнений в умственных способностях собеседника и его половой ориентации. Накинув куртку, Хром вышел на крыльцо покурить и слушал, как он рычит.

– С-сука, дь-дь-дегенер-р-раты, – закончив разговор, Шиза приблизился и взял протянутую сигарету. – Нич-чего никто не знает, никто не в-в-виноват, а заказ прое… Чё п-пыришь?

– Ты так матом кроешь ладно, как будто твое первое слово было «сука».

– Это в к-крайних случаях. Когда нужно объяснить, чтоб п-п-поняли. В ма-а-астерскую надо, на Козлы.

– Меня с собой возьми, – произнес Хром как обычно утвердительной интонацией, словно констатируя факт.

Шиза откусил от сигареты фильтр и сплюнул его в сугроб.

– Ага, щас. Больше ничего не хочешь?

– Много чего хочу. Максимка, – оттого, как Шизу передернуло, Хром лишь с трудом не усмехнулся, – надо хату проверить. Карты забрать.

– Еще раз наз-зовешь м-меня…

– Понял я, понял.

Еще утром Шиза вытряс из него все, о чем накануне с Хромом говорила Ольга, но никак это не прокомментировал и ничего не добавил, зато вроде чуть поутих. Хром решил подождать – сдавалось, что Шиза из тех, у кого срабатывает отложенное осознание случившегося. Так что придет, как будет готов.

* * *

На Козлах пробыли недолго. Шиза припарковался под понтовой металлической вывеской «Железный конь», проторчал внутри мастерской минут пятнадцать – Хром успел позвонить Богдану и поблагодарить за «тещу с грибами», – а потом сразу метнулись на район к Хрому. Шиза мог бы ждать в машине, как Хром ждал на Козлах, но на какой-то хер поперся с ним.

– Горелым воняет, – сказал он за спиной Хрома, когда тот доставал ключи. – Или шашлыком.

Хром не ответил – он сам чуял запах с лестницы, и предчувствия у него были самые хреновые. Когда он открыл дверь и шагнул внутрь, буфет демонстративно, как ожидающая в темной прихожей супруга, со звоном распахнул дверцы, и на пол прямо под ноги посыпались чашки.

– Это ч-ч-ч-че такое? – Шиза отпрыгнул в угол.

– Это называется нервы, – сказал Хром, переступив через осколки, и направился в комнату.

Первое, что он испытал, увидев наполовину сгоревший диван и остатки ковра над ним, – острое, едва контролируемое желание прыгнуть в тачку и ехать разбивать лица тем, кто это сделал. В эту секунду он понимал Шизу, который подобное свое желание некоторое время назад не сдержал. Второе, что захотелось, – по-детски закрыть лицо ладонями и расплакаться, как когда, давным-давно, он хоронил кошку в коробке из-под маминых туфель во дворе под деревом. Шиза, который тоже вошел в комнату, равнодушно осмотрел место происшествия, затем глянул на Хрома и спросил негромко, будто с опаской:

– Слышь… Шаман Кинг? Т-т-ты норм ва-а-абще?

– Норм, – сквозь зубы процедил тот, трогая почерневшую бахрому.

– Че за х… херня? – Шиза стоял за спиной, но на таком расстоянии, будто боялся, что Хром мог развернуться и без предупреждения прокусить ему сонную артерию. Тоже смотрел на обугленные свиные уши и раскрытую пасть с зубами. – На хера вообще? Это типа п-п-предупреждение? Что если б-будешь выеживаться, вместо свиной ба-ба-башки будет т-твоя?

– Типа. Видно, Сократовичу не понравилось, что я отказался сотрудничать.

– М-может, они в курсе насчет «ге-ге-гелика»? – с сомнением пробормотал Шиза. – Твой п-пахан тебя не сдаст, с-случаем?

– Хтонь знает, не должен. Он же тоже как бы теперь повязан.

– А-а-атмажется.

– Посмотрим, – пожал плечами Хром, поглаживая сгоревший ковер.

Теперь злость буфета была понятна. Хрому захотелось подойти и поговорить с ним, как-то успокоить, но он не стал. Потому что злой буфет мог из одного конченого магаза, где Хром как-то раз купил прокисшее молоко, переместить протухшие бройлерные окорочка и провонять весь дом. И Хром бы его понял.

– Да чё за х-херня! – воскликнул Шиза и шарахнулся от шкафа, дверцы которого вдруг открылись. – Барабашки т-твои эти… Ты чё, ее а-а-аставил? По ночам за пи-пивасом ходишь, что ли, Вась?

Шиза почти ржал, косясь на шубу, соскользнувшую с плечиков и распластавшуюся по полу как шкура на распялках. От сердца сразу отлегло, и Хром сел на пол, выдыхая:

– Эх, я уж думал, что все, хана.

Теперь Шизе придется смириться с тем, что шуба, она же ковер, только в виде нового покемона, поедет с ними. А буфет Хром попросит уместиться в бабкину музыкальную шкатулку с балериной – потому что больше он их обоих тут не оставит.

Фокусы

Перед выходом Хром сложил свиную башку в непрозрачный пакет и глянул с балкона на свою тачку, припаркованную недалеко от кругляка: та тоже, подобно ему, успела одеться в шубу, правда, снежную, и вдобавок покрылась ледяной коркой. Отскребать всю эту красоту Хром не планировал, потому что, если бы забрал тачку, понятное дело, подкинул бы недоброжелателям бесплатный расклад на то, в чем будет передвигаться. Хотя… неожиданно прилетела одна мыслишка.

– Макс, будь ласка, помоги тачку перегнать. Она уже к сугробу там приклеилась, походу.

– На хера? – тот уставился на Хрома, застыв в дверях хаты, и пришлось даже отпихнуть его, чтобы запереть дверь.

– Типа сделать вид, что я уехал, чё непонятного-то. Гондон этот хочет, чтобы я на него пахал – ага, щас. Пусть думают, что никого нет дома.

– Что у т-тебя дома н-никого, это и так ясно. В смысле, н-на хера ты шубу опять н-напялил? – хохотнул Шиза. – Куртку новую тебе ку-ку-купить, м-может?

Хром припомнил, сколько позаимствованной у коней одежды успел перетаскать с тех пор, как побывал у них в гостях и через пару дней вынужденно сжег часть своей, и тоже почему-то хохотнул:

– Ага. И в рестик сводить.

– На м-м-мидии?

– Хламидии, е-мое!

Перешучиваться с дылдой было странно и забавно, учитывая, что тот совсем недавно угрожал ему выдернуть ногти пассатижами. Правда, Хром все еще ощущал легкое покалывание в затылке, словно Шиза то и дело палит туда, примеряясь, как бы наиболее эффективно вырубить с одного удара. Ждать от Шизы можно чего угодно, и это… бодрило. Протопав вниз по лестнице пару пролетов, за спиной Хром услышал его уже чуть менее веселый голос:

– Ля, д-довызывался Олю, н-нах. Так и сотряс за-заработать можно. У-у-уже глюки п-пошли.

– М-м-м? – обернулся Хром.

– Не п-помню, чтобы на бабкиной ш-шубе н-нарисованные мужики это с-самое…

Хром тихо выругался себе под нос. Пикнул домофонной дверью и вывалился на мороз, моментально прочистив мысли. Как он будет объяснять Шизе и остальным про ковер, который теперь шуба и явно мстительно развлекается, показывая свое гениальное чувство юмора на его, Хрома то есть, спине? Буфет в этих вопросах оказывался куда более сговорчивым – лишний раз не торчал, где не просят, так, психовал тихонечко себе, как тогда, в подвале.

До тачки дошли без шуток, и Хром мог лишь гадать, что еще ковер удумает изобразить там, где палевно всем, кроме самого хозяина. Однако стоило выйти в «большой мир», где от каждой сумасшедшей бабки можно ожидать подлянки, как ковер будто присмирел, и в воздухе витали только не высказанные Шизой вопросики. Поэтому, когда они вдвоем расчистили Хромову тачку от снега, следом отогнав ее на буксире в соседний двор, Хром пересел обратно в «камрюху», достал шкатулку из сумки и повернулся к Шизе.

– Это, – кивнул он через плечо на свою спину, – и это, – приподнял шкатулку вверх, – мои барабашки. У тебя вот Ольга, а у меня они. Ковер и буфет.

Шиза уставился на него со смесью охреневания и восторга на морде.

– Нет, н-ну я по п-пьяни тоже Винни б-братишкой называю, н-но ковер с шубой н-никогда не переп-путаю.

– Он был ковер, а теперь в шубу переехал.

– Как скажешь, Вася, – пожал плечами Шиза, как на нечто само собой разумеющееся. – Да расслабься т-ты, чё, д-думаешь, ты тут а-адин такой на галоп-п-п-перидоле?

Хром вздохнул: доказывать очевидное он ох как не любил, но, видимо, теперь придется делать это постоянно, пока дылда не перестанет класть обратно те кирпичи, что начали понемногу сыпаться из глухой стены, выстроенной им для защиты от внешнего мира. Заглушил тачку, взявшись за ключ в замке зажигания и выдернув его у Шизы буквально из-под рук, бросил под крышку шкатулки.

– Э! – попытался было возмутиться Шиза, но, не встретив никакого сопротивления, с легкостью ее отобрал, и Хром лишь попросил с опаской:

– Осторожнее, не разбей, пожалуйста.

– Пажалста, – передразнил Шиза.

Оставалось надеяться, что буфетик сейчас не подведет, тоже задвинет подальше гордость и сделает все как надо. Шиза, фыркнув, медленно покрутил заводной механизм на донышке и тут же поднял крышку. Тишину в салоне авто заполнила мозговыносящая мелодия, которую Хром успел переслушать еще в глубоком детстве, – «кылизе», как он ее тогда называл. Из щели посередине донышка поднялась механическая балерина без одной фарфоровой руки и дергано закружилась вокруг своей оси. Шиза в отупении пялился то ли на нее, то ли на пустые отсеки по бокам. «А буфет молодец», – подумал Хром, отчего-то довольно улыбаясь. Озадаченный, дылда смотрелся комично – как щенок, не знающий, что делать с подсунутой черепахой.

– И ч-чё мне теперь, петтингом п-пальцами тачку з-заводить? Д-доставай ключи из рукава и п-поехали. Фокусник т-ты наш.

Конечно, звучало это недовольно, но морда у него была та еще заинтересованная, и Хром молча кивнул на двери, без лишних слов вылез наружу и подошел к багажнику. Шиза последовал за ним, напустив на эту свою заинтересованную морду столько скепсиса, что стал похож на ходячий мемас.

– Давай, буфетик, подсоби по-братски, а? – попросил Хром, похлопав по багажнику, а затем сделал Шизе знак открыть его. Даже в сторону сдвинулся, чтобы тот своими глазами увидел ключ от тачки, лежащий на чистеньком резиновом коврике возле прихваченных из мастерской коней инструментов. А рядом с ключами насмешливо блестела резинка в квадратной фольге. Хром с трудом сдержал смешок, наблюдая, как Шиза с вытянувшимся лицом сгребает вместе с презиком свои ключи и аккуратно закрывает багажник, словно тот живой. – Спасибо, – шепнул Хром, когда Шиза вернулся в тачку. – Только обзываться было необязательно. Пацан друзей вообще-то потерял.

Само собой, буфет ничего не ответил – в привычном смысле, – но присунул-таки в шкатулку два чупа-чупса. Хотя Хром не был уверен наверняка, извинения это или очередные обидки, и кому они вообще адресованы.

* * *

Молчаливый Шиза почти всю дорогу слушал радио и не заговорил, даже когда тачка съехала с трассы на уже знакомом Хрому повороте. Видимо, пока еще смирялся с новой реальностью, которая ему открылась вместе с багажником «камрюхи». Сам же Хром тоже чувствовал себя странно: про дар к гаданию-предсказанию кое-кто знал, приходили по сарафанному радио в основном из слабых на ментальный передок, и то, скажи им Хром любую дичь вроде «рассыпать на пороге черный перец от злых духов», те бы с радостью выполнили. Эзотерика, мистика всякая – в миру дело само собой разумеющееся. Даже мать Хрома – и та растущей луне или ретроградному Меркурию доверяла больше, чем главврачу больницы, где Хром лечился от менингита. Но вот покажи кому он своих настоящих «друзей» – ковер с буфетом – и их чудеса, – у людей наверняка бы кукуха поехала. В последние дни у Шизы она уж точно держалась набекрень, и то он язык прикусил – от страха вряд ли, скорее от крайней степени ошарашенности. А вот Хрому было даже радостно: оказалось, делиться с кем-то своей настоящей жизнью довольно приятно, особенно когда с этим кем-то больше не нужно делить асфальт в песочнице. На скулах у дылды играли желваки, пока он искал среди сугробов место, где бы припарковаться, – чтобы не слишком близко к дому, словно опасаясь его. Они и так уже засветились почти во всех местах, где, по идее, вообще не должны были появляться, и Хром даже знать не хотел, зачем Шизе понадобилось вернуться в логово. Впрочем, если уж по-честному, то очень хотел. Но не спрашивал.

Они осторожно пробрались внутрь, стараясь не шуметь калиткой: во дворе все было ровно так, как и оставляли перед спешным побегом, только дорожки никто не чистил, и за эти пару дней плитки занесло снегом, на котором теперь угадывались чужие следы.

– С-сука! – Шиза сплюнул под ноги и потянулся за волыной, непонятно, когда успевшей оказаться в поясной кобуре. Хром оставил травмат на даче, на всякий случай, хотя у Винни был свой «Глок», который Шиза привез ей вместе со шмотками.

Дылда дернул ручку входной двери, но та оказалась заперта, и пришлось погреметь замком.

– Чё мы здесь забыли? – все-таки тихо спросил Хром, пробираясь вслед за ним по лестнице на второй этаж.

– Ответы, – многозначительно отозвался тот.

– А чего ты шепчешь? – так же, шепотом, хмыкнул Хром. – Тут же никого нет. Я чувствую.

Шиза громко цокнул, обиженно пихнул Хрома в плечо и остаток ступенек перепрыгнул в два счета, торопясь и топая, как слоняра.

– Р-раньше не м-мог сказать? Сюда, – в конце коридора он кивнул на дверь, очевидно, в свою комнату.

Показалось, что Хром попал в комнату подростка. В огромном зеркале напротив кровати отражался неоново-розовый танцующий фламинго, на самой кровати царил полнейший бардак, на постели будто оргия прошла, стулья, комод и подставка для гитары завалены шмотками. Хром скользнул взглядом по сноуборду в углу, по увешанным гирляндами шторам в тот единственный угол, который среди этого хаоса выглядел цивильно, – аккуратное желтое икеевское кресло с подножкой и торшером за спинкой. Вот в нем, похоже, Шиза сидел, только когда становился Ольгой. Тем временем, не обращая внимания на Хрома, тот зарылся под кровать и извлек оттуда небольшую коробку вроде обувной.

– Тварина, Дипломат, значит, б-был здесь! – прокричал вдруг Шиза, почти не заикаясь.

Хром аж подскочил и выпал из оцепенения:

– Чё орешь? Конечно, кто-то здесь был. Во дворе следы, тут все вверх тормашками перевернуто.

– Т-тормашками? – удивленно моргнул Шиза. – Н-не, я п-про коробку. Х-хорошо, что я все п-перепрятал.

Он показал Хрому – под крышкой пусто. А затем пояснил, что коробка эта – Ольги, и в ней лежали важные для нее вещи: старые фотографии, вырезки и распечатки из газет, – совсем немного, потому что после войны почти весь город остался в руинах. Ольга собирала инфу по крупицам из старых библиотек, даже пришлось мотаться по соседним городам – там еще имелись нетронутые архивы. Дом ее разрушился при бомбежках, как и Дворец пионеров, где она работала.

– А нам это зачем? – уточнил Хром с сомнением, хотя, по правде говоря, ему очень захотелось глянуть на Ольгины фотки, если они были, ведь видения и картинка в реале – далеко не одна и та же фигня.

– Ну ть-тебе п-про нашу с-связь и шкатулку в-вроде надо…

– Не «тебе», а «нам», – тут же поправил Хром, и Шиза закатил глаза.

– К-короче! Видел я эту ш-шкатулку. И к-камень т-тоже… т-трогал, – последнее слово Шиза сказал еле слышно, потупившись в пол, так же тихо выругался и добавил уже громче и тверже: – И я не псих.

Хром кивнул.

По пути в другую комнату через коридор и пока рылся в шкафу, явно принадлежавшем Винни, Шиза коротко рассказал о своем подвальном приключении из глубокого детства. Хрома это вообще не удивляло – пацаны постоянно устраивали такого рода «проверки» для новеньких, и сам он в юности все чердаки облазил на пару с одноклассником, жившим по соседству. Но когда дошел до той части рассказа, как пролез через узкий полузаложенный прогал в небольшое помещение, Шиза стал так сильно заикаться, что даже не смог продолжить. Задышал часто, прижимая к груди найденную среди вороха трусов и лифаков Винни пачку бумаг:

– Т-т-там… в-в-в-в… висело… Она у-у-упала из к-к-к… и…

– Хорош, – перебил Хром. – Шкатулка, что ли, упала?

Шиза мрачно кивнул.

– И дальше что? Ты ее подобрал и открыл, да? – Тот кивнул снова. – И появилась Ольга. А что потом, как ты ушел? Что стало с камнем?

Теперь Шиза помотал головой отрицательно:

– Н-не п-помню. У н-нас п-потом правило появилось: что случилось в п-п-подвале, осталось в п-п-п… И никто туда б-больше не х-ходил и не т-трепался. Там все. Н-наверное.

Мозги у Хрома работали на полную – ведь чуйка молчала. Он не мог сам влезть в эти воспоминания, а потому ощущал себя беспомощным и тупым. И еще немного казалось, что словно примерял на себя шкуру отца, ну, в переносном смысле, само собой. После его смерти мать всю эту полицейскую тему не выносила, терпела только навещавшего их дядю Лешу, а вот мелкий Вася Хромов сутками после уроков торчал у телика за сериалами про следаков, пока взрослые были на работе. Сейчас в нем даже словно взыграли тот же азарт и здоровое живое любопытство.

– «Там» – это где?

Шиза нахмурил брови:

– На Ог-гарева. У нас инкуб-батор там раньше был. П-потом переселили, здание-то авар-рийное… – помолчав буквально секунду, он вдруг снова громко выругался и полетел к лестнице, а оттуда по ступенькам вниз.

Хром, конечно, почесал за дылдой и его импровизированной экскурсией по тем частям дома, в которых он не успел побывать в свои прошлые визиты.

В просторной комнате, больше напоминавшей кабинет, царил полумрак, и даже когда Шиза спешно хлопнул ладонью по выключателю, свет показался Хрому очень тусклым и неживым, в отличие от яркой полоски дневного, бившего из-за плотных штор. Снова появилось ощущение присутствия, какое Хром испытал тогда, в туалете бизнес-центра, только теперь белые рубашки и уколы легкой боли едва улавливались, как полузабытый сон. Все в комнате казалось нетронутым, но Шиза почему-то решил, что Дипломат – а здесь точно был именно он – забрал часть своих вещей. «И, походу, все за собой отдраил», – хмыкнул себе под нос Хром – до того идеальной казалась эта спальня по сравнению с Шизовой. Впрочем, свой гигантский комп, которому бы позавидовали в НАСА, тот оставил – судя по всему, там не имелось ничего особо ценного, или Дипломат решил, что никто сюда в ближайшее время точно не сунется. «А Шиза взял вот и сунулся». Хром снова хмыкнул, отмечая, что даже собственные кореша не могут угадать возможных действий дылды.

Окошко для ввода пароля на экране Шизу врасплох не застало, а вот неудачные попытки привели почти в бешенство.

– С-сука! Сменил пароль, г-гнида! – долбанул он кулаком по клаве.

Хром хотел уж было напрячься и попытаться «считать» с нее пароль – однажды сработало, когда нашел на улице чужой телефон, – но Шиза бросил это дело, со злостью выключил системник и достал свой раздолбанный смарт.

– Ща так н-найду. – Он листал Ютьюб, поясняя: – Угад-дай с одного р-раза, Вася, кто наш инкуб-батор купил недавно?

Это, конечно, был риторический вопрос – Хром и так знал кто. Сам же на сделку картишки и раскладывал, когда Шахтер припер от своего главаря ту шкатулку. Там же еще при строительных работах…

«Страшная трагедия произошла при сносе старого здания на улице Огарева – под завалами обрушившегося этажа оказалось семь тел. К сожалению, никто из пострадавших не выжил. Новый владелец участка, предприниматель Игнат Сократович Шибанов, утверждает, что снос проводился по всем правилам. Следов нарушений на месте происшествия следственной группой не обнаружено».

«А как же, – фыркнул Хром, – нарушения эти по-любому ведь осели в карманах чинуш». Развернув видео экраном к нему, Шиза сказал, что, когда Дипломат свалил, оставив Антошку прикрывать себя, на его компе в истории браузера последним было именно это.

– И че он вообще к нему один поперся? – не вдуплял Хром.

– Дип, п-походу, ть-теперь думает, этой гниде я нужен. Сложил д-два плюс д-д-дыва. Погеройствовать решил. Договориться, х-хер его знает. Эти с-суки п-пятерых из нас вальнули, – процедил Шиза со вздохом. – С-семерых уже, п-получается.

Как странно, подумалось Хрому. В новостях тоже насчитали семь рабочих, но в памяти у него о том сюжете отложилось, будто погибших было пятеро. Да и ковер ему столько же предсказал. Он почесал затылок и признался:

– Мутки какие-то. Ковер мне пятерых показывал, когда это случилось.

Шиза с сомнением в голосе спросил, не врет ли ковер, и, заглянув Хрому за спину, кивнул:

– П-понял. Ковер не в-врет.

– Значит, два лишних.

И Хром даже догадывался, кто они. Но озвучить свои догадки не успел – как раз в этот момент громко хлопнула входная дверь, и Шиза, резко выдернув ствол из кобуры, приложил его к губам со своим уже фирменным: «Тсс», – подмигнул Хрому и притаился за дверью.

Вошедший сильно палился, топая, как у себя дома. Шиза, дождавшись, когда шаги отдалятся, приоткрыл дверь комнаты и заглянул через щель в холл, выставив пушку перед собой, но Хром тут же положил на нее руку, слегка надавив пальцами, и сказал:

– Свои.

Затем прочистил горло, привлекая внимание Бабая, но все равно чуть не словил консервной банкой в табло.

– Белоснежка! – удивленно вскрикнул тот, расплываясь в кривой улыбке. – А ты…

Шиза молниеносно подлетел к нему, схватил за грудки и грохнул об стену.

– Хрен т-ты с-самовыписался?!

Бабай растерянно захлопал глазами:

– Да я же, это самое, как в себя пришел, торчал там полдня, а потом увидел в окно мутных типов и свалил!

– А чё с-сюда приперся, па-а-азвонил бы д-для начала!

– На что тебе звонить? На тапочек?! У меня мобила тут осталась и шмотки мне нужны… и вообще… – едва шмыгнув носом, Бабай вдруг оказался в мертвой хватке, когда Шиза притянул его к себе за затылок и агрессивно обнял. – Ай, плечо.

Хром наблюдал за этим почти семейным воссоединением с каким-то странным чувством радости и облегчения. Бабай, и так мелкий, растерянно болтался в крепких объятиях своего старшого и выглядел совсем зеленым в явно чужих и стыренных шмотках на пару размеров больше собственного. Его лицо быстро порозовело от радости, стоило Шизе заявить, что с Антохой, который до сих пор лежал в коме, все будет отлично.

– Вася м-мне п-пообещал, – заверил он, и Хром снова словил полегчавшей было душой тяжелый булыжник сожалений.

– Да не парься, Тоха для них не вариант, это ж только Хром у нас в курсах, что он поправится! А шантажировать нас чуваком в коме? Ну я хэ-зэ. С ним же даже не побазаришь, – мрачно усмехнулся в ответ Бабай. – И вообще, походу, эти твари уже знали, кто им нужен, когда сюда прикатили.

– Ну и кто им н-нужен? – с сомнением в голосе уточнил Шиза, и Бабай, вновь став еще мрачнее, тихо ответил:

– Ты.

Надгробия

Бабай, видимо, еще не рассказывал Шизе и Винни эту историю, потому что первые дни и сам провалялся почти в бессознанке под сильными дозами обезбола. «Ширнулся непредумышленно», – хмыкал он мрачно, когда вещал, как приехали двое на черном «гелике» и, не удовлетворившись манерами коней, стали шмалять из пушек направо и налево. Шиза, слушающий Бабая по дороге на дачу, негромко матерился и все сильнее сжимал руль побелевшими пальцами. Потом ехали молча, каждый в своих мыслях, – Хром ярко их словил от Бабая вместе с воспоминаниями о случившемся, и других вопросов не появилось.

Чтобы не лезть больше в чужие мозги, он сосредоточенно перебирал сложенные на коленях листки: ксерокопии, распечатки, старые фотокарточки и сканы. Во всех деталях рассмотрел мутную фотку группы исследователей на фоне гор, из которой выделил двоих: невысокого, но крепкого мужчину в пальто и щуплого дядьку с куцей бородкой рядом. Мужчина, что посолиднее, глядел прямо в камеру жестким, уверенным взглядом, а в руках держал ту самую белую резную шкатулку. Его хилый кореш был менее довольным и, кажется, фоткался только потому, что партия сказала – надо. Хром запомнил снимок и продолжил изучать другие. На одних мелькали типичные лица людей давно ушедшей эпохи, выстроившихся в ряд на фоне каких-то стендов, на других изображались старые дома, которых в Волгограде больше не существовало, на третьих – портреты. Затем Хром минут пять всматривался в круглое и чуть пухленькое девичье лицо, потом переводил взгляд на Шизу, сидевшего слева за рулем, и обратно. Наконец Шиза не выдержал и, покосившись на Хрома одними глазами, дернул подбородком:

– Чё, ты т-тоже?

– Что я «тоже»? – пробубнил в ответ Хром.

– Ну… д-думаешь об этом.

– Да о чем я, блин, думаю?!

Шиза вдавил педаль газа в пол, и машину дернуло так, что едва не занесло. Хром ждал какой-то издевки, но лицо у дылды сейчас было таким серьезным, хоть на доску почета вешай к этим профессорам со старых кадров.

– Что им Оля н-нужна, – наконец еле слышно ответил Шиза.

Бабай, словно собака, почуявшая смену настроения, заинтересованно просунулся между передних кресел.

– О! Красивая! Жаль, мертвая, – наивно вздохнул он и шепотом, дотянувшись до уха Хрома, спросил: – Слух, Белоснежка, чё он несет? Какая Оля? Вот эта? Она ж давно, поди, на кладбище.

Хром ждал, что Шиза огрызнется, но Бабай не дал на это времени, сразу перескочив на воспоминания о кладбище в Красноармейском и о том, как давным-давно шлялся там с беспризорниками. Настолько давно, что уже и не вспомнить когда, зато хорошо представлялись заросли крапивы, страшилки о ржавых гвоздях, от которых можно помереть, если поцарапаться, и история о родившей собаке – ее щенков пристраивали всей оравой. Воспоминания у Хрома были похожие, и порой ему казалось, что детство у них всех, выросших во дворе, было одно. Если бы не Дядька, кто знает, где сейчас находился бы Хром? Об этом он думал каждый раз, когда сравнивал себя с детдомовцами. Может, так и пошел бы по малолетке и не отличался бы сейчас от коней. Или еще хуже. То, что Бабай болтал, как баба с базара, действовало хорошо – ехать в гнетущем молчании с Шизой точно радости бы не доставило. Только под конец, когда свернули к дачам, Шиза проговорил раздельно, почти по словам:

– Завали с-свой ма-ардальник уже. Т-ты вообще лежать должен под ка-капельницей, а н-не языком трепать.

– Да нормально со мной все, Шиз, не гони! – возмутился Бабай. – Ну болит, чё теперь? На обезболе посижу, Винни уколы ширяет как боженька. И перевязывать умеет.

Хром не стал интересоваться, откуда у Винни такие навыки, и так ясно. Вообще, конечно, не женщина, а мечта – и красивая, и умная, и готовить умеет, и огнестрел перевяжет. Что ж ей в жизни так не везет-то?

– Ничего себе, это откуда такую красоту к нам занесло? – фыркнула она, увидев, как Хром входит в двери в будто приросшей уже к нему шубе. – Себе решил оставить? А где моя…

Хром швырнул ей свернутую в комок футболку с «Барби», и Винни цокнула, но вскоре уже с визгом то ли радости, то ли возмущения, неслась к выходу – Бабай не успел и шага сделать за порог, как она принялась его тискать. Следующие минут пятнадцать тот выслушивал ее гневную речь и запугивания заражением крови, лихорадкой и смертью в муках, а после, когда выговорилась, Винни потянула его на кухню:

– Пошли, мелкий. Накормлю тебя. И вы, оба-два, тоже пошли.

Пока на столе расставлялась посуда, Хром стоял у раковины и ожидал своей очереди вымыть руки – прям детский лагерь какой-то. Шиза, который сворачивал башку крану, чуть склонил голову и слегка дернул подбородком вверх, мол, есть вопросы? Хром указал глазами на Винни, и он замотал головой в ответ. Видимо, историю с фото и Дипломатом решил оставить на потом.

– О, жратва нормальная! – раздался за спиной искренне восторженный голос Бабая, и Хром глянул на огромный глиняный горшок у Винни в руках.

– Нашла среди сковородок, запекла в духовке картошку с мясом, – сказала она, опуская его на стол. – Там еще вафельница старая, тяжелая такая, хочу потом сделать тесто и попробовать вафли. Все равно тут больше нечем заняться, инета почти нет.

– Т-только не забудь, как в т-тот раз на днюху Ант-т-тохи. Без… – начал Шиза, придвигая стул, и Хром закончил за него:

– …Меда, потому что у тебя на него аллергия.

Винни подняла бровь:

– Ого, а вы прям еще больше сдружились, пока я спала, да?

– Сдружились? – оживился Бабай, но Шиза недовольно хмыкнул:

– Забей. П-просто кое-кто любит совать свой… н-нос везде. К-который я об-бещал а-а-аткусить.

Несмотря на показной пофигизм, он выглядел озадаченным – само собой, не мог знать точно, про что еще Хром говорил с Ольгой. Хром рассказал ему все, это так, но вот такие незначительные подробности в виде диалога по душам опустил, и Шизу это должно было подбешивать. Ничего, пускай – это его нормальное состояние, ему полезно.

Винни надолго заняла его расспросами про мастерские, Бабай в разговоре не участвовал, потому что ел с причмокиванием, облизывая пальцы, будто сидел на голодном пайке месяц до этого дня. Хром ел молча, как всегда, только слушал и скрипел по банке грибами, доставая их вилкой. Время от времени поглядывал на Шизу – все время казалось, что он сейчас вдруг улыбнется, как Ольга. В моменты, когда в теле была она, в этой улыбке появлялась ямочка на щеке, и это было странно и… мило. Когда же улыбался Шиза, становилось жутко и наверняка, если бы Хром увидел его оскал в переулке под фонарем с тем самым: «Слышь, друг…», – у него бы прополз холодок по хребту до самой жопы.

После обеда все разбрелись по своим делам: Винни с Бабаем – искать в аптечках все, что может ему пригодиться, Хром – мыть посуду, потому что сам вызвался, а Шиза во двор, к бане – звонить. Он не сказал никому зачем, но по лицу Винни стало ясно и так. Пора было окончательно прощаться с прежней жизнью, Толяном и Лешим. Когда Шиза вернулся, на его скулах играли желваки.

– Завтра в д-двенадцать, – известил он тихо, проходя мимо кухни, и Хром со вздохом поставил вымытую чашку на полку.

Вместе с точным временем похорон он принес в дом гнетущее ощущение, поэтому вечер и ночь провели в таком же состоянии, хотя Бабай предлагал поиграть во что-нибудь. Однако его легкое настроение тоже скоро иссякло, потому что его сложило, когда перестали действовать обезболы, и Винни с видом покорности судьбе выдавила на его ладонь две таблетки из упаковки и ушла за стаканом воды. Спал Бабай на диване, причем сном это было сложно назвать, скорее забытьем со скулежом и ворчанием. Пока не нашел удобную позу, чтоб не ныл бок. А Хром все это время смотрел в темноте на Шизу, который делил с Бабаем диван, и знал, что тот не спит. Ждал, когда пошевелится наконец, потому что такая полная безжизненность со стороны дылды выглядела пугающей. Он так и не шевельнулся, и Хром вырубился.

Утром Винни вышла с замазанными чем-то, в чем Хром не разбирался, кругами под глазами – точно ревела всю ночь втихую, но сейчас была как всегда собранной и помогла Бабаю одеться, хотя тот сопротивлялся. Потом был завтрак, как ритуал, потому что жрать никто, кроме Хрома, не хотел, но Шиза всех заставил, а после молча ехали до кладбища, у ворот которого Хром, сам не зная, зачем вообще поперся туда, сказал:

– Дальше вы сами. Я к могилам не пойду.

– Пок-койников не любишь? – спросил Шиза.

– Кладбища не люблю.

Он вышел из машины, и остальные поехали дальше по расчищенной от ночного снега дороге. В глубоком детстве Хром, как и Бабай, любил таскаться по таким местам, где можно было найти много интересного, а пацаны постарше даже имели свой небольшой бизнес, собирая свежие цветы с могилок и продавая их потом вечерами у гастрономов. Конечно, продавать самим было палевно, поэтому в «дело» приходилось брать бабку одного из старших, за процент, естественно. Она толкала букеты со словами: «Милок, купи цвяты», – всем подпитым мужикам в округе, и в целом навар получался неплохой. Пацанам на чипсы и газировку хватало с головой.

Но после того случая с больницей, когда Хром еле выкарабкался, кладбища для него стали слишком тихим местом. Если, находясь среди людей, он чувствовал себя нормально, привычно, вполне спокойно, соприкасаясь с обрывками их мыслей и впечатлений, то здесь он был словно в комнате с полной звукоизоляцией. Тихо до той степени, что начинаешь беспокоиться, не оглох ли.

– Здоров, мужики, – произнес Хром, подходя к компании в зимних спецовках, – могильщики, кто ж еще, – которая курила у одной из построек у ограждения. – Огонька дадите? Зажигалку найти не могу.

– Угу, – кивнул один из них, вытаскивая спички. – Только сам, а то у меня руки задубели, все утро землю долбили промерзлую. А еще эти, мажоры, потом мне: «Там водка осталась, допей». Я что, сука-нах, на алкаша похож? Водка да водка, хоть бы раз просто бабок, сука-нах, дали.

– Да я тоже водку не жалую, дурнею от нее, – согласился Хром. Денег он не брал за свои особые услуги принципиально, и с простыми работягами этим, само собой, делиться не следовало, но в мертвецкой тишине хотелось потрещать с живыми лишь бы о чем-нибудь. – Вот пивка – другой разговор.

– Ага. Особенно после смены, – поддакнул тот.

Мужику же явно хотелось выговориться кому-то, кто еще не слышал его истории, потому как его товарищи трещали о своем. Так, Хром стоял с ним минут пятнадцать, слушая еще историю про жену местного авторитета, которая прыгала в могилу и просила закопать ее вместе с мужем, а через неделю вышла замуж за другого авторитета.

– Во, еще одни! Вот как застрянут в рядах, кто будет вытаскивать? Понакупят, сука-нах, зарубежного автопрома, – мужик кивнул Хрому за спину, и он, не оборачиваясь, знал, что мимо проезжает черный «гелик». Собрат первого, чьи сгоревшие останки похоронены под снегом за городом.

Хром пожал руку мужику, который очень не любил предложений допить водку, отошел от компании и набрал Шизу, наблюдая, как черный «гелик» тормознулся возле огромной карты участков, постоял с минуту и почти бесшумно покатился дальше. Дылда не ответил, пришлось звонить Винни.

– Быстро сваливайте все оттуда, – сказал Хром, оборвав ее на всхлипе. – К вам едут. Я вас сам найду.

– Поняла, – отозвалась девчонка, а Хром, снова вернувшись к мужикам, кивнул одному в сторону, тому самому, с кем трепался, и ловко пихнул в карман спецовки два косаря:

– Братан, очень надо, одолжи свою «буханку» на пару часиков, она ж тебе все равно не нужна пока?

– А как ты понял…

– Очень надо, братан. Дай ключи, будь другом, а?

Заполучив необходимое, Хром прыгнул за руль ржавого доисторического монстра, на котором могильщики передвигались по территории от места до места, и направился по тому же пути, куда уехал «гелик», но на развилке свернул в сторону старого сектора, там, где уже не закапывали. Уже по привычке «настроившись» на Шизу и его биполярную внутреннюю Ольгу, Хром знал, на каком повороте крутить руль, даже без карты. Чуйка вела в самую, судя по виду, заполненную часть кладбища, мимо одинаковых рядов пестрых могил, где уже не было места новым. Если не считать рва с отказниками, которых собирали неделями для одной братской могилы. Собственно, именно там, недалеко от вырытой заранее, с осени, траншеи, Хром остановился. Прошел пару шагов в сторону жидкой рощицы, прислушался к ощущениям, и коротко свистнул.

– Хром! – позвала Винни, появившаяся из-за дерева справа. Выглянула и стояла почему-то, явно ожидая, что он подойдет ближе. Когда он догадался сделать это, она схватила его за локоть и потащила к серым перекошенным надгробиям. – У нас ЧП. У Шизы опять приход. Я его поднять не могу, а Бабаю нельзя, вдруг рана откроется.

– В обморок хлопнулся? – спросил Хром, и Винни кивнула: – Там, где Толяна и Лешего…

– Нет, ты чё. Как бы я его сюда дотащила? Тут свалился. Посмотрел вон туда, потом резко – бац! И все.

Шиза лежал на спине среди покосившихся и ушедших в землю надгробий. Одно из них было с едва различимой надписью «Николай Пряхин» и годом смерти – неожиданно восьмидесятилетней давности, хотя могила на вид выглядела свежей. Вторая рядом была вообще безымянная, но с тем же годом, и от нее вдруг повеяло чем-то знакомым, Хрому даже почудилось, как где-то далеко, сквозь толщу лет и воспоминаний, щелкает крышка патефона.

– Что ж ты проблемный такой, Максим, – крякнул Хром, приподнимая дылду и закидывая на плечо. Не пушинка, но до машины кое-как донесет. – Давайте за мной, быстрее. Стой, а ты куда?

Бабай, дернувшийся в сторону, оглянулся:

– Если эти мрази тут, то их надо отвлечь.

– Ты в страховку не вписан, дебил, а у тебя еще и условка за угон! Ты совсем?! – в голосе Винни появились истеричные нотки. – Если эти уроды не догонят, то дэпсы тормознут на посту, и все – раскатают. А ты со своей дыркой в плече…

– Не тормознут, – твердо сказал Бабай. – Валите, я вам позвоню.

Винни замерла, не зная, сорваться за ним или за Хромом, но Хром помог ей определиться, подцепив рукой за капюшон куртки.

– Как они нас нашли, на фиг? – спотыкаясь в снегу, спросила она, и Хром лишь сжал зубы и прибавил шагу. Была у него одна догадка, но верить в нее не хотелось.

* * *

Хром нарезал который виток по колее вокруг храма и наконец, дождавшись подъехавший, судя по всему, на отпевание катафалк, парканул свое временное корыто аккурат за этим, по иронии тоже черным и высоким «мерсом», но не «геликом», а микроавтобусом. Шиза в себя так и не приходил, что было странно. Винни держала его за плечи, привалив головой к своему плечу, и со стороны казалось, что дылда, скрючившийся на заднем сиденье в три погибели, просто уснул. Двигатель решено было не глушить, чтобы не задубеть в этом аквариуме и не тратить потом снова драгоценные минуты на его прогрев. Так они и сидели молча, под приглушенное: «Ныне и присно, и во ве-е-еки веко-о-ов», – доносившееся из храма. Вот за такие штуки Хром и не любил кладбища. Здесь либо мертвая тишина, либо поет один голос, а в голове дребезжат сотни. Как бы ни хотелось, но и среди могил пришлось поездить, и на чужих похоронах побывать. Даже показалось, что воздух вдруг стал тяжелый, душный, и ладаном облепило со всех сторон, будто батюшка размахивал своим звонким кадилом прямо под носом у Хрома. Но он держался, потому что нужно было ждать другого дребезжания – Винни каждую минуту то нажимала на экран своего смарта, не давая потухнуть, то теребила кулончик-сердечко, вытащив из-под куртки цепочку и нервно прикладывая к бледным губам. Хрому, конечно, удобнее было зацепиться за это или еще что-то одно, чем постоянно отвлекаться на чужие прилетавшие из церкви разношерстные страдания и свою начавшую уже гудеть голову. Но лезть в душу девчонке именно сейчас казалось невежливым, а потому Хром в итоге отвернулся и глядел на подъездную. Как оказалось, не зря.

– Шухер! – скомандовал он, и они с Винни одновременно нырнули вниз, припав к сиденьям.

Черный «гелик», развернувшись, внаглую подкатил к самой лестнице и выплюнул из своих недр знакомого Хрому человечка.

– Шахтер, сука, – пробормотал Хром, и Винни спустилась еще ниже.

– Чё им надо-то от нас, – зло процедила она, и Хром едва не проговорился. Но Шизу сдавать не стал – уговор есть уговор.

Тем временем Шахтер, сверкая лысиной на морозе, перекрестился, зашел внутрь храма и через пару минут вышел обратно с недовольной мордой, огляделся и хотел было двинуть в их сторону, но вдруг выхватил из кармана телефон и уставился на экран. Хром из полулежачего положения видел плохо, половину обзора закрывал «мерс»-катафалк, и что могло случиться через мгновение – оставалось только гадать. Если бы еще его чуйку не глушили скорбящие и Винни до кучи.

– Видишь чего-нибудь? – шепнула она хрипло, имя в виду, походу, все сразу. – Главное, чтоб с тыла не подошли…

Хрому вдруг захотелось неуместно пошутить про тылы, но «гелик» наконец сверкнул блестящим бампером, отъезжая, а у Винни наконец завибрировал телефон. Из динамика – даже ухо не нужно было прикладывать – заорал взбудораженный Бабай:

– Сели на хвост! Тапку в пол!

По салону «корыта» разлилось (в фигуральном, конечно, смысле) большое облегчение. Тревожно было лишь за Бабая, но Хром почему-то чувствовал уверенность, что тот будет в порядке, если верить Марку Твену и гаданию с Шизой после бани.

По дороге к воротам он, вместо Бабая, бросившего трубку, выслушал от Винни все нравоучения и возмущения, понимая, что так на девчонке сказывается стресс, а через пятнадцать минут они уже вдвоем запихивали тело Шизы в такси. Пока Хром рассчитывался с хозяином драндулета – пришлось накинуть еще косарь, – Винни поясняла водителю такси за полудохлого дылду:

– Ему плохо стало. От горя, – и, в общем-то, не соврала.

Только, конечно, как понял Хром, плохо стало не совсем Шизе, а больше Ольге: столько переживаний двух людей слишком много для одного тела. Особенно когда твое новое тело после похорон друзей вдруг видит и собственную могилу рядом с могилой твоего жениха.

Выбора нет

Как только Хром не надорвался, таская дылду туда-сюда из одной тачки в другую и позже, неясно. Наверное, на адреналине не чувствовал усталости, тем более все внимание на себя перетянула Винни. Во дворе перед крыльцом она уже умудрилась протоптать такие дорожки в ожидании звонка от Бабая, что и лопатой махать не нужно. Хром, оставив дылду на диване, налил две кружки горячего чая, наболтал туда сладкого смородинового варенья, тоже из запасов золотой Богдашиной тещи, и вышел в сумерки. На кладбище они телепались часа три точно, а потом еще ехали на такси на противоположную окраину города и в дачный поселок вернулись уже почти под вечер.

– Чего вот он не звонит, – всхлипнула девчонка, отхлебнув из чашки. Хром почувствовал: еще немного, и оттает снежная принцесса, а из глаз точно польется. Поэтому все же позволил себе фамильярный жест, натянул ей капюшон до самого носа и прихлопнул сверху ладонью:

– Не парься, малая. Этот причешет скоро. Другой вопрос, что нам с Максом теперь делать…

– И что же с-со мной д-делать, а, Вася?

Они одновременно обернулись на голос. Дылда стоял на крыльце, попивая чай из чашки, которую Хром наливал для себя, и всем своим видом молча орал о том, как он сильно недоволен. Даже уже привычный оскал на мордальнике – и тот отсутствовал, только под челкой меж бровей залегла глубокая складка. Винни с облегчением выдохнула:

– Шиз! Ты как, нормально?

– Я? – усмехнулся тот мрачно. – Т-ты лучше у эт-того сп-п-проси… на-а-армальный ли он.

Винни озадаченно уставилась на дылду, Хром тоже не вдуплял, в чем, собственно, предъява. Слишком неаккуратно таскал на хребтине? Вроде даже башкой об углы ни разу не приложил.

– Чё в-вылупились. – Шиза, завладев всем вниманием, почесал висок зажатой в руке пушкой, потом медленно сделал еще глоток из чашки в другой руке, похвалил вкусный чай и продолжил: – Д-давай, Винничка, сп-проси у н-нашего Васи, какого х… кхм…

Тут дылда закашлялся, выдул весь чай до дна и лениво, примеряясь, наставил дуло на Хрома. «Ну вот опять», – подумалось Хрому. Он тоже устал, как псина, и в эти его игры в «у кого ствол больше» играть ох как не хотел. Знал откуда-то, что дылда не выстрелит, – не чуйкой, а просто по-человечески знал. Видимо, для него это был чуть ли не единственный способ задать больной вопрос, и Хром, в два шага оказавшись у крыльца, подставил лоб под пушку, глядя снизу вверх прямо в его злые глаза, а затем устало попросил:

– Ну говори уже быстрее, а то я с ног валюсь.

Дылда, конечно, прифигел. Снова на его лице заиграли желваки, и Хром отметил, какие у него бледные и будто впалые щеки. Винни с таким же вымотанным видом, назвав дебилами, направилась мимо них обратно в дом. Но когда поравнялась с Шизой на пороге, тот наконец сказал то, что, судя по всему, вертел в своей шизанутой башке.

– Ты же в ку-ку-курсе, что н-наш Вася – та еще к-крыса?

Винни замерла на месте, чуть не выронив чашку:

– Ты о чем? Вообще, что ли?

– Ну с-сама под-думай… Как эти гниды нас н-на к-кладбище нашли? Вася и сдал.

– Извини меня, Шиз, но ты сейчас вот совсем не прав. Он нас предупредил, он за нами приехал, потом тебя таскал, пока ты… Кстати, не хочешь объяснить, что это было?

Последние слова она уже говорила на десяток децибел выше, и Шиза закатил глаза:

– Нет, не х-хочу! А вот Вася, походу, хочет б-бабла побольше срубить. Где т-твой телефон, д-давай сюд-да!

– Я его еще в такси вырубил, – отозвался молчавший все это время Хром. – Походу, нет у меня больше Дядьки. Но это моя забота, не ваша. А вот у тебя чё стряслось, не с той Ольги встал, что ли? Мож, наедине поговорим? А, Максимка… – от этого имени, произнесенного такой интонацией, как Хром запомнил от Ольги, Шиза дернулся, и уголок его губ вдруг пополз вниз. Но пушку все равно вдавил Хрому в лоб еще сильнее.

– Шиз, ну ты чего, он же наш друг! – попыталась вмешаться Винни, но тот лишь отпихнул ее.

– Т-таких д-друзей з-за хвост и в му-музей. В одну ви-итрину с Дипломатом.

– Музея нет, – усмехнулся Хром мрачно, – но есть баня. Пошли, перетрем твои вопросики.

В предбаннике стояли дубак и полумрак, но отчего-то Хром расслабился. Ему не хотелось вмешивать Винни, потому что разговаривать он собрался совсем не о том, кто крыса, а обещание нарушать не планировал. Если только Шизу не убедить открыть правду своим товарищам самому.

– Ты отъехал сам знаешь где.

– Д-да? А ты п-прям знаешь! – дуло снова стукнулось в лоб.

– Ее вместе с женихом там закопали недавно. Месяца два назад. Как раз после сноса вашего «инкубатора». В прошлый раз, когда ты с ней столкнулся, ты стал таким.

– К-каким? – в полутьме к Шизе вернулся прежний оскал, и в отблеске фонаря, светившего в окно, это выглядело жутковато.

– Таким поехавшим.

Хром говорил как есть, все ж нормальным дылду назвать язык не поворачивался.

– Ха-ха! Н-неправильно, В-Вася! – засмеялся вдруг Шиза. Это был громкий, истеричный хохот, от которого по спине бежали мурашки и закладывало уши в маленьком помещении. Смеялся дылда до тех пор, пока из глаз у него не потекло, и, утирая слезы пушкой и пальцем, все еще лежавшим на курке, тихо добавил: – П-поех-хавшим я был к-как раз д-до.

Он устало опустился на топчан, достал пачку и закурил. Огонек от частых тяг почти не гас. Хром тоже выдернул сижку из той же пачки и щелкнул Антошиной зажигалкой. Посидел с пару минут в тишине, пока не почувствовал, что дылда подуспокоился.

– Ну, чё случилось?

Он догадывался, какой будет ответ, но все равно хотел, чтобы Шиза сам рассказал. По глубине трындеца настроение у него сейчас было такое, как в ту ночь в поле с горящей тачкой, если не хуже. Хром даже не сразу расслышал его бормотание.

– Оля п-пропала.

– Чё?

– Чё-чё! Через п-плечо. Н-нету ее! Нету, блин, ее вот тут нету, сука!..

Он вдруг потянул себя за волосы, уронив голову на колени, и затрясся, едва не подпалив патлы. Хром спешно убрал бычок из его пальцев, затушил свой. Нужно было что-то с этим решать, дальше тянуть смысла нет. То, когда их срисуют на даче, лишь вопрос времени.

– Да там она, просто в этом, как его… астральном обмороке.

– Т-ты дебил, что ли?

– Ты в обмороке был – и она тоже. Очухается, будет как новенькая. Так что это ты тут дебил, – огрызнулся Хром. – Иди своим телепузикам расскажи уже все, а то они сейчас тут дыру в двери просверлят. А потом будем думать, чё дальше делаем.

И, словно в подтверждение своих слов, Хром быстро поднялся, толкнул дверь наружу, и Бабай с громким: «Ай!» – свалился на снег. Через пару мгновений из бани вышел и Шиза, во вполне приемлемом состоянии.

– А ч-чего это т-ты тут раскомандовался, не п-пойму?

Он несильно пихнул Хрома в плечо, убрал ствол за пояс и помог Бабаю подняться. Тот долго и виновато извинялся за профуканную тачку, которую бросил в центре. А за то, что уши грел, конечно, извиняться нужным не посчитал.

– Я сначала оторвался, затерялся в городе. Потом в кафехе напротив торчал, наблюдал, короче. «Гелик» подкатил минут через пять, прикинь.

– Маячок нацепили, пока вы прятались, – предположил Хром. – Я Шахтера видел, он по своему смартфону что-то смотрел, когда нас чуть не принял.

– Вот мудила! Шиз, реально, сорян за тачку. Там штрафов за превышение, это, ну, может, парочка будет.

– П-похеру, – махнул рукой Шиза. Потеребил Бабая за шкерик, как кота, и потащился обратно к дому. – Двигайте. Б-базар есть.

Собрались в большой комнате – Шиза сел в кресло, Винни залезла на диван, к стене, вытянув ноги в вязаных полосатых носках, Бабай с Хромом уместились с краю. Если не считать пыхтевшей печки, свет горел только в сенях: Шиза сказал не включать в комнате, потому что у него болит башка и от света она просто трескается, но Хром ему, конечно, не поверил. Инфа сотка, что Шизе очково было бы торчать под лампой, как на допросе, когда на него все смотрят, и рассказывать свою самую большую тайну. Поэтому он сидел в полумраке, рассказывая ее, и напоминал бы пионервожатую с фонариком у лица, если бы говорил зловещим, а не полупридушенным голосом. Поначалу, пока шло вступление к монологу в духе: «Базар серьезный, кто заржет – получит по тыкве», – Бабай ерзал рядом с Хромом, но получил от Винни тычок ногой в копчик и угомонился. Через несколько минут Хром, не видя его лица, мог точно сказать, что Бабай сидит с открытым ртом и выпученными глазами.

– Так это, типа… когда ты нормальный… это не ты? – воскликнул он после того, как Шиза замолчал.

– В с-смысле – н-нормальный?! – набычился Шиза, но Бабай заднюю тоже не врубил, слишком пораженный полученной инфой.

– Когда не рявкаешь ни на кого и глушитель на ствол не накручиваешь! Это не ты, да? Это она – Оля твоя?

– Выходит, что, когда ты мне комплименты делал, это не ты был? – Винни от возмущения быстро подползла к краю дивана, где сидел Бабай с открытым ртом. – Когда кофточку мне помог выбрать на Новый год? Когда…

– Какую, н-на хер, к-кофточку? – почти заорал Шиза. – Я р-разбираюсь, что ли, к-какая кофточка, у-у-у тебя их т-три шкафа!

Сунув пальцы в рот, Хром свистнул:

– Алло, господа психованные, давайте-ка потише.

На удивление команда подействовала успокаивающе.

– Да не м-мог я вам рассказать, п-поймите, – уже ровнее сказал Шиза, проводя рукой по затылку и приглаживая растрепавшиеся волосы. – Ситуевина т-такая, да, п-представьте, прихожу такой и г-говорю – ребята, у м-меня внутри б-ба-ба-баба. Шутки про, с-сука, с-страпон щас засуньте себе в то ж-же место. Малым был, б-боялся кому сказать, в п-психушке жратва хуже, чем в инк-к-кубаторе. Потом боялся, что па-а-атеряю а-авторитет – какой из м-меня крестный отец, если я сам, нах, себе запи-пи-писки пи-пишу?

– Так это твои трусы я тогда нашла в стиралке, – осенило Винни, и Хром почти хрюкнул от смеха. Видимо, тема трусов для Шизы, который застыл в кресле тенью Мефистофеля, никогда не теряла актуальности. – Помнишь, такие с банти…

– Это Оли, – холодно проговорил Шиза. – К-короче, за туеву х-хучу лет мы типа п-п-привыкли жить вместе. Она мне как с-сестра. И я д-думаю, что ищут ее. П-потому что она знает про т-ту шкат-т-тулку.

– Которую ты нашел в подвале нашего инкубатора? – Бабай снова заерзал. – Который выкупил и снес Сократович? И он же, получается, нашел в подвале остатки Ольги и еще чьи-то.

– Останки, – на автомате поправил Хром. – Николая Пряхина, на могиле же было написано. Ее жених. Нашел и прикопал с отказниками, как собак каких-то, чтобы шум не поднимать.

Шиза громко втянул носом воздух. Его этот факт, похоже, выбесил не меньше, чем Хрома.

– Вы не прикалываетесь? – Бабай вскочил и теперь вертел головой, глядя то на Хрома, то на своего помрачневшего командира. – То есть внутри у Шизы сидит какая-то древняя телка?

– Она не телка! – в один голос с Хромом произнес тот и пригрозил: – Еще р-раз вякнешь та-такое, волосы на жопе рвать б-будешь от сож-жаления.

– Стоп, стоп, стоп! – Винни тоже встала и сложила руки на груди. Хром с каким-то особым чувством умиления посмотрел на ее растянутые на пятках носки. У него могла бы быть сестра возраста этой девчонки. – Шиз, ты серьезно это все? У тебя не биполярочка? То есть у тебя внутри – две личности, да? Покажи!

– Как я это тебе па-а-акажу? Вывалю из шт-танов, как хрен? Не м-могу я сейчас. Она в этом… – Шиза глянул на Хрома, будто ища поддержки, и пощелкал пальцами. – В а-а-астральном обмороке. П-после того, как свою м-могилу увидела.

– То есть Сократович нашел камень, – продолжал рассуждать Бабай. – И к нему тоже прилипла чья-то душа? Николая этого?

– Нет, – сказал Хром, вспоминая свои ощущения от этого человека. – Что-то хуже. У него и своей души как будто не осталось.

В наступившей тишине стало слышно, как на улице за окном что-то упало – все вздрогнули, Шиза потянулся за стволом, но Хром всех успокоил:

– Снег.

Однако ощущение безопасности уже ушло, и поэтому Бабай перестал ухмыляться, а Винни сразу перешла к вопросам о том, как узнать, что именно видел Шиза тогда в подвале и как у него появилась Ольга, но тот, конечно, толком ничего не мог рассказать. Не больше, чем накануне Хрому. Ольгу спросить нельзя было тоже, а время работало на Сократовича, чьи шавки наверняка скоро будут и здесь. Общими усилиями и уже почти без ора все пришли к выводу, что надо узнать, зачем Сократовичу нужна Ольга. Что такого в ней особенного, что ради нее он валит столько народу? Хром понимал, даже несмотря на кажущуюся простоту, Ольга уже была особенной сама по себе. Просто знал, что такой человек, как она, не воткнет тебе нож в спину и не кинет своих даже за огромный откат.

– У Беса в Сызрани кореш раньше был, – сказал вдруг Бабай. – Помните Мохнатого? Который сейчас по два-два-восемь загремел. Так он тогда не курил, а бухал, удачно продал тачку битую и перекрашенную и пошел отмечать покупку на широкую ногу, ага. Прикол в том, что утром он вспомнил только то, что бухал, а куда бабки спрятал – хер. Дома все перерыл, ни хера. Вспомнить не может. А долю крыше отдать надо. Пошел к их местной там гипножабе, есть одна. Та его – хоба – в астрал, он и вспомнил, что бабло замотал в пакет, а пакет – в бачок унитаза, как в фильмах. Никогда бы не вспомнил по трезвяку, отвечаю.

– Т-ты серьезно, м-малой? – теперь была очередь Шизы удивляться. – Веришь в этот развод?

– Не развод. Она в натуре гипножаба, к ней весь город ходил! – оскорбился тот. – Надо, короче, к ней ехать. Она точно к тебе в башку залезет и все узнает! Все равно нам тут оставаться нельзя, надо из города валить.

– Н-надо, – вздохнул Шиза. – Дип на Козлах был. Вечером с сигналки с-снимали, звонили в диспетчерскую, чтобы отк-к-ключили, а через п-пять минут включили. Мы туда не п-приходили, значит, он. Адрес жабы?..

Бабай закивал с таким азартом, что у нормальных людей на его месте должна закружиться голова. «Сызрань так Сызрань», – подумалось Хрому, когда Винни, пошарившись на сайте, сообщила, что есть билеты на ночной поезд. Ему не особо нравилась идея с этой гипнобабой, тем более что наебщиков Хром вообще не переваривал, но пробить вариант стоило. Хотя бы потому, что он впервые в жизни не был до конца уверен в том, что сказал Шизе про астрал. Сам себя уже почти наебщиком чувствовал – и очень хотел доказать обратное. И не только. Где-то в глубине души не меньше дылды надеялся, что с Ольгой все в порядке. Что она еще вернется. Иначе у них не оставалось других козырей против большого дядьки со связями, и у самого Хрома, похоже, альтернативы тоже исчерпались.

Богданову дачу в ускоренном режиме привели в прежний вид и закрыли на ключ, который Хром спрятал под коврик у двери.

– Вы идите, я щас, – сказал он.

– Такси ждет пять минут, – кивнула Винни деловито, подхватывая синий мешок с мусором. – Мы пока до контейнера дочешем. Определяйся быстрее, с нами ты или сам по себе.

– Ага.

Шиза бросил напоследок взгляд, выражавший подозрение, но ушел вслед за Винни. Хром поправил за пазухой шкатулку с балериной, включил телефон и, игнорируя входящие сообщения, набрал Дядьку. На наезд про то, откуда люди на «геликах» узнали про похороны, тот отреагировал сразу:

– Ты чё, совсем попутал берега? Ты с кем связался в этот раз?

– С психом, цыганом и блондинкой в законе, – сказал Хром. – Много заплатили за то, чтоб ты меня сдал?

– С чего ты взял, что я тебя сдал?

Хром понизил голос. Он всегда так делал, когда злился, и вместе с ним под олимпийкой задрожал в шкатулке от негодования буфет.

– А откуда люди Шахтера узнали про кладбище, про похороны? Ты тех ребят оформлял, вот и скажи.

– Вася… Надо брать, пока не бьют. Выбора не было, – Дядька вздохнул, и Хром почувствовал, всего на миг, что тому не похеру, но это ощущение быстро ушло. – Ты какого хрена с ними вообще до сих пор трешься? Ты вообще головой думаешь? Как я тебя теперь отмажу? Понимаешь, что и меня подставил, и себя? Давай поступим так – ты помогаешь одному важному человеку…

– Не буду я никому помогать, – твердо ответил Хром. – Тем более этому мудаку Шибанову уж точно.

Теперь злился уже Дядька:

– Хочешь закончить как отец, несговорчивый ты наш?

– Я пока заканчивать не собираюсь. Благодарю за помощь. Бывай, Дядь.

Вытащив из телефона симку дрожащими пальцами, Хром забросил ее подальше в сугроб, телефон покрутил в руках, вернулся в дом и запихнул в старый ботинок на обувнице. До весны Богдан все равно не явится и разгребать хлам не будет.

– Ну что, оп-п-пределился? С нами? – спросил Шиза, ожидавший его у машины за воротами.

– У меня другого выбора и нет.

– Выбор есть всегда, Вася. П-просто ты еще не все варианты в-видел.

Хром хмыкнул. Только что он говорил о выборах с Дядькой, и на контрасте с его словами слова Шизы показались вдвойне любопытными. Если бы не быстрый хлопок по плечу, точнее по ковру, который явно нарисовал дылде что-то, когда тот на пару секунд задержался на Хроме взглядом, то могло бы показаться, что Шиза ему до сих пор не доверяет. Но Шиза понимающе опустил ладонь на плечо Хрома и кивнул. И это означало, что в его словах про выбор был еще один смысл. Только Хром допер уже позже, по пути на вокзал, и усмехнулся себе под нос – Шиза просто ни фига не умел говорить «спасибо».

– Дрочить долго будем? – прозвучал в открывшуюся дверцу голос Винни, и тот, не докурив, сел на переднее сиденье, а Хром, глянув через плечо на крышу Богдановой дачи, подумал, что еще не было в его жизни столько переездов, как за последний месяц.

Поезда-поезда-поезда

До отправления оставалось полчаса, но билеты брать не спешили. Нашли кругляк возле площади, и Хром, пока остальные затаривались хавлом, сел снаружи на дубовую от мороза лавку и вытащил карты. Не те, что дал когда-то Толян, а свои, родные, замусоленные. Карты, в отличие от лавки, не заледенели и в руках ощущались теплыми, будто живыми. Пока тасовал колоду, Хром успел подумать обо всем, что случилось с ним и с конями за такой короткий период, порадовался, что не оставил в хате буфет с ковром, немного поволновался за мать, но быстро успокоился – его бы дернуло тревогой, вдруг что. Но насчет поездки, точнее самого способа передвижения, оставались вопросики. Шайка Шизы сейчас слишком в афиге, чтобы думать о таком. А вот Хром после разговора с Дядькой все же успел задуматься, пока дремал в такси. И теперь, еще немного согрев в руках карты, настроился на тот разговор и задал свой вопрос, благо он был четче некуда. Ответ пришел, мягко говоря, почти шокирующий – такой Хрому за всю его жизнь не выпадал ни разу, если только память ему не изменяла.

– О! Три семеры, – хмыкнул из-за спины Бабай. – Это типа зашибись?

– Зашибись, – кивнул Хром.

– А на чё раскладывал?

– Не важно. Главное, что зашибись, в смысле, что не пришибут. Можно ехать.

Хром спрятал карты обратно в сумку. Если верить раскладу – а ответам колоды он верил всегда, как и своей чуйке, когда прилетало случайно, – Дядька до сих пор не объявил ни коней, ни его самого в розыск. Возможно, просто давал время. Чертыхнувшись, Хром быстро вытянул еще карту прямо из сумки – и та оказалась четвертой семеркой. Почувствовал, как отлегло и отпустило откуда-то из-под диафрагмы. Значит, можно не беспокоиться: судя по всему, Дядька не будет рисковать своей причастностью и ориентировки никуда не отправит. Жопу свою подставлять не хочет или все еще заботится, как может, о сыне своего напарника – хтонь знает. Хрому не хотелось больше об этом думать. Он бы теперь с удовольствием завалился на полку и продрых бы все эти четырнадцать часов до станции, но Шиза, как всегда, решил иначе.

Сначала непонятки возникли в здании вокзала, когда Бабай вдруг дернулся и, едва опустив сумку Винни на ленту досмотра, в последний момент забрал ее и развернулся к выходу. Сделал огромные глаза и громко, чтобы слышали охранники у рамок, выдал:

– Е-мое, футы-нуты! Я, это, бумагу туалетную забыл купить! Нам всем срочно надо по рулону, погнали, пока время есть!

Хром вопросительно посмотрел на Винни, но та лишь покрутила пальцем у виска. Снаружи, заныкавшись за торговую палатку, которая в такое время, понятное дело, уже ничем не торговала, Бабай огрызнулся, покрутив у виска в ответ:

– Сама такая. Чуть не попался с твоей сумкой, между прочим! Дошираки мы купили, а пушки куда деть – не придумали. В жопу мы их теперь, что ли, засунем?

– Т-тебе столько не в-влезет.

Шиза, видно, сильно устал, как и Хром, чтобы не заметить такой косяк. У мелкого же, несмотря на то что он гонял сегодня побольше остальных, дразня на красной «камрюхе» шахтерских долбонавтов, как быков – тряпкой, кажется, энергии при приближении к поездам только прибавилось.

– А сколько их у нас? – Бабай почесал голову, сдвинув шапку на затылок.

– Ну… Моя, у Винни «Г-глок» и у Васи с р-резиновыми п-пульками.

– Фигульками, – буркнул Хром. За всеми этими разговорами про Олю он совсем вылетел из реала. А в реале волынами лучше не светить, даже если у некоторых есть лицуха. Но вот у дылды со справочкой лицухи не могло быть стопудово. Поэтому быстрым шагом Хром направился обратно к кругляку, где имелись удобные для этих целей шкафчики хранения, махнув рукой остальным: – Идемте, чё. Буду фокусы показывать.

* * *

Бабай был на измене до тех пор, пока не завалились в нужное купе с подозрительно бодрой для такого времени суток проводницей, смотревшей на их компаху с таким же подозрением, с каким чуть раньше сам Бабай вместе с Винни косился на Хрома. Само собой, в магазине они не стали озвучивать свои вопросы, зачем сумку, в которую всем пришлось скинуть стволы, Хром запихивает в шкафчик, прихлопнув сверху ладонью и шепнув пару ласковых буфету. Сделав быстрый круг среди полок, Хром вернулся обратно к ящику, встал так, чтобы спиной прикрыть камеру, сунул ключ с красной биркой в замок, открыл и явил прифигевшим зрителям пустоту. Вопросы посыпались было на улице, но быстро стало не до них, потому что до отправления оставалось пятнадцать минут, а Винни еще торопливо вбивала данные в заказ на сайте. Когда Хром диктовал ей свои, Шиза почему-то заржал.

– Т-так ты Хромов у н-нас… Я д-думал Хром – это потому что б-бледный, как м-моль!

– А я думал, Шиза – это потому что дурачок.

– П-а-ашел в сраку, Х-хромов…

– Вы потише можете? Я сейчас в твоей фамилии, Максим Геннадьевич, напишу вместо «дэ» букву «рэ», и ты никуда не поскачешь.

Шиза, насупившись, заткнул рот сигаретой, а Хром глянул в экран из-за плеча Винни и хрюкнул: понятно теперь, откуда у коней и прозвище, и название мастерских взялись. Максим Геннадьевич Лошадкин. Еще смешнее было бы, будь Бабай Бабаян, но нет, у того было что-то трудночитаемое, и Хром отвернулся к путям. Настоящее имя Винни ему не требовалось, и так знал уже – с разговорами о Сызрани и жившем там последние годы Бесе за этот час ее имя прилетело не единожды, сказанное ласково незнакомым голосом. Хром думал о Бесе тоже, как о самом первом из жмуров в этой заварухе, и все больше ловил себя на мысли, что скажи он про ту сделку Шахтеру другое, ничего бы не случилось. Ему вдруг, впервые за все эти сумасшедшие дни, стало до жути жаль пацанов. Запах от шпал, гул поездов и яркие прожекторы, прорезавшие черный воздух, радости не добавляли, наоборот, навевали тоску. Хром повернулся обратно, обвел глазами своих будущих попутчиков. Что им предстояло еще сделать, он понимал плохо, но твердо решил: делать что-то нужно. Он смотрел на Шизу, которого перекосило на морозе, на дерганого Бабая и задолбанную, как воспитательницу в яслях, Винни. Смотрел, как все трое пританцовывают от холода на пустом перроне, а проводница светит фонариком сначала в паспорта, а потом каждому в табло – как на допросе. И в первый раз за свои тридцать два года Хром подумал: если раньше жизнь почему-то считала, что он вне этой движухи – всегда знает все наперед, всегда все видит, – то теперь она почему-то решила, что он обязательно тоже должен поучаствовать. А могло ли быть иначе? Мог ли Хром повлиять на все, зная, что за чернота сидит в том мутном человеке, каким он впервые почувствовал Сократовича? И тот не купил бы аварийное здание на Огарева, не нашел бы в подвале тела с камнем, не стал бы искать Ольгу…

– Кстати! – Хром перебил Бабая, открывшего было рот, как только закрыли дверь купе. Ему тоже не понравилось, что под сиденьями с фирменной синей обивкой не оказалось типичных отделений под багаж – это значило, что сумки с пушками им не видать до гостиницы или другого шкафа, который Хрому сначала надо будет потрогать. А в плацкарте такие почти всегда имелись. Но башлял Шиза, и Винни выбрала купе, потому что из всего только там еще оставались четыре полки в одном отсеке, это раз. И два – им лишние уши сейчас были не слишком в тему. Хром откашлялся, привлекая внимание остальных, и пояснил: – Сократович не знает про Ольгу, ее отца и всю эту херобору с экспедицией. Он вообще, походу, ни хера не знает. Шахтер меня что просил, когда притаскивал шкатулку? Узнай, говорит, чья она. Потом в бизнес-центре тот уже сам, лично, ту же работенку предлагал – людей, мол, поищи мне, Вася.

– И ч-чё?

– Я тоже думаю, и чё? – нахмурилась Винни. Хром придвинулся ближе, опершись на столик, как раз в тот момент, когда поезд дернулся и за окном медленно поползло здание вокзала.

– И ничё, – буркнул Хром, снова опережая Бабая. – И нет, не можно. Даже не проси. Тырить еду из магазинов нехорошо.

– Да я бы знал, бич-пакеты бы не брал! Такой облом! – заныл он. – А тут еще и шкафов нету, как назло.

Шиза хохотнул, отметив особую любовь Бабая к шкафам, и щелкнул ему пальцами по лбу:

– Это спец-циально, чтобы ты не ты-ты-тырил ничего и Васю не п-подбивал. Ничё, мелкий. Ща В-Вася родит свою у-умную м-мысль, и мы пойдем б-бухать.

– В поезде запрещено бухать, – зевнула Винни, стаскивая ботинки и упирая ноги в сидушку напротив своей.

– Я с собой взял, – подмигнул Бабай заговорщицки. – Как будто нам кто-то может запретить.

Винни закатила глаза, бросив, что только с полицией им проблем сейчас и не хватало, на что Шиза примирительно махнул рукой:

– В в-вагоне-ресторане м-можно.

– Ты меня вообще не отражаешь? – завелся Хром. Он им про важные вещи, а они все о бухле. – Ты башкой своей попользоваться не хочешь?

– Угу, – буркнул Шиза. – На пол-литры. Думать б-будем завтра, понял? Сь-сегодня Толяна с Лешим п-поминаем. Т-ты, кстати, с нами, – он ткнул в Хрома пальцем и дернул подбородком в сторону Винни скорее вопросительно, чем утвердительно, но та уже намазалась хренью для губ и зачем-то разглядывала в маленькое зеркальце свои ресницы.

Хром, конечно, думал возразить, но решил смотреть по ситуации – жрать ведь хотелось тоже. Да и ребят проводить по-людски, чего днем не получилось. Повезло, что в ресторане народ в такое время уже не торчал. Лишь пара человек откуда-то приглушенно бубнили, точнее, в их голосах бубнил алкоголь.

– Мидий нет! – объявил Шиза, громко захлопнув меню у Хрома перед носом, и тот хмыкнул, однако очень быстро понял, что веселость дылды была больше показной. Как и гонор на перроне, когда Винни оформляла билеты.

Пока все ждали свои борщи и всякие закуски с нарезками из тех, что еще оставались в наличии, Хром согласился, что про Сократовича и всю эту хтонь лучше и правда побазарить с утра, на свежую голову. Вот только втридорога заказанная Шизой бутылка вискаря говорила о том, что утром голова вряд ли будет свежей.

По опыту Хром знал, что есть два типа людей в состоянии чертей: одним нужно искать приключений на свою пятую точку, детонирующую с любой не то что предъявы, а даже с простого «не так посмотрел»; другим требуются задушевные кухонные разговоры до утра в стиле «ты меня уважаешь». Вот Шиза как раз, походу, был из вторых. Он клевал колбасу с сыром и тут же шлифовал сверху вискарем, словно стремясь быстрее дойти до той кондиции, когда уже не стыдно и не стремно вывернуть наизнанку нутро во всех возможных смыслах. Первый раз Хром тоже выпил со всеми за ребят, не совсем разбираясь, что в таких случаях желать – земли пухом или уже царствия небесного. Спорить никто не стал, все желали разного и молча. Потом начались рассказы из детства – их Хром тоже только слушал, так как остальным надо было выговориться.

– А мы с Лехой, – вещал Бабай, – с Лешим то есть, даже и на поезде ни разу никуда не мотались. На тачке только, и то по области. И в Сызрань к Бесу.

– Когда это вы к нему успели? – вклинилась Винни. – Почему я не в курсе?

– А тебе на него на зэка охота было посмотреть?

– А может, и охота! – Винни хлопнула по столу пустым стаканом и отвернулась к окну. Бабай помолчал с минуту и тихо сказал.

– Это он просил, чтоб без тебя.

– Охренеть, – только и выдала та в ответ, а потом так же молча, как и дылда, принялась поглощать еду вперемешку с бухлом.

Дальше болтал один Бабай, и истории у него были на удивление забавные – если бы не ситуация, Хром точно бы поржал. Вспоминал, как по малолетке, еще в детдоме, собирали всей палатой на «сиськи», была там одна, за шоколадки и сижки и не такое показывала. Хрому про детдом слушать не хотелось, потому что куски воспоминаний оттуда, тем более про сиськи, – последнее, что он хотел бы случайно зацепить мозгом, и слава вискарю, Бабай быстро переключился на истории посвежее. Рассказывал, как Толян в мастерской нашел в тачке, пригнанной на детейлинг, котлету бабок и золотую печатку, перетрухал знатно, потому что машинка была типичной такой «бэхой», а прикатила ее в мастерскую блондиночка, с которой Толян до этого активно, но безуспешно флиртовал и краснел. Походу, даже после смерти Толяна некоторые не могли не обстебать эту тему.

– Кобелины вы, – фыркнула Винни. – Вам бы только яйца свои пристроить. Нет бы нормально там пообщаться, выслушать…

– А т-ты прям л-любишь, чтоб нормально, – глухо бросил Шиза, до этого лежавший почти что самой мордой в тарелке из-под борща.

– А ты прям знаешь, что я люблю!

– Знаю! – Шиза выпрямился.

– Да ты даже мои футболки от своих не отличаешь! И как я теперь пойму, кто из вас это был, когда говорил, как мне идет новая короткая стрижка? А? Ты или эта баба твоя?

Она вдруг судорожно вздохнула, и Хрому стало некомфортно. Он как раз сидел сбоку и чуть было не дернулся в порыве приобнять, но сразу же себя осадил. Шиза тем временем с виноватым лицом налил себе и Винни еще вискаря, подозвал официантку и попросил вторую бутылку. Дождался, когда она уйдет, затем залпом выпил свою порцию и сказал:

– Кукол с-собираешь этих своих р-розовых. Фильмы с Ки-Киану Ривзом. П-песни русский рок, З-земфиру там, ноешь и ноешь, зад-д-долбался тебе ее и-и-играть каждый раз. Печенье, блины люб-бительница т-тоже налепить, жри их п-потом трое суток. Мужиков только в-выбирать н-не умеешь, из всех всегда с-самого д-долбанутого…

– Вот это ты точно подметил, – фыркнула в ответ Винни.

Бабай, снова вспомнив Беса, хотел было что-то рассказать про их очередные приключения в юности, и Хром чувствовал нарастающую, как пропасть, неловкость, но Шиза всех перебил, видать, прорвало его.

– А если я ть-тебе сказал, что у меня внутри б-баба? Чё, все? Засохли п-помидоры? А она – тоже я. Мы оба, – он налил себе еще, несмотря на протесты Хрома, попытавшегося отобрать бутылку, и, понизив голос, дальше бубнил еле слышно: – А м-может, мы с ней од-дно целое и есть, м-может, вообще это я л-лишний и она лучше… Л-лучшая в-версия м-меня. И кофточку ть-тебе выберет, и п-прическу па-а-ахвалит.

– Мудила ты! – бросила Винни, вскакивая из-за стола, и Хром тоже поднялся, чтобы пропустить ее.

– Ага. Скажи мне что-то н-новое.

– Новое – я пока не знаю, кто ты для меня теперь. Все, я спать.

– Я провожу, – отозвался Хром и кивнул прикусившему язык Бабаю и не менее прифигевшему Шизе.

В одном из тамбуров, при переходе из вагона в вагон до своего, на сцепке между ними Винни вдруг остановилась, воровато оглянувшись на Хрома, и достала из-за уха припрятанную сижку. Он чиркнул зажигалкой, поднес ей прикурить, хотя все же был риск спалиться перед проводниками и словить штраф. До следующей станции оставалось еще часа полтора, и желание выйти подымить только усиливалось. Будто прочитав его мысли, Винни шмыгнула носом.

– Я быстро. Просто надо очень. Одну на двоих давай, – сделав пару тяг, протянула курево ему. Еще никогда Хром так шустро не курил, но зато обоим сразу заметно полегчало, и дальше они шатались по тамбуру чуть бодрее. Следующие слова Винни сказала, уже пикая ключом их купе и даже не оборачиваясь. – Решил подкатить, что ли? Ну давай, по-быстрому. Если очень надо.

Хром вздохнул:

– Я похож на того, кому очень надо и по-быстрому?

– Черт, прости. – Винни выругалась, опустилась на нижнюю полку, поймала пальцами цепочку с кулоном и поднесла к губам.

Хром сел рядом. У него таких проблем никогда не было – люди всегда воспринимались одновременно и знакомыми, и чужими. Та девчонка, которой он дарил похожую цацку в школьные годы, сама о ней мечтала, тайком заглядывалась на Хрома – он всегда чувствовал затылком, – и это желание он просто взял и исполнил, хотя тоже был по-своему заинтересован. Он долго не мог понять, делает ли он что-то потому, что сам хочет, или потому, что от него этого ждут. Вот и сейчас, рядом с Винни, он протянул руку и обхватил ее за хрупкие плечи, снова испытав похожее ощущение.

– А что внутри?

– Чего? – хрипло отозвалась Винни откуда-то из глубин Хромовой олимпийки, в которую уткнулась носом.

– Ну, внутри кулона. Он же открывается.

– А… – Она пошевелилась, положила металлическое сердечко на ладонь и повернула на тусклый свет. – Там его волосики, моего сына. У меня ничего больше нет, только это. Я, наверное, всю жизнь буду искать…

– Не будешь, – твердо сказал Хром. Его вдруг кольнуло странное ощущение, одновременно горькое и сладкое, будто в жизни Винни совсем скоро начнется новый этап. Будто ей тоже надо сжечь воображаемый черный «гелик», только не в поле, а где-то внутри себя.

– А, ты же все знаешь. Ну вот объясни тогда. Правильно Шиза сказал? Я всю жизнь выбираю самых недоступных мужиков и сохну по ним. А главный из них обо мне даже не догадывается. Что я вообще существую.

Хром успокаивающе погладил ее по спине:

– Не обещаю, но… Чем смогу…

– Спасибо. Бес писал мне где-то в начале сентября о том, что нашел какой-то след. А Шиза… – она вздохнула. – Он просто мудила. Как раз мой формат. Красивый, без тормозов и мудила. Которому на всех и на все плевать…

– Ты хоть сама-то так считаешь? – хмыкнул Хром. Похоже, Винни была пьянее, чем ему изначально казалось. – Или это в тебе вискарь плачет? Командир ваш, конечно, сложный, но я бы его мудаком не назвал. Вы с ним именно как одно целое. Он – голова, немного отбитая, правда. Вы – тело. Он без вас один не справится. Не говорил – ну боялся, понятное дело. Я про своих барабашек тоже не всем сразу рассказываю. Про ковер с буфетом – так вы вообще у меня первые.

Хром кивнул на шубу, висевшую на плечиках возле зеркальной двери: пятнистый мех на спинке превратился в узорчатый букет алых роз. Винни хихикнула, прикрыв икоту ладошкой.

– Капе-е-ец! А в рукавах у тебя что? Голуби? Ой, я пьяная, не слушай меня.

Она замолчала, будто прислушиваясь к мерному стуку колес и звону ложки в подстаканнике. Хрому нравилось молчать, но от выпитого его тоже слегка повело, и кое-что все-таки договорить требовалось.

– Ты представь, – продолжил он, – что у Макса такой же талисман есть, как у тебя. Только не снаружи, а внутри. Его особенная фигня, из-за которой для других он псих типа. А ты, своя, родная, ему в лицо сказала, что он такой тебе на хер не сдался.

– Да мы его любым… всегда… – начала было Винни, но внезапно отпихнула руку Хрома от себя и сдвинулась к окну, вытирая слегка влажные щеки. – Ты же знал, да? Ты сразу понял, что у него эта Ольга! Когда мы за Дипом ехали.

Пришлось кивнуть – врать Хром не любил, и девчонка посмотрела на него как на врага. Никакие курсы никаких психологов Вася Хромов не кончал, но и без них ситуевину видел, примерно как то маленькое блестящее сердечко на ладони, а потому все же позволил себе высказать еще кое-что, пока его окончательно не внесли в черный список.

– Просто подумай, точно ли этот Шиза твой, как ты говоришь, «формат», или, может, твой как раз тот, который умеет картошку чистить и кофточки выбирать?

Винни всхлипнула снова, но уже сквозь улыбку:

– Капец, еще бы пару рюмок, и я бы с тобой маник села обсуждать. Приехали, блин.

– Ну а чё, – крякнул Хром, по-дружески сгребая ее за плечи, – розовая херня с «Барби» у меня уже есть.

Он еще немного подержал девчонку в объятиях с новым чувством облегчения – пройдет немало времени, прежде чем раны заживут у каждого из них, но, кажется, именно непонятки с двойной личностью Шизы и мешали Винни до сих пор. Интересно, как теперь они с Бабаем отреагируют на Ольгу, когда она… если она. Хром снова думал о ней, ловя себя на мысли, что ее он сейчас тоже хотел бы обнять едва ли не больше, но сделать это было бы сложно, поскольку технически ему пришлось бы обнимать дылду. Хотя… и его бы Хром, наверное, тоже сграбастал по-братски, потому что, когда Винни внезапно вскочила и, обиженная, уходила из ресторана, тот сидел с таким похоронным лицом, словно от него только что родная мать отказалась. Которой, как Хром помнил, у дылды с детства не имелось.

Повышенная эмпатия, мать ее, в Хроме гудела вместе с повышенной дозой алкашки, и в вагон-ресторан он возвращался с твердым намерением больше ни капли в рот не брать. Крепкий алкоголь в значительных количествах Хрому был, мягко говоря, противопоказан по хтоническим показаниям, и до этого дня его очень радовало, что ни с Шизой, ни с остальными бухать не требуется. Но, видимо, пришел тот самый день, когда Шиза решил все за Хрома.

– Чё-то вы б-быстро, – бросил он, изо всех сил изображая на лице равнодушие. – Я д-думал, ты там у-у-у-утешаешь нашу д-даму…

– С дамой все в порядке. Я тебя утешать пришел.

Вырвалось как-то само, и это было странно. С дылдой Хром ничего обычного для себя не чувствовал, как с другими, – с ним чуйка молчала, просыпаясь только в минуты каких-нибудь диких буйств и потрясений. Так что со всей уверенностью можно сказать: Хром произнес это не потому, что ждали, а потому, что сам так думал. Или это одно и то же? Запутавшись в своих ощущениях, он в отупении уставился на Шизу. В ответ тот медленно моргнул, чуть дернул уголком губ, будто пряча лыбу, и без вопросов подвинул Хрому стакан.

– А м-мы с-с-с Бабаем… к-как раз про Антоху б-базарили.

Хром посмотрел на пускавшего пузыри Бабая, привалившегося к окну уже на том месте, где до этого сидела Винни, и, вздыхая, опустился рядом, напротив набуханного дылды. Поезд летел по черной бездне, где не было ни огней, ни цивилизации, только ровный забор из темно-серых деревьев, за которыми блестело снегом и звездами небо.

– Ваши пальцы пахнут ладаном, а в ресницах спит печаль. Ничего теперь не надо нам, никого теперь не жаль[13], – дылда тихо тянул себе под нос, доверху наполняя стакан Хрома вискарем.

Пришел, называется, проконтролировать, чтобы эти двое благополучно добрались до своего купе и не потерялись на стоянках поезда ночью, но в итоге даже не вспомнил, как вернулся из ресторана сам.

Гипножаба

В той вселенной, где с утра пораньше людей поднимают из мертвых ненавистные будильники, просто не существует буфета. Это позже Хром допер, что пиликала шкатулка, на одной «струне» и прямо в мозг, но поначалу ему показалось, что он попал в детство или в сериал с братками, у которых на мобиле вместо знакомой всем извечной мелодии тренькает не менее знакомый, но уж точно не такой понтовый Бетховен. Буквально через пару минут, пока Хром пытался открыть второй глаз, в дверь постучали, и бодрый голос проводницы прозвенел с обратной стороны:

– Васенька, «Сызрань Город» через час!

– …Вась-сь-сенька…

На верхней полке напротив Хрома шевельнулся дылда. Его ноги не помещались, и одну он свесил, мгновенно получив снизу по пятке от Винни.

– Мослы убрал.

– О, н-наконец-то т-ты со мной разговариваешь! П-прогресс!

Кажется, Шизе нравилась такая Винни – сейчас она уж больно напоминала его самого, только в версии без оскала и с бамперами. Бабай все еще блаженно дрых внизу – наверх Хром с Шизой, видать, его запихать не смогли. А вот в остальном Хрому словно память отшибло. Правда, местами проклевывалось что-то из глубин подсознания, например, лицо проводницы, сначала недовольное, потом довольное. И если первое Хрому было очевидно, то по поводу смены гнева на милость в голове стояла тишина. Шиза, видать, тоже силился вспомнить прошлую ночь и так же, как и Хром, страдал от ее последствий.

– Ва-а-а-сенька… – зевнув, он привычно, даже буднично, заглянул в шкатулку и подцепил оттуда пальцами пластиковый блистер с таблетками. – Васенька…

Поезд ехал боком к горизонту, и яркое полуденное солнце било Хрому прямо в тот глаз, который никак не хотел открываться, будто слипся.

– Спасибо скажи, – буркнул Хром. – Когда о тебе заботятся, надо благодарить.

– От д-души, – сказал Шиза в шкатулку, согнувшись над столом и щурясь на яркий свет из окна. Закинулся таблетками, сжав полупустую бутылку минералки так, что пластик затрещал, налакался как на водопое и передал тару Хрому. Тот тоже долго не раздумывал – всем, чем можно, он от этого психанутого уже заразился накануне, когда дохлебывали в тамбуре вискарь по очереди из горла. Там-то их проводница и застукала.

– Чё было-то вчера, пацаны? – глухо спросил снизу сонный Бабай. – Чё у меня почки так болят?

– Т-ты на х… На х-холодном лежал.

– Минут пять, – добавил Хром, и Шиза покрутил рукой в воздухе, прикидывая:

– Д-десять.

– Пятого? – спросил Бабай, все еще не въезжая, и Винни хмыкнула.

Сначала она смотрела на Шизу и Бабая с презрением, но, когда Хром спустился с полки, залилась таким хохотом, что тот по инерции подхватил улыбку.

– Чё? Подушка отпечаталась? На щеке?

– Не подушка. И не на щеке… На! – она протянула ему свое маленькое зеркальце и заодно достала смартфон. – Только сначала я сфоткаю.

Хром посмотрел на свое отражение: густо намалеванные черным, как у панды, зенки и третий глаз на лбу меж бровей, конечно, ему весьма шли. Он вопросительно и в то же время с осуждением глянул на Шизу, но тот только плечами пожал. Потом, правда, под хохот Винни и фырканье Бабая рассказал, что Хром в порыве человеколюбия подрядился проводнице гадать на суженого, а для убедительности «надел костюм гадалки», роль которого сыграли шуба и черный карандаш, забытый Винни на столе. По иронии судьбы Хром в состоянии опьянения, судя по всему, попадал в ту первую категорию людей, которым ровно на жопе не сидится.

– Мне пить нельзя, – сказал он. Винни протянула ему салфетки, и теперь он пытался оттереть всю эту «красоту», но пока только размазывал. – Я херню творю по синьке.

– Т-так не т-ты один.

– Не, ты не понял, Макс. Я от спиртяги как Профессор Икс в Церебро.

Шиза похлопал Хрома ладонью по плечу:

– Я знаю. Это н-называется «у-у-угар», брат.

– Я думала, это называется «поминки», – вклинилась Винни. – Но, собственно, какие пацаны были, такие и поминки. Нечего сидеть с кислыми мордами. Это я вам все испортила.

– Да н-ниче ты не испортила! Слегка в д-душу нагадила. Но там и д-до тебя не чище б-было.

Винни фыркнула, прикусила язык и издала ртом такой звук, какой Хром от девушек ни разу не слышал, но на удивление атмосфера в купе стала полегче. Только тело у него болело, как будто его поездом переехало. Такое чувство появлялось, если Хром слишком сильно напрягался, и его эта внутренняя хтонь жрала больше топлива, чем рассчитано. Он вдруг вспомнил, как в полшестого утра они с Шизой в одних олимпийках вывалились в глуши на станцию, где состав стоял минут пять, не больше. Там они просто курили, но Хрому дико хотелось дошагать до редких мелких сосенок в посадках, упасть в снег и лежать, пока душа не перестанет чувствовать тело, как с ним было в детстве. Он всегда прокручивал в голове этот момент, а по синьке ощущения только усиливались, словно обратная сторона становилась намного-намного ближе.

– Зато б-было весело, – сказал Шиза то ли Хрому, то ли оттаявшей девчонке и, перекинув крошечное полотенце через плечо, вышел из купе.

* * *

Город Сызрань сразу создал такое же двоякое впечатление, какое у Хрома уже имелось от дылды: поезд ехал через реку, по высокому мосту, и Бабай восхищенно матерился, не столько от видов, сколько от эмоций и болевшей поясницы, но за красивым в целом резным фасадом скрывалась местами даже мрачная провинция. Раздолбанные под снегом тротуары, ветхие деревянные домики, обложенные кирпичом, и непередаваемый привкус тлена на языке. Хотя это скорее было похмелье.

До остановки, пока Винни накладывала Бабаю свежую повязку на плечо, Шиза нетерпеливо ходил вдоль окон в проходе, спотыкаясь о вечно собиравшийся гармошкой ковер. Обычный ковер, конечно, – Хром посматривал на него и подсознательно искал какие-нибудь знаки, но пока все было тихо. Беспокоила только излишне дружелюбная проводница.

Заселились в гостиницу недалеко от станции, до нее чесали недолго, и Бабай по пути все возмущался, что в городе будто нет домов выше двух этажей, на что Винни ехидно заметила:

– Ты же здесь был.

– Ну вот прямо здесь не был! Это вообще с другой стороны.

Хром тоже не был, хотя в свое время немного помотался по необъятной, а потом надоело, осел в привычных местах, как пыль на подоконнике. Двойственность ощущений пока мало чувствовалась – Хром знал, что прямо сейчас из-за угла не выскочит мужик в спецовке с криком: «Ага!» – но все-таки подозрения его не отпускали. Рано или поздно они что-то найдут. Или узнают. Или… Проходя мимо школы, где накануне праздников все было спокойно и даже радостно, – здесь, в отличие от остальных серых улиц, в окнах виднелась новогодняя фигня – Хром заметил желтый знак: «Осторожно, дети!» На земле, наполовину в сугробе, – видать, какой-то лихач нагнул его, срезав на повороте по касательной.

– Мне здесь не нравится, – буркнул он больше себе под нос, но Винни, шагавшая рядом, все-таки расслышала.

– Мне тоже. Слишком тихо и спокойно.

Все четверо поменялись во мнении, как только завалились в гостиницу. Напрягаться с поиском посуточной хаты никому не хотелось, поэтому решение побарствовать накануне Нового года было принято единогласно и воплощено в лице Шизы, заблаговременно снявшего наликом приличную сумму на вокзале. Хром до сих пор оставался без симки и без связи, планируя прикупить левый номер и мыльницу с рук у сородичей Бабая где-нибудь на привокзальном рынке, но в Сызрани такого не нашлось. А потому махнул рукой и позволил-таки дылде башлять, сколько душа пожелает. Душа же желала один номер для Винни и трехместный для остальных.

– Так чисто! – воодушевленно охнул Бабай уже внутри. – Аж насрать хочется…

– Только б-без ног на с-сидушке, п-пожалуйста.

Бабай крикнул что-то уже из толчка, а Хром, заботливо вешавший шубу на плечики, пихнул Шизу локтем:

– Чё, Оля потом заругает?

– Угу, – буркнул Шиза. – Если ок-клемается. В с-себя придем и вы-ыдвигаемся к этой вашей. Ж-жабе. Фокусники, гипнотиз-зеры… Н-не хватает только клоунов.

– Да, по-моему, всех хватает, – добавил Хром, и Шиза привычно оскалился:

– Какие это к-клоуны без х-хлопушек? Организуй, что ли, Вася. А т-то я себя г-голым чувствую.

– Сейчас организуем хлопушки, – сказал Хром и осмотрелся, выбирая подходящий для подселения сущности предмет мебели. Разницы-то, в общем, куда именно впихнется буфет, не было, поэтому он открыл нижний ящик тумбочки у своей теперь кровати и ощупал его со всех сторон. Шкатулку с балериной поставил для верности на саму тумбочку. – Буфетик, дружище, верни пацанам все их добро, – произнес он, вставая с корточек, и обратился уже к Шизе: – Минут через пять заглянешь.

– А ты куда?

– А я в магаз. Сушняк капец.

– И мне купи водички! – обрадовался Бабай, нарисовавшись за спиной Хрома. – Если там носки будут – и носки. У меня последние остались.

– Их стирать можно, если ты не в курсе, – хмыкнул Хром, не сильно надеясь, что в гастрономе напротив гостиницы будут носки.

Однако они были, прямо на кассе, вместе с зубными щетками и тампонами. Видимо, владельцы магаза давно прошарили, что на этом можно «делать мильоны», и Хром приобрел вместе с носками еще кучу нужной фигни, почти даже забыв про то, за чем пришел. Нагруженный всей этой фигней, он завалился в номер и увидел лежащего на кровати Шизу, который вертел в руках нож-бабочку.

– Твой? – спросил Шиза, складывая нож и бросая его Хрому.

– Вроде нет, – проговорил тот задумчиво, рассматривая незамысловатые узоры на лезвии. – У меня такого не было никогда… Может, на работе мой шкафчик отдали кому, он оттуда притащил. Хотя далековато, конечно. Вряд ли. А где…

– А нету! – так же радостно, как и всегда, сообщил Бабай.

Хром глянул на Шизу, явно ждавшего конкретики, протянул Бабаю пакет из магаза, а сам открыл ящик тумбочки. Внутри было пусто, не считая одинокой фисташковой кожуры в углу.

– Чё за дела? – озадачился он вслух, закрыл ящик и открыл опять.

– Может, еще не акклиматизировался? – спросил Бабай.

– Не, ну нож-то он переместил.

Хром уговаривал буфет отдать стволы минут пятнадцать, если не больше, в конце срываясь на яркие выражения типа «жопошник» и «кидалово», однако буфет стоял на своем и ничего не отдавал. Когда исчезла даже сраная фисташковая кожурка, Хром задвинул ящик и сказал:

– Пока без хлопушек, значит. Опасно.

Шиза закатил глаза, но спорить не стал – после совместного распития алкогольных напитков с Хромом он вообще был тихий и слегка тормознутый. А может, просто сосредоточен на внутренних переживаниях об Оле и неладах с Винни, потому на мелкие проблемы внимания и не обращал.

* * *

Когда заказанная в номер жратва была уничтожена, все нормально помылись, надели новые носки – в случае с Бабаем, и накрасились – в случае с Винни, жившей по соседству, настал час гипножабы. Пока ехали на такси до нужного района, Хром с удивлением ощутил, что его укачивает и мутит, и в сотый раз проклял себя за вчерашнее. Затем его чуть попустило, пока плутали в вечерних сумерках по двору, отыскивая правильный подъезд. Бабай с удивлением в голосе отметил, что лучше бы эта гипножаба жила в одном из типичных домов с резной крышей, как колдунья из сказки, чем в таком вот, как у них где-нибудь на «штанах» в Красноармейском, – серая безликая панелька, только этажей побольше. В допотопном узком лифте, когда на следующем этаже в него вперлась бабка с тележкой, перед Хромом встал выбор: или прижаться задницей к Шизе, или передом к Винни.

– Слышь, Белоснежка, блин, – проворчала девчонка, скрипя пуховиком. – Ты яблоки ко мне на хера свои пристроил?

– Я извиняюсь, – вздохнул Хром перегаром ей в макушку, проглотив шутейку о том, что ночью, на пару сотен граммов пьянее, она вроде как была не против. Но при парнях, само собой, он бы такое не озвучил, только Шиза, отделенный от них теперь тележкой, все равно хмыкнул понимающе. Видимо, второй раз уже не предложат, раз первый просрал.

На пятом этаже, где сильнее всего пахло кислой капустой из мусоропровода, они вышли вместе с бабкой, которая кряхтя согнулась над своим баулом и принялась в нем шуршать. Бабай кивнул на обитую дерматином дверь, и Шиза вдавил пожелтевшую от древности кнопку звонка. Все то время, пока он насиловал кнопку пальцем, бабка шуршала осуждающе, пока не нашла ключи от своей двери и не разогнулась:

– Чего звоните? Видите, нету никого.

– А вы не знаете, когда хозяева домой приходят? – тут же вошел в контакт с представителем местной фауны Бабай.

– Да не приходит никто. Тамара Степанна переехала давно в материну квартиру, как та померла. Где-то у «Монгоры».

– Это, конечно, нам сильно помогло, – вздохнул Шиза, и бабка цыкнула на него.

– Не местные, что ли?

– А телефона ее не знаете? – не терял надежды Бабай.

– Не знаю я, чего пристал, чернявый? На работе ейной спрашивайте. Если Тамарка еще работает бухгалтером в «инвалидках»…

С трудом, однако, удалось выудить из бабки расшифровку этого слова: оказалось, что «инвалидки» – это местная контора по доставке на дом специального медоборудования, ее адрес нашелся в интернете, и спустя некоторое время вся компания уже пилила до места. И хотя Шиза готов был и дальше оплачивать такси по предновогоднему тарифу с повышенным содержанием цифр, Хром сказал, что какую-то часть пути лучше пройти пешком. Все разом напряглись, конечно, ожидая предупреждения, и он пояснил – потому что от одного слова «такси» его уже начинало укачивать.

– А надо было закусывать вчера нормально, – сказала Винни.

– Зак-кусывали, – произнес Шиза таким голосом, что стало ясно – его тоже штормит от воспоминаний о том вискаре.

На свежем воздухе, впрочем, полегчало обоим, и до «инвалидок» все же удалось доехать. Однако и там их ждало разочарование: офис был закрыт, и распечатка на двери гласила, что до самого окончания праздников. Бабай, для которого найти гипножабу стало делом принципа, насупился, порылся на сайте и дозвонился на какую-то горячую линию, где его вежливо послали прийти в январе.

– Ну, зато по Сызрани погуляли, – протянула Винни насмешливо, и Бабай, решительный и дерзкий, с наскока ворвался в кабинет напротив. Через минуту вышел довольный:

– Мне сказали, что у них сегодня корпоратив. Тамара Степанна точно там. Погнали?

Спустя полтора часа Хром стоял у входа в банкетный зал и смотрел на цветные блики на полу у своих ног. От громкой музыки, которая долбила в стены, башка разболелась сразу.

– Охраны, типа, нет? – поинтересовался, ворочая головой, Шиза.

– По идее, должна быть, – ответил Хром, наблюдая, как неподалеку мужик в классических брюках, белой рубашке и вязаной синей жилетке, с красным колпаком на лысом черепе, принимает позу, будто собирается блевать на свои лакированные туфли. – Но у всех новогоднее настроение.

– Ты хоть знаешь, как гипножаба выглядит? – спросила Винни у Бабая, и тот дернул подбородком:

– Не-а. Спросим у кого-нибудь, где бухгалтер.

Хром хотел было сказать, что будь он на месте Тамары Степанны, то точно бы не обрадовался, если бы к нему приперлись на корпоратив с деловыми предложениями, но Шиза уже чесал вперед, а следом и остальные. До того, что на местной тусовке появились посторонние, дела никому не было, потому что народу здесь присутствовало много, да и вечер переходил в ту стадию, когда всем на все похеру: за столами у стен сидели самые малоподвижные любители пожрать и продолжали подливать в рюмки друг другу, остальные трусились, как холодцы, в середине зала под Аллегрову. С отвращением отвернувшись от бокалов на столе слева, Хром заметил, как Бабай незаметно прячет в карман снятой куртки начатую бутылку коньяка, пока Шиза не видит и высматривает жертву. У тетечки, которая оказалась ближе всех к нему, он и узнал путь к Тамаре Степанне.

– В синем платье, – кивнул он вперед.

Тамара Степанна выглядела как типичный казенный работник на халявном увеселительном мероприятии – не так бодро, как сорокалетняя молодежь, приплясывала под «Угнала тебя, угнала», но локтями работала активно и ногами в ботиночках на каблуке-рюмочке переставляла бойко. На вид ей можно было дать лет пятьдесят с большим таким хвостиком – обтягивающее платье, превратившее ее в гусеницу, не молодило. Как и высокий начес на вытравленных волосах.

– Я п-пойду? – предложил-спросил Шиза, но Винни заметила:

– Не, ты страшный. В смысле, у таких женщин еще с девяностых на тебе подобных аллергия. Испугается еще. Надо, чтоб материнское чувство взыграло. Пусть Бабай идет.

– Я?! – как проснулся тот, а Хром поддержал:

– Ты же нас привез сюда.

Бабай нехотя отдал ему куртку, что, учитывая ее содержимое, было знаком доверия, пригладил кудри и почесал к Тамаре Степанне. Медляк заиграл очень вовремя, чем он тут же воспользовался, прихватывая гипножабу за гусеничный бок и прижимая к себе. Рядом с ее габаритами он выглядел как усыновленный помещицей цыганчонок.

– Щас уписаюсь, – пискнула Винни, складываясь от смеха.

Хрому тоже стало смешно от наблюдения за тем, как Бабай окучивает бухгалтершу, видимо, раздавая весь запас комплиментов, потому что та порозовела еще больше, чем от выпитого, и разулыбалась. Мелкий, видно было, держался молодцом и почти не поморщился, когда бухгалтерша положила ладонь ему прямо на больное плечо. Но довольно скоро в окучивании наступил переломный момент: судя по тому, что она недовольно поджала губы, съев часть помады, и начала отодвигать от себя кавалера, тот явно перешел к делу. Кое-как вырвавшись из крепких объятий, Тамара Степанна направилась в сторону туалета, и Хрому впихнулась еще куртка Шизы, который мгновенно двинулся следом за целью.

– Куда это он? – фыркнула Винни. – «За отлиз любой каприз?» Не думала, что ему нравятся женщины постарше.

– Не уверен, что хочу это представлять, – улыбнулся Хром.

Он вообще слабо представлял, какие женщины могли бы понравиться дылде в таком смысле. Тем временем вернувшийся ни с чем грустный Бабай, ароматизированный теперь сладким ретро, заел горе подсохшим рулетиком из ветчины.

– А вы из какого отдела? – заплетающимся языком спросил мужик за столом, у которого они стояли втроем, и протянул Бабаю соленый гриб вместе с вилкой.

– Из того самого, – Бабай ткнул пальцем вверх, на что мужик крякнул с большим уважением.

Шиза пришел обратно вместе с Тамарой Степанной, и та выглядела как человек, которого посреди ночи вызвали на работу, но пообещали за это премию. У стола, где она сидела с коллегами, Шиза ее покинул и, приблизившись к своей компании, закивал на выход.

– Гипножабе н-надо п-предупредить всех, что она у-у-уезжает, и з-забрать шубу из г-гардероба.

– Как ты ее уломал? – спросил Бабай, неуклюже надевая куртку на ходу.

– Как и в-всегда. Сказал, что цена – не в-вопрос.

Бухгалтерша выплыла из зала спустя некоторое время. Хром успел покурить, а Винни – обложить ее пожеланиями к Новому году. Скептично глянула на Шизу, потом на его товарищей, обернулась и грустно вздохнула:

– Ладно, молодые люди. Я все равно уже домой собиралась. Но вы меня, Максим, поставили в неловкое положение перед коллегами – пришлось объяснять, что племянница попала в аварию.

– Не боитесь, что сбудется? – спросил Хром, и она перевела на него все тот же грустный взгляд огромных голубых глаз навыкате:

– Так я не вру. Она правда попала в аварию в прошлом месяце. Но разве есть людям дело до других? Сегодня помнят, завтра забывают. Если бы мне не были нужны деньги на ее восстановление, я бы вас и слушать не стала. Я давно завязала с этим… Такси вызываем, молодые люди, холодно на улице дела обсуждать.

При слове «такси» Хром скривился, а Винни сказала, что сейчас закажет две машины, потому что вряд ли их согласятся везти в одной, если Тамара Степанна поедет у кого-то на ручках. Сама Тамара Степанна в ответ лишь посмотрела на Винни в духе «собака лает, караван идет» и застегнула верхнюю пуговку на воротнике шубы. Бабай стоял с таким согласным и в то же время испуганным лицом, словно в ином раскладе на ручки к бухгалтерше планировали сажать именно его. На вопрос: «Ко мне или к вам?» – пискнул «к вам», прячась за Шизу, что не могло не улыбнуть Винни, потому как очевидно, что под «к вам» имел в виду как раз противоположное. А Хрому было все равно – от этой женщины он не чувствовал ни угрозы, ни расположения, только холодный расчет, впрочем, пока без намерения обуть. Потому и пожалел лишь о том, что согласился пойти в куртке Шизы – она хоть и была по размеру в плечах, но не застегивалась на нем. Все же родной ковер грел еще и всей душой.

Подвал

Шиза надеялся, что Бабай и Винни свалят, однако они загрузились во вторую таксишку, заявив, что вечеринка без их участия не будет такой веселой, и он не стал им запрещать, хотя мог. Насмотревшись на чужой праздник жизни, все вдруг почувствовали острую нехватку эндорфинов – нормальных, которые содержатся не в принятых внутрь веществах, а в нематериальных радостях – например, возможности безнаказанно раз в году помацать за зад товарищей или потрястись под дискотеку нулевых. Шизе вот такое после кладбищ, поездов и навязчивых мыслей обо всем произошедшем требовалось не меньше, чем приунывшему Бабаю и все еще дувшейся Винни. Они свои, им сегодня разрешается. А почему в список тех, кого Шиза мог бы видеть в процессе так называемого «сеанса», попал Вася, пока объяснить не получалось. Точнее, единственным объяснением было то, что Вася знает про Олю чуть больше остальных и владеет некой суперсилой, коврами-буфетами, ахалай-махалаем и хрен знает чем еще. Вторая версия наметилась еще в пути, пока ехали по ночному городишке в другой район, более-менее похожий на современный «человейник». Шиза сидел сбоку от водилы, за штурмана, и по привычке смотрел вперед себя, ища возможные ямы на плохо очищенной дороге и дорожные знаки, а Хром с Тамар Степанной тихо общались на пассажирских местах, как неразлучники-попугайки на жердочке. Шиза невольно прислушивался, не свистит ли Василий про него чего лишнего, но тот больше интересовался личностью самой гипножабы. Весьма забавно – первый раз, что ли, видел себе подобную? Даже обида кольнула от такой мысли, но очень мелкая, Шиза ее отогнал тут же, испугавшись: ведь, по факту, это себя он считал подобным Хрому. Гипнотетеньку в эту модель он как-то не подумал вписать. Да и вообще, пока слабо доверял всей этой замуте. Ну какой, блин, сука, на хер, гипноз? Сам же Вася сначала молчал, а потом помаленьку стал накидывать вопросы, сколько лет, как узнала, почему бросила…

– С-совесть, наверное, з-замучила. Столько лю-лю-лю-людей на-это-самое, да, Тамар Степанна?

Он даже обернулся, чтобы поглазеть на ее реакцию. На понт брал, если уж по чесноку. Гипножаба вылупилась на него, и ее глаза сделались еще больше, а причесон встал дыбом от удивления.

– Максим, вы же сами меня об этом попросили. И оплату я возьму после результата. Ну хотите – аннулируем, только воду взбаламутили. Хотя я больше чем уверена – итог вас удовлетворит.

– Д-да шутка эт-то, шучу я… – отмахнулся Шиза и чуть дернул подбородком в сторону Васи, косясь на него незаметно от жабы. Его до сих пор слегка мутило, и сейчас он лучше бы поехать хотя бы в тот же ресторан, чтобы опохмелиться, чем снова вспоминать про стремный подвал, да и вообще про инкубатор и свое детство. Но на удивление Вася в ответ кивнул утвердительно и даже как-то… уверенно, что ли. Шиза почувствовал, как под диафрагмой сначала чуть отпустило, а потом напряглось еще сильнее, затянуло тугим узлом вокруг пупка. Такого он очень давно не испытывал.

– Было мне лет, наверное, как вам. Не студентка уже даже, – Тамар Степанна, как и Шиза, ударилась в свои воспоминания о юности. В салоне авто к этому времени накопились такие мощные пары ликеро-водочной продукции, что даже водиле дышать надо было осторожнее. – Вот вроде взрослая уже, а дура дурой. Пригласили меня на карьер, рыбалка, шашлычок. Ну, понятное дело, приняла, дура, лишнего. Не рассчитала. А он: «Давай скупнемся, нет никого!» Тогда же времена другие были – ни телефонов с камерами, сотовые только-только пошли. Разделись до трусиков… – хихикнула гипножаба, а вместе с ней крякнули почти хором Вася и водила, и Шиза пожалел, что Бабай сейчас едет в другом такси. – Он говорит, «сымай», ну чего стесняться, думаю, сейчас озерцо все прикроет, не так стыдно. А хочется же. И я нырнуть-то нырнула, дура, прям с разбегу головой и в самую глубину, а вынырнуть не могу, ногу свело, в легких будто камни. Воздух ртом хватаю и захлебываюсь. Помню это как сейчас. Я с тех пор все вещи четко помню, они как по папочкам в голове разложены.

– А как выбрались-то? – оживился таксист.

– Вот одного этого не помню! Открываю глаза – лежу на берегу в темноте, кавалера нет, а небо такое чистое, звездное.

– Интересно, – тихо буркнул Вася.

– Д-да, интересная с-сказочка, – улыбнулся Шиза. Он знал, что его улыбки производят на людей неизгладимое впечатление, и старался делать это чаще. Та посмотрела на него, как смотрели врачихи на медкомиссиях, и, качая головой, тихо добавила:

– А бросила я потому, что это с ума сводит. Это же в чужую голову лезешь, в бардак этот, а своя потом хуже пьяной.

Кончив рассказ, она вздохнула и зашуршала чем-то в сумочке. Шиза снова покосился на Васю – тот уставился сквозь протертый кружок в запотевшем окне на вечерний город. Шиза не знал, что ответить. Его и самого захлестнули похожие воспоминания, будто он падает в темноту и пустоту и никак не может выплыть к свету. Ощущалось это жутковато.

– Максим!

Он дернулся, когда гипножаба резко схватила его за плечо, а потом добавила, что почти приехали, и попросила сообщить своим друзьям номер квартиры.

– Эх, жаль, вы завязали! – с досадой в голосе произнес таксист, паркуясь. – Я бы с вами тоже попробовал. Люблю отчаянных!

Тамар Степанна лишь недовольно цокнула, а Шиза, дождавшись, пока она выйдет, скинул водиле еще пятихатку за то, чтобы тот «забыл» этот адрес и эту даму, и подмигнул:

– Не судьба, д-дядь. Она п-п-помоложе любит.

* * *

На пороге гипноквартиры Шиза окончательно убедился, что Вася здесь тоже очень нужен, и наметившаяся этой нужды причина стала ясна – он до усрачки боялся снова идти в тот подвал.

– А к-как все б-будет? – начал было он, когда Тамар Степанна, выдав им с Шаман Кингом тапочки времен молодости Шизовой бабки, махнула рукой:

– Не волнуйтесь, сейчас ваших друзей дождемся, я все расскажу.

Она пригласила их на кухню – и повела за собой по длинному коридору, упиравшемуся в две узенькие двери, видимо, ванной и толчка. Уже одни обои в пестрых ромбах, которыми этот коридор был оклеен, могли погрузить в гипноз любого человека с неустойчивой психикой – хорошо, что Шиза таким не был и ко всякой хрени был устойчив, а вот Васю почему-то шатнуло.

– Т-ты чё? – встрепенулся Шиза, схватив его за плечо. – В-валим?

– Да не, нормас. Не бзди, – хмыкнул тот.

– А кто тут бздит в-в-вообще!

Вася хмыкнул, блеснув особо издевательской насмешкой в глазах:

– Никто.

– Ясно?! Н-н-никто не бздит, ч-чепуш-шила ты белобр-рыс-сая! Нап-п-придумывали херни, уболтали м-меня, дебила, на п-поезде в какую-то глухомань п-притащиться ради какого-то к-кидалова.

– Все? Пробзделся? Молодца, – снова улыбнулся Вася, но уже без сарказма, и Шиза хотел было докопаться, но сразу как-то полегчало, особенно когда тот добавил: – А вот ту шавуху с доставки я, походу, зря сожрал.

Они свернули направо в кухню, где уже приветливо горел желтый свет над столом и пыхтел чайник. Гипножаба велела Шизе сесть на стул у стены, расставила чашки и уже нарезала какой-то пирог, вытащенный из холодильника, как в домофон позвонили. Шиза сидел в нетерпении, дергая коленкой, и, будь ситуация другой, он точно выдернул бы Васе руки или даже ноги, когда тот хлопнул ему по этой коленке ладонью:

– Хорош. Не бормашина же.

– А ты у-у-уверен? Сам г-говорил, что я не читаюсь.

– Говорил, – кивнул Хром. – Но она вроде как шарит. У нее не чуйка, как у меня, понимаешь? Она типа соматик, или мануалка, или хтонь знает кто. Проводница, короче. Даже странно.

– Чё странного-то? – фыркнул Шиза. Как будто до этого все было зашибись.

Вася ничего не ответил и вообще остался с ногами и руками только лишь потому, что гипножаба вернулась в сопровождении Бабая и Винни, а его рука с колена Шизы исчезла так же быстро, как и появилась. Хозяйка тем временем усадила новых гостей с другой стороны стола, всучила им пирог с чайниками, и Бабай принялся с усердием разливать кипяток, а Винни – заварку по чашкам. Сразу запахло мятой, лавандой (Шиза хорошо знал этот запах, потому что Оля стирала его вещи долбаным лавандовым гелем) и чем-то кисленьким, чего он уже не идентифицировал. Оля вообще любила всякое такое, травяное, а Шиза был из тех, кто к употреблению трав данного вида относился терпимо. Однако все равно бросил:

– Мы с-сюда что, чай п-пришли попить.

– Вот вы и объясните, Максим, – спокойно ответила гипножаба, – зачем мы здесь. Остальных прошу молчать до конца сеанса, чтобы не нарушить ничего. Я года три этого не делала, силы уже не те. Или посидите в прихожей на скамеечке.

– Мы тут побудем, – хрипло сказала Винни, заглядывая Шизе в глаза. По этому взгляду стало ясно, что и ей стремно, но отчего-то от ее растерянного лица ему стало хорошо. В том смысле, что стремно здесь не одному ему. Бабай тоже выглядел так, будто пожалел уже, что все это затеял.

Шиза уставился на огромную белую сахарницу в красный горох, и стало еще стремнее оттого, что он вдруг вспомнил – в такой юбке, белой в красный горох, до полу, ходила воспетка, которая каждый вечер проверяла комнаты перед сном и лупила мокрым полотенцем после отбоя всех, кто плохо спал. Замурованный вход в память тех лет будто дал трещину, и на Шизу дохнуло, как из пасти дракона, ощущением беспомощности.

– Надо у-у-узнать про сь-ситуацию одну, – облизнув губы, сказал он. – В д-детстве я спускался в п-подвал под домом, там что-то слу-у-училось… мутное. Вот мне и н-надо узнать, что т-там было.

– Хорошо, – легко и послушно кивнула Тамар Степанна, словно игнорируя общий напряг. На уютной маленькой кухне, в домашней обстановке, в своем праздничном платье и с начесом она выглядела таким же чужеродным элементом, как и вся компания. Один Вася спокойно размешивал чай. Шиза наконец понял, кем бы Шаман Кингу хорошо подошло работать с таким лицом, – наркологом. Глянув в ответ все с тем же выражением, Хром протянул руку и почему-то отодвинул чашку Шизы дальше от края стола.

– Мне н-нужно что-то ярк-к-кое, типа, вспомнить? – спросил Шиза. – Или к-как это на-а-ачинается?

– Ой, а я вам ложку не дала, Максим! – всполошилась гипножаба, и Шиза хотел заметить, во-первых, что ложек полно на столе, а во-вторых, в сотый раз, что чай он может попить и в другом месте, не до этого сейчас. Но произошло неожиданное: найдя в ящике стола столовую ложку, гипножаба оказалась рядом так быстро, что он не успел и головы повернуть, и долбанула этой ложкой ему прямо в центр лба. Судя по ощущениям, со всей дури, потому что череп тоже как будто треснул.

Шиза открыл было рот, дабы сказать все, что думает, но не смог даже вдохнуть. Рука сама дернулась, и если бы чашка стояла на прежнем месте, то полетела бы вниз, прямо на штаны. Секунду-две он еще видел ошалевшие глаза Бабая, а потом вместо него появились другие, раскосые, всегда веселые и блестящие – Беса.

* * *

– Чё, зассал? – спросил Бес, и его смех гулким эхом разнесся по черноте вокруг.

До Максима долетали детские голоса, среди которых он узнал и свой собственный: тот кричал, что на одном конкретном органе он вертел их местные понятия. Потом стук кулаков – Максиму фантомно обожгло щеку – и долгое, упорное катание по холодному деревянному полу среди железных кроватных ножек. Долбанулся головой о грядушку, когда вставал. Но победил. Максим, уезжая из временного приюта, в новом коллективе, где предстояло жить до восемнадцати, решил сразу найти самого главного в отряде и побить его. Бей первым – так папа говорил всегда, кроме последнего раза, когда первым положили его. Вдруг мир перевернулся вверх ногами, словно сделав кульбит, – и вот спустя пару дней Максим снова стоял среди кроватей в палате Беса, в углу, возле старой печки, которой последний раз пользовались еще задолго до его рождения, и смотрел в голодную, зияющую чернотой дыру. Бес пихнул его в плечо – зассал? – и усмехнулся:

– Так я и знал. Трусло.

Под глазом у него налился свежий синяк. Не воспеткин, Максима рук дело. Это потом уже объяснили, что по лицу нельзя, проблем не оберешься.

– Максим? Мы сейчас где? – рядом с лицом Беса наметилось взрослое лицо с чуть набрякшими веками – слишком молодое для бабушки и вообще чужое, но слегка знакомое.

– Мы? Мы в баторе, – заторможенно ответил Максим. Сначала не понял, что не так с голосом, вроде все как всегда. Но он чувствовал себя необычно легким и каким-то… маленьким.

Тряхнуло крупной дрожью, и он рухнул на колени совсем близко от прямоугольной ямы в полу. Бес присел рядом, с деревянной крышкой в руках.

– Круто, скажи? Там купчиха золото прятала, а может, и чего похуже.

– Там люди прятались от бомб! – звонко возразил тоненький голосок сбоку. – Сакс, ты тупой, чел.

Бес, не вскакивая, снизу вверх двинул Пашке Дипломату пальцами меж ребер, и тот согнулся с протяжным: «А-а-ай».

– Заткнись, умник, а то тоже полезешь.

Этому он спуститься в подвал не предложил – Дип откупился домашками. А вот с Максом не прокатило: раз полез на Беса с гонором, будь добр, обоснуй борзоту. Беса даже старшаки не трогали – умел вертеться, ныкал их бабло и сижки, и теперь Макс понял, где именно ныкал. Под драным линолеумом прямо под кроватью у Беса был тайничок в прогале между лагами и старым фундаментом дома. Каким образом тот его нашел, спрашивать не хотелось, собственно, как лезть вниз самому. Бес снова обратился к Максу:

– Короче, либо ты спускаешься, либо мы тебя замастим, и с тобой даже Глюк рядом срать не сядет, – и, увидев, как тот свесил ноги в черную бездну, пихнул в руки маленький металлический предмет. – Держи жигу, у дирика подрезал. Найдешь там пачку «Винстона» – притащи! Я посеял! – прокричал он уже откуда-то сверху.

Спуск по стонущей от старости лестнице, из говна и палок будто сделанной, показался Максиму нереально длинным. Кто-то вытянул время до бесконечности, и он все спускался и спускался, а ступеньки все не кончались. Он не хотел – словно сам себе пытался сказать: «Стоп, нельзя туда, там плохо!» Но ноги двигались и не слушались. Как в кино, можно было только наблюдать, как он спускается: топ-топ, топ-топ, топ-топ…

– Идите, Максим, идите дальше, – сказала женщина.

Огонек зажигалки высветил красную кирпичную кладку на сводах потолка и паука в блестящей паутине, в афиге улепетывающего из-под света. На полу валялись обломки тех же кирпичей – если упасть, можно все тут себе переломать. Пахло не сыростью, а какой-то старостью, и стоял жуткий дубак. Максим обшаривал угол за углом и заложенные кирпичом окна – зачем в подвале окна? – и не находил никаких «Винстонов». Вообще ничего, кроме пыли, кусков досок, тряпья и мусора. В углу были свалены поломанные ящики, вроде тех, какие были для яблок у бабушки в саду. Максим вспомнил еще, как они с бабушкой вместе сажали маленькие кусты под окнами, и всхлипнул. Нет, надо было найти какую-нибудь крутую херню, чтобы удивить этого придурка Беса. Темноты Макс не боялся. Главное, чтобы в ней не было зеркал и ничего не шевелилось.

Он сделал шаг вперед, вглубь и дальше от лестницы – подвал был прямой и понятный, не потеряешься. Дошел до дальней стены, где рядом со сваленными ящиками в полузаложенном дверном проеме обнаружился лаз. Заделали проход плохо, явно второпях: чужеродные белые кирпичи держались не очень крепко, некоторые валялись под ногами, будто великан однажды встряхнул весь дом и с размаху шлепнул на место, из-за чего они когда-то давно отлетели и открыли дырку в соседнюю комнату. Маленький Максим просунул туда голову и увидел, как вдалеке что-то блеснуло. Подтянулся на руках, перекинул ногу через бортик, спрыгнул с другой стороны. Большой Максим упорно сопротивлялся.

– Нет… – захныкал он, и женщина сразу же отозвалась:

– Максим, если вы хотите, мы сейчас же остановимся, и вы больше никогда туда не пойдете. Если хотите, мы прямо сейчас сделаем так, что вы совсем забудете эту историю.

Он медлил, словно зависнув во времени и пространстве. Вокруг была темнота, и только маленький огонек зажигалки слегка колыхался от сквозняка. Впереди сквозь крошечное мутное оконце под потолком пробивался тусклый луч света. Макс вспомнил, что снаружи сейчас полдень и в баторе скоро обед. Борщ, пюре. Нельзя пропускать или опаздывать – а то котлет не достанется. Надо притащить Бесу золото купчихи или хотя бы сижки – и тогда до выпуска никто больше не посмеет не то что трясти с него долю в общак, а даже просто косо смотреть в его сторону.

– Нет, – снова сказал он уже тверже. – Мы идем до конца.

Эта комната была непохожа на остальной подвал-склад. Здесь как будто кто-то жил: Макс огляделся и нашел сбоку у стены старый деревянный стол, а на нем – опрокинутый подсвечник, в котором все еще оставалась короткая свеча. Теперь у него появилось больше света, и не нужно было постоянно чиркать зажигалкой, когда она внезапно тухла. На столе вместе со свечой нашелся пыльный листок бумаги. «Карта сокровищ!» – подумал Макс. Но, подцепив бумажку пальцами и стряхнув толстый слой красной кирпичной пыли, он только по слогам прочитал: «Не судите строго, товарищи, кто найдет нас. Нет мне прощения за то, что я сотворил. Чудная моя, я останусь здесь, навеки с тобой, охраняя твой сон».

Руки затряслись, и Максим выронил листок вместе с зажигалкой. Свеча плясала в тяжелом металлическом подсвечнике, который он поднял со стола, чтобы рассмотреть что-то у стены… какую-то кровать. Там, укрытый бледным тонким одеялом, кто-то спал.

– У-у-у… – заныл большой Максим, чувствуя, как стены вокруг раскачиваются. У него щипали глаза, он хотел вытереть их, но руки не послушались, по-прежнему держа свечу. – У-у…

Ноги тоже не двигались, он словно врос в холодный земляной пол, все смотрел и смотрел на страшное лицо: кожа натянулась, как на барабане, руки с костлявыми серыми пальцами сложены поверх некогда белой простыни. В голове у чучела, явно бывшего женщиной, лежал венок из голых веток. На них, наверное, раньше были иголки. На груди чучела – упавший с потолка кирпич. Глаза были закрыты, но Максим все смотрел и смотрел, боясь, что если он сейчас моргнет, на миг закрыв свои, то она свои, наоборот, откроет. Стало душно, он закашлялся. По щекам уже текло, а он все не моргал. До него долетал голос другой женщины-проводника со странными глазами, но что она говорила и кому именно, разобрать не получалось.

– У-у-у…

– Макс!

Бах! Мир потух и снова вспыхнул, как будто кто-то переключил огромный рубильник, и одним рывком все снова встало на место. Комната перестала кружиться, свеча успокоилась.

– Слышишь меня? Надо, Макс. Надо, – сказал снова этот же голос, не женщины, не Беса, не Дипломата, не воспетки, не самого Макса, не отсюда. – Слышишь? Я здесь.

– Ва-а-а-ся… – еле ворочая языком, пробормотал Максим. Откуда в подвале Вася? Его там не было и быть не могло. Там только она – Оля. Тонкая и серая, как высушенный мотылек, лежит в углу под простыней. Тронешь – и рассыплется в руках.

– Соберись. Где шкатулка с камнем?

Максим дернулся, попятившись прочь от «спящей» Оли, и вдруг наткнулся на что-то спиной. Обернулся и увидел их – ноги в больших ботинках. Одежда болталась на скелете, как на вешалке, и оттого, что мертвеца потревожили, ботинки соскользнули с костей вместе со штанами. Белая резная шкатулка выкатилась из пыльной ткани прямо под ноги Максиму. Он потянулся за ней как завороженный – в один миг все страхи отступили, а эти скелеты-мумии показались аттракционами в Луна-парке, не более того. Шкатулка хотела, чтобы Максим ее открыл, потому что внутри – он откуда-то знал – хранился большой-большой секрет, который говорят только друзьям, таким близким, что с ними ты больше никогда не будешь одинок.

– Нельзя, – скривился он, пытаясь заставить себя ее выкинуть, но маленький Максим не слушался.

– Ты это уже трогал, ничего не будет. Все уже случилось. Давай, – подбодрил Вася. – Покажи мне, что там. Ну давай, Макс… Не бзди.

Последняя фраза вдруг вдохнула уверенность, и Максим открыл крышку. Вася тоже хотел, чтобы он заглянул внутрь, но хотел из необходимости и любопытства. А то, что лежало внутри, – не просто хотело. Жаждало. Добралось, залезло под ребра в душу, отключило свободу, в мозгах будто черви завозились. Против воли маленький Максим коснулся камня, и ему обожгло пальцы, не свечой, а словно тысячей игл, впившихся под кожу. Он кричал, но никто не слышал – пока, подобно раскаленному жидкому металлу, кровь несла эту боль все глубже, дальше, лишая сил, запирая сознание. И не было этому никакой преграды. Максима трясло и заполняло изнутри вязким, гадким, будто сама кровь становилась черной слизью.

– Давай, Макс, держись… Еще немного! – гулко отдавался в голове голос Васи, а женщина на фоне повторяла:

– Максим, вы меня слышите? Мы заканчиваем сейчас же. Готовьтесь.

– Еще минуту! – просил Хром. – Покажи мне, ну!

С каждым вдохом из Максима уходила жизнь, картинка перед глазами выцветала. Ноги сделались ватными. Маленький Максим сел на корточки, обхватил голову руками и снова закричал – не хочу! – как вдруг что-то светлое метнулось к нему и обняло, заслонило, спрятало. Сразу стало хорошо и спокойно. Он подставился этим объятиям, ласковым, как у мамы. Кровь под кожей на мгновение словно застыла и потрескалась, сбросив черную скорлупу, а потом вновь побежала, и вместе с этим ноги понесли Максима прочь из той жуткой комнаты, мертвецов и самого главного ужаса – чего-то неживого и не мертвого, но очень хотевшего быть живым. Вечно.

– О, цветмет! Добро, – обрадовался Бес, выхватывая подсвечник. Но только посмотрел Максу в глаза, как с громким стуком уронил добычу на пол. – Э, ты чё, э?

– Т-т-там… В-висит… л-лежит…

Его колотило крупной дрожью, и зубы стучали громче пульса в крови. Надо было рассказать, что там, но не смог – в голове противно щелкнуло, и маленький Максим в той палате старого детдома грохнулся в обморок, а большой Максим – на кухне гипножабы – завалился вперед и едва не приложился головой об угол стола. Вася среагировал быстрее, поймав его одним точным движением, и вернул обратно на стул.

* * *

Гипножаба тоже опустилась на свой стул, вытирая пот со лба полосатым кухонным полотенцем. Шиза посмотрел на друзей – все сидели с белыми вытянувшимися лицами: Винни, казалось, вот-вот разревется, а Бабай просто находился в шоке. И только Шаман Кинг, при всей своей бесцветности, почему-то выглядел розовее остальных.

– Да уж, первый раз за всю мою практику такое, – охнула Тамар Степанна. – Вы бы хоть предупредили, что на вас защита.

– К-какая защита?.. – пробормотал Шиза.

– А я откуда знаю? Как свечу в руки взяли, меня от вас отгородило. Кто навел, у того и спросите. Крепкая такая, не пробиться.

– Кажется, я даже знаю, как эту защиту зовут. Курнем? – предложил Хром, и Шиза бодро закивал:

– Погнали. Только с-снаружи. Вот с-совсем с-снаружи.

– В таком случае не смею вас больше задерживать, молодые люди, – отозвалась гипножаба. Вид у нее был, словно она упала в болото и срочно хотела отмыться.

Шиза, как заторможенный, отсчитал ей бабла чуть больше оговоренного, и через минуту, кажется, перелетев все ступеньки трех этажей одним прыжком, вывалился на свежий воздух. Хотелось просто дышать, и ничего больше. Винни и Хром тоже вышли следом, даже прикурили ему сижку, а Бабай решил чуть задержаться.

– Чё, малой наш запал на д-дамочку, – нервно хмыкнул Шиза, но ничего больше, даже покурить толком, не успел – его скрутило и вывернуло прямо в сугроб под лавкой.

Колька

Напрасно Ольга ходила и в управление, и в институт, где отец иногда читал лекции молодым геологам. Из Воронинского особняка, в котором Ольга вела кружки, ее «вежливо попросили», потому что неприемлемо, чтобы дочь врага народа воспитывала поколение молодых советских людей, будущих граждан нового общества. В последний свой день там, входя в полутемное фойе, Ольга еще не осознавала, что больше не будет проходить мимо величественных статуй-светильников, оставшихся здесь с царских времен, как и мимо бассейна с черепахами, возле которого всегда крутились дети, и огромной мраморной лестницы – по ней Ольга так любила подниматься не спеша, представляя, что лестница эта ведет на верхние этажи прямо в светлое будущее. Нет, не об этом она думала, собирая книги и контурные карты в большой ящик. И не о том, что останется одна: благодаря Кольке, который в последние дни, правда, навещал ее редко, Ольга все равно не чувствовала себя брошенной. Ей было тревожно, но не за себя.

– Оля! Пойди сюда, – шепнула просунувшаяся в двери Лидочка и поманила ее рукой. Они спустились вместе по другой, черной лестнице в небольшую комнатку-склад для разнообразного хлама, более не пригодного, но избавиться от которого никто не смел, и только закрывшись и убедившись, что поблизости нет чужих ушей, Лидка больше потребовала, чем спросила: – Ну, докладывай!

– Да чего докладывать, – вздохнула Ольга. – Ничего еще не ясно. Вестей нет, хожу, пороги обиваю. Просила коллективное обращение от его коллег подать – глухо. Никто не решился выступить. Главное, чтобы не «Тройка», чтоб до суда дошло, я ведь только об этом и прошу хожу. Чтобы судили всей общественностью – как человека и коммуниста. Завтра к комиссарам пойду.

– Не нужно к комиссарам, полоумная! – всполошилась Лидка.

Ольга, конечно, не решила бы с ней делиться, если бы не была уверена, что Лидка не станет распространяться и уж тем более зубоскалить за ее спиной. В школьную пору они вместе ходили в один кружок, изначально математического направления, но тот быстро стал местом сборищ и обсуждений разного толка. На одном таком собрании Лидка притащила свой баян и, поддавшись романтическим настроениям из-за мальчика, который ей там очень нравился, затянула Есенина. К несчастью, тот самый мальчик доложил об этом матери, служившей секретарем в каком-то наркомате, и если бы остальные не сговорились, с подачи Ольги, что Лидка декламировала вовсе не Есенина, а Багрицкого, то не пела бы она сейчас в пионерии и не давала бы по театрам концертов.

– Так, завтра приходи к торцу театра Оперетты, в семь часов. В восемь завтра «Свадьбу в Малиновке» дают. Я тебя устрою в буфеты, там у нас в аншлаге Симочка на коньячке. Не справляется. Подашь рюмочки одному гостю, я тебе укажу кому. А под коньячок с ним договоришься.

– О чем? – моргнула Ольга.

– Ну как – о чем! Об этом самом. Классовые враги, они же только на бумажке, а на деле все довольно умозрительно, – пожала плечами та.

– Нет, Лидочка, не могу я так. Это все какие-то буржуазные пошлости ты мне советуешь!

Подруга насупилась, словно Ольга нанесла ей личное оскорбление.

– Ну, не у всех женихи такие видные, как у тебя, Оленька. С заводскими грамотами и премиями. А, впрочем, мужчина тот серьезный, не последнее «гороховое пальто» в органах, понимаешь? Ты подумай. Я бы и сама, да ему светленькие больше по вкусу.

На мгновение Ольгу вместо отчаяния захлестнула другая волна. Возмутительно такое предлагать помолвленной девушке, да еще и от лица доброго самаритянина – лучшей подруги! Поджав губы, Ольга скупо поблагодарила Лиду за идею и вышла из чулана. Вернулась за своими коробками, получила расчет и спустя четверть часа уже молча прощалась с «дворцом», сидя в парке напротив его чудесного гранитного фасада, вспоминала свою небольшую статейку, написанную вместе с ребятами и напечатанную в газете «Дети Октября», и с каждым мигом чувствовала все большую уверенность, что поступила правильно, отказавшись от такой вот помощи. В мире, полном несправедливостей, где простые рабочие с успехом побеждали капитализм и осваивали целину, Ольге все еще с трудом верилось, что возможно подобное злодейство. Однако этого боялись все. Об этом не судачили, а если уж и случалось говорить, то сухо и по делу – такого-то управляющего трестом товарища арестовали, слыхали? И уж точно не верилось, что однажды вместо имени «такого-то» будет звучать фамилия Верховенского, ее отца. Но просить, пресмыкаться перед чинами – последнее дело! Узнай отец, каким способом его пытались вытащить, сам бы не пошел обратно. Да и себя Ольга хранила до свадьбы, тут уж вообще не о чем было и думать. Честью расплачиваться – не Верховенских черта. Все требовалось делать по совести.

Удалось ей спустя пару дней узнать, что сподвижник отца по экспедиции Павел Анатольевич Рубцов подал резолюцию, в которой если очень кратко, то говорилось, что в Бырранге золота нет и быть не может, а остальные полезные ископаемые – слишком трудозатратные в добыче. Один из коллег отца поделился – тоже в кулуарах и почти шепотом, его словами, «пожалел девочку» – сведениями об отчетах, где у Верховенского и Рубцова разнились показания о том, как именно погибли старатели. Рубцов намекал, что при закладке динамита были допущены суровые ошибки, чего от человека с таким стажем и опытом, как у Верховенского, не ожидали. Ольга бросила, что этнографу-то откуда знать об ошибках и о том, есть ископаемые или нет, на что коллега отца сделал большие глаза и кивнул куда-то наверх, в потолок.

Следующим вечером Колька, выслушав Ольгин рассказ, только нахмурился и даже, чего раньше не случалось, повысил на нее голос:

– Ты зачем болтаешь со всеми подряд, глупая?! Так, того и гляди, тебя саму к ответственности привлекут! Разберутся знающие люди, Владимира Афанасьевича вернут обратно, не раз такое бывало. Сейчас время сложное, повсюду фашисты, вот и проверяют всех на вредительство.

– Вас тоже проверяют? – еле слышно выдохнула Ольга. – На заводе?

– Ну, меня – нет, только нашего бригадира. Бывшего бригадира. Сняли его давеча с поста из-за производственного несчастного случая со станком. Хотя тебе об этом знать не нужно. – Он прочистил горло и потупился, быстро меняя тему. Потом выпрямился, задаваясь, сделал серьезное лицо, и, будь ситуация другой, Ольга бы хихикнула над тем, как он важничает. – А важно другое. Меня вот теперь заместо него бригадиром назначат.

– Да ты что!

Она по привычке приложила ладони к щекам, но глаза намокли совсем не от радости. Колька подвинулся, приобнял, смахнул большим шершавым пальцем ее слезинки. Теплый, родной. И оттого так больно стало Ольге, что жизнь вот-вот начала устраиваться, а отец этого не увидит, не поедет больше в экспедицию с легкой душой, что здесь есть кому его ждать и что без него она больше не пропадет. А теперь если и повезут куда-то, то это будет лучший из исходов. О самом худшем Ольга запрещала себе думать.

– Напишу ему! Этому Рубцову. И вышлю телеграмму. Вот только найду в бумагах отца его адрес… – она выпуталась из Колькиных объятий. – А тебе пора. Время позднее уже.

– Оленька…

– И не спорь! Вот распишемся, съедемся. А пока доедай пряники и выдвигайся. Тебе вставать на рассвете.

Колька, засмеявшись, поцеловал ее в сердитую складку между бровей, и та мгновенно разгладилась.

– Будет сделано, товарищ бригадир!

Позже, когда он ушел, Ольга села за письмо Рубцову. Конечно, она не надеялась, что дойдет то быстро и тем более что будет ответ, но попытаться стоило. Потом долго перебирала документы и книги отца – те, что не изъяли чекисты, – нашла в крошечной тетрадке для записей, размером с партбилет, адрес Рубцова П. А., и, кончив все дела, уснула лишь утром, на рассвете. Снились ей свадьба и поцелуи Кольки, вот только губы у него были какие-то холодные, будто неживые.

* * *

По пути с почтамта Ольга увидела возле дома смутно знакомого человека и, поравнявшись с ним у подъезда, подобралась и только вежливо кивнула, но стоило двери закрыться, он дернул ее за руку под лестницу.

– Тихо! Молчите, прошу вас.

Страх и так сковал Ольгу, но в любой момент она готова была дать мужчине затрещину, завизжать и убежать. Вместо этого, когда он тихо шепнул ей имя отца, она почувствовала, что вот-вот закружится голова. Лицо мужчины по-шпионски пряталось за шарфом, лишь глаза блестели в полумраке – Ольге показалось, что так же испуганно, как и у нее, – когда он склонился к ней так близко, что в носу, вдобавок к истерике, засвербело от его «Шипра». Он положил ей руку на бедро и настойчиво скользнул вдоль ткани пальто, сунув пальцы в карман, а потом резко отпрянул и выбежал наружу. Дверь снова громко хлопнула, и Ольга будто вышла из оцепенения. В кармане лежало сложенное треугольником письмо: «250 руб. оставить к послезавтра в сточной трубе слева от входа», – значилось сверху листка карандашом. А внутри – Ольга даже села прямо в прихожей, как была, в галошах, – уже почерком отца с ней здоровались: «Дорогая моя Оленька!»

Письмо Ольга перечитала трижды. Где точно отца содержали, он не упоминал, но ясно, что пока еще в Сталинграде – про дорогу в исправительные лагеря ни слова. Суды тоже задерживались, отец объяснял это большой нагруженностью органов, как ему отвечали. Просил уплатить своему однодивизнику за доставку записки, потому как тот сильно рисковал положением, взявшись по старой дружбе снести письмо в обход ведомственной цензуры. «Деньги возьми в патефоне, с обратной стороны приделан конверт, там вам с Николаем и на свадьбу хватит. Благословляю тебя, если больше не увидимся. Не сердись и не грусти. Жизнь такую я сам себе сделал, променял ребенка на камни. Если бы знал только, что Павел Анатольевич на меня так рассердится из-за шаманской безделушки. Но теперь-то чего горевать. Будем надеяться. Как в твоей любимой истории, да, доченька? Таково уж свойство надежды: она возрождается снова и снова. Крепко обнимаю, целую в обе щеки. Твой папка».

Перечитывая в третий раз, Ольга вспомнила мрачную шкатулку и жуткий камень внутри. Снова закопалась в отцовском шкафу в рукописи и книги и спустя долгие поиски выудила университетское издание «Этнографии Авамских тавгийцев» за авторством того самого Рубцова, с многочисленными закладками и выделенными карандашом абзацами внутри. Всю ночь Ольга листала научную работу, пытаясь понять, почему этот Павел Анатольевич так уперся в своих нганасан. В тексте подчеркивалось неоднократно, что самоедские, как их называли до революции, народы имеют уникальную самобытную культуру и большое значение для науки. «В частности, – писал Рубцов, – уникальное мировоззрение». Он до экспедиции уже бывал среди них, провел в тундрах целый год, жил в чумах, питался олениной и рыбой, изучал быт и культуру. Нганасаны верили, что произошли от оленей, – здесь Ольга фыркнула, потому что описания ей напоминали детские сказки, которые любили пионеры. Дошла до главы о происхождении племен и родов – у авамских нганасан их значилось пять – и улыбнулась от странных, непривычных мозгу названий и имен. Ольга уже видела фотографии гор, национальной одежды и жилищ-чумов, напечатанные отцом для местной газеты и собственной книги, но в работе Рубцова она встретила еще целый большой раздел, посвященный духам нгуо и оберегам куойка. Все это шаманство казалось ей настолько далеким, как в школьные годы, когда всем классом удивлялись, что в мире живут папуасы, что ходят голыми и не знают, что такое коммунизм и капитализм. И вот такие «темные» люди верили всякому потустороннему, жизни после смерти и разной чепухе. Некоторые абзацы в книге были настолько пугающими, что у Ольги холодели пальцы. И, не спавши всю ночь от слез и мыслей, одолевших сердце и голову, наутро она отправилась в общежитие к Кольке на Огарева.

Привычно прошла по «кошачьему», как она любила пошутить, коридору, позвонила в нужную квартиру, чуть не перепутав кнопки с россыпью других на стене. Колька, должно быть, уже встал и собирался на завод. И снова все повторилось, как когда-то: его заспанное помятое лицо, запах утренней яичницы и возня соседки с веником, вот только сам Колька, вместо того чтобы приголубить, пожалеть Ольгу, вдруг нахмурился, когда она заявила, что пришла за шкатулкой, и бодрым шагом пересекла коридор до дверей его комнаты.

– Это доказательство. Я принесу его в наркомат, на суд, да куда угодно! Или Рубцову вышлю бандеролью, чтоб отозвал свой донос.

– Доносы не отзывают, чудная моя. Тем более отец твой не пролетарского происхождения, это ж все осложняет. Пойми, родная, смирись. Ничего уж не поделаешь, – вздохнул Колька в ответ. – Да и зачем тебе этот камень, сама спрятать просила.

– И ты же спрятал?

– Конечно! – кивнул тот и, дождавшись, пока в коридоре стихнут шаги баб Паши, любившей подслушивать, что делает молодежь за стенкой, шепотом указал в угол возле печки: – Тут, в подполье.

Он отодвинул конторку и снял деревянную крышку с пола, открыв прямоугольный лаз. Присел, потянулся рукой куда-то под доски и выудил резную шкатулку, протянул. Ольга осторожно взяла ее с опаской, заглянула внутрь: камень лежал на своем месте. Дружелюбно блестел и переливался по бокам, но девушке все равно стало не по себе.

– И не трогал ведь? – с недоверием уточнила она.

Колька потупился.

– Коля!

– Ну что Коля! Что Коля! Интересно ж было. Я открыл. А он такой загадочный, ты посмотри. Так и манит.

Ольга всполошилась, шагнула к двери, дернув ручку, но та не поддалась.

– Открой, я пойду.

– Оставь, Оля, Рубцову до этого разве дело есть. Он карьерист, говорю тебе. Подвинул твоего отца, чтобы самому на первом месте везде значиться. Ну куда ты пойдешь?

Ольга смерила его строгим взглядом. Неужто он не понимал!

– До набережной прогуляюсь.

Колька замер, не шевелясь, будто вкопанный, побледнел. На лице у него промелькнуло сомнение и еще что-то – неприятное, будто Ольга его разозлила. Даже показалось, что на миг вдруг сделался чужим ей. Но она никогда не капризничала, только позволяла себе иногда кокетничать, во всем слушала и поддерживала жениха, хотя иногда ей думалось, что можно было бы и поменьше уступать, но не сейчас. Именно сейчас она твердо настаивала, чтобы он позволил ей камень унести.

– У Рубцова написано, что это обереги шаманов. Что их кормить надо, представляешь? Как… Как будто они какие-то живые. Глупость какая, но я читаю, а у меня мурашки бегут. Вот, даже сейчас, потрогай руку.

Она протянула ему ладонь и, не дожидаясь, сама коснулась его. Колька был бледный и холодный. Как его вдруг сделавшиеся пустыми глаза. И его руки на ее шее – тоже.

Бесы

Хром чувствовал, что каждый из них, помимо увиденного на этом сеансе, теперь будто заново вернулся в свою личную микротравму. И если до других не сразу дошло, зачем Бабай взял контакты гипножабы, то для Хрома было более чем очевидно: из всей присутствующей сейчас компании один Бабай точно видел, как тогда, в логове, оборвалась еще парочка жизней. И, не самый взрослый, не самый психически здоровый и до этого человек, как и все кони, он мог повредиться башкой еще больше, если бы так и продолжил носить этот багаж. Судя по тому, что они с Тамарой Степанной договорились встретиться чуть позже, когда она отдохнет и будет готова снова копаться в чужих мозгах, Бабай с этим багажом собирался прощаться. В его случае это самый удачный выход – забыть, хоть и с чужой помощью, и идти дальше. Хром, если бы мог, наверное, тоже с облегчением забыл бы все, что видел сегодня. Но – нельзя. Эта информация отпечаталась в черепушке четко, и из-за нее же очень быстро рубанула на полную мигрень.

Они сидели вчетвером в местной забегаловке, типа пельменной на рынках, очень сомнительной и прокуренной, с неприятными рожами за столиками и с рассыпанным в проходе сахаром. Никто из них в другое время и близко бы не подошел к такому месту, но сейчас было пофиг, лишь бы в тепло и хоть куда-то, чтобы очухаться после сеанса у гипножабы. Бабай тянул холодное пиво из стакана, Винни, как замороженная, жевала кальмара из открытой пачки и глотала свое, баночное, безалкогольное. Хром ограничился очень сладким чаем с пирожками и то же самое взял Шизе.

– С печенкой, вкусные, – сказал он, толкая Шизу локтем. – Жри давай.

– Т-так жрать или д-давать? – зло зыркнул в ответ тот, но пирожок взял и откусил сразу больше половины.

Шедевров местной кулинарии не стало за минуту, а потом Шиза хлюпал горячим чаем сердито, словно назло всем, но все молчали. Когда он откинулся на стуле, обвел взглядом зал и исподлобья зыркнул уже на компанию таксистов, поглядывающих на Винни, Хрома попустило – значит, точно все в порядке. Хотя каких-то пару кварталов назад дылда стоял, согнувшись, и прикладывал к носу снег, а из носа у него все капало и капало, как будто кровищи в нем литров десять. Прямо горе чахоточное, как сказала бы Хромова бабка: то в обмороки валится, то блюет, то с носа льется. Хрому было не легче после того, как он влез через гипножабу в воспоминания Шизы и прошел с ним через весь подвал. Тем более накануне он пил и выдал свой почти потолок способностей – если бы в момент, когда он предсказывал суженого проводнице, к нему поднесли бы счетчик Гейгера, тот бы точно затрещал и вообще наебнулся бы. Хром, бухой, настолько сильно чувствовал в тот раз свою же энергию, что она ощущалась как радиация, игнорирующая бетон и слои металла. Насколько мощна она была в процессе – настолько плохо ему становилось после. И все равно он еще не испытывал такой опустошенности, как в первую минуту соприкосновения с тьмой из шкатулки – ничего подобного он прежде не встречал. Нечто, на фоне чего он сам себе казался муравьем на берегу океана, к которому идет цунами. Думать о том, что сделает огромная волна с крошечным насекомым, не очень-то хотелось.

– Вы там все были как узники концлагерей? – поинтересовался Хром, и Винни отмерла первой:

– В смысле?.. А то, что худые все и бритые? Ну да, там даже девчонок налысо брили, когда привозили. Вши же.

– Не всегда помогало, – поежился Бабай и поскреб пальцами под ухом. – Вот так просыпаешься с утра, а вся шея покусанная, чешется хуже, чем от комаров… Да у меня жопа так не зудела, когда на ней волосы росли! – На этих словах Винни пихнула его в плечо и хрюкнула, а Хром заметил, что Шиза уже не такой бледный. Бабай тоже явно старался выглядеть бодрее, чем был, но и главную тему, которая парила всех, не замял. – Так, а ты, оказывается, до подвала не заикался даже!

Шиза дернул уголком рта:

– Я из этог-го секрет и не д-делал.

– А что случилось, когда ты открыл шкатулку? – подключилась Винни. – Мы же все слышали, пока вдруг ты трястись не начал, как эпилептик, – задавая вопрос Шизе, она почему-то смотрела на Хрома, поэтому ответил именно он.

– В шкатулке такое… зло, какого и существовать не должно. Его привез отец Ольги из экспедиции. Оно в камне, и этот камень какой-то неправильный. От него прет голодом, что ли, и хтонь еще знает чем. И оно убило бы Макса, если бы его не защитила Ольга.

– Она спасла его, выходит, – проговорил Бабай изумленно. – Это же она там лежала, да?

Видимо, до момента, пока гипножабу не отодвинуло барьером, эти двое попали в тот же коллективный глюк, как в кинотеатр сходили. Хром задумчиво поболтал в чае ложкой:

– Ага… Но теперь-то что, камень у Сократовича. И раз он ищет Ольгу, значит, булыжник, так скажем, с обременением. Я там услышал имя – Павел. И букву А. В санаторий наш вернемся, надо будет пробить, чё еще за Павел.

– Эт-то Дип. Пашка он по п-паспорту.

– Да! Он же тоже там был с тобой и Бесом, точно! – осенило Винни. – Вот, почему он сразу все понял.

– Вунд-дер-в-вафля хренова.

Хром тоже помнил смешного очкастого пацана, чуть менее прилизанного и послушного, чем до детдома, когда его лупили линейкой по рукам, и чуть более отчаянного, когда понял, что место под солнцем так и придется выгрызать, а ты еще кусаться не научился. Но нужный челик не Пашка, а именно Павел был. И – Хром знал стопудово – он видел этого самого Павла на фотографии из экспедиции рядом с отцом Ольги.

– Этот Павел тоже умник, конечно. Но если он сейчас жив, ему лет сто двадцать, а то и больше.

– Одни жмуры, н-на хрен. Отдыхаем, к-короче. А п-потом будем сооб-б-бражать, че-каво, – раздраженно сказал Шиза, и Хрому даже пришло в голову похвалить его за эти мысли – ни о чем думать сейчас не хотелось.

* * *

Однако уже в гостинице Хром все равно перелопатил те немногие сведения, что имелись по Верховенскому в интернете и в бумагах Ольги, просмотрел все фотки, почитал подписи на обороте и понял, что этого не то что недостаточно, – все не то. Выходило, чтобы узнать про того чувака, кореша Верховенского, надо потратить кучу времени на поиски глазками, прошерстить статейки какие-нибудь, если они вообще еще есть, или спросить у Ольги. Но та пока, так сказать, пребывала в офлайне. Бабай, лежа на животе на своей кровати, тоже – храпел заливисто и заразительно, – поэтому, плюнув пока на все, Хром закрыл вкладки на ноуте Винни, отложил бумажки и зевнул.

– Много п-полезного насмот-трел? – поинтересовался со своей кровати дылда, который лежал и делал вид, что зырит видосы. На самом деле они были только для фона пустоты в его голове.

– А ты?

– Что за к-козлиная п-привычка в-а-апросом на вопрос отвечать?

– Как ты всегда?

Шиза снова хмыкнул, положил телефон на тумбу и сказал:

– Вы-ырубай с-свет.

Утром он был гораздо живее, чем вечером, и даже согласился не тащить еду в номер, а наведаться в закусочную неподалеку. Тем более что завтраки в гостишке были беспонтовые, словно на них пытались экономить, как на котлетах в детдомовской столовке, а вот соседняя харчевня оказалась очень даже приличной, почти домашней, если не считать цен, но драники тут жарили божественные – пахло на всю улицу, успевай только слюну сглатывать. Хром даже сходил за второй порцией.

– Куриные пупочки в сметане – это лучше секса! – сказал Бабай, тоже метнувшийся еще раз на кассу. – Особенно в девять утра!

Винни поморщилась:

– Значит, секс у тебя был не очень. Ну, куда дальше? Домой? С голой жопой, да?

– Нельзя домой, – вздохнул Хром. – Сама же знаешь.

– Хорошо, что Антона раньше, чем через месяц, не выпишут, – вздохнула Винни. – Не знаю, как бы мы с ним… А если нас всех…

– Я ть-тебе в рот знаешь что сейчас за-а-асуну? – проговорил Шиза.

– И что же ты засунешь, а, Шиз?

– Еще одна с в-вопросом н-на вопрос. У Васи научилась? Шапку т-твою засуну, с п-п-помпоном, чтоб не несла херни. Н-н-нормально с нами все б-будет. Хоть м-меня не беси.

– Не беси… – повторила Винни, подпирая рукой подбородок. – Раз уж мы тут и пока никуда не едем, времени вагон… Сходим к Бесу? Мож, у него чё найдем?

При упоминании старого товарища у всех настроение снова упало до нуля, даже Бабай притих и рот без надобности не открыл, пока его не попросили показать, где жил Бес. Так он и сделал: довел их до самого подъезда, сказал квартиру, а сам остался снаружи, на шухере, хотя Винни убеждала его, что здесь они все никому на хер не упали.

– П-пусть стоит, – сказал Шиза. – Мы и в д-доме своем тоже не п-падали. А все равно п-пришли за нами.

На лестнице, пока дылда вскрывал замок, на шухере стояла уже Винни.

– Жвачка есть у кого? – спросила она в лифте, пока поднимались, и тот, кивнув, протянул руку и принялся шарить в кармане. Не в своем, а в Хромовом, потому что на Хроме куртка тоже была его. Взяв мятый «Орбит», который глянувшему на потертость Хрому захотелось назвать словом «престарелый», Винни выдавила шесть подушечек и разом засунула их все в рот. Когда все вышли на нужной площадке, то жвачкой она последовательно залепила все дверные глазки. Хром одобряюще хмыкнул – шаристая.

Как у человека, который готов к любым событиям в жизни, у Шизы в кармашке бумажника лежали две важные вещи: презик и кусок завернутой в салфетку хорошей проволоки. Ее он, согнув, и использовал в качестве отмычки, перед этим осмотрев замок и порадовавшись, что отвертка и кирпич не понадобятся. Колдовал он недолго, Хром толком заскучать не успел, даже своего рода развлекся, потому что раньше подобных Шизе он по первому звоночку уезжал не крышевать, а пресекать в конфликтах преступлений, так сказать. Наконец в механизме щелкнуло, Шиза толкнул дверь в квартиру. Внутри было темно и типично пахло помещением, где не живут люди. Как в гардеробе или кладовке. Винни помялась у порога, но зашла, и Хрома вмиг накрыло ее безысходной тоской. В подобном состоянии бабы обычно закрываются в ванных и ревут, включив воду, чтоб никто не слышал.

– Соберись, – сказал он ей в спину негромко. – Так ты точно не найдешь, что хочешь.

Он сразу просек, для чего Винни на самом деле всех сюда позвала – ей не столько важна была вся эта муть с камнем, сколько дергала гибель бывшего. Хром закрылся от нее, потому что фонило дико, а к таким мощным эмоциям после короткого отдыха он пока что готов не был. Винни направилась изучать кухню и ванную, а Шиза тем временем уже рылся в разбросанных по комнате вещах, вытряхивая все из ящиков и коробок под кроватью. Хотя и так ясно было, что это делали и до него: настолько все неаккуратно было запихано по местам – для вида. Хозяин квартиры вряд ли бы жил в подобном хаосе, где в одном бельевом ящике с трусами лежат отвертки и пассатижи. Винни в это время парила как привидение где-то на периферии, осматриваясь. Хром знал, что на кухне она не курит, а глядит на бумажки, прицепленные к холодильнику магнитами. И что снимает одну и трогает большим пальцем чье-то лицо на фотке, так и похожее на нее, и нет.

– Л-ля, ничего тут н-нет. Вообще, – сидя на корточках и ощупывая ком тряпья в комоде, сказал Шиза. – Даже з-закладок. У Беса и нет заначки? Н-никогда не п-поверю. Херня какая-то.

Хром перетряхнул все три журнала на подоконнике со следами от кофе, прислушался к себе: вроде чувствовалось что-то, но он не понимал что. Ковер подсказал бы дельное, но сейчас Хром тут был только со своей усталостью после прошедших дней и ничего толком не мог уловить. Ни плохого, ни хорошего. Лишь то, как давится слезами Винни, но она находилась очень близко, и он был уже настроен на всю компанию коней, как радио, которое ловит те радиостанции, чей сигнал мощнее. Только слишком поздно опомнился, что самый громкий сигнал вот-вот рисковал превратиться в сигналку.

– Что это такое?! – Винни вернулась в комнату злая и с мокрыми глазами, подняла фотку к лицу Хрома, словно именно он был виноват в том, что на обратной стороне написана дата, которая точно не могла быть днем рождения. – Что это? Это он? Он тоже? Умер? Умер, да?

Хром прочитал под цифрами название то ли улицы, то ли района, которое вполне могло быть и названием кладбища, и взял фото в руки. Было сложно: сквозь толстый слой снега с жесткой коркой сверху почти ничего не пробивалось, а машинка под названием «чуйка» ехать не хотела и просила высокооктанового бенза в виде еще парочки дней отдыха как минимум. Поднапрягшись, Хром смог уловить визг тормозов, школьный звонок на урок и пустой стул за партой – а конечной инфы так и не увидел. Кажется, Винни не устроило его озадаченное табло, и она, всхлипывая все громче и громче, начала задыхаться в истерике:

– Быстро… сказал мне… где… мой… сука, сын! Быстро сказал!..

Хром даже моргнуть не успел, как она налетела, отобрала фотку и вцепилась ему в дутый ворот – если бы не Шизова куртка, то и лицу бы пара царапин перепала. В попытках ее отцепить Хром едва не споткнулся о табурет и, прошагав по инерции дальше, влетел с Винни в занавеску, запутался, не зная, как ее успокоить, – не затрещину же ей лепить, честное слово. Как вдруг посторонняя сила выдернула его вбок, и в лицо Винни тут же прилетело, как плевком мамонта, водой из стакана. Девчонка на миг замерла, оцепенев, и тогда Шиза схватил ее в охапку, сдернув с окна вместе со шторой, и потащил в ванную. Хром поплелся следом – ему казалось, что остаться в стороне от ситуации все равно не получится.

Через пару минут бубнежа и шума крана он ненастойчиво постучал. Протянул открывшему Шизе фотку пацана и кивнул, как бы спрашивая.

– Н-норм, – ответил тот. – Ща успок-к-коится.

Винни вышла очень быстро, все еще красная, но уже не перекошенная. «Как же с ними всеми сложно», – подумалось Хрому. Это не городские сумасшедшие, которые приходят в магазины и кидаются на людей на кассах. С теми разговор короткий – впинал, скрутил, оформил, сдал. А тут, понимаешь, чувства. Которые, если не быть ушатанным после недавнего, Хром вообще рисковал прожить так же сильно, как и девчонка. Винни сидела на диване Беса и бездумно вертела в руках фотку. Шиза стоял рядом, курил прямо в комнате, не загоняясь, выдувал дым в старую люстру под потолком. Рукава куртки у него были мокрые по локоть, как и пуховик Винни вокруг груди. Хром цокнул – ну долбонавты, конечно, – и присел рядом.

– Прям как ты, – хмыкнул, глядя на улыбку белобрысого пацана. – Только не такой пухлый, как ты была. Живой он, Лерка, сопли давай вытирай. Живой, здоровый, живет в хорошей семье. Ошибся твой Бес.

– Живой? Клянешься? – Винни, услышав свое имя, на миг подняла на него доверчивые глаза и снова уставилась на фотку, едва сдерживаясь.

– Я никогда не вру.

«Без серьезной причины», – обычно добавлял Хром, но сейчас это было не нужно. Она уже прятала находку под куртку, ближе к сердцу, и хотя Хрома кольнуло сожалением, что он сказал не совсем правду, ответ – правильно поступил или нет – нашелся в глазах Шизы, который смотрел на него с благодарностью и каким-то серьезным уважением. Не как обычно, прищурившись или таращась, а в стиле – «не ожидал, братан». Будто до сих пор сомневался в Хроме, а сейчас окончательно принял, что тот достоин доверия. Они засобирались на выход, и в прихожей Винни попросила:

– Пять минут, ребят. Я догоню.

Шиза кивнул, но все-таки тоже задержался на лестничной площадке. Когда дверь за Винни закрылась с той стороны, он сказал:

– К-красиво заливаешь, В-Вася.

Хрому почему-то стало тоскливо. Все всегда ждут от него правильных ответов, подсказок, направлений. А иногда говорить их не хочется. Как в случае с Галиной, например. Пусть живет себе и радуется. Кто он такой, чтобы решать, – дорешался уже.

– Красиво, не красиво… Там непонятно. Увидел аварию, а смерть не увидел. Смотреть надо, короче. Личная вещь нужна, свежая. И вообще, я тоже, знаешь ли, человек.

Шиза усмехнулся, нацепил маску маньячины. Повернулся к нему, уперся рукой в крашенную зеленым стену в уродских трещинах, чуть склонившись, и выдул дым почти в табло:

– И м-много т-таких, как ты, человеков на с-свете ты знаешь?

– Скажем так, – хмыкнул Хром. – Ты у меня первый.

Кажется, дылду этот ответ повеселил – тот дернул уголком рта вполне удовлетворенно. Главное, в вопросе с Винни они друг друга поняли. Но, прежде чем отклеиться от стены, он заглянул Хрому прямо в душу, перестав лыбиться, как ненормальный, и тихо произнес:

– Т-только мне п-попробуй так п-посочиняй. Понял?

– Отвали уже, а!

Хром отпихнул его, и Шиза отлип от стены. Для дылды заготовочка придуматься как-то не успела.

Неизвестно, как долго продолжилась бы тусовка в подъезде Беса, если бы у Шизы вдруг не зазвонил телефон. Он удивленно моргнул – номер был чужой. Но, услышав в динамике явно знакомый голос, сразу поменялся в лице.

– Опа. – Дылда мгновенно сделался собранным. – Зд-дарова, потеря. Чё надо?

От Винни, которая наконец выползла из хаты Беса и жестами показывала, чтоб включил разговор на громкую, он отвернулся и стоял так, щелкая пальцами. От этого звука становилось жутко, как будто ломались кости.

– Чё? К-какие, на хрен, пробки? Ты какого хрена ть-телефон вы-ырубил, слышь? Мы т-тебя по кускам, блин, собирать г-готовились, тварина ты ву-у-ндервафельная. Чё?! А… п-п-поехал в город, но з-забыл заехать на заправку? – произнес Шиза, поворачиваясь, и Винни проглотила звук удивления. – Ясно. Ладно… Ну т-ты внимательнее б-будь, братан. Ага, д-давай… – в конце разговора, начавшегося с наезда, Шиза снова удивленно моргал, будто в динамике с ним изъяснились на чистом французском, а потом севшим голосом пояснил: – Валить надо.

– Он звонил? – Винни, натягивая шапку, округлила глаза, и Хром понял, что она про Дипломата, судя по реакции.

Шиза подтвердил, кивнув. В дверях лифта оглянулся на Хрома, который застыл на лестничной клетке.

– Шевелись, Вася. Раз Дип н-наше «заехать на заправку» вякнул, то н-надо валить отсюда.

– Может, хата на учете у этих мразей, – сказала Винни, шагая в лифт следом. – Мы смотрели, разве были камеры?

– Плохо смотрели, – заметил Хром. Он снова метнулся в хату и окинул взглядом коридор, тихо выругавшись. В углу, замаскированная в старом деревянном карнизе, она теперь будто глазела на него свысока. Вернувшись к остальным, он с досадой доложил: – Прямо над дверью одна. Не увидел, когда заходили. И морду в нее засветил.

– Поп-п-падалово, – вздохнул Шиза. – Но это все фигня – па-а-апробуй нас в Сызрани еще н-найди.

Кони

В номере Шиза, несмотря на свои слова, сразу кинулся собирать манатки. Бабаю и Винни это, конечно, не понравилось – гостиница была оплачена еще на сутки, до следующего полудня, и снова трястись в дороге никому не хотелось, тем более незнамо куда. Пока девчонка торчала в своем номере, Хром привлек внимание Бабая:

– А ну-ка, мелкий, погугли, сколько на авто оттуда досюда?

Бабай вытащил свой смарт и сосредоточенно уставился на экран.

– Часов восемь-девять.

– Л-ладно, д-допустим, до завтра у нас есть фора. – Шиза вернул свою сумку на место, но зачем-то достал ножик-бабочку и поднес к буфету, мирно сидевшему внутри шкатулки. – Але, б-барабашка, волыны наши г-гони!

Буфет молчал, и Шиза слегка царапнул крышку. Хром мгновенно шагнул к нему, отпихивая:

– Ты охерел?

– Это т-твоя жучка ох-херела, Вася! За н-нами, походу, уже выехали, мы чем отбиваться б-будем, резиновыми ч-членами?

– Говори за себя, – огрызнулась нарисовавшаяся в комнате Винни. Вид у нее был тоже совсем не дорожный: все следы недавней истерики надежно замаскированы так, что можно подумать, она собралась на свиданку. И запахло сразу не грязными сырками Бабая, а чем-то фруктовым. Вязаная кофта в гигантских, как лифчик русалочки, звездах и цацки в ушах как бы намекали, что она точно не шутит. – Лично я сегодня собираюсь веселиться.

А вот глаза все равно были грустные. Но Шиза, натянув ехидное лицо, этого, кажется, не заметил. Или сделал вид, что не заметил. – Хром, хоть его и не мог прочесть, уже угадывал кое-какие вещи просто по поведению дылды.

– С к-какой т-такой радости?

– А с такой! Может, это наш последний Новый год! Который, кстати, сегодня. Тридцать первое, вообще-то.

– Опа, – подал голос Бабай и для верности даже глянул в экран смартфона, а Шиза нахмурился и вдруг резко дернулся в сторону девчонки.

– Я т-тебе что г-говорил? Н-насчет шапки, а?! – Он замахнулся ножом, и Хрому показалось, что сейчас метнет его прямо кому-нибудь в лоб. Но нож с гулким стуком впечатался в стену аккурат над теликом, а сам дылда метнулся к Винни. – Я т-тебе с-сейчас!..

Та завизжала, прыгая от него по кроватям, пронеслась бешеным кабанчиком по дивану, где с улыбкой до ушей сидел Бабай, и спряталась за Хрома.

– Слышь, м-макака, с-сюда ид-ди… – тихо проговорил Шиза, лыбясь как ненормальный. Он стоял лоб в лоб лицом к Хрому, смотрел ему в глаза, но говорил как будто сам с собой. – Ты к-куда там собралась? И без н-нас?

За спиной Хром услышал глухие смешки и тоже улыбнулся. Почему-то вся эта дикая ситуевина его веселила: нечасто приходилось наблюдать, как взрослые детины скачут по постелям.

– Она хочет, чтобы мы все пошли, – сказал он. – Сворачивай свою маньячину на морде, Мак-сим-ка.

– А т-ты з-заканчивай в-всем в голову лезть.

– Да я и не лезу, – хмыкнул Хром. – Хотя в твою бы заскочил. Надеюсь, там не ниточка?

Бабай хохотнул:

– Какая еще ниточка?

Хром открыл было рот, чтобы шуткануть про уши, но Шиза перестал «быковать» – понятно, что выеживался, чтобы завладеть всем вниманием, а получив его – примирительно отступил.

– Там все к-как у в-всех. Так, ну чё, – Он хрустнул пальцами, обращаясь снова к Винни: – К-куда тебя выгуливать? В Луна-парк? Обед на д-дворе.

Вдруг заиграла знакомая мелодия, и, обернувшись вместе со всеми на шкатулку, Хром пару секунд таращился на танцующую в ней балерину, пока до Бабая не дошло заглянуть внутрь тумбы:

– О! Мандариносы! А коробочка-то с мозгами!

– И без ниточки, – добавил Хром тихо, за что получил по затылку, понятно от кого.

Поначалу он не въехал, зачем все трое, переглянувшись, уселись на кроватях друг напротив друга и стали молча чистить мандарины. Как будто буфет с ними сговорился, а Хрому поведать детали как-то не посчитал нужным. Но, вглядевшись в серьезные лица и бровки домиком (у Бабая конкретно), Хром припомнил свои первые видения, когда еще тусил в доме коней в качестве «гостя», и все понял. Он наблюдал за тем, как очищенные мандарины делятся на дольки и складываются в «общак», устроенный из гостиничного чайного блюдца. Потом Винни, как самая ответственная, взяла тарелку и по очереди стала раздавать всем по одной дольке. Дойдя до Хрома, она на полсекунды затормозила, переглянулась с Бабаем и все-таки всучила ему положенные дольки.

– П-погодь! А чё это ему п-прям так, без п-посвящения?

– Какого… – начал было Бабай, но Шиза заткнул его жестом и, возможно, Хрому только показалось, подмигнул. Тот застопорился, а потом его бровки домиком взлетели еще выше, и он радостно протянул: – А-а-а! Это самое посвящение! Да… Как же я мог забыть! Ек-макарек!

– Куда вы меня святить собрались? В детдомовцы, что ли? – хрюкнул Хром.

– Ты чё, В-Вася… В нашу банду, к-конечно же.

Шиза снова лыбился, глядя на него слишком хитро из-под своей дурацкой челки, и у Винни тоже глаза засияли так, что Хрому пришлось согласиться. Хотя он, конечно, понимал, что все это полная блажь и прихоть одного придурка. Но этот придурок по-своему был прав: всем хотелось отвлечься от реала, забыть пропажу Ольги, пустую хату Беса и Дипломата, который пока что был как крыса Шрёдингера.

Как самый главный, дылда заявил, что в испытании, которое даст Хрому право вступить в их компаху официально, участвуют все, – новичок должен выполнить задание от каждого, причем любое. Благо договорились без извращений и вреда здоровью, но, когда Бабай, кому выпало загадывать первым, озвучил свое, Хром уже успел пожалеть, что подрядился на всю эту фигню.

– Я задрых в тот раз в поезде и все пропустил, – с грустным вздохом сказал он, доставая из сумки бутылку коньяка. – Так что мы с тобой ее должны на двоих уговорить! По-братски.

– Кукундер не уедет? – хмыкнул Хром. Шиза тоже хохотнул.

– Мелкий, реально, д-да ты ж у-у-уедешь, на фиг! Будет вместо т-тебя Бабаев курган. Ты когда ее купить успел?

– Обижаешь, – сказал Бабай, надувшись. – Я ее спер.

– А, ну т-тогда б-базар. В-валяйте.

Хром возмущался до первой чашки (рюмок не было), которую распил на двоих с Бабаем, а всю бутылку уговорили вчетвером за полчаса под дебильные новогодние песни с телика. Он поначалу думал, что будет хреново, но на удивление пошло как по маслу. Бабай посоветовал ничего слабее коньяка больше не пить, как будто в них могло поместиться еще больше алкоголя. Потом Хром под заразительный смех Винни танцевал в футболке с «Барби». Танцевать он не умел, конечно, – просто делал какие-то хаотичные движения руками и головой, изображая то ли шаманку, то ли надувного аэромена, которого обычно ставят на заправках. Все это было весьма забавно, пока Хрома не накрыло окончательно, видимо, алкоголь всосался в кровь или кровь стала алкогольной, и остальные события он уже наблюдал как бы со стороны и вспышками. Вот он достает карты, раскладывает для Винни пасьянс на суженого – «расширенного», как его назвал Шиза заплетающимся языком, и Хром хрюкнул от смеха:

– Ну, челик явно особенный. Еще и пососать любитель.

– Поссать? – встрепенулся Бабай, как и в прошлый раз, уже почти спавший. – Я хочу посс…

Шиза подхватил его под мышки и потащил в ванную, по пути еще и приложив ногой о тумбу. Видимо, у него такое хобби было – людей мочить. Хром остался с Винни наедине и заговорщицки показал ей даму червей:

– Видишь? Это любовь. А это, – он положил рядом туз крестей, – это пососать. Так карты говорят.

Винни почему-то смеялась над его гаданием, хотя Хром был вполне серьезен. Он выложил еще три карты – десятку, девятку и даму – все снова той же масти. Что еще за дама, Хром понять не смог, но никакой угрозы для Винни от этой дамы не чуял. Правда, чем больше он рассказывал ей, какая большая любовь ее ждет, тем громче Винни хохотала, добавив, можно ли уточнить у карт размер любви в сантиметрах. Хром кивнул на десятку и девятку:

– Так и знал, что спросишь. У туза твоего не хухры-мухры.

Та снова захихикала, только уже покраснев и прикрывшись ладошкой. А на ее вопрос, почему же тогда туз не червей, ответил уже вернувшийся в комнату и взбодрившийся Бабай:

– Потому что туз червей – это к глистам!

Все заржали, а Хром снова словил провал в сознании, успев лишь подумать, что Шиза так и не загадал ему свое задание. Но когда следующим мгновением он обнаружил, что сидит в каком-то кресле, а над рукой кто-то склонился и жужжит, протрезвел мгновенно:

– Чё за?..

– Тихо т-ты, – буркнул Шиза, возвращая его, дернувшегося, на место, и кивнул на руку: – Не мешай ч-человеку, а то к-криво б-будет.

Взгляд наконец сфокусировался на черной перчатке и жужжащей в ней машинке – на пальце у Хрома татуировщик как раз закрашивал фигурку коня. Такие приколы Хром видел только в кино, когда просыпаешься на неизвестной хате, а на лобке, например, новая надпись «Чё так медленно?» или сраная розочка на щиколотке. Но вышло так, что он даже не успевал следить за тем, что происходит: его снова утащило, как в омут, в алкоделириум, и черти там были веселые и с фантазией. Из болота звуков, ощущений, чужих мыслей и смеха то и дело выплывало лицо Шизы с огромными, сумасшедшими зрачками, Винни – с размазанными стрелками, и Бабая, которое никак не изменилось, – он всегда лыбился, если не дрых.

– Н-надо ехать в жо-опу! – громко, будто поздравляя кого-то, проорал Шиза, и Хром заморгал, приходя в себя.

– Надо в нормальный! – возмущалась Винни. – В жопу ты и без нас успеешь!

Шиза показал ей средний палец:

– Я все с-сказал. П-п-поехали. Слышь, Вася, д-давай, двигаемся.

Хром посмотрел на него, стараясь придать взгляду и голосу как можно больше осуждения:

– А как мы отсюда выйдем?

Потом ему объяснили, в чем была суть всеобщего веселья, но сейчас все ржали, чуть ли не пуская пузыри из носа, а Хром хмурился, продолжая держаться за прутья ограждения, у которого они остановились, – ему показалось, что они всей компахой умудрились загреметь в обезьянник сразу после татуировщика. Оказалось, что спорили кони (и он теперь тоже) о том, в какой клуб ехать, – в центре, в самый известный и расхваленный в отзывах, или в очередное сомнительное заведение, но на краю города, где никому до них дела не будет. Естественно, что отправились на край города. В «жопу». Там, у пустыря рядом со стройкой, на Бабая чуть не напали собаки, и Хром вслух сравнил его с цыганенком из фильма «Мужики».

– У меня сербские корни, вообще-то! – сообщил тот, на что Винни сказала:

– Корни сербские, а верхи цыганские. Но мы тебя за это и любим, дурачок!

Она сегодня веселилась круче, чем мог бы вообще кто угодно в Новый год, – трудно остановить женщину, если она твердо решила стать королевой этой ночи. Поэтому до самого клуба она тискала Бабая, а потом Хром уже не помнил, как они прошли фейсконтроль и был ли тот в принципе. Сразу будто перебросили из одного болота с сумасшедшими чертями в другое, и его даже слегка тряхнуло приходом, когда он влился в гущу чужих эмоций. Гуща – самое четкое определение для этого места. Клуб оказался из разряда тех, где можно втихаря пить свое бухло, если не за барной стойкой, никто не попросит на выход, поэтому мутные личности по углам сидели без единой бутылки из бара, зато все с полными стаканами. Столики, само собой, были заняты, как и сидячие места перед барменом, но как только туда подошел Шиза и склонился над одним из компании занимавших их мужиков, то стулья в количестве четырех штук нарисовались мгновенно.

– А еще девушка, называется, – уловил краем уха Хром и обернулся на уходящего.

– Да я случайно, слышь! – оскорбилась Винни, толкнувшая его плечом. – Девушка… Стереотипное хамло. Я сюда пришла развлекаться и пить, понятно вам? – последнее было адресовано уже бармену, который усмехнулся в ответ. – Что у вас девочки пьют?

– «Мохито», «Палома», «Пина колада»…

– Нам в-водку с марть-тини, – сказал Шиза, плюхаясь на высокий стул. – И п-повторить. Д-для начала.

Перед тем как опрокинуть первый шот, Хром представил, как же херово ему будет часов эдак через пять, однако это все равно не остановило. Хотя внутри у него уже и булькала такая смесь алкоголя, что на следующий день он должен блевать минимум радугой. Трезвее с каждой минутой он явно не становился, но мозг все равно просветлился, когда Шиза по-барски закинул руку ему на шею и притянул к себе, прилипая потным лбом к его лбу:

– Вася, ты… Ты не к-конченый, Вася. Ты – чле… че… ловек. Мы ть-теперь за тебя па-п-пасть порвем кому хочешь, п-понял? Хочешь, вот этому га-а-мадриле порвем? Хочешь?

– Не надо ничего рвать, – кое-как отдирая его руку от шеи, проговорил Хром. Бармен, конечно, явно не доливал в рюмки, но вряд ли заслуживал кары такого масштаба.

– В любой м-момент, зап-помни, – сказал Шиза, сжимая уже его плечо. – Т-только скажи.

Слева оглушительно хохотала дамочка с начесом, как у гипножабы, и примерно того же возраста, уже почти полулежа на Бабае, который глупо улыбался в пустой стакан. Отчасти его выражение объяснялось тем, что дамочка держалась за его коленку, когда начинала трястись от смеха, но по большому счету он был просто очень-очень бух. Супербух – хотелось пошутить Хрому, глядя на причесон его дамы. Настолько, что даже не мог перемещать тело в пространстве. А вот Винни, наоборот, перемещалась по всей танцплощадке – так условно обозначалось пространство в середине зала, под неоновыми лампами, – прыгала и визжала под подбадривающее: «Давай, давай!» – из микрофона. Хром уже по привычке перебрал намерения всех, кто ее окружал: этот рядом случайно, этому она понравилась, но знакомиться не подойдет, зассыт, этот тупо лох, который только и может, что якобы случайно полапать девчонок за задницу и слиться, а этот…

– О-о-о! – обрадовался Хром, стекая со стула. – Туз! Сосун!

– Где? – вскинул голову Шиза, а после тряхнул челкой: – Пог-годи, чёт я не д-догоняю, походу…

Хром уже шел к тому, кто для всех сейчас был пустым местом: когда такие хотели, чтобы их не замечали, – их не замечали. Будто растворялись в пространстве и толпе. Хром никогда до этого не встречал таких, только чуял где-то в людных местах, но к нему самому, понятное дело, эти тоже ни разу не докапывались. А может, он просто не мог припомнить – их ему сложно было увидеть в своем обычном состоянии, когда они сами этого избегали. Зато они видели все и долго, придирчиво выбирали себе девушку или парня на вечер. Пол для них значения, походу, не имел – не трахаться же, – однако Винни понравилась этому бритому с солнцеворотом на шее именно как девушка.

– Красивая, да? – спросил Хром, падая на стул за его столиком.

Бритый, который, по ощущениям, если встанет, то легко скрутит в рогалик здесь любого, посмотрел на него почти что с детским удивлением:

– Не понял?!

– Любишь соснуть, да? – напролом пер Хром, у которого от близости к существу с такой энергетикой – точнее, ее отсутствием – заплясали перед глазами цветные вспышки.

– Че-е-его? – вместе с бритым охерел Шиза, садясь рядом.

– Это тот сосун, про которого я говорил сегодня, – произнес Хром, поражаясь, как без запинки выдал такую длинную фразу.

– Винничкин? – уточнил Шиза. – Какой-то м-мудила.

– Вы охренели, ребята? – очень спокойно спросил бритый, а Хром сказал, что это он охренел. Новая татуха и пьяный угар со своими новыми «братьями» сделали его, по ощущениям, резким, как пуля, что будь похожий случай, он бы так же сейчас вломился к кому-нибудь, даже к себе из прошлой жизни. Будто наконец эту самую жизнь распробовал, и ее вкус летел по венам вместе с горячей кровью.

Хотя, вообще-то, Хром был не прав, потому что бритый никого не трогал, сидел себе в углу и присматривал что-нибудь вкусное, а на Винни пялился без умысла, как на девушку, к которой никогда подойти не осмелится. Но Хром продолжал доколебываться, чтобы бритый подтвердил, сосун он или мамкин сосунок, потому что зассал, – не уточняя, насчет своей сути или насчет девчонки, которая понравилась, – а Шиза поддакивал чисто из любви к искусству, пока бритого не бомбануло.

– Тебе чего надо? В табло давно не отхватывал? – набычился он, и взбесился уже Шиза, которому много было и не надо:

– Щас ты а-а-атхватишь!

Чтобы не создавать проблем с охраной, вышли наружу, отошли за мусорные баки и там, среди ветром разбросанных по снегу картофельных очистков, Хрому разбили нос вторично. Сил он явно не рассчитал, потому что алкоголь внутри работал не в его пользу. А потом нос разбили уже бритому, потому что Шиза выполнил обещание порвать пасть любому, кто быканет на его нового братана, и продолжил бы переходом в ребра, если бы не подбежала Винни.

– Вы что делаете?! А ты кто? – Выхватив торчащую из мусорного бака бутылку, она замахнулась ей на бритого: – Ты от него? От Сократовича? А ну…

– Они долбанутые! – Бритый, согнувшись, плевал на снег красным. – Они сами до меня докопались! Чё вам надо от меня, убогие? Кроме тебя, красавица, конечно. К тебе ноль претензий.

Винни обернулась к Хрому, который прогундосил:

– Это он. Сосун.

– Суженый мой? – фыркнула Винни. – Серьезно, что ли? На фига ты тогда ему лицо испортил?

– Ничего. До свадьбы заживет.

Внутренне Хром был уже спокоен, словно выполнил свое предназначение. Можно было брать липкими, замерзшими пальцами сигарету из пачки Шизы и наблюдать, как Винни изучающе смотрит на бритого, который от этого весь расцвел и засиял, как…

– Солнышко, – произнес Хром, и тот резко мотнул башкой.

– Ты откуда меня знаешь?

– Я много чего знаю, – в своей обычной манере изрек Хром, и бритый зябко поежился. Любезно, почти любя приняв от Винни протянутую пачку влажных салфеток, оглядел их компанию и с подозрением буркнул:

– А я вас – нет.

– Вот и п-познакомимся! – громко объявил Шиза. На его лице снова сияла та фирменная безумная лыба.

Люди

Сначала почудилось, что он лежит все там же, в подвале Шизы, и ничего не было, – ни Сократовича, ни поезда, ни гипножабы, ни-че-го, – потому что дежавю случилось жесткое: нос опух и болел, глаза разлепить не получалось, почки будто отваливались и хотелось подохнуть. Но уже не от боли под ребрами, а от сушняка. Когда удалось разлепить один глаз, Хром уперся взглядом в кусок дерева в рамке, висящий напротив кровати, где он лежал, и вспомнилось легко, как по щелчку пальцев, что вчера он эту меховую херню в центре деревяшки назвал «помпоном», а Яр поправил:

– Это оберег.

Потом сказал еще что-то, и все ржали, и вот этого уже припомнить не получилось. Как и того, как сам Хром оказался на одной кровати с тем, чья голова сейчас лежала рядом на подушке. Правда, как только он толкнул дылду локтем в бочину, тот перевернулся, дернувшись, и открыл глаза, Хром сразу понял по взгляду – проснулся уже не Шиза.

– Что случилось?! Что с лицом? – встрепенулся он с живым удивлением на помятом хлебальнике и окончательно превратился в Олю.

Хром шумно вдохнул, медленно поднимаясь, потер глаза и ощупал ссадину на носу.

– Мандец. – Единственное, что получилось произнести вслух, хотя внутри у него бушевало литров пять эмоций. – Тебя долго не было.

Оля уставилась на него в недоумении. Хром начал было рассказывать ей, что произошло за эти несколько дней с того момента, как они поехали на похороны, но вскоре понял, что она его не особо слушает. Он замолчал и позвал ее по имени, на что Оля вздрогнула и протянула ему плед. Хром чуть не рассмеялся – это надо сфоткать! Такое смущение на лице дылды когда еще увидишь?

– Извини, не мог бы ты?.. – попросила Оля, кивнув на его семейники. Он хотел оправдаться насчет штанов, чтобы она ничего такого не думала, но решил не компрометировать дылду, который эти самые его штаны ночью заблевал. Хрому, с его остаточными каплями вчерашнего угара, который он ловил не только от себя, но и от окружающих, вдруг стало смешно видеть Олю, в растерянности крутившую головой по сторонам этой «берлоги», старательно смотревшую куда угодно, только не на его труханы. Она даже не спросила, где находится и как сюда попала, а Хром посчитал лишним пересказывать все события ночи и только, стараясь убрать уже эту глупую неловкость, пояснил основное: про Сызрань, гипножабу, про хату Беса, что после праздновали Новый год, встретили сосуна и в итоге с ним закорешились. Она слушала, изредка вставляя слова сожаления насчет коней, которых явно любила как родных, ведь фактически и сама являлась частью этой компании, а потому Хром предупредил:

– Они в курсах насчет того, что ты – это ты.

– Вот как… Рассказал, значит.

– Да, потому что ты пропала. И потом они были в гипнозе вместе, видели подвал, видели, как ты, ну…

– Умерла, – поморщилась Оля явно не из-за этих слов.

Разговоры им обоим сейчас определенно давались с трудом, но обсудить ситуацию стоило. Она лежала в постели, подложив подушку под спину и сложив руки поверх покрывала, точь-в-точь как пробудившаяся принцесса из хрустального гроба. Ну, детали в виде не подходящей принцессе мордашки Хрома уже не особо отвлекали, он чувствовал главное – после кладбища и вновь пережитого подвала ее состояние было очень близко к словам «умерла и воскресла». Особенно вкупе с похмельем. Хром снова усмехнулся себе под нос: не будь Оля сейчас физически двухметровым лосем с лицом, обещающим всем все порвать, при других обстоятельствах ситуация была бы весьма… интересной.

– А как вы с Максом, ну… это самое? – вдруг вырвалось само.

– Что? – Оля моргнула, и Хром не нашелся, как произнести при советской женщине то, чего в СССР, как он знал, не было. Замялся, хмыкая себе под больной нос, почти с гордостью рассказал, как нашел жениха для Винни, с которым та весь вечер боролась на руках и делала на спор всякую хрень, и только потом спросил:

– Ну, ты сама с кем-нибудь?.. Как оно вообще вот так? С мужиками или бабами?..

– Василий, ты сейчас меня или Максима имеешь в виду? – внезапно на щеке мелькнула ямочка. Хром пожал плечами:

– Да вас обоих, в принципе.

У него всегда были проблемы с такими вещами – не физиологические, само собой, а больше моральные, что ли. Сложно было прикипать к человеку, а потом, прожив какое-то время, знать о нем что-то такое, чего он сам еще не знает. Сложно вообще объяснить, кто ты, и отвечать на предъявы, что ты скучный и ничему в этой жизни не можешь удивиться по-настоящему. А вот как, например, дылде и Оле приходилось жить с тем, что он ведет себя как натурально психанутый, Хром только сейчас задумался. Капец, наверное, – просыпаться не собой и не помнить половины того, где и с кем ты провел эту ночь.

– Я в дела Максима не лезу, – сказала она. – Стараюсь. Это его личная жизнь. Если вдруг вот так проснусь, делаю вид, что все в порядке. А сама я верна только одному человеку. К сожалению, он давно умер.

– Точно. Задушил кое-кого, замуровался в подвале и следом повесился.

– Это не он! Это все камень!

Глаза Шизы покраснели, ресницы часто заморгали, казалось, что вот сейчас выдержка закончится, и Оля разревется как маленькая.

– Оль, – Хром присел на край кровати, не обращая внимания на свои вертолеты. – Ты знаешь, что надо сделать. Эту херню как-то прекратить. Иначе они заберут тебя у Макса или вообще того… Порешают вас обоих. Тело-то одно.

Она часто закивала, словно больше всего боялась даже не смерти, а другого – Хром его тоже чувствовал, – что может быть хуже смерти. Про Рубцова рассказала сразу, как только услышала имя «Павел». «Пал Анатолич», как она его назвала, – этнограф из экспедиции. Каким образом он был связан со всем этим, Хром не знал, но решил, что этот вариантик стоит проверить, и желательно поскорее, пока люди Сократовича не вышли на них или на ту же инфу о происхождении злого булыжника. В хозяйском шкафу он нашарил какие-то трикотажные треники вместо своих замызганных и собрался в ванную. Оля потянулась, попробовала встать с кровати, но, поднявшись, тут же рухнула обратно.

– Ой, нет. Нет-нет-нет! Сам напился, бессовестник, а мне – терпи! Иди, Василий, я еще полежу. И передай ему, как встанет, чтоб зубы почистил, не буду же я все за него делать!

Хром усмехнулся:

– Как вы с ним вообще общаетесь?

– Он тяжелый, да. Но потом ты привыкаешь к его заморочкам и видишь в них даже какую-то системность. Он не плохой человек. У него просто в голове…

– Да не, – махнул рукой Хром. Почему-то шизанутость Макса его парила не так сильно, как способы коммуникации между двумя людьми внутри одного туловища. – Я имею в виду, каким способом.

– А-а, это, – улыбнулась Оля. – Письма друг другу пишем. – Она достала из валявшихся на полу джинсов телефон дылды и добавила: – Или видео, заметки, аудиотелеграммы. Иногда хорошо жить в будущем.

Хрому тоже подумалось, что здесь Оле лучше, чем там, где вскоре после ареста отца она бы оказалась одна – ее жениха точно бы призвали – посреди войны и разрухи. А здесь теперь она всегда не одна. «Жить в будущем классно, – подумал Хром, – особенно когда его знаешь». Но не про каждого он мог так сказать. Он еще раз поглядел на нее, сосредоточенно разглядывающую ногти дылды, и вышел.

* * *

Пока умывался и изучал свою опухшую морду в мутное зеркало в тесной ванной, Хром теперь пытался восстановить события прошлого и сложить в уме два плюс два – как они все очутились в доме Ярослава, с которым побратались сразу после еще одной бутылки в клубе. Имя тот назвал сразу, а вот сферу деятельности, так сказать, его вынудили обозначить:

– Я не знаю, как ты это делаешь, – сказал он Хрому, – но раз вы в теме, то сами должны знать, как это называется.

Он обмолвился парой слов, что это из разряда энергетического, без кровавых жертв и девственниц с младенцами, хотя некоторым извращенцам… – тут Винни прервала его, прося не продолжать. И все, больше ничего не объяснил. Зато спустя пару часов, когда язык у него начал заплетаться и Хром перечислил всю его родословную вглубь до десятого колена, расслабился и признался:

– Ну да, упырь я. Только не кровь сосу, а жизненную силу, хотя меня это так достало. Я без этого сам помру. Бабка у меня сосунья, и я уродился такой же… Семья у меня старообрядцев, под Уфой поселок, я оттуда, кое-как выбрался из этого всего, к прабабке Фросе переехал, а она вообще до сих пор в Перуна верит, а когда в здравом уме – в президента нашего. В партии состоит, кепку ей выдали, футболку, а ей восемьдесят девять лет недавно стукнуло…

Бабку Фросю Яр, похоже, очень любил, потому что про нее болтал без остановки, пока не стало ясно, что и из чувства вины, – пока он тут искал чем «отужинать», она дома одна сидела, ждала его с оливье и холодцом.

– А я не могу просто так домой прийти, понимаешь? – доверительно говорил Хрому он. – Если не пожру – терпеть все новогодние выхи, потому что из дома хрен кто вылезет, все закрыто, только запивохи по улицам. А они как мясо протухшее, тошнит. Мамок с детьми, старух всяких… Я ж не зверь! Думал, тут кого зацеплю, вечно дурачки крутятся, их не жалко. Отошли за угол, а там потом, если переборщу вдруг, как найдут – перепил, сердце грохнуло – один вердикт. Или дура какая передознулась.

Говорил Хрому, а смотрел на Винни, и у Хрома в этот момент так ярко отпечаталась в мозгу картинка с другим ребенком, пухлым и в красных колготках, что даже глаза заслезились. А ведь раньше он сентиментальным не был. Да и не стал, это стопудово все алкоголь и дурацкая гиперчувствительность под ним, атмосферные явления с миллиметрами налипших эмоциональных осадков.

Когда начался последний час перед новым годом, Яр махнул рукой на свою основную потребность и пригласил всех праздновать к себе – как узнал, что они зависли в гостинице и даже без оливье. В старый купеческий дом ввалились под бой курантов, и Хром вспомнил удивленное лицо старушки с гулькой на затылке и ее отборные проклятия в адрес внука, которого внесли на руках. Винни она при этом назвала продажной женщиной и хотела выгнать веником, но спустя некоторое время за столом уже подкладывала ей соленья и подливала наливки. После первой порции оливье, от которого даже на душе полегчало, Хром вроде бы пробубнил благодарности хозяевам, а потом пожелания коням. Винни – хорошего мужа, Шизе – мозгов побольше, а Бабаю…

– А где Бабай? – спросил он, глядя на Шизу, и тот икнул в полном недоумении.

Пришлось ехать за Бабаем, которого они забыли в клубе и которого почти прикатала на продолжение банкета дама с начесом, а потом опять ели и пили, ели и пили…

– Оглоблю тебе в рыло, это что еще такое! – прокаркал старухин голос в коридоре, и Хром вздрогнул – от этого голоса плеснуло в спину черным, как смолой. Если за праздничным ужином они кушали и пили, это еще не значило, что сущности, обитавшие тут, сыты по всем своим пунктам.

Он вытерся полотенцем и вышел. Бабка стояла в розовой ночнушке у обувницы и гнала с полки толстого черного кота, который устроился на тапках.

– Хрен ты моржовый, а не Вася, – заявила бабка, и Хром хотел было прояснить этот момент, но понял, что это не ему. – Слезай, кому говорят, прах тебя раздери!

Кот с неохотой покинул нагретое место, и бабка, выпрямившись, уставилась на Хрома. Маленькими и блеклыми, но цепкими глазами, как ведьма из старых сказок. Точно откроет беззубый рот и прикажет полезать в печь, но, во-первых, челюсть у нее была по последней моде – вставная, а во-вторых, Хром ей сразу вчера понравился.

– Проснулся, душенька? Идем, покушать положу, бутеров тебе с огурцом соленым, как новенький сейчас будешь! – пообещала она, беря его под руку и уводя на кухню.

За минуту пути из Хрома будто выдавили всю мотивацию и желание что-то делать, захотелось лечь обратно в кровать и спать до завтра, и если бы он вовремя не отцепил от себя птичью лапку бабки Фроси, то точно бы так поступил. Уж она бы сосала до победного.

– Вы уж простите, у меня после вчера энергии не то чтобы много. Самому бы хватило, – проговорил он, и бабка цокнула.

– Видящий, что ль? Тьфу тебе на плешь, лихоманка тебя задави. Развелось вас как грибов. Садись, садись, огурец все равно дам. И помидору, вкусная, сама варенье варила.

– Да у вас тут у самих рассадник всякой хтони, – буркнул в ответ Хром.

– Так чего ты хочешь, душенька! Лихое тут место, на пересечении.

– Чего пересечении?

– Чего-чего! Ничяго. Ешь. Не все тебе знать положено, знал бы – не спрашивал.

Она строго брякнула посудой о деревянный стол, и Хром решил не доставать больше такими вопросами. Надо будет, у Яра уточнит, а сейчас и правда лучше пожрать. К огурцу еще полагались шпроты, хлеб и майонез, бабка сказала, что после них точно станет хорошо, навела чаю и сама села за стол с кружкой. В хрустальной вазочке посреди стола лежали баранки и круглое печенье в форме подсолнуха. Хром решил спросить другое:

– А почему Ярослава все зовут «Солнышко»?

– Так я его все детство Ярило звала. Всяко лучше бредней его мамаши и папаши. Ярослав, вы подумайте! Они в девяностых подались в какие-то кедры звенящие, потом в другую секту, там поныне и живут, в общине. Ни тебе машинешки, ни пашпорта, ни пензии, ни машинки стиральной. Я приезжала к ним, пока внук был маленький, так им хоть лопатой по хребтине – все одно про бога, чем бог пошлет, по воле божьей. Они там телевизор смотрят всем табором только с разрешения старшого, новости, чтоб в курсе быть. И усе. Ты огурец-то ешь.

– Ем. Вам же не восемьдесят девять, да?

– Чуть поболя, конечно, но, когда паспорта эти начались, тьфу… Ешь, ешь. Как все встанут, так и ужинать будем.

– Ужинать?

– Так время – четыре вечера. Пора уж.

Из комнат все начали выползать гораздо позже пожеланий бабки Фроси, часам к шести. Первая – Винни, которая спросила, где можно умыться, потом Шиза, который доспал свое после их с Хромом утренней сцены с Олей и проснулся уже собой, потом Бабай и последним – Яр.

– О, смотрите-ка, жаних! – обрадовалась бабка. – Всю жись ходил в штанах с мотней растянутой, а тут приоделся прямо! Джинци надел!

Ярослав, хоть и здоровый мужик под два метра роста и с бычьей шеей, на миг стал похож на школьника, которого застукали с любовной запиской отличнице.

– Баб, ну не начинай, а, – произнес он, бросая на Винни косой взгляд. – Чаю нальешь?

Ужинали в большой комнате, за общим столом, куда снова выперлось полхолодильника со вчерашними изысками, и, хотя у всех было жуткое похмелье, от селедки под шубой не отказался никто. Пока все сонно тыкали в тарелки вилками, бабка Фрося комментировала вчерашнее выступление президента и призывала всех быть сознательными и не пропустить голосование.

– Ты сначала обереги все выкинь свои, а потом призывай, – напомнил Яр, и она расфыркалась.

– Так, а чего, а чего? Это вот одно другому никак не мешает.

– Кстати, я вчера спрашивал, да забыл, видать, – сказал Хром. – Над кроватью у вас такой помпон на деревяшке, это для чего?

Шиза насмешливо хмыкнул.

– Так это… – наклонился к нему и сказал на ухо: – Волчья пилотка.

Винни начала хохотать, как вчера, увидев лицо Хрома, а Бабай смеяться не мог, потому что его мутило, поэтому вымученно улыбнулся.

– Это оберег от семейного разлада, – пояснил Яр со вздохом. – Чтоб муж налево не ходил.

– Ваш муж вам изменял? – спросила Винни у бабки Фроси.

– Собирался, – ответила та. – Но умер. От сердечного приступа.

Пересечение

Чем дольше торчали за столом, тем сильнее Хрома одолевали смутные сомнения, хорошо ли вообще то, как в итоге сложились события новогодней ночи. Интересно, что бабка Фрося, цепанув Хрома за локоть после утренних процедур, еще и умудрилась его похмелье слегка притупить – только усталость осталась. Остальным, судя по лицам, повезло меньше. Хотя Винни выглядела вполне свежей и довольной, как сытый черный кот-тезка Хрома, внезапно запрыгнувший к нему на колени. Все в этом доме говорило о гостеприимстве хозяев, хотелось расслабиться, никуда не бежать, забить на дела и проблемы – до того было умиротворенно, и вот как раз это Хрома и настораживало. Чуйка молчала, однако она вполне могла молчать в принципе – что неудивительно, после такой-то ночи! – и Хром с непривычки, впервые в жизни, наверное, сомневался чисто по-человечески. Ему казалось, что бабка со своим хорошеньким правнучком вот-вот накинутся на них всех, стоит только моргнуть или отвернуться. Конечно, он этого волчару, можно сказать, сам выбрал и сосватал, но, как говорится, – доверяй, но проверяй. А проверить пока никак не получалось. Особенно парило, как Яр, сидевший за столом сбоку от дылды, с сомнением на морде периодически принюхивался к тому.

– Ты цветочки так будешь нюхать у себя в огороде, – тихо пробубнил он Яру, и тот удивленно поднял брови:

– Да я сытый уже, сытый! Не быкуй, брат.

Шиза, заслышав бубнеж, с любопытством повернулся в их сторону. Видно было, что устраивать разборки он не в настроении – морда довольно безмятежная, ни складок меж бровей, ни лыбы, – но при необходимости впишется и пропишет. Хром даже ждал, что вот он сейчас выдаст какую-нибудь отбитую фразу в своей классической манере, только бабка Фрося его опередила, обратившись к своему отпрыску:

– А ты чего думал, балбес? Ты вообще смотрел, кого к нам притащил?

– Так, баб, я ж сказал тебе – так сейчас модно, чтоб волосы короткие, я такие люблю. И чтоб без юбки до полу и без платков, и чтоб энергии как у ГЭС, ну ты же знаешь…

– Тьфу ты, – бабка Фрося махнула на него рукой и добродушно улыбнулась Винни: – Я ему про одно, он мне про другое! Девочку ты хорошую нашел, пусть и без косы. Коса – это сила. Ладно уж, отрастет. А эти, – она кивнула на Шизу и Хрома, – как два профитроля – диабетику. Вкусно, но вредно. Тьфу тебя! Вот и сиди теперь, слюни с полу собирай. Другой вон, смуглянкый, еще ничего, да разве им напитаешься, тощим-то таким? Одни мослы, холодец и тот не сваришь.

У Бабая от шока и осознания, что это было сказано о нем, кажется, как раз хрен с холодцом и застряли в горле – он закашлялся, из глаз брызнули слезы.

– Не надо меня… Вы че…

Бабка Фрося строго пошамкала челюстями, кинув недовольный взгляд на Яра, а Бабаю сказала уже ласково, что никто его съедать не собирается. Это все фигуральные выражения.

– Пойду завтра в сберкассу, потом на автобусе до рынку Центрального доеду – там всегда есть, по чью душеньку спросить. А вы кушайте, ребятки, кушайте.

* * *

Не зря бабка Фрося так настойчиво закармливала – от еды у всех энергии поприбавилось, и уже чуть позже, стоя во дворе, Хром глядел на мелькающие в потемках огоньки сигарет и не чувствовал даже боли в переносице.

– Вы на нее не сердитесь, – виновато сказал Яр, затягиваясь. – Она редко из дома выходит, а сейчас еще тротуары плохо чистят. Ей много уже и не надо, все-таки не вечные мы. Она у вас по чуть взяла. Зато если сразу пожрать или поспать – как новые будете.

Хром хмыкнул себе под нос: если бабке много и не требуется, это еще не значит, что она на диете. Хотя тело и правда быстро пришло в норму, особенно после сытного завтрако-обедо-ужина. Главное, чтобы не как у гусей – когда вся кормежка ради паштета.

– А с-сам т-ты чё? Не сосешь сегодня, т-типа? Только нюх-хаешь?

Шиза мрачно уставился на Яра, но тот, вместо того чтобы выдержать взгляд, вдруг потупился. Света из кухонного окошка не особо хватало, и Хром не мог сказать наверняка, блики ли это от сижки или Яр реально покраснел.

– Ты пахнешь, ну… Не так, как вчера. Как коктейль два в одном. Чел, ты только не гони на меня, но ты, это, короче…

– Ну?

– Типа, как коньяк, только такой прям хорошей выдержки, лет восьмидесяти.

– Нормас, – закивал Бабай одобрительно, но Яр почему-то сглотнул и покосился на Винни, будто виновато.

– И еще, вы только не подумайте ничего…

– Чем? Б-бабой? Б-бабой я пахну, да?! – почти прокричал Шиза, подскочив к нему вплотную. В росте они были примерно равны, а разница в комплекции не чувствовалась, потому что Яр от неожиданности сдулся, но Шиза вдруг залыбился и, схватив его за руку, крепко пожал ладонь. – Да ладно, к-красава, чё. Расслабься. Ш-шаришь.

– А меня за это чуть не придушил, – буркнул Хром.

– Там за д-другое было. – Шиза невозмутимо пожал плечами, прикуривая следом новую сигарету. – А чё, Вася, т-ты хотел, чтобы п-придушил?

Хрома слегка вгоняло в ступор, что дылда явно был в хорошем расположении духа, но потом стало ясно почему, когда тот обернулся уже к Бабаю с Винни и тихо добавил:

– Все заш-шибись. Оля пришла.

– Огонь, – обрадовался Бабай. – А как нам ее теперь называть?

– Надо б-будет – с-спросишь как. Пока думаем, чё д-дальше делать.

– Оля – это его внутренняя баба, – пояснила Винни озадаченному Ярославу, скривив губы в подобии улыбки.

У того в глазах, само собой, была тонна вопросов обо всем на свете, и Хром хотел бы ему рассказать как есть, но оставил это решение за Шизой, потому что тема с Олей была его личной, да и не выкладывать же все рамсы как есть первому встречному-поперечному. Даже если на него карты показали. А за себя Хром еще по пьяни накануне почти все основное выложил, когда Яру его родственников из Уфы по именам называл. Теперь его уже другая тема интересовала.

– Чего у вас тут еще за пересечение? – Он кивнул на дом, ссылаясь на слова бабки Фроси, и Яр, вздыхая, пояснил:

– А-а, это. Ну, места силы. Пять рек. Рачейский бор, слыхал про такое место? Тут недалеко, под селухой одной. Там здоровенные камни по лесу раскиданы, со дна этого, как его… – Яр потряс рукой в воздухе, – Мирового океана.

– Д-да у вас весь город как со д-дна, – хохотнул Шиза, за что получил от здоровяка суровый взгляд, полный осуждения. Хром бы так шутить, конечно, не стал, но это ж дылда. Всегда ведет себя так, будто ему все можно, но за «дно» все равно прилетело – от Винни.

– Не перебивай, интересно же!

Все снова заткнулись, и Яр продолжил. Сижки давно были докурены, а потому в темноте двора и притихшем за воротами заснеженном городе стало даже по-своему уютно. Только Бабай громко сопел от любопытства, пока Яр рассказывал, что у них в семье, среди долгожителей, кому дар по наследству перешел, принято было свои родословные вести так, что даже ночью разбуди – любой тебе их наизусть зачитает. И вместе с ними свои знания о мире передавали. Менялись конфессии, профессии, названия городов и государств, портреты на стенах в красном уголке, но все всегда верили в единое – мир людской и мир загробный, тесно связанные, но отделенные незримой гранью. И в некоторых местах эта грань еще тоньше, так что люди, к ней чувствительные, могут по ту сторону заглядывать.

– Под Нижним вот озеро – Светлояр – круглое, как блюдце. Я там был однажды. Смотришь в воду, как в зеркало, и видишь не себя, а иной мир, будто предков своих, что-то такое едва уловимое, и оно к тебе так и тянется. И вроде сон, и вроде явь. Еще в пещерах был под Пермью, там в камнях как эхо – зовет тебя, шепчет чё-то. В своей, родной Уфе много такого в окраинных лесах чуял. Деревья закрученные видишь, тронешь их и понимаешь – вот оно. Таких мест много, не только у нас – вообще в мире. Грань тонкая, вот всякое и просачивается.

– Откуда? – сглотнул Бабай. – Откуда просачивается?

За их спинами вдруг гаркнул знакомый старческий голос, но произошло это так неожиданно, что все вздрогнули:

– Из зада, откуда ж еще!

– Чего-о? Чьего зада, бабуль? Чё за шутки у вас, на фиг!

– Из ада, говорю, тетеря ты глухая. По-вашински, что это, как не ад. Имена разные, суть одна.

– И Ш-шаман Кинг наш тоже от-ту-тудова? – встрял Шиза, кивнув на Хрома.

Бабка Фрося пихнула его кулачком в плечо, одновременно отодвигая с дороги и топая к воротам. Делала она это медленно, семеня мелкими шагами, и рядом с длинным дылдой смотрелось все довольно комично. Возле Хрома она остановилась, смерив его долгим взглядом, будто решая, говорить или нет.

– И он тоже, – наконец кивнула. – Да еще и с паразитами, поди. Это ж мы с Ярилой такие сразу уродились, наши предки всяко темное творили, живое с неживым и свели. А к вам двоим, голубчикам, оно само налипло. – Она обернулась, и ее глаза в отсвете кухонного окна блеснули слишком ярко. Не как у человека точно.

– Ты куда, баб? – встрепенулся Яр, пока остальные явно были в оцепенении.

Бабка бросила что-то про соседку, которой мослы от холодца обещала собакам на корм, и поковыляла за ворота. Шиза с хитрым таблом пробормотал, что паразиты из зада – это звучит и правда жутко, а сам Хром подумал про своих родненьких ковер и буфетик, и мгновенно дернуло внутри каким-то беспокойством.

– Надо двигать. Манатки забрать, пока не растащили.

– Не ссы, Вася. Я звонил у-у-утром, как поссать вставал, п-продлил нам крышу еще на с-сутки.

Почему-то Хром этого не помнил, но поверил дылде на слово.

Правда, все равно потихоньку засобирались на выход – Хром поплелся в дом, рассчитывая, что штаны, которые он застирал и кинул сушиться на батареи, уже успели к этому времени подсохнуть. Бабай увлеченно трещал с Яром о какой-то его старой тачке, оказавшейся «Патриотом», накрытым чехлом в углу двора, и тот рассказывал, как на нем добирался из Башкирии в надежде, что по пути не заглохнет.

– Уже в области глохнуть начала, до бабки на эвакуаторе ехал.

– А чё с ней? – спросил Бабай.

– Да хер знает, проводка, не проводка. Не заводится.

– Машина не д-девчонка, Ярослав. Там движок смотреть н-надо.

– Какие глубокие познания, – бросила Винни, и Шиза покосился на нее, но ничего не ответил.

– Ты т-точно уже п-похавал. Ясно? – только добавил он Яру, проходя мимо них в дом, небрежно, но вполне настойчиво.

Между строк Хром, конечно, как и все остальные, услышал другое – никого не трогать, а то чего-нибудь откусят. Винни фыркнула, толкнула Шизу в спину и сказала вместо растерянного Яра:

– Отстань от него, Шиз.

– Серьезно? – хохотнул тот. – Прям вот так в-в-взяла и дала? – Он теперь явно веселился, наблюдая, как смущенный Яр давится сигаретой. – Т-теперь понятно, чё ты т-такая тихая. Н-н-недотрах кончился?

– Не твое дело, чё я там давала.

Девчонка могла бы его за эту борзоту поставить на место иначе, но Хрому показалось, что спокойствие Винни тоже, в самом деле, не случайно – она как пить дать поделилась своей энергией с упырем, а что было кроме этого – не для его чуйки предназначалось, и хорошо, раз та временно притупилась. Хрому даже стало радостно, что между этими двумя начались какие-то интересные вайбы. Правда, судя по всему, Винни сейчас ощущала себя так же, как Хром, проснувшийся в одной кровати с Шиз-Ольгой. Типа, не важно, как бы ни было весело накануне, наутро после всегда стремновато. Цокнув, Винни протопала мимо них в дом, где явно собиралась активно делать вид, что собирается. Растерянный Яр заморгал глазами в непонятках.

– Ну п-под капотом-то п-пощупать хоть дала? – крикнул Шиза вслед девчонке. Яр смутился еще больше, и Хрому вдруг тоже стало дико весело. Хоть кто-то в этом дурдоме провел время с пользой.

– Чел, эт чё, плохо, что ли?

– П-поверь, эт-то очень хорошо, – заржал Шиза.

– Купи кольцо с сердечком, – посоветовал Хром и тоже быстро скрылся за дверью, пока ситуация не стала совсем уж неловкой.

* * *

Как Яр ни уговаривал погостить подольше, все равно пришлось прощаться. Бабай договорился с ним перетереть за тачки, Винни – не озвучила, но явно о чем-то договорилась, Шиза тоже обменялся с ним номерами и даже какими-то любезностями. Хром кивнул, крепко пожал Яру его ручищу со словами: «Бывай, брат», пожелал бабке Фросе здоровья и долгих лет и запихнулся в такси последним. Его мучила непонятная досада оттого, что казалось, в этот дом он точно больше никогда не вернется, а с Яром хотелось вот так еще потрещать за жизнь или посидеть на кухне до утра – тот и кутить умел, и истории рассказывал довольно чудесатые.

К гостишке подъехали уже в десятом часу, почти разбудив сонного и недовольного работника на ресепшене – кажется, он у них был тут вечный, «прошлогодний», как шутканул Бабай. Хром успел смотаться в единственный работавший магаз за новыми пачками курева, где, расплачиваясь на кассе, смотрел на картинки с предупреждениями и вспоминал свою родную Галину. Казалось, это кадры кинопленки словно из прошлой жизни. Думал об Ольге, о камне, о словах Яра и бабки Фроси про мир духов. Пока пробирался обратно по нечищеному тротуару, думал о сугробах и своем детстве – как лежал со стеклянными глазами в снегу, замерзая. Сызрань сегодня вся, целиком, на границе нового и старого года ощущалась как одна большая дыра между «там» и «здесь». И отовсюду исходило некое спокойствие, хотя по факту Хром уже в номере понял, что именно его терзает – было подозрительно жопное чувство от всей этой красоты и умиротворенности.

– Решать надо, чё дальше, – сказал он, вернувшись в номер. – Ну-ка, мелкий, пробей «Рубцов Павел Анатольевич, экспедиция на Таймыр».

Бабай заковырялся в телефоне и через пару минут уже зачитывал список научных работ и регалий этого Рубцова. Судя по всему, человечек в свое время был довольно прошаренный и после войны, которую провел в тылах, даже возглавил один из универов в Татарстане.

– Где, г-говоришь, он об-битал? – Шиза заинтересованно хрустнул пальцами.

– В Казани, – отозвался Бабай.

– З-значит, надо Винни сказать, п-пусть возьмет нам билеты. Казань б-брать будем.

Бабай издал мычащий звук, явно означающий неуверенность.

– Он, типа, подох уже, Шиз. Еще до нас с тобой, в семьдесят пятом. В Википедии написано.

– Сука, а есть в-вообще те, кто еще не подох?! – Шиза швырнул вещи в сумку, покосился на шкатулку с балериной, пробубнив недовольно насчет заныканных пушек, и обиженно упал на свою кровать. – На х-хера нам этот п-профессор гребаный сдался?

– Оля утром сказала, что он был против разработок в Бырранге и против этого камня. Он мог что-то знать.

– И чё мы ть-теперь, все эти с-самые… как их там… моногамии должны читать?

– Монографии, – поправил Хром.

– Ты чё тут, с-самый умный, Вася? Ещ-ще и с Олей б-без меня б-базарили. Ну охереть в-вообще.

Хром хмыкнул:

– Не парься, все, что по делу, я рассказал. А про тебя мы только хорошее обсуждали. – И, получив от Шизы полный сарказма взгляд, добавил: – Но она просила передать, чтоб ты зубы чаще чистил. Ну и все остальное, наверное, тоже не мешало бы. А то, знаешь ли, Яр тебя нюхал не от большой любви к лошадиному поту. И я со штанов совсем не феечкину пыльцу ночью оттирал.

– Да ид-ди ты в… в Быррангу, Вася!

– Фу, – заржал Бабай, откидываясь на спинку своего дивана. – Эх, Белоснежка, жаль, ты только сижки купил. Я б щас и от попкорна не отказался.

– Щ-щас ты от пи-пи-пилюлин не откажешься.

Когда Шиза замуровался в ванной, громко хлопнув дверью, Хром с Бабаем еще долго хмыкали, пока складывали вещи, потом успели просмотреть список научных трудов этнографа, поискать в Сети его родственников и адрес универа, где он когда-то работал, и решили, что начнут поиски именно оттуда. Винни переоденут в студентку, которая пишет курсач по великим ученым, может, прокатит. Только когда выключили свет, Хром краем уха услышал, как вернулся дылда, а вместе с ним в комнату пришло душистое амбре морского бриза. Хром только успел подумать, что ему и самому не мешало бы освежиться, но стало лень шевелиться, и в итоге его быстро сморило.

Проснулся он ночью от тихо игравшей детской песенки – «Мишка, плюшевый мишка» жужжало на тумбочке между их с Шизой кроватями. Хром потянулся к телефону, но вдруг его руку резко перехватили, и дылда угрожающе низко предупредил:

– Положил на место.

Кажется, он все еще спал. На экране высвечивалось имя Винни. Хром кое-как вытащил телефон свободной рукой и поднес к уху.

– Шиз? Вы там спите? Я в коридор выйти боюсь.

– Лер, это Вася.

– О, Хром! Ты ничего не видишь?

– Где? – не вкурил он. – Куда смотреть-то?

В динамике недовольно цокнули.

– У себя там, в голове, блин! А вообще, свет не включай, подойди к балкону. Только тихо.

Рука дылды все еще сжимала запястье, и Хрому пришлось пихнуть его пару разков в бочину. Тот застонал, тихо выругавшись, поднялся, сонно заморгав, и сел на кровати. Вместе они подобрались к окну, слегка отодвинули штору, глянули сквозь щель на пустую дорогу перед входом. Правда, она оказалась не совсем пустой – за углом, у главных ворот, запарковались два подозрительно знакомых черных автомобиля.

– Сука, т-так и з-знал, что тот урод у стойки не зря на нас мордой кривил. П-падла.

– Засада, – подтвердил Хром. – Точно знали, что мы вернемся.

– Ага, н-нащебет-тали им, походу. Надо валить.

Хром тоже был с этим согласен, но оставалась лишь одна проблемка – вход и выход и с третьего этажа, и из коридора в гостишке всего один.

Эвакуационный план

Для начала Хром встал у двери, положил руки на полотно и закрыл глаза, напрягаясь. Но специально увидеть то, что происходило внизу и на этаже, не получалось, а времени у них, судя по всему, оставалось в обрез.

– С-сука, волыны гони! – воевал с буфетом Шиза.

– Да не отдаст он, – вздохнул Хром. – Давно бы уже принес, а раз нет, значит, палить сейчас нельзя. По-тихому надо уходить.

– Ага, – зашипел тот. – Только, Вася, я д-даже не п-помню, в к-какой стороне выход.

– Там пожарная лестница должна быть, – сглотнул Бабай.

– Там – это г-где? С-слева? С-справа?

Хрома осенило:

– Эвакуационный план! Ищите, черти, он тут где-то.

Пока Шиза с Бабаем суетились, подсвечивая себе обзор телефонами, Хром соображал, как вытащить Винни из соседнего номера. Выходить в коридор без плана было опасно, хотя ее дверь совсем рядом. Раз чуйка все еще барахлила, за что Хром уже себя успел тыщу раз отругать, пришлось обращаться за помощью к «паразиту». Он достал из шкафа шубу и аккуратно разложил на кровати, расправив так, чтобы она стала похожей на ковер.

– Без тебя никак, дружище, – попросил Хром. – Девчонку к нам сюда надо.

У него даже немного дрогнул голос, как подумал, что будет, окажись та один на один с этими нелюдями, которые стреляют в любого, на кого им покажут. А представлять, что Сократович сделает с Шизой и Олей, если их получит, вообще не хотелось. Проведя с ними последние несколько дней, Хром и сам словно стал лет на десять моложе, если вообще не впал в подобие беззаботного детства – и это посреди всего того треша, который творился! Было в ребятах что-то, чем они заражали и без хтони, – придурь настолько живая и непосредственная, почти как у подростков. Теперь, если когда-то Вася Хромов и сможет рассказать кому-нибудь свою биографию, в ней явно будет поболе страниц, чем он считал изначально. И уж тем более на порядок больше действующих лиц.

Хром бросил короткий взгляд на Бабая с Шизой – те уже фотографировали найденный план, но радости на их лицах не наблюдалось.

– Обе лестницы в к-концах коридора все равно в-ведут в зал с этой мразот-той.

Хрому тот пацан с ресепшена тоже не понравился, но значения он не придал, расслабился – мало ли их подобных, помятых, вечером первого января? На своей бывшей работе и не таких видал. Подумал, что кому-то одному можно попробовать добраться до ресепшена, чтобы тот дал пощупать свою кнопочку, – и визит местных чоповцев обеспечит суету, в разгар которой остальные под шумок и свалят. Но если перезвонит диспетчер, а ему там скажут – ложная тревога, получится, только время потеряют. Можно еще устроить псевдопожар, сигналку под потолком подпалить, хотя вариант не то чтобы сильно рабочий, учитывая общее состояние гостишки. Пока идей получше не было, а время шло, Хром набрал Винни.

– Готова? Щас побежишь к нам. Вторая напротив, – он скомандовал Бабаю встать у двери и по команде открыть, быстро впустить девчонку и закрыть. Потом посмотрел на ковер, на котором леопардовые пятна собрались в рисунок светофора. «Загорелся» второй кружок, и Хром снова сказал в трубу: – Готова?.. Пошла!

Как только дверь за Винни захлопнулась и изнутри придвинули одну из кроватей, все выдохнули с облегчением: по крайней мере, они снова были в сборе, а так легче думать, чем париться, кто, где и в каком состоянии. Девчонку слегка трясло, и она не выпускала телефон из рук.

– Я с Солнышком переписывалась, не спалось, – забормотала она.

– Ути-пути, – скривился Шиза, но его оскал Хром списал на нервяк. Явно было не до шуток.

– Вообще-то он писал, что зря уехали… – Она вздохнула, когда Бабай уныло буркнул «это точно», а Шиза виновато шмыгнул носом. – И вдруг слышу – на улице двери хлопают, а там… Лысый этот. Мудила.

– Сократович? – уточнил Бабай.

– Да какой, на хер, Сократович! Я знаю, как он выглядит, что ли? – огрызнулась Винни, и Хром заключил:

– Шахтер.

– Шиз, чё делаем? С балкона сигаем? Третий этаж. У меня рука еще не зажила.

Бабая тоже немного потряхивало, и Шиза успокаивающе положил ладонь ему на то плечо, которое еще было здоровое.

– Н-не сиг-гаем. Я к ним в-выйду.

– Ты совсем уже, что ли? – хором возразили все трое, но Шиза повысил голос, продолжая:

– …И а-а-атвлеку. А там видно б-будет.

– Ну не, – буркнул Хром. – План говно.

– А у т-тебя есть п-получше, Вася?

Ответить он не успел, потому что дернулась ручка на входной двери, и все обернулись. Одновременно с этим звуком скрипнули дверцы шкафа, открываясь. Бабай в этот момент стал похож на героя фильма ужасов, который нашел ведьму среди вешалок со шмотьем, так и хотелось сказать: «Бу!». Хром посмотрел на шкатулку, лежавшую сверху дорожной сумки, и с сомнением переспросил:

– Ты уверен? Мы такого никогда не делали.

– О чем ты? – сглотнула Винни, не отводя глаз от гулявшей дверной ручки.

– Буфет предложил одну идею. Но я хэ-зэ, ребят, потянет ли он такие большие предметы.

– Какие п-предметы?

Хром хмыкнул, обвел всех троих оценивающим взглядом, прикидывая, сколько в ком килограммов, а потом вновь остановился на Шизе.

– По одному пойдете. Всех разом не потянет, он же не грузовой контейнер.

Тут Бабая, гипнотизирующего шкаф, который сам открылся, осенило, и он сделал такие большие глаза, что Хром даже хрюкнул.

– Не! Не-не-не! Я второй раз туда не полезу!

Объяснять было некогда, но Хром как мог перебил шепотом и в двух словах пояснил, что в шкафу прятаться не нужно. Буфет перекинет их куда-то в другое место. Правда, в том, что это произойдет без последствий для организма, Хром сомневался, но умолчал: раз буфет такое предлагал, значит, его риски были ниже этих. Если даже у Шизы отрастет второй пупок в районе хребта, это все равно будет лучше, чем плюс одна дырка в нем.

– И в к-какое же м-место? – нахмурился Шиза. Хром тоже задумался – в городе он ничего особо не трогал из таких хранилищ, что по габаритам могли бы подойти человеку. Взгляд вдруг уловил движение на шубе – ковер вместо светофора теперь нарисовал солнышко.

– Блин, ну точно! В шкафу у Яра! В комнате с волчьей, ну… Все, чешите, по одному запихивайтесь!

– В с-смысле?! – Шиза, дернувшись, хватанул Хрома за грудки, не дав ему втиснуть вторую руку в рукав шубы. – А ты, типа, тут п-п-посидишь?

Хром отцепил пальцы дылды с шубы и окинул его твердым взглядом, не терпящим возражений.

– А я, в смысле, с балкона полезу.

– А т-тебе разрешал к-кто? – Тот, само собой, пришел в бешенство оттого, что все опять решают в обход него, главного, но сейчас Хрому было не до разборок. В его голове все выстроилось в довольно четкий и понятный план.

Он уже пихнул Винни и одну из сумок внутрь шкафа и закрыл дверцы, а сам тем временем надежно уложил за пазухой шкатулку. Следом шел Бабай со второй сумкой, а в конце, как самый длинный и тяжелый из тройки, должен был тикать Шиза. Себя Хром в их число не вписал и, подталкивая упиравшегося дылду к шкафу, по ходу пояснял:

– Ты как себе представляешь, что буфет сам себя проглотит? Шкатулку и шубу должен кто-то вынести.

– Так я и в-вынесу, чё т-ты м-моросишь.

– Нет. – Хром толкнул дылду в шкаф и, перед тем как закрыть дверцы, прошептал: – Такси мне вызови к дому напротив, видишь там панельку? Если уж так паришься, будешь смотреть на телефоне, как я еду.

Дылда фыркнул, сморщив нос и растянув губы в привычном оскале:

– Пф! Д-делать мне б-больше нечего, с-смотреть на т-тебя. К-колеса вызову. Н-ноги себе не отбей, В-Вася.

Хром, надавив дылде на лоб, как уголовника в «бобик», запихал его морду глубже в шкаф и, плотно закрыв дверцы, похлопал по дереву со словами благодарности буфету. В этот момент взломщикам надоело ковырять замок, и дверь сотряс первый удар – видимо, с ноги. Теперь можно было и самому спускаться вниз.

Хром вышел на балкон, вдохнул стылый воздух, и легкие в груди мгновенно наполнились холодом. Во дворе было тихо. Сбоку гудел фонарь, высвечивая под собой пустой пятак. Никакого движения по периметру не наблюдалось, а в номере уже вовсю долбились в дверях, пытаясь сдвинуть враспор застрявшую в коридоре кровать.

– Ну, погнали! – выдохнул Хром и полез через перила. Под балконом на уровне второго этажа располагался занесенный снегом козырек служебного входа – если падать, то будет не так больно. Хром только надеялся, что провинциальная гостишка не из говна и палок сделана и выдержит его добрые семьдесят с хвостом кило. Он сжал покрепче ледяные прутья балконного ограждения, соскользнул вниз и повис. Руки напряглись с непривычки – давненько он не практиковался на турниках – и, не выдержав напряжения, тут же захотели его сбросить, но Хром терпел. Медленно распрямился, подготавливаясь, приметил прямоугольник козырька под ногами и расцепил хват. Полет был недолгим – хоп! – он на козырьке. Только шкатулка с буфетом выскользнула из-за пазухи, потерявшись в снегу – тут, конечно, его никто и не думал чистить. Хром уж хотел было спрятать ее ближе к телу и спускаться, чтобы заныкаться в соседнем жилом дворе и ждать спокойненько свое такси, но вдруг услышал какой-то щелчок.

– Ну здарова, Хром! – донеслось снизу. – Спускайся, побазарим, что ли.

Из полумрака, там, куда свет фонаря не добивал, вынырнула знакомая фигура в пальто, блестя гладкой лысиной. И пушка, направленная прямо на Хрома, говорила, что побазарить все-таки придется.

* * *

Раз – я тебя целую.

Два – не найти такую.

Три – подойди поближе.

Ниже, ниже, ниже, ниже[14].

Песня была, прости господи, говно – от Шахтера он ждал более хорошего музыкального вкуса, ну или хотя бы классику. «Белый лебедь на пруду» или что-то типа. Но не попсятину, под которую Хрома везли в крутой тачке с тонировкой. В салон его не заталкивали, сам сел, потому что только идиот будет высказывать претензии дядьке с пушкой и братку с рукой за пазухой, где тоже не конфетка от зайчика припрятана. Вспомнилась первая поездка с пакетом на голове до дома коней, и тогда песни тоже были говно. И по факту тогда с ним обращались как с будущим жмуром, а тут – как с девушкой по вызову. Не совсем как с человеком, почти как с вещью, но так, словно он по приезде на место должен будет это «хорошее» отношение отработать.

– И все-таки мне интересно, куда твои дружки делись-то? Сквозь пол провалились? Как ты это организовал? – спросил его Шахтер, двигаясь рядом прогулочным шагом. Если бы не наручники на запястьях у Хрома и не браток за спиной, то это можно было бы назвать променадом под фонарями террасы, по которой они шли к дому, – обычный частный дом, только явно очень обеспеченного человека. У «Сократовича и Ко» и тут нашелся варик перекантоваться. Только вряд ли сам большой дядька здесь присутствовал.

– Какие дружки? – Хром шмыгнул носом, который на морозе снова закладывало, хотя отек прошел давно. – Я один был.

Шахтер посмотрел на него устало, и Хром этот взгляд знал – так смотрят люди, чье время стоит денег. А Хром это время тратил, по мнению большинства собравшихся, впустую. Когда они шагнули в тень елки, Хрому показалось, что вместо глаз своего спутника он видит только черные провалы глазниц, а лысая макушка – это макушка черепа. Ощущения от Шахтера шли не такие яркие, как от Сократовича: на месте человека будто осталось пустое место, дыра в никуда, но это пугало куда больше, чем зловоние прогнившей душонки. В прошлый его визит с той злосчастной шкатулкой, пару месяцев назад, Хром ничего подобного не ловил. А теперь, оказавшись снова лицом к лицу с главным поставщиком гадальной клиентуры, даже с жестким недосыпом и чуйкой в отрубе вдруг поймал четкий образ. К тому же чем ближе они были к дому, тем больше ему казалось, что они ступают в паучье гнездо.

– Проходи, не стесняйся, – произнес Шахтер у двери, и браток, пасший Хрома, толкнул его вперед, внутрь. – Мы тут решили остановиться. Комфортно, уютно, просторно. Есть где разгуляться. А главное, что камер не натыкано и соседей нет, – никто не будет жаловаться на шум, а хозяева – так вообще рады! Присаживайся, будь добр.

Пройдя прямо в ботинках по чистому паркету, Хром сел на диван в центре зала и мысленно извинился перед роботом-пылесосом, который тут же вырулил со станции в углу и принялся затирать за ним следы. Что уж поделать, работа у него такая – за другими грязь убирать. Прям как у Шахтера. Становилось жарко в шубе, но никто не спешил снимать с Хрома наручники.

– Чаю хочешь? – по-свойски предложил Шахтер, устраиваясь в кресле напротив. Он-то свое пальто снял еще у входа. – Светлана Петровна, принесите нам чаю!

– Я уже все несу! – прозвучало из арки, ведущей то ли в другой зал, то ли в просторную кухню, и оттуда появилась женщина средних лет в фартуке, с уставленным посудой подносом. Будто только и ждала приказа, хотя на дворе была ночь, а она такая бодрая, радостная, улыбающаяся… Хром прислушался к ней, как к тихому скрипу за запертой дверью, и определил для себя, что этот фантомный звук, который слышал он один, похож на скрежет когтей. Внутри хозяйки дома – вряд ли это был кто-то другой – сидело то же самое, что и в Шахтере и Сократовиче. Она была похожа на пластиковую куклу с нарисованной улыбкой и такими же глазами. Одну из чашек с чаем женщина поставила перед Шахтером, вторую – перед Хромом, пожелала приятного вечера и ушла.

– Что ж ты, угощайся, – Шахтер подвинул к нему тарелку с домашним печеньем. – Овсяные, на молоке – все пальцы оближешь.

Обмакнул одно в чашку, откусил и с искренним удивлением глянул на Хрома – мол, почему не берешь? Хром вздохнул и поудобнее пристроил руки в наручниках, чтоб не ломило в плечо.

– Я вам ничем не помогу, – произнес он. – Не то чтобы не хочу и выделываюсь, типа, а физически не могу. Я пил, как скотина, несколько дней. Новый год, и до него тоже. Я сейчас как севшая батарейка, пользы от меня – ноль. И рассказать новое – не расскажу, вы без меня все знаете.

– Так мы никуда не спешим, дорогой, – проговорил Шахтер, взял второе печенье и с наслаждением откусил. Прямо как Стэйтем в фильме с печеньками «Мадлен». Такой же, кстати, лысый. Только мудак, как отметила Винни. – Проспишься, отдохнешь, а утром мы тебе профессиональный массаж организуем. У нас тут свой… специалист.

– Если есть специалист, тогда зачем я?

– Она узкого профиля. А ты, Хром, дурак дураком – тебе деньги предлагали, большие, за то, что теперь бесплатно делать будешь, ты не взял. Не жалеешь, что отказал тогда?

– Нет.

– Ну, это пока. Утром поговорим более обстоятельно. Будешь? Как хочешь, – пожав плечами, Шахтер опустил в чай последнее печенье.

Хром запрокинул голову на спинку дивана. Жарко становилось в леопардах – не передать приличными словами. Коврик, конечно, старался «обнимать» Хрома собой, типа успокаивал, но чувствовалось, что ему тоже очень стремно, настолько, что он словно нагревается вдобавок к облепившей Хрома духоте. Или дело было совсем не в шубе, а в том, что он оказался в Сызранском филиале преисподней.

Хрена с два

Гребаная Нарния внутри шкафа могла выкинуть куда угодно, Шиза ждал любого расклада, вплоть до точно такого же шкафа в коридоре дурки в качестве пункта назначения, где он лежит уже давно и придумывает себе приключения. Убежал от санитаров, и его теперь ищут. Или на самом деле сразу после Лешего и Толяна жестко присел на вещества и не выходит из трипа уже месяц-два где-нибудь на левой хате с такими же обдолбышами. Или вообще, поехал кукухой настолько, что теперь Оля за главную, а ему остается утешать себя фантазиями, где он крутой и что-то решает. Страшно было – правда, страшно, – когда Вася закрыл дверцы, и Шиза очутился в темноте. Сидел и слушал, как дверь выламывают, нащупывал в кармане нож-бабочку, подкинутый буфетом вместо нормальных средств самообороны, и думал, что это все лажа.

– С-сука, – проговорил Шиза, стукнувшись затылком о стенку, когда дверь все-таки поддалась напору и вокруг стало слишком шумно. Буфет его с самого начала невзлюбил, а сейчас, походу, решил свести счеты – ну паскуда, что с него взять. – Сука, сука, сука! – уже в голос произнес он, слыша, как к шкафу подходят, и приготовился для броска. Хоть одного, но успеет завалить, пока его не положат.

– Это я, я! – взвизгнула Винни и отскочила назад. – Фу, дурак, напугал!

Шиза крепко и громко выматерился и только после этого убрал нож обратно. Оказались они все в той самой комнате, что с волчьим оберегом от семейного разлада. Винни успела включить ночник на тумбочке, и поэтому фигура, появившаяся в дверях, выглядела вдвойне зловеще на фоне черноты за спиной. И даже Шиза успел заценить прессак Яра, стоящего в одних трусах, не то что Винни, когда тот опустил двустволку и произнес:

– Вы как сюда попали? Я думал ворье влезло, бабка там с ума сходит!

– На такси, – пробубнил Шиза и достал из кармана телефон, где открыл приложение и вбил адреса, как и просил Вася.

Яру все объяснила Винни. Тот кивал, слушая, но вряд ли что-то понимая, с удивлением смотрел на шкаф, однако вопросов не задавал. Когда сам сосун и бабка твоя сосунья, то к таким вещам, как материализация предметов и людей из воздуха, учишься привыкать с ходу, видимо. Шиза к такому тоже быстро привык, будто так всегда и было, один Бабай до сих пор пребывал в ахере. Открывал и закрывал дверцы, трогал стенки шкафа, потом зачем-то постучал по ним.

– Значит, оттуда правда что-то может вылезти… – рассеянно пробубнил он и в итоге попятился от шкафа подальше, чуть не врезавшись спиной в бабку Фросю.

– Так ты девочку свою позвал, а чего не сказал? – проворчала та, подкравшись к входу, и Яр вздохнул. – Еще и с компанией, ночь на дворе, а они шлындают по шифоньерам, коромысло им в бочину… Так и что, ей в твоей комнате стелить или как?

– Да ну что ты вот… опошляешь все! – воскликнул Яр, замявшись, а Шиза не сдержался:

– Они с-сами еще не решили, где ст-телить. Б-баб Фрось, чаю можно? В г-горле пересохло.

– А чего ж не можно, – сощурилась та. – Тебе два бокала? Али один?

Шиза ответил, что один, а дошло до него только спустя пару минут, когда Яр ушел за штанами, почему она спросила про два. Вот же старая калоша!

На кухне другие суетились – Яр с бабкой и чайником, Винни с Бабаем от перепугу, все еще слабо понимая, как именно все произошло и они тут оказались, – а Шиза тем временем следил в приложении за машиной. Когда время ожидания истекло и водитель в чате спросил, надо ли еще ждать и придет ли кто-то вообще, то беспокоиться начал уже всерьез.

– Где Хром? – увидев выражение его лица, спросила Винни, и Бабай закипишевал еще больше:

– Он что, не сел в такси?

– П-походу, не сел. Может, у-у-увязались за ним, хвост сб-брасывает. Ждем.

Бабка, поджав губы, с громким стуком поставила перед ним полную чашку чая, но с отломанной ручкой. Шиза глянул на бабку в упор, и та дернула узким плечом в ночнушке:

– Так какой поп, такой и приход. У нас тут не постоялый двор, хоть бы гостинец какой принесли.

– Баб! – Яр сел за стол и всем своим видом высказал неодобрение бабушкиного гостеприимства.

– Что «баб»? Молодежь, всему вас учить надо…

Кряхтя, она полезла в ящик стола и вытащила оттуда большой кулек с печеньем и шоколадными конфетами. Выбрав из общей массы «Мишки в лесу», Яр положил их перед Винни на блюдце, смешно оправдываясь:

– Другие не такие вкусные, а то все съедят, и тебе не достанется.

Бабай крякнул, проглатывая шутку, а Винни на мгновение сдалась, – Шиза знал, когда она готова поплыть, как пломбир, потому что сам не раз делал для нее то же самое в инкубаторе с шоколадками, которые исчезали на глазах, – но приняла отстраненный вид и демонстративно запихнула в рот Яра обе развернутые конфеты. Шизе подумалось, что за их брачными играми он будет наблюдать с интересом. А еще – с тоской, оттого что, возможно, долго наблюдать не получится. Во-первых, подругу он больше никуда за собой таскать не собирался, глядя на то, как она вмиг превращается в уютную девчонку рядом с сосуном. И тот – вроде ничего такой вариант, жестить явно не будет, даже если кулак с виду тяжелый, – а это Шиза хорошо запомнил. И, во-вторых, если в ближайшее время Вася не явится, придется с этим что-то решать, а вариантов не так чтоб уж очень много.

Спать, конечно, после «перехода» не смог никто. Пока неизвестно, что с Васей, да и не вышло бы: Винни с Яром о чем-то своем болтали, устроившись на диване в зале; Бабай зевал, но рубился в игруху на телефоне; Шиза курил одну за одной, сидя на кухне. Одна бабка дрыхла, как сурок в норе, – храп из ее комнаты услышали бы даже на улице, если открыть окна. Под утро Шизу сморило, и он задремал, упершись лбом в ладонь на столе. Растолкала его Винни:

– Рассвело уже. Где он?

– А я знаю?! – дернулся Шиза, который сам был на нервяке, да еще и не выспался. – Д-должен был п-приехать уже. Даже п-пешком бы у-уже пришел.

– Неужели приняли… – сказала Винни, опускаясь на стул, и если бы она была сейчас в своей шапке, то Шиза бы точно выполнил обещание затолкать ее в рот.

Часам к девяти он распечатал вторую пачку сигарет, а к одиннадцати был уверен – Винни права. Повязали Васю. Не придет он.

– Вот п-почему, когда я г-говорю, вы ни хера ничего не д-д-делаете! – стоя рядом с все тем же столом на кухне, рычал он. – Па-а-ачему всегда делаете п-по своему, а потом у-у-удивляетесь, что получается г-говно! Надо б-было делать, как я с-сказал, а не Шаман Кинга слушать!

– Во разорался, – гремя посудой, прокомментировала за его спиной бабка. – Так и сосуд в башке лопнет.

– Ничего н-не лопнет, – сказал Шиза сквозь зубы. – Еще б-буфет этот, т-тварина… Ай, су… су…

Схватившись за свой причиндал, он медленно опустился на стул. Прилетело внезапно – и болело адски, так что он даже не понял поначалу, куда именно прилетело. В ящике, который резко двинул ему по яйцам, поверх кулька с конфетами лежала бумажка, похожая на кусок обоев, отодранных от стены. Пустая на первый взгляд, но Шиза поднес ее к самым глазам и увидел, что на ней выцарапано чем-то, будто ручкой без чернил: «Я у Ш. Шкатулка на козырьке. Напишу позже».

– Вот же жопа, – нависнув над ним и тоже прочитав послание, проговорила Винни.

– Ярилка, солнышко! – позвала бабка Фрося. – Твоя девочка-то – матершинница!

– А мне нравится! – откликнулся тот из комнаты, и Шиза бы обязательно усмехнулся, если бы сейчас ему стало не до смеха: единственным, что на бумажке просматривалось сразу и четко, был потемневший отпечаток пальца.

* * *

Шиза мерил двор широкими шагами. Согласно логике, раз телеграмма доставлена, значит, держат Хрома не так чтобы слишком далеко, в черте города точно. Из-за недосыпа и чертового стресса соображалка работала не очень, а тот, у кого она работала лучше, теперь и сам был хер пойми где, радовало только, что живой. Наверное – два дня назад точно был. Ясное дело, Васю они взяли чисто от безысходности – на безрыбье и Хром сгодится. И Шиза мог бы, конечно, прямо сейчас выйти за эти старые железные ворота, набрать тот номер, с которого звонил Дип, и сдать себя на эксперименты. Но чем тогда он будет отличаться, скажем, от того же Дипломата? Который к тому же погоняло свое теперь должен будет заново оправдывать. И как вытащить тех двоих, если у Шизы больше нет козыря в лице всевидящего ока, которое тоже последние пару дней стало не то чтобы оком, а практически очком. Нагадал Винни новую кожаную флейту и в отрыв – хотя здесь, понятное дело, Шиза с Бабаем сами к Васе руку с бутылкой приложили. Еще и Оля своим вчерашним видосом масла в огонь подлила, сказав, чтобы берегли Васю, вон он какой хороший им достался. Капец, лучше б отругала, честное слово, как обычно, – «не лезь в драки, зубы дорогие», «следи за Антошей, ему надо есть больше клетчатки», «не кури в постели, с сигаретой уснешь»… И этим вечером, когда Вася сказал ему – иди помойся, у Шизы в голове что-то переклинило. И теперь никак не хотело вставать обратно. А ведь он мог бы выбрать и третий вариант: взять и свалить, забить на Васю, на этот камень и просто свалить куда-то в одиночку, подальше от всех проблем. Он-то, в отличие от Васи, все варианты давно изучил. Вот только ни один ему не нравился.

– Ты чё?

– В очё!

– Чел, да я ж просто спросил, чё быкуешь. – Яр протянул ему початую пачку. – Погнали до продуктового, бабка молока просила взять.

Шиза молча взял сижку, вернул ему пачку и кивнул – проветрить мозги не мешало. По пути Яр ничего не спрашивал, только набрал продуктов в местном магазине, больше похожем на тот кругляк, у которого Шиза с Лешим и Толяном еще не так давно пасли тогда еще не Васю, а просто белобрысого упыря, и из-за этих воспоминаний самому Шизе тоже общаться не больно-то хотелось. Он в отупении смотрел сквозь стеклянную витрину с молочкой на пачку творога, а перед глазами стояла картинка, как Винни жарит блины, а те двое придурков смеются над ее дурацкими несмешными шутками.

– Творожок вчерашний, – железным голосом прокомментировала продавщица. – Свежее нету. Брать будешь или в музей пришел?

– Чё стóит, мать? Мы берем, – пробасил Яр, и та аж дернулась от неожиданности.

Все так же отрешенно Шиза наблюдал, как Яр расплачивается и кладет пачку детского творога с изюмом в пакет к остальным покупкам, и только когда они вышли на улицу, решился. Легонько тормознул Яра за локоть, и тот глянул на него, будто сразу все поняв. Наверное, даже и говорить это уже было не нужно, лишь изложить свой план, но Шиза все равно сказал. Потому что все мысли бешено крутились сплошным потоком в его голове, он все утро думал о том вечере, когда высадил Васю на пустыре и хотел припугнуть волыной, а в итоге сам испугался. Тогда Вася ему правильно зарядил – не апперкотами, как ожидалось, а словами.

– П-помощь твоя нужна. – Шиза шмыгнул носом, ощущая, как в горле засвербело от морозного воздуха. Но произнести это вслух оказалось проще, чем думал. Сложнее было удержаться и не впасть в сопливое детство.

Яр оглядел его потяжелевшим взглядом и вздохнул, мол, так и знал.

– З-за м-мной не з-заржавеет, б-брат.

– В смысле – за тобой? А остальные, чё, не при делах, что ли? Лерка?

– Эт-то не Леркина т-тема. Но ей домой п-пока оп-п-пасно.

– Понял. Вообще не вопрос, – кивнул Яр. В своей короткой шапке, натянутой на бритую бошку, и в дубленке с овечьим воротником он походил на лесоруба, так что Шизе казалось, если ему сейчас всунуть топор, он точно пойдет и кого-нибудь рубанет. Это вселяло надежду – потому что у самого кулаки уже давно чесались разбить парочку лиц в черных балаклавах.

И по его просьбе, перед тем как вернуться к остальным, они с Яром добрались до гостиницы, чтобы где-то там, на пути Васи от балкона до невостребованного мотора, найти шкатулку с этим его гребаным барабашкой. В записке было сказано – козырек, но Шиза, подойдя к перекрестку, застопорился у мусорных баков, оценивая обстановку. В общем все было тихо, никаких напрягов, но обычно так же тихо бывает перед ливнем или перед тем, как на добычу нападает хищник, – потому что все от него попрятались. Внезапно, выбив из этих мыслей, Шизе всучили пакет с едой со словами:

– Где искать-то, говори.

Он быстро пояснил, какой из балконов их, и что где-то там под ним есть гипотетический козырек.

– А если т-тебя срисуют? Вдруг п-п-пасут точку, типа, в-вернемся мы?

Услышав явное сомнение в его голосе, Яр рассмеялся:

– Меня? Пф! Да ладно. Я, если захочу, становлюсь никому не интересным. Как пустое место, понял? Это Вася твой каким-то макаром меня засек, до сих пор не понимаю как.

Шиза в ответ только усмехнулся – с Белоснежкой-синеботом и правда было весело. Жаль только, не подумали, какой счет на следующий день им «выставят» люди Сократовича за такое веселье.

* * *

Когда спустя пару часов вернулись к дому, у ворот, как дворовой Тузик, их встретил Бабай, одновременно обеспокоенный и напряженный. Шиза со своей мобилы никому не звонил, так как был больше чем уверен, что их неким образом вычислили именно по звонкам. Попросил Яра, и тот кинул сообщения на номер Винни, который и так уже знал. Так что оживление Бабая явно было связано с чем-то другим.

– Вы, блин, на фиг без меня ушли, а! Я себя не знал, чем занять… И, короче, Ярослав… – он подвел того к расчехленному «Патриоту» и кивнул на фырчащий на холостом ходу движок, – я, типа, сделал. Вискомуфту по-хорошему менять надо, ставь электро, и будет тебе счастье. А пока тупо по воде хотя бы не мотайся. Радиаторы еще продул, там у тебя шелухи было капе-е-ец. Целая шуба!

– К-красава, – одобрил Шиза. Он тоже любил руки занять, если нервяк не отпускает.

– Как продул? – не въехал хозяин тачки. – Чем?!

– Так на мойку сгонял, в паре кварталов всего.

– Ш-шило в ж-жопе.

– А ключи-то где взял? – У Яра от удивления чуть пакет не выпал из рук, а у Шизы – Васина шкатулка, только от веселья, когда Бабай сделал честную морду, почесал затылок, сдвинув шапку на макушку, и пожал плечами:

– А зачем мне ключи? – потом хохотнул и махнул Яру рукой с этими самыми ключами, зажатыми в кулаке. – Да ладно, не кипишуй. У баб Фроси взял.

Под одобрения и благодарности они втроем зашли в дом, где бабка с Винни уже ждали за столом почти с хлебом-солью, вот только настроение у Шизы снова упало, когда он глянул на пустой стул сбоку от Ярика, на котором еще вчера сидел Вася. Но на сытую голову должно думаться лучше, и Шиза решил, что двигать кони лучше все же после плотного обеда. Перед этим, правда, он пихнул в «буфет» позаимствованные у бабки маленький блокнотик с ликом президента и огрызок карандаша, в надежде, что тот передаст их Хрому.

– Д-давай, ящик хренов, п-приноси уже пользу, – пробубнил он вполголоса, прижимая крышку шкатулки, которая никак не хотела закрываться и закрылась только после того, как было добавлено волшебное «п-п-пажалста».

Ели все в неприятно свербящей мозг тишине. Бабкины часы, которых по всей кухне было развешано и расставлено штук десять, тикали словно изнутри мозга. Будто время отмеряли: «Так-так, так-так, скоро будешь ты трупак». И когда в этом тиканье вдруг запиликала шкатулка, Шиза дернулся как ужаленный.

– Это че? – просунулся через его плечо Бабай, как за забор заглядывал, и Шиза его отпихнул:

– Ничё.

– Там адрес! Он там, да? Белоснежка?

– Не там, – огрызнулся Шиза. Потер переносицу, потому что голова вмиг разболелась от напряга и четырех пар любопытных глаз, облепивших его. – Это хата к-какого-то кента из К-Казани. П-потомок э-э… Этого. Ну…

– Рубцова, – кивнула Винни. – Так, значит, их с Дипом в Казань повезут?

– Не их, – покачал головой Шиза. На бумажке, отправленной Васей, рядом с именем и адресом значилось: «У вас сутки форы». А то, что было между строк, Шизе совсем не понравилось, особенно это понтовое «у вас». Шиза повел плечами, сбрасывая любопытного Бабая с хребтины, взял в руки свой телефон и повернулся к Яру: – П-подскажи мне м-м-местечко, чтобы тихое б-было. Совсем.

Тот, как и чуть раньше в магазине, все понял без лишних вопросов и кивнул:

– Есть одно, но у меня условие, и возражения не принимаются. – Яр окинул всех суровым взглядом, а встретившись с Винни, немного устало вздохнул: – Я тебя туда сам провожу.

Шиза протянул ему руку в благодарность. Он ждал, что остальные будут возмущаться или станут навязывать свои варианты, но и Винни, и Бабай приняли это решение без вопросов. «Потому что, – подумал Шиза, – да пошел ты в жопу, Вася. Хрена с два теперь они без своих уедут».

Машенька

Как следует выспаться Хрому не удалось, разбудили его, по ощущениям, часов через пять. За окном мансарды, где он дрых на придвинутом к батарее матрасе, только начали рассасываться сумерки. Оттого, что рука все время была пристегнута к трубе, нещадно ломило плечо, вдобавок из-за жары жутко хотелось пить. Шубу с Хрома так и не сняли, выпутался одной рукой сам, но горло все равно саднило от сушняка. Даже не сразу получилось ответить спросонья, когда лысый тюремщик совсем неделикатно двинул ему тяжелым ботинком по ноге.

– Подъем, мой золотой. Игнат Сократович через пару-тройку часиков приземлится в Самаре, давай не будем его расстраивать. – Шахтер окинул Хрома почти отеческим взглядом, цыкнул и покачал головой: – Что ж ты чумазый у меня такой, хоть умылся бы.

Он кивнул братку в дверях, и тот отстегнул Хрома от батареи и потащил в сортир. Отлить уже водили разик, как в яслях на горшок, перед «отбоем», и Хром незаметно пощупал ящик под раковиной в надежде, что буфет успеет туда влезть. Он вообще старался трогать всю подряд мебель, которая попадалась, вот только случая остаться с этой мебелью наедине или хотя бы банально дотянуться пока не выпало. Ночью ковер показал Хрому три целые мандаринки – кони в порядке, а утром уже своя, ожившая чуйка намекнула, что в доме есть еще кто-то кроме тех, кого Хром видел накануне. На ум вдруг пришли тараканы, заползающие под кожу. На мгновение в почти полной темноте и тишине, где тусклый свет падал только из окошка, и оттуда же слышалось, как дышал спящий дом, Хром ощутил, что в этой темноте что-то шевелится, копошится. Они будто лезли из всех щелей, кишели под его матрасом и даже на шубе, как рябь в глазах, которая появляется от духоты. Хрому, само собой, это ощущение не понравилось – поначалу он вообще впал в панику, до того оно было реальным. Стряхивал с себя насекомых, давил их пальцами с противным лопающимся звуком, а тем будто было по барабану, и они все ползли на него, метя в глаза и рот, – потому Хром не орал, лишь мычал, извиваясь на матрасе и боясь, что если оно туда заползет, то медленно сожрет изнутри. Но потом собрался, перетерпел, замер – даже почувствовал, как вены на шее и висках запульсировали. И оно уползло. Позже, спустя некоторое время его дернуло другое: он снова задремал, поворочавшись и попытавшись найти более удобное положение для руки, как его словно кольнули в эту затекшую руку чем-то острым. И Хром, увидев утром пустые глаза Шахтера, принял решение, что если у него и получится выбраться отсюда, то только в компании второго такого же бедолаги, кому, судя по ощущениям, тараканы заползали куда-то не туда чуть ли не каждую ночь. Дипломата.

* * *

В сортире, пока шкаф, карауливший его утренние позывы, отвернулся, Хром сунул в выдвижной ящик кусок обоев. Сделал вид, что оттирает кровь из-под носа, которая там присохла с вечера, после небольшого приветствия от Шахтера, а вытереться и нечем было, не шубу же марать, потому она текла хоть и недолго, но зато живописно, и размазалась по всему подбородку. Буфета еще не было, но записку на клочке единственной найденной бумаги Хром просто сунул на всякий случай, чтобы, когда или если получится, у того появилась возможность передать это коням. Сама шкатулка с балериной, постоянное вместилище, все еще валялась в снегу на гостиничном козырьке. Хром написал об этом в записке, так что если тут и сгинет – а особых надежд, учитывая обстоятельства, он не питал, – то хотя бы буфетик не пропадет и останется пусть в не таких надежных, но более человечных руках. Правда, вот насчет человечного, конечно, было еще рано жаловаться: завтраком его усадили кормиться за одним столом с братками, под чутким вниманием услужливой бабенции, а до этого спать положили даже на матрасе и в целом пока убивать не собирались. Хром понимал, что он им нужен. Но когда на белую фарфоровую тарелку вместо еды Шахтер аккуратно выложил черный, переливающийся зловеще-красными прожилками камень, стало ясно, что ничего человеческого от этой хтони здесь ждать не стоит.

– Это чё, мне вместо завтрака, что ли?

Шахтер улыбнулся, и его обветренные щеки вдруг заблестели почти как лысина.

– Если сам не возьмешь, придется тебе открыть ротик. Не один ты тут голодный.

От последней фразы Хром поежился, как от холодных капель, что падают с козырька за шиворот, когда прикуриваешь по весне возле подъезда. Пальцам тоже вдруг стало холодно, и их неприятно свело. Хром сжал кулаки. Ему, как пациенту в дурке, положили деревянную ложку, поставили какой-то детский стакан и пластиковую тарелку с мультиками, на которой мрачный камень смотрелся еще хуже, чем если б лежал в своей изначальной таре.

– Вы хоть знаете, что это вообще такое, – бросил он, не отрывая теперь взгляда от камня.

– Вот ты потрогай и нам разъясни.

Хром сглотнул – касаться этого куска то ли горной породы, то ли обугленной кости, похожей на иссохшуюся гнилую черепушку какого-то мелкого существа, ему совершенно не хотелось. Но Шахтер сложил руки на груди и кивком дал понять, что дальше так вежливо просить уже не будет.

– Не бзди, дорогой. Даже комарик не укусит.

За спиной Хрома еле слышно усмехнулись братки. Делать нечего – какие бы приходы ни ловил в детстве Шиза, теперь Хрому этот опыт предстояло повторить. И никакой Оли, чтобы прервать этот процесс, возле него в этот раз не будет. Он поднял руку, на мгновение задержавшись над камнем. Казалось, Шахтер затаил дыхание в предвкушении, что вот-вот Хрома накроет с головой, и его душа почернеет так же, как и все внутренности здесь присутствующих. Но стоило дотронуться до холодной черной поверхности, ничего, что он тогда ощущал вместе с Шизой в том подвале, на этот раз не случилось. Он взял камень в руки, взвесил в ладони, поднес к глазам и присмотрелся: тот словно побледнел, уже почти не отливая красным. Лишь кожу немного покалывало в тех местах, где она соприкасалась с черным. Шахтер издал разочарованный вздох.

– А я вам говорила, – раздался вдруг в дверях столовой женский голос, не принадлежащий к той суетливой дамочке, что носила-уносила посуду. – Если в нем уже есть подобное, бестелесное, то не сработает. Как со мной не сработало.

– Машу-у-уля, – протянул Шахтер, показывая слишком ровные и белые для такой видавшей виды морды зубы.

– Доброе утро, мальчики.

«Хороша Маша, да не наша», – подумалось Хрому. И слава хтони. Машенька выглядела как обычная, разве что очень ухоженная, молодящаяся бабенция, еще не возрастная, но уже давно не девочка – именно такие чаще всего и называют «мальчиками» абсолютно всех, у кого есть член. Бабаю бы понравилась: яркие губы, волосы до попы, платье в облипон, сиськи почти наружу. Только вот взгляд у нее был змеиный, холодный, а правый глаз слегка косил. За ней, как ручная собачка или личный мальчик для битья, шаг в шаг следовал Дипломат.

– Ну вот. Теперь все в сборе, – Шахтер сложил ладони в замок, осматривая собравшихся. – Машенька, это Василий, можно просто Хром – наш давний кореш по разного рода вопросикам.

– Я не ваш, я сам по себе, – бросил Хром.

Если все, что было до этого, он раньше считал цирком, то теперь готов был забрать свои слова обратно. Бабенция пялилась на него беззастенчиво, даже с вызовом, и от этого препарирующего взгляда хотелось отмыться. Дипломат сидел возле нее как пес Артемон, вот только хвостиком разве что не вилял. Один глаз у него был заклеен повязкой, а второй, потухший, глядел в свою «миску» и вспыхивал неким страданием, только когда Машенька, как бы невзначай, трогала или задевала Дипа рукой. Все окружающие мужики сразу же, как только она уселась за стол, расцвели вокруг нее пластиковыми, неестественно-алыми щеками и улыбками.

– Видишь, не хочет больше человечек сотрудничать, – пожал плечами Шахтер.

– Это исправимо, – кивнула та, отпивая красного компота из бокала.

Хрому вдруг тоже дико захотелось пить. Он отодвинул от себя тарелку с камнем и потянулся за стаканом, но Шахтер вдруг перехватил его запястье.

– Так! А чего это ты у меня еще в шубе сидишь? Невежливо перед дамой-то.

– Пусть сидит как хочет. Потом все равно разденем, – хихикнула Машенька.

Дипломат закашлялся. Хром поспешно снял шубу и, не вставая, повернулся и повесил ее на спинку своего стула. Шахтер поморщился, велел одному из братков ее унести, и Хром чуть было не подорвался следом.

– Сиди, Вася. Чё дерганый такой? Ладно бы я твоей матушке угрожал или еще чего. Мы же цивилизованные люди.

Он демонстративно достал из кармана зажигалку, ту самую, которую вытряс с Хрома ночью при обыске, и закурил. Хром посмотрел на него с тоской. Курить хотелось даже больше, чем жрать – потому что от всего, что лежало на столе, теперь почему-то тошнило, словно и в еду залезли те же тараканы, что и в матрас ночью.

– Давай, еще избиением младенцев поугрожай, – вздохнул Хром.

Шахтер покачал головой, назвав его скучным, и торопливо дожрал свой завтрак, а потом свалил в компании одного шкафа, кивнув Машеньке и Хрому на прощание с особым взглядом, словно родитель, оставляющий подростков дома наедине. Мол, знаю-знаю, чем вы тут, ребятки, будете заниматься, пока меня нет.

А вот Хром не знал. Пожрать так и не пожрал – не смог и куска проглотить. Когда Машенька встала из-за стола, Дипломат вскинулся следом, но она сделала жест рукой – как барыня, которая то сечет, то милует, и тот осел на место.

– Василия ко мне, – сказала она, кивая браткам. – Поговорим с глазу на глаз.

Хром невольно обернулся на Дипломата – с этим точно с глазу на глаз успели. Хорошо бы Хрома это обошло. Машенька тем и была страшна, что обладала женским умом, а он часто был на редкость изощренным в отсутствие морали. Что мог сделать с ним Шахтер? Избить до полусмерти? Зубы выдрать, печень отбить? Все предсказуемо. А вот Машенька…

Войдя в комнату вслед за ней, Хром в своих предчувствиях убедился: в углу, отделенное ширмой от жилого пространства спальни, стояло массажное кресло. Приглашающе указав на него, Машенька прошла к шкафу и вытащила оттуда белый медицинский халат. Сняла с плечиков и накинула поверх платья, а потом вернулась к креслу, куда Хром опустился с ощущением неизбежности.

– Ноги вот сюда, вот так, – выдвинув валик снизу, она сама аккуратно, взяв за щиколотки, переложила туда ноги Хрома. Затем протерла руки чем-то вонюче-спиртовым и теперь стояла, смазывая их кремом. – Какой массаж желает клиент? Проработаем суставы или шейно-воротниковую зону?

– Вы меня даже не свяжете? – спросил Хром, демонстрируя свободные руки. – А если я вас придушу?

Машенька хмыкнула, точно услышав банальную глупость:

– Для этого нужно ко мне подойти. Что обычно никто не успевает сделать. – Она подошла, наклонилась, уложила ладонь на его шею и уперлась ногтем куда-то рядом с позвонком. Хрома словно прострелило вдоль всего позвоночника, а после нижняя часть тела словно стала пропадать – ноги быстро превращались в кусок ваты. – Если я надавлю чуть правее, то твой мочевой пузырь опорожнится, но ты даже не почувствуешь. Пока посиди так и подумай над этим. Игнат будет тут через четыре часа. И чтобы поговорить с ним, тебе нужна только голова.

Хром попробовал двинуть рукой – не получилось. Он вздохнул и откинулся затылком на подголовник. Машенька стояла рядом, поглаживая его шею и параллельно с этим листая другой рукой ленту новостей в телефоне. Всем фоткам карапуза с пластиковой лопаткой и тортику с цифрой пять она поставила лайк.

– Племянник? – поинтересовался Хром.

– Да, милый малыш, – улыбнулась она и убрала телефон в карман халата. – Как себя чувствуешь? Есть болевые ощущения в области лба?

– Нет.

Машенька приподняла брови в удивлении и наклонилась снова. Ее ноготь впился в кожу в том же месте, где в первый раз, и оттого, как резко заломило в центре лба, у Хрома сорвалось дыхание. Он застонал, закрывая глаза.

– Ну вот, а говоришь, нет ничего, – произнесла Машенька удовлетворенно.

– Стерва ты, – процедил Хром сквозь зубы.

– Я? Так это все работа, в жизни я пушистая и покладистая. Кто ж виноват, что мужики зарабатывать не умеют? Приходится самой себя обеспечивать. А я люблю хорошо выглядеть и хорошо кушать, мне рай в шалаше не нужен.

– Хорошо кушать можно и не на такой работе.

– На какой – такой? Обычная работа.

Она была непрошибаема, как огромная пустая резиновая кукла. Хром сидел с закрытыми глазами, привыкая к постоянной боли, пока из глаз против воли не начали катиться слезы. Увидев это, Машенька принялась массировать его плечи, как если бы он был на приеме обычного массажиста, и его понемногу начало отпускать: сначала затихла боль, потом начало покалывать стопы, которые он начал чувствовать.

– Итак, вернемся к нашему разговору – ты понял, надеюсь, что с Игнатом нужно быть еще более сговорчивым, чем со мной? Или ты хочешь, чтобы у тебя отнялось все тело?

– Пусть лучше отнимется. Не буду ничего чувствовать, когда мне прострелят колено.

Машеньку такой ответ не устроил. Взяв в ладони руку Хрома, она мягко, приятными движениями, растирала ее в своих руках, а потом, схватившись за фалангу указательного пальца, с хрустом повернула в сторону. Хром, который еще не мог толком шевелиться, только дернул второй рукой и замычал.

– Если ломать по одному пальцу раз в десять минут, то мне придется сделать это примерно двадцать два раза, – сообщила она. – Или больше, если Игнат задержится в пути.

– У меня… столько пальцев… нет, – еле проговорил Хром.

– Конечно нет. Мы будем ломать одни и те же. – Машенька, видимо, для наглядности примера, легко и быстро вернула палец в нормальное положение. А потом хрустнула им снова. – Чинить и снова ломать.

Все те страшилки, которым его пугал Шиза в начале знакомства, когда явился с пассатижами, показались Хрому смешными и нелепыми. Видимо, поэтому он, глотая слезы и не обращая внимания на сопли, заржал. Громко, с подвыванием, переходящим в хрип. Машенька, ощупывая мизинец, глянула на него с досадой и цокнула. А после вгляделась внимательнее и произнесла:

– Говоришь, не знаком с конями. Я вообще-то такую наколку видела уже у одного молодого человека. Думаю, с ним разговор пойдет немного быстрее. Ты же вроде хороший товарищ и отличный эмпат. – Она помедлила, поправляя волосы и халатик, а потом властно крикнула в сторону двери: – Входи!

В комнате появился Дипломат – судя по скорости, с которой это произошло, он все это время стоял за дверью. На Хрома он не посмотрел, замер рядом с Машенькой, как гомункул рядом со своим создателем, а та протянула ему руку ладонью вверх. Дипломат, не мешкая, положил на нее свою.

– Нехило тебя обработали, – заметил Хром, с трудом приподнимаясь в кресле.

– Молодой человек умнее тебя, вообще-то. Сразу понял, что лучше сотрудничать. Почти сразу. – Машенька взялась за его пальцы, и Дипломат тут же негромко, как-то устало захныкал, а Хром, собрав все силы, наконец смог удобно сесть. Слушать Дипломата было невыносимо, все равно как умирающее животное на скотобойне, которое даже не сопротивляется, пока его добивают. Хром так и видел вместо него теленка, к которому идет мужик с кувалдой и замахивается над его головой.

– Оставь пацана, он-то тут при чем?

– Вот именно, что ни при чем. Тебя разве не беспокоит то, что твой друг страдает вместо тебя?

– Он мне не друг. Я эту хрень по пьяни набил. Они меня в подвале держали.

Машенька посмотрела на него с жалостью. На мгновение на ее личике отразилось сочувствие и понимание, но оно было ненастоящим («заливай, заливай, уж больно ладно лечишь»). И, не отводя от Хрома взгляда, она хрустнула еще и еще. Потом улыбнулась:

– Ну тогда тебе же лучше. Накажем его.

Облегчения, которое Дипу приносила легкая боль от игл раньше, на этот раз, очевидно, не было – такая боль, как успел испытать Хром, уже совершенно иная, а ты и вовсе не знаешь, когда и как это кончится. Машенька нащупала больное и уязвимое место Дипа и планомерно его обрабатывала. Оставалось только гадать, что будет, отыщи она такие места у Хрома. Кое-как он откинул эти мысли, уставился на Машеньку и попробовал сам ее «нащупать», что удалось, однако, не сразу. Когда от нее резко пахнуло запахом старости и болезни, какой бывает только в хосписах, Хром произнес:

– Денег у тебя теперь много. Платить можно за что угодно. Только она каждое утро все равно спрашивает: «Где моя Машенька?» А Машенька вкусно кушает и красиво одевается, ей некогда.

Машенька замерла с полуулыбкой, но ее рука продолжала двигаться, щелкая суставами, а Дипломат – скулить. Однако спустя секунды все прекратилось, Дипломат ушел, баюкая руку с вправленными на место пальцами, Машенька так же великодушно привела пальцы Хрома во все тот же прежний вид и выглядела невозмутимой. А затем, тоже в одну секунду, внезапно потемнела лицом и взглядом, села сверху, оседлав колени Хрома, и уперлась ногтем ему между глаз. В позвоночник будто вонзили копье.

– Хоть слово еще о моей матери – и ты узнаешь, что такое лоботомия без иглы и молоточка, – пообещала она, и Хрому показалось, что волосы вокруг ее лица шевелятся как змеи. – Кивни, если мы с тобой договорились, потому что, – она глянула на экран смартфона, – у нас с тобой еще три часа восемь минут. А я потрогала только пальцы.

Хром кивнул. Придется что-то да рассказать Сократовичу – смотря что попросят. Главное, он уже точно решил, чего рассказывать не станет.

* * *

В комнату его вносили, впрочем, как будто эту самую лоботомию ему уже сделали – он не мог говорить, даже мычать, потому что силы остались только на то, чтобы радоваться отсутствию боли. Его раздели, забрали даже трусы, и так он лежал в полной жопе, если так можно выразиться, впервые чувствуя себя таким беззащитным. Время тянулось, тело ныло, а он даже перевернуться не мог. В какой-то момент, когда сознание начало гулять, в комнате будто из воздуха материализовался Дипломат. Поднес к губам Хрома бутылку, спросив:

– Пить можешь?

– Угу, – кивнул Хром, потянулся к горлышку и вылакал всю воду почти целиком. Остатки Дип оставил рядом с матрасом. Встретившись с его грустным взглядом, Хром вздохнул: – Ты знаешь, что твоих завалили? Толяна и Леху.

– Я не знал… Что все так будет. Я думал, им нужна инфа про тот подвал.

Конечно он знал. И то, что на лице мелькнула скорбь, стало хорошим знаком. Как и то, что он принес воды. Хром решил рискнуть.

– Короче. Если хочешь… кхм, – он закашлялся, охрипшее горло не давало еще говорить нормально, – помочь Максу… Найди что-нибудь по Рубцову Павлу Анатольевичу, этнографу из Казани. Он уже помер, но, может, родственники какие есть. Запомнил?

Тот кивнул. Оглядел Хрома, съежившегося на матрасе, и через несколько минут притащил ему вещи. Чьи это были шмотки – неясно.

– Они все личные вещи забирают. Типа тебя тут не было.

Хром так и подумал. Надо будет выяснить, где хранят эти вещи, если получится свалить. Плана он еще не придумал, у него было чуть менее трех часов, чтобы это сделать, а пока требовалось подготовиться к встрече с Сократовичем, и чтоб без помощи Машеньки.

Когда тачка с большим боссом зарулила на террасу – Хром уже мог стоять и глядел в окно, – за ним практически сразу пришли. Пока один челик с пушкой ждал у дверей, Дипломат, явно вызвавшийся не из-за большого человеколюбия, помогал Хрому надеть притащенные откуда-то ботинки.

– Адрес? Нашел? – шепнул он, и Дип едва заметно дернул головой.

– Кинь его в ящик… В сортире, куда меня водят. Ящик тумбы, выдвижной. Только туда.

– Понял, – сказал тот. – Но завтра мне придется сказать им. Понимаешь, она же все равно узнает потом.

Он сглотнул, и Хрому впервые стало его невыносимо жаль. Сейчас он ощущался совсем не как гибкий прутик – а как сухая ветка, что трескается от малейшего усилия. И сам большой дядька, которого Хром имел счастье лицезреть уже буквально через пять минут, тоже теперь чувствовался иначе. Это был ходячий труп.

Он восседал на резном кресле с бархатной обивкой, сзади стояла Машенька, уложив руки ему на плечи, и массажными движениями делала с ним это. Сращивала, чинила, заставляла тело хранить тепло. Хром поежился, а когда его подвели, поддерживая под мышками, ближе, – закашлялся, и из глаз брызнули слезы.

– Добегался, зайчик? – мрачно усмехнулись усы, и изо рта Сократовича пахнуло гнилью и смертью.

– Мы все обсудили, Игнат Сократович, он больше так не будет.

– Вот и хорошо. Не люблю я по-плохому.

Легкий взмах пальцев, и Хрома усадили на стул прямо перед креслом «начальства».

– Ну, рассказывай.

Хром посмотрел на Машеньку – та не улыбалась, на ее лице отражалась готовность выполнить все, что попросит работодатель. Дипломат стоял позади нее с застывшим ужасом в глазу: понятно, что он одновременно боится и того, что сделают с оставшимися конями, выдай Хром всю инфу, и того, что сделают с ними самими, если Хром говорить откажется. Выбора не было. Точнее, как говорил Шиза, выбор был всегда – и теперь Хром отчаянно надеялся разыграть тот вариант, который никто из упырей в расчет пока не брал. Гадалка он или кто?

Сделка

Хром со вздохом устроился на стуле поудобнее, если вообще можно было найти хоть какой-то комфорт под гнетом нацеленных на него враждебных глаз и пистолетов. Он скорее чувствовал себя лягушкой на уроке биологии, когда в принципе бесполезно искать в этих условиях удобное положение. Однако все-таки выпрямился, кряхтя, ощущая твердую спинку стула своей спиной, оглядел каждого медленно, обводя взглядом все помещение, и в конце снова повернулся к Сократовичу.

– Вы все скоро умрете, – сказал Хром.

Тот, на мгновение затормозив, хохотнул раз, второй, а вслед за ним громко заржал Шахтер.

– Ты чё-то попутал, дорогой мой. Тебя таращит, что ли? Машуля перестаралась?

Его шутки Хром проигнорил, решив не ввязываться в ненужные чесания языками, а говорить, как обычно, только по существу и правду.

– А у вас, Игнат Сократович, – обратился Хром к главному, стараясь держать такой же холодный, как взгляд большого дядьки, тон, – вообще времени почти не осталось.

– Так, – тот сдвинулся вперед и чуть нагнулся, опершись локтями о колени. – Чем докажешь?

Хром тоже склонился к нему, словно собираясь поведать большой секрет.

– Кожа, случаем, не отслаивается?

– Чего? – моргнул Сократович.

– Ну, ногти, зубы не выпадают? Хотя, если там протезы, может, и не выпадут.

Больно пихнув в плечо, Шахтер мгновенно вырос рядом с Хромом и сдавил ему шею, а флер вежливости слетел с него так быстро, будто до этого момента в его теле все это время сидела душа какой-нибудь приличной и воспитанной девочки.

– Ты чё, гнида, гонишь?

– У меня чуйка козырная, забыл уже? – кашлянул в ответ Хром, переходя на понятный тому язык общения. – Ты в бычку сам сейчас лезешь на ровном месте, а я по существу говорю. Скопытитесь все скоро. И ты тоже.

В помещении повисла тяжелая тишина. Потом Сократович пригладил пальцами усы, похлопал по Машенькиной руке, чтобы та не останавливала свои манипуляции, и махнул Хрому тоже. Шахтер отпустил его, но не отклеился, оставшись стоять за спиной, как серый кардинал.

– Эту хрень, которую вы в подвале на Огарева нашли, привез один ученый из экспедиции в горы. Аккурат перед войной, – поймав кивок Сократовича, который явно был заинтересован в продолжении, Хром вещал дальше. – В душе не чаю, что за хтонь там сидит, но она жрать просит не хуже Машенькиной кошки. Чувствуете? Как подтачивает где-то изнутри? «Дай-дай-дай».

Братки фыркнули, но смех у них был нервный. «Хороший знак, – подумал Хром, – значит, его слова воспринимают серьезно». У Маши при упоминании ее кошки на мгновение пальцы замерли и перестали разминать шею босса, а глаза сделались слишком внимательными. Хром перевел взгляд на нее.

– Ну, правду я говорю? Чего молчишь? А ты, Шахтер? Кто шкатулку нашел? Явно же кто-то другой.

– Мужики, – нехотя буркнул Шахтер. – Мне показывать сначала не хотели, клад они там искали. Доискались. Ну а дальше уже Игнат Сократович лично впрягся, когда работы задержались. Так и выдали вместе с камнем.

– На черный алмаз вполне похож, – добавила Маша мечтательно, но ее голос прозвучал глухо. – Правда, в комплекте с такими вещицами обычно идут как минимум судебные тяжбы или как максимум, например, проклятия. Хотя, конечно, в этом как раз Василий специалист.

Хром заметил в ее взгляде что-то еще, но не уловил его значения. Казалось, ее забавляло наблюдать, как большие «мальчики» обкашливают свои серьезные вопросики, а она, словно фея преисподней, парит над ними, будучи выше этих всех глупых разборок, кто здесь охотник, а кто дичь. Или пытается полезной быть, или просто развлекается. Вот только ни Сократович, ни Шахтер ее сарказма не разделяли, их интерес был если не сказать что живой, то как минимум оживленный. Примерно представив себе, как все произошло, Хром пока не понимал лишь одного – зачем им убивать тех детдомовцев, зачем так отчаянно искать Шизу и «спрятанную» в нем Олю.

– Те мумии, которые вы нашли в подвале, тоже ведь от него пострадали. Кто-то более уязвим, кто-то менее. Так что проклятие не проклятие – называйте как хотите. Но чтобы его снять, надо камушек уничтожить. А не людей бездумно убивать, непонятно ради чего.

Сократович задумчиво глядел на него, даже не шелохнувшись, еще минуту, потом устало вздохнул и поднялся из кресла.

– Василий Олегович… Я ждал, что ты мне что-то новое расскажешь. А не то, что я и так знаю. Вот только ошибочка у тебя вышла. – Он подошел к одному из мордоворотов, стоявших сбоку, вытащил у него из поясной кобуры ствол и крикнул в сторону арки: – Светлана Петровна, тряпку с ведром нам принесите, пожалуйста!

Спустя секунд двадцать услужливая женщина внесла ведро со шваброй и без лишних вопросов поставила возле стула Хрома, потому что так указал ей начальник.

– Все, Игнат Сократович? – с готовностью посмотрела она на него.

– Ага, спасибо. Все.

Выстрел раздался неожиданно – но, кажется, только для Хрома, потому что это произошло почти над самым его ухом. Светлана Петровна рухнула на пол, хрипя и хватая ртом воздух. Под ней на мраморе мгновенно начало расти огромное пятно. Стоявший сбоку Шахтер невозмутимо кивнул мужикам, и те подхватили тело под мышки и потащили прочь, рисуя за собой кровавую двойную сплошную. На Хрома не попало ни капли брызг, но его будто обожгло кислотой изнутри, он часто задышал, стараясь унять панику, которую ловил не только от себя. За спиной Сократовича впавшая в оцепенение Маша схватила Дипломата за руку и, судя по реакции того, выплеснула все свои эмоции мануально. Охранники же, включая самого Шахтера, не отреагировали никак – видимо, их набирали оттуда, где вопросов не задают. Один лишь Сократович вдруг, сделав глубокий вдох, словно вышел из душного помещения на свежий воздух, порозовел, улыбнулся и перевел на Хрома блестящие глаза. Теперь он выглядел таким живым и бодрым, что Хром не дал бы ему и сорока лет.

– Что же ты, Василий, мне главного не рассказал… – ствол уперся Хрому в щеку. – Где твои товарищи? Думаешь, я не чувствую ее? Я все чувствую. Все… – тот, кто шевелил этими губами, теперь являл собой нечто большее, чем предприниматель Шибанов И. С.

– Что вам нужно?

– Смотри, план такой: ты говоришь, на ком защита и где он, мы ее снимаем, остальных не трогаем.

В ушах все еще звенело, и голос Сократовича звучал будто сквозь толщу воды. Хром попытался собраться, сосредоточиться, поймать от него хоть что-то, но единственным ощущением было опустошающее чувство голода, немного притихшее, будто впавшее в спячку сразу, как был нажат спусковой крючок.

– Что значит… «снимаем защиту»? – проговорил Хром, боясь услышать тот самый ответ, но Сократович, растянув усы в улыбке, дал именно его.

– Чтобы перестать их убивать, мне, Вася, нужно убить всего одного.

– Нет. Есть другой способ. Этот камень, шаманы… – забормотал Хром, но его уже не слушали. План проваливался на глазах.

– Или ты говоришь, или мне придется продолжать, пока я не сниму эту защиту.

Тон был железный, как и ствол, вдавленный в челюсть до боли. Хром отрицательно помотал головой. Он же видел щекастого ребенка Винни в колготках, видел Антона, сидящего на больничной койке с мандарином в руке, видел, пусть бледного, но еще живого Шизу и себя лежащим в снегу среди елок, а поэтому его ответ был все таким же твердым. Сократович пожал плечами, с досадой покачав головой, и Хром приготовился к тому, что будет. Закрыл глаза, соображая, отдаться ли судьбе как есть или попытаться утянуть с собой еще кого-то.

Внезапный телефонный рингтон показался ему насмешкой или чьей-то шуткой, но ровно до тех пор, пока Машенька – по всей видимости, телефон принадлежал именно ей – не поднесла его своему боссу со словами «это вас», и из динамика не донесся приглушенный знакомый голос – голос дылды. Сократович слушал его буквально пару секунд, и лицо его из унылого вдруг стало деловым.

– Стрелу забить, говорите, молодой человек? Давайте тогда уж назовем это деловой встречей, мы же не в девяностых… На обмен? Да какой же это обмен, когда их тут двое, а вы один. А… Вон оно что. Понял, я вас услышал, Максим. Добро, добро. Адресочек…

– Нет! – дернулся Хром, но Шахтер тут же прижал его к стулу. – Слышь, Макс, не делай ничего, ты вообще там охренел?!

Лица коней таяли перед глазами, стекая и превращаясь в лужицы на мраморном полу. Хрому поплохело.

– Уберите это, – сказал Сократович то ли про Хрома, то ли касаемо испачканного в красном мрамора, и Машенька дернулась к ведру одновременно с двумя мужиками, вернувшимися со двора. Хрома тут же схватили и потащили, брыкающегося, по лестнице наверх, но не в мансарду. Он что-то орал, даже двинул одному пару раз в бочину, пытаясь извернуться и выхватить ствол или палку, но довольно ощутимый удар в висок на короткое время вырубил эмоции вместе с сознанием, а в себя Хром пришел уже от холода, обнаружив, что лежит в поддоне душевой. На него лилась ледяная вода, не давая легким вдохнуть полностью, но отрезвляя мозг. Он пошевелился, и сверху предупредили, чтоб не дергался. Бросили в него душевую лейку, мол, дальше сам, и закрыли кабинку.

Остаток дня Хром проторчал, запертый в мансарде. Жратву ему тоже таскали теперь наверх, не приглашая вниз, отчего он понял, что перестал быть нужным как «сотрудник», перейдя в разряд объектов купли-продажи. Водили в сортир, и он, обнаружив там блокнот и карандаш, послал «Шизе и Ко» письмо счастья с угрозами, что он сам, в отличие от дылды, отгрызет им не только носы, но и все остальное, если не передумают, но ответа не получил. Перед сном, во второй раз оказавшись у тумбы, Хром нашел в ящике сверток. Ножик-бабочку, обернутый бумажкой. На бумажке – очень крупно две буквы, криво обведенные дурацким сердечком. Чуть мельче, внизу, подпись: «Душнила, это тебе, колеса колоть. Встреча завтра в десять. Будь готов».

– Придурки, – хмыкнул Хром. – Какие же вы придурки.

Он спрятал нож в ботинок – единственное место, куда можно было присунуть его без палева. Остальные вещи, за пару часов высохшие на батарее после холодного душа, карманы имели, но хранить в них такие предметы Хром не рискнул бы. Варианты устроить диверсию наперевес с Дипломатом не рассматривал, свалить в одного по-тихому – тоже, мало ли, порешают еще пацана за ненадобностью. Хром прикинул, что в доме примерно пятеро бойцов, не считая Шахтера, плюс Дип, Машенька и их главный. Видел камеры в гостиной и у входной двери, а сколько их еще по территории, неясно, может, и на въезде сидит охранник какой: дом не из простых и не такое пестрое логово из всего подряд, как было у коней. Тут все продумано до мелочей.

Вернувшись обратно на матрас, словно пес на лежанку, Хром от нечего делать достал записку и карандаш. На обратной стороне бумажки нарисовал условный ковер, даже узоры какие-то изобразил и стал ждать.

– Ну где ты там, дружище?

Коврик явился спустя несколько минут, пошевелил эти узоры, сложив их внутри рамки в одно большое сердце с кучей сердечек по периметру. Хром фыркнул – ну что за инфантилизм такой у всех вдруг проснулся!

– Покажи мне лучше, ты сам-то где? Откуда тебя забирать?

Ковер молчал. Обвел сердце жирным контуром и даже каким-то образом повторил те две буквы с обратной стороны листа – сам он ни буквы, ни цифры писать не умел, – изобразив из завитушек внутри сердца вихрастое «ты».

– Да, я тебя тоже, ковер. Чё за сопли-то сразу? Прорвемся.

Спустя, по прикидкам, час препираний с глупым барабашкой Хром бросил эту затею и сложил бумажку к ножику, устав наблюдать за растущей геометрической прогрессией сердец на узорах. То ли паника у ковра была, то ли предсказание такое странное… Смысл сего перформанса Хром понял уже позже, а пока ему оставалось смириться и ждать, гадая, что же такого задумал Шиза. Учитывая его натуру, тот явно что-то задумал. Поэтому остаток вечера Хром провел в полусне на матрасе, пытаясь забыть все, что видел. Смерть бедной женщины никак не шла из мыслей, так и стоял перед глазами ее заляпанный бежевый фартук, в котором она вышла из кухни, и в ушах все еще звенел тот выстрел. И Хром старался думать об Ольге, о камне, о том, каким образом это все закончить. В то, как плохо это закончится утром, верить совершенно не хотелось.

* * *

Он проснулся от странных ощущений. Глаза не открывал, но, судя по всему, в мансарде давно стемнело, а свет ему, конечно, не включили – просто заперли изнутри, делай что хочешь, хоть танцуй, хоть песни пой. Мог бы, в принципе, сам дойти и включить, вот только… Что-то теплое двигалось по ноге. Чтобы понять, хватило минуты, и Хром пробормотал, не разлепляя глаз и даже не шевелясь:

– Клиент никакого массажа не желает.

Маша усмехнулась, продолжая гладить его по колену. Это было на удивление приятно: тепло от ее ладони сквозь ткань штанов расползалось по коже, тело как будто плавилось, но при этом ощущалось бодрее. Словно обновлялось. Она погладила его по ребрам, придвинулась ближе, так что Хром уловил ее дыхание, и провела пальцами по виску. Голова от пойманного на лестнице удара прикладом тут же перестала болеть, мысли прояснились. Хром не стал лезть ей в мысли – потому что не хотел. Он вдруг расслабился, вытягиваясь на матрасе во весь рост. Маша гладила его молча, а он ловил кайф, как от растяжки после хорошей трени. Опомнился только, когда на него забрались сверху.

– «Мальчики» надоели? – проговорил он сонно, стараясь не зевать. Будто спал и не спал одновременно.

– Завтра вас… увезут, – Маша сглотнула, сделав паузу, – а мы даже толком не пообщались.

– Хочешь пообщаться? Ты вроде сказала, для тебя это только работа.

Она склонилась, почти касаясь его губами возле уха, и прошептала:

– Иногда она должна приносить удовольствие.

– Угу. Как у тех мудаков, которые стреляют пацанам в затылки.

Хром открыл глаза и посмотрел на нее, силясь понять, действительно ли то, что он чувствует сейчас, это именно его чувства, а не старания Машиных умелых пальцев. Действительно ли ей стало сегодня так страшно, что аж сюда приперлась, или это игра, притворство? Фантазия одной не такой уж и маленькой девочки. Он прислушался к ней, устроив руки на ее бедрах. На Маше была скользкая бабская ночнушка с кружавчиками по краю, который оканчивался чуть ниже попы, и больше ничего. Нырнуть пальцами под тонкую ткань, провести по мягкой коже, задрать край до поясницы… Маша сделала быстрый глубокий вдох и рвано выдохнула, вдруг отстраняясь, но Хром поймал ее руки прежде, чем она смогла что-то ими предпринять, резко перекатился и подмял ее под себя, прижав запястья к матрасу.

– За дверью Мансур, – прошептала она. – Если я не выйду через час…

– И он тебя сюда одну пустил?

– У нас есть некие… договоренности. Ему это неинтересно, не переживай.

– Я понял. Но ему будет интересно, если ты вовремя не выйдешь.

Хром улыбнулся, видя, что Маша теперь, оказавшись в невыигрышном положении, старательно отводит взгляд. Сквозь тонкую ткань он чувствовал ее трепет – настоящий, не наигранный, – а она, видимо, почувствовала его, но вместо удовольствия на ее лице мелькнул страх. Хотя могла же в любой момент пискнуть, рот ей никто пока не затыкал. Хром разглядывал ее, вжатую в матрас, такую вдруг беззащитную, с этой длинной волосней, заплетенной сейчас в целомудренную косу, но притом в вульгарной ночнушке размером с чехол от зонтика. И вдруг стало на все плевать – не в глобальном масштабе, конечно, – а в рамках этой ночи. Что будет утром, что будет с ними вообще, Хром пока не видел и не знал. Зато точно понял, чего хочет эта женщина.

– Только давай договоримся, без твоих этих фокусов, – он двинул бедрами, прижимаясь еще плотнее, и Маша тихо застонала на выдохе. Попыталась сдвинуться, но Хром не пустил, и тогда она забилась в его руках, стараясь высвободить свои из захвата. Хром и так собирался их отпустить, потому что все самое интересное у них с Машей происходило ниже, но, перед тем как продолжить, тихо сказал ей в губы, словно это ее первый раз. – Не бойся. Не обижу.

– Я же пальцы тебе ломала.

Их глаза наконец встретились – Маша смотрела на Хрома загнанным зверьком.

– Мамка меня всегда ругала, что я слишком добрый, – улыбнулся он перед тем, как ее поцеловать.

И дальше наконец все пошло как надо.

Ощущение сюра происходящего не покидало до рассвета. Или это был один бесконечный сонный паралич, где, слава хтони, его не посещали никакие другие монстры. Маша, конечно, ушла раньше, и только спустя, наверное, минут десять после того, как встал, посмотрел в окно на светлеющее вдалеке небо и оделся, Хром вдруг осел на матрас и понял, что не может пошевелиться. Словно замороженный, он завалился на бок и пролежал так, пока за ним не пришли люди Сократовича. На прощание Маша сказала, чтобы он ничего не чудил и не лез под горячую руку босса, и Хром, конечно, понимал, что она говорит это на полном серьезе, а не из вежливости. Но не ждал, что она ему устроит такую подлянку.

– Дождись, когда все кончится. Просто терпи, – сказала Маша, пряча от Хрома печаль в прощальном поцелуе.

Она ушла, оставив после себя слишком много приятного в теле и тяжелого в голове. Хром теперь видел не холодную расчетливую суку, а еле живую девчонку в мини-юбке, брошенную в крови и ссанине под мостом возле трассы, и он точно не мог теперь эту девчонку ненавидеть. Даже за то, что она, устроив этот столбняк, помешала ему сделать дальше. Наверное, пыталась перестраховаться, чтобы Хром не сорвал сделку и сам не подставился под удар, но из-за этой «заботы» он был лишен теперь и возможности спасти друга.

Утром его протащили по двору к машине, мимо красивой резной деревянной беседки и огромного черного мангала, где один из братков жарил совсем не шашлыки. Рядом стояла большая железная бочка как для компоста, в которой этот мужик кочергой трамбовал какие-то вещи. Увидев в бочке почерневший рукав знакомой шубы, Хром замычал – рот ему заклеили – и ничего больше сделать не смог. Через секунду его пихнули за ворота и бросили в «гелик», рядом со смиренно забравшимся туда же Дипломатом. Тот, как смог, подвинул Хрома так, чтобы не заваливался, и вдруг уставился в афиге на его лицо.

Хром и сам не заметил, как щеки стали мокрыми, а перед глазами все поплыло.

– Чё, простыл, что ли? – донесся с переднего сиденья голос Шахтера. – Надо было тебе все-таки шубу оставить, – сказал он таким голосом, как будто не сам лично отдал приказ ее сжечь.

Хром посмотрел в ответ с ненавистью, но лысого это, конечно, не испугало. На его харе четко читалась уверенность в том, что сделка пройдет как надо его боссу, и это как раз настораживало. Если вещи не вернули, то и самого Хрома возвращать вряд ли собирались. Конечно. Иначе бы все было слишком просто.

Когда трасса перестала шуршать под колесами, Хром глянул в окно: они подъезжали к какой-то заброшке. Окна выбиты, дверные проемы зияют черными голодными ртами.

– Иди проверь следы, – сказал Шахтер одному из своих ребят. Тот быстро метнулся, осмотрел территорию и доложил по рации, что все чисто. Шахтер отдал приказ ждать в машине, пока не подъедет их гость. Наконец, когда на горизонте появилась одинокая ушатанная «Приора», он скомандовал двум бойцам занять позиции по бокам у стен разрушенного здания, дождался, пока тачка подкатится ближе, и обернулся на Дипа с Хромом. – Он?

Рты у обоих были заклеены, руки в браслетах лежали на коленях – спасибо, что хотя бы не за спиной. Хром быстро переглянулся с Дипломатом, прочитав в его здоровом глазу решительность, и кивнул Шахтеру утвердительно. Дипломат, чуть помедлив, тоже кивнул. Пошевелив ногой внутри ботинка, подошвой стопы Хром нащупал свое единственное оружие. Закашлялся, склонился насколько мог и незаметно подтянул ногу чуть выше, сильнее согнув ее в колене и опуская руки ниже. Как только Шахтер и его шавки вылезли из тачки, появился шанс достать нож. Оставалось гадать, зачем на эту самоубийственную встречу вместо Шизы на чужой тачке прикатил Бабай.

Спокойной ночи, малыши!

– Там! – Бабай, влетевший в комнату, дышал как олимпиец после рекорда. – Бабка!

– Что – бабка? – Шиза нехотя оторвался от телефона.

– Вены режет!

– К-кому? – хохотнул Шиза, но по лицу Бабая понял, что не до шуток. Вскочил и побежал следом за очевидцем, влетая на кухню, уже готовый к худшему. Однако бабка Фрося, живее всех живых, промокала салфеткой затягивающийся на глазах порез на руке.

– Куда побег, малоумный? – обратилась она к белому, что для того было противоестественно, Бабаю. – Говорю ж – все по рецепту, как положено. Две столовые ложки крови, одна соли морской… Морской нема, взяла йодированную нашенскую. Мы ее сейчас, оп, в баночку и на мороз на часок…

– Бабка, ты чё т-творишь? – Шиза обращался к ней уже по-свойски, как будто полжизни в их семье прожил.

Та цокнула, закупоривая добытый из неизвестно каких закромов пузырек из-под марганцовки, внутри которого проглядывалось противно-темное. Черный кот, нырнув под длинную бабкину юбку, принялся тереться так, словно хотел высечь искру из ее деревянной ноги. Если нога, конечно, была б деревянной.

– Ты вот стриженая башка – дай пирожка! – Непонятно как дотянувшись, бабка ткнула острым пальцем в лоб, прямо в середину челки, и Шиза недовольно пригладил волосы. – Ничего не чуешь, а лезешь. Вона цыганчонка отправляешь волку в брюхо, а как он там будет, ты подумал, а? Посмотри на него – в него плюнь, пришибешь насмерть!

– Да ну что вы тоже из меня немощь совсем делаете, баб Фрося, тем более я сам вызвался, – оскорбился Бабай, а Шиза хмыкнул:

– Он у-у-умнее, чем к-кажется.

Бабку это не убедило. Шаркая тапками, она открыла форточку и вывесила наружу пузырек на длинном шнурке.

– Кровь моя убережет его похлеще вас. Схоронишься под кустом каким – не найдут, а если схватят – так не удержат, – пояснила она и деловито засуетилась, прибирая со стола и отпихивая кота ногой. – С утреца на шею пущай повесит. До обеда точно не рассосется.

– Сп-пасибо, – выдавил из себя Шиза, и она снова цокнула, только уже одобрительно.

Бабка была в курсе, что утром они поедут вызволять «белобрысенького», и поначалу возмущалась, что Яр двинет вместе с ними. Мол, сами погибайте, а внучка не дам, грудью лягу. Скандалила с Яром, потом сказала, что тоже отправится со всеми, и, получив отказ, опять скандалила.

– Дайте мне пять минут, – сказал Яр, выпроваживая всех из кухни.

За дверью стало тихо. С бабкой Яр шушукался долго, но все равно убедил ее, что он взрослый и сумеет постоять за себя. Тем более что им, «сосунам», куда проще, чем остальным, в случае чего. Но Шиза за него и не переживал – и правда выкрутится, Бабай тоже, Винни так вообще в замес не попадет, ее дело ждать всех на «уазике» и дать по газам, когда нужно. У него все было просчитано. За себя Шиза не переживал никогда: до смерти не убьют, он живучий, как бродячая собака. И такой же злой. Немного стремно перед Олей, что без ее согласия решился на такое непростое и рисковое дело, но когда она узнает, ради чего, то, конечно, поймет. Она из тех, кто сама за своих на смерть пойдет без раздумий. В этом они тоже похожи.

До самого конца Шиза не оставлял попыток добиться от Хромовой барабашки помощи. Тряс шкатулку с балериной, открывая-закрывая и морщась от надоевшей уже музыки, стоял у шкафа, глядя внутрь, потом – в ящик стола, приказывал отдать оружие, но ничего не происходило. Оставшись один, он даже опустился на корточки перед ящиком, погладил его и попросил:

– Б-братан, ты же п-понимаешь, что Васю зам-м-мочат?

Ящик выдвинулся. Поверх кулька с вечными конфетами лежала пожелтевшая газетка, притащенная из неизвестности. Шиза уперся взглядом в заголовок статьи: «„Я не могу“ – отрицательные аффирмации влияют на нашу жизнь».

– Понял, – вздохнул Шиза.

Видимо, буфет не мог помочь по своим, метафизическим причинам. Вася вроде бы говорил, что на больших расстояниях барабашковые способности не работают, а шкафчик на вокзале был уже слишком далеко и как будто в прошлой жизни. До последнего Шиза искал другие варианты добыть хоть что-то. Списался со знакомым, тот со своим, тот еще с одним, и наконец ему подсуетили цифры парня, который имел прямой выход на поставщика, однако ничего не вышло: барыги не было в городе на все праздники, и «два, желательно три, мешка строительного песка» Шизе никто продать не мог, даже за большие деньги. На стрелу впервые за всю его взрослую жизнь он должен был ехать без ствола, и это было – как ехать без трусов.

– Макс. – Подошедшая Винни положила руку на его плечо, а потом села рядом и уткнулась лбом ему в шею. – Я тоже очкую. Но ты его вытащишь – это же ты.

– Ага, как Лешего с Т-Толяном, – сказал Шиза, глядя в стену перед собой.

– Тебя там не было. И меня. И если бы не ты, не было бы и Антошки. Макс.

– А?

Винни потерлась лбом о его шею, как делала в детстве, когда они сидели у медпункта, куда приезжала комиссия на осмотр. Мальчики – отдельно, девочки – отдельно, но она все равно умудрялась прибегать и сидеть вот так, пока ее не находили и не тащили обратно в другую очередь. С ее слов Шиза знал, что с девочками там делают какую-то стыдную херню – заставляют снимать колготки и щупают холодными пальцами в перчатках. Винни этого всегда боялась, даже больше, чем тетку, которая засовывала в ухо прибор, похожий на дудку. Воспетки думали, что она обязательно снюхается с ним, Шизой, потому что всегда прибегала именно к нему, но прогадали – залетела она от Беса. Но привычка прибегать к Шизе в моменты страха перед будущим осталась, пока они не стали совсем взрослыми и не обзавелись общим домом и бизнесом. И вот снова она тут, цепляется за него, а он не может от всего сердца сказать ей, что все будет хорошо.

– Все, н-не ссы, – когда пауза затянулась, произнес Шиза, потрепав ее по макушке и легко отталкивая от себя. – Если буду под-дыхать, то обещаю п-пристрелить Васю раньше – чтоб эти п-потом… не гиенили.

Винни усмехнулась, и Яр, вошедший в комнату сначала с улыбкой, увидел ее руку на колене Шизы и резко насупился.

– Там, это, бабка плов сготовила, узбекский. И драников, – кивнув на выход, он сам испарился из комнаты за секунды, а Шиза понимающе посмотрел на Винни:

– Иди, у-утешай.

– Блин, почему мужики такие сложные, – проговорила она, вставая. – Сама придумала, сама обиделась… Яр! Солнышко! Мы уже с утра с ним потрахались, все нормально, ты не помешал!

Шиза Яру не завидовал – если бы его так подстебывали, когда он ревновал, то точно навел бы какую-нибудь суету в своем стиле. Хотя Винни могла так же щедро раздавать пряники, как и кнуты, поэтому за ужином Яр сидел довольнее Васьки, которому перепал целый драник. После ужина он налил в термос горячего кофе, собрал в пакет оставшиеся драники, накромсал туда же колбасы и сообщил, что готов. Бабка перекрестила их в дверях, а потом пожелала, чтоб Перун подрал тех, кто их тронет. Винни осталась с ней одна – ее делом было приехать с утра раньше всех к другому выбранному месту и ждать. Бабай вышел с Шизой и Яром, но отделился сразу от ворот, потому что его задачей было найти машину для финта в заброшке. Под словом «найти», конечно, подразумевалось «одолжить», а еще точнее – угнать для дела.

«Заброшка» – так Яр назвал пустую коробку из бетона и арматуры, которая задумывалась больницей, потом детдомом, потом чем-то еще, но так и не стала ничем из перечисленного. Разве что пристанищем для алкашей и любителей поторчать без помех. Оказавшись внутри, Шиза с отвращением переступал через разбросанные под ногами инсулиновые шприцы и закопченные столовые ложки. Гнутые пластиковые бутылки и обычные, от водяры, имелись в еще большем количестве. Конечно, если идти в глубь здания, то там должно быть чище, но туда никто не ходил, незачем. Сам Шиза приперся сюда потому, что опасался двух вещей: что люди Сократовича устроят засаду раньше, чем они, на случай непредвиденного; и что их следы будут слишком заметны на ровном, чистом снегу вокруг и ветер не успеет занести их, потому что после полуночи прогноз обещал безветренность, отсутствие осадков, а наутро еще и солнце. Шиза прислонил прихваченную из арсенала Яра биту к стене, выбрал себе угол, куда не задувало и где было чище, чем везде, и достал сигареты.

– Не рано мы пришли? – поинтересовался Яр, поднимая воротник куртки.

– Да п-похрен, – вздохнул Шиза с какой-то небывалой легкостью – тут, на месте, его вдруг начало отпускать. Как будет – так будет. Он постарается только, чтоб прошло нормально. – Мож, рано. Но т-точно п-первее, чем они.

Ночью, само собой, дубак врезал нешуточный, но кофе из термоса и костер из досок в глухом углу тоже нехило спасали. Спать, как ожидалось, не хотелось, слишком нервно было. Говорить – тоже, но Яр, который все никак не мог удобно разместиться на перевернутом ящике, что приволок спустя полчаса отсутствия из недр бетонного монстра, все время бросал на Шизу нерешительные взгляды. Будто хочет что-то спросить и все никак не разродится. Шиза, кое-как устроившийся на похожем ящике, поднял ладони выше, к огню:

– Мы не вст-т-тречались. И д-даже не т-трахались. Харэ у-уже меня сверлить.

– Я не совсем это хотел узнать, – вздохнул Яр слишком облегченно для того, чтоб это было правдой. – Просто вот Вася, да… Вроде как хрень же – нагадал ей суженого, а это я. И она как-то сразу ко мне потянулась, и я к ней, как будто так и должно быть, как будто все вот правильно, чуешь? А я к таким, как она, раньше и подкатить боялся. С ней как-то все по-другому.

– С нами всеми всегд-да все п-по-другому. Сначала б-были только мы. Ну, еще д-двое были. П-потом, б-буквально на д-днях вот, Вася нарисовался. Д-думали, он т-тоже м-мудила. Но нет. П-привыкли даже уже. И что ни скажет – все сбывается. Так что т-ты ему верь. П-правду он говорит.

– Я верю.

– Вот и не суетись. Ха-ароший он м-мужик, свой. И Дип там… Поэтому мы за них и впи-писываемся. И за тебя впи-п-пишемся, если надо б-будет.

От мыслей о Дипломате стало тошно. Васю жалеть не хотелось, он, типа, как лев, что ли, которого гиены затравили всей стаей – второй раз за вечер Шиза сравнивал шаражку Сократовича с этими животными. А вот Дипломат на льва не тянул. У него из сильных сторон только подвешенный язык – что толку от таланта договариваться, если рот заткнули или вообще этот язык отрезали? Долбач. Сколько раз ему Шиза говорил – ходи в спортзал, хоть на беговой дорожке пыхти, чтоб, если что, дыхалка не подвела. Нет же, придурь, сидел за компами своими. Сильно ему сейчас это помогает?

Шиза прикрыл глаза, пережидая приступ бешенства, в которое намертво впаялось желание схватить этого долбача в белой рубашке за шиворот и прижать к себе.

– Эх, куски от колбасы отчекрыжил, конечно, – услышал он голос Яра и уставился на руку, протягивающую пакет, в котором угадывались бабкины харчи. – В рот не влезет.

– И не такое влезало, – фыркнул Шиза, вспоминая как-то раз на спор запиханные хот-доги.

Неизвестно, что бабка натерла в свои картофельные котлеты помимо картошки, но тоска отступила, и дальше неторопливый разговор за жизнь потек куда более плавно. Хватило их с Яром часа на два, потом часы до рассвета стали бесконечными, словно время утекало медленнее, чем должно было. Шиза смотрел на экран телефона, и ему казалось, что цифры не меняются.

Около четырех утра он затоптал тлеющие угли, докурил последнюю и стал выглядывать в окно, высматривая признаки жизни. Никого. Видать, Сократович так в себе уверен, что не перестраховывался. Было тихо, как в гробу, только один раз громко каркнула ворона, чем напугала Шизу до мурашек на спине.

– С-сука, – тихо сказал он и поежился.

– Винни выехала, – произнес Ярик, который с ней переписывался всю ночь, и Шиза показал ему большой палец.

Движуха началась в назначенное время, когда уже давно рассвело. «Гелик» подкатил, скрипя снегом, к зданию. Из него сначала вывалились два братка, затем самый здоровый вытащил с заднего сиденья кого-то, отдаленно знакомого, и Шиза с удивлением узнал Дипломата, тощего, как вешалка, согнувшегося и с заклеенным глазом. Вторым Шахтер лично вытолкал Васю, и в этот момент с другой стороны подрулила убитая «Приора». В ярком утреннем солнце, которое слепило больше, чем грело, все это казалось ненастоящим, и почудилось, что даже если сейчас по снегу начнет растекаться красное, Шиза не двинется с места. Так и будет смотреть, как фильм Тарантино.

– Сейчас? – сглотнув, спросил Яр. Он сидел рядом с ним на корточках у окна и поглаживал на коленях обрез трубы.

– Минут п-пять у т-тебя, – сказал Шиза, у которого сердце начало биться где-то под кадыком. Такое с ним бывало и раньше, перед спаррингом с партнером другой весовой категории. Чисто адреналин – повезет или сразу уложат, но страха там не было. А сейчас страх примешивался, но Шиза не боялся, что уложат – боялся не оправдать надежд на самого себя. Вместе с Яром он бесшумно выбрался из окна с той стороны, где их видеть не могли, а потом вдруг тот исчез, как будто и не было. Шиза, присев, опустился ниже и подобрался к краю бетонного блока, заваленного строительным мусором.

– Мне кажется или на фото у тебя харя другая была, а, молодой человек? – услышал он голос Шахтера, и Бабай затараторил что-то, умудряясь еще и заикаться.

Шиза в это время смотрел на стоящих коленями в снегу Васю и Дипломата и почти не отдавал себе отчета, как кулак сжимался и разжимался на рукояти. Минуту-две, пока Яр протыкал колеса прихваченным из дома ножом. Но вот кулак снова сжался на рукоятке биты, когда один из братков, тот, что стоял ближе всех и за спиной Шахтера, упал и захрипел, держась за горло. Со стороны выглядело так, будто он сам ползет за машину, но Шиза догадался, что Яр в этот момент душил его обрезом, пока его жертва не перестала дергаться и наконец не свалилась башкой в снег под колеса. Шахтер коротко рявкнул, приказывая что-то, чего Шиза уже не слышал, потому что подбегал к другому братку и размахивался, чувствуя, как бита тяжелеет в руке. Будто сама рвется в бой. Через секунду на бритый затылок она опустилась со звуком, знакомым Шизе по бурной юности, когда все разборки шли за гаражами и пушек ни у кого не было, зато была потребность отвоевать свое место в жизни.

– Стоять, мразь! – заорал Шахтер, направляя дуло не на Шизу, а на Бабая, который не успел отпрыгнуть за «гелик». – Я с тобой по серьезке, как взрослый со взрослым, а ты меня как лоха хотел развести?

– П-почему хотел, – Шиза снова взял биту двумя руками. – Я т-тебя уже развожу. Как лоха.

Шахтер перевел пушку на него. Сбоку хрустнул снег, что значило – Яр тоже готов, но Шахтер заорал еще громче, чем до этого, целясь в Васю, который вдруг, перекатившись вбок, воткнул нож ему в голень.

– Ах ты, гнида!

Все происходило как в замедленной съемке. Шахтер развернулся, направляя пушку Васе прямо в лоб, и почти нажал на спусковой крючок. Но Яр оказался раньше, выбил волыну из его руки обрезом, и Шахтер осел на снег. Шиза бросился к Васе, чтобы поднять того на ноги, а Бабай, дрожа, как щенок под дождем, все это время вообще не мог сдвинуться с места. И, пока Шиза оттаскивал Васю, даже не дернулся, когда Шахтер вдруг резко сел и сунул руку под распахнутую куртку.

– Валите! – заорал Дипломат, успевший отклеить скотч со рта, и бросился на него. Такого тона от него Шиза никогда не слышал. – Сейчас вторая тачка приедет! Валите! Мы и так сдохнем!

Несмотря на внешнюю беспомощность, руки Шахтера с пистолетом он прижимал к земле цепочкой от своих браслетов отчаянно и крепко, пока тот, хрипя, старался вырваться. Шиза понял – секунда-две, и тот вырвется, и тогда Бабай, который точно не успеет пригнуться, получит пулю в башку. А если медлить еще дольше, то прибудет помощь, и не уйдет уже никто. Шиза взвыл от безысходности – натурально взвыл, а потом подхватил Васю под руку и потащил, свободной рукой сгребая за собой Бабая. Яр взялся с другой стороны, и вместе они завернули за угол заброшки, уходя через сугробы дальше.

– К-корыто? – Шиза обернулся на Бабая.

– Не поедет, провода оборвал.

Хотелось вернуться и раскрошить зубы Шахтера в труху, а еще лучше – воткнуть нож повыше ноги, в голову, например. Чтоб глаз за глаз. Но Дипломат выглядел таким решительным и отчаянным, что ничего не оставалось, кроме как его послушаться. А еще под боком полупридушенно, как зомбак, с заклеенным ртом сипел Вася. Шиза не знал, что с ним случилось и сможет ли вообще ему теперь помочь, но был обязан.

Дипломатия

Лысина Шахтера блестела на солнце, как шар для боулинга, если бы не размазавшаяся по ней кровь. Сам он весил явно больше центнера, и Пашка чувствовал, что его вот-вот сбросят, но отчаянно продолжал прижимать своим телом эту тушу, несмотря на пинки. Только когда Бабай, Шиза и третий чел, которые тащили блонди, скрылись за углом заброшки, почувствовал, что силы уже на подсосе.

– Су-у-у-ка! – заревел Шахтер и одним мощным рывком содрал с себя Пашку, отшвырнув его на землю.

Наручники помешали сгруппироваться, поэтому удар от падения пришелся на лопатку и локоть. В глазах заплясали мушки. Конечно, ни его, ни ненужного теперь члена шоу экстрасенсов не посчитали должным покормить перед стрелой, и с самого утра руки тряслись не только от страха, но и от голода. Хотя в какой-то степени Пашка радовался, даже если все закончилось бы, как ждал Шибанов. Блондинчик правильно сказал, что все они скоро двинут кони, это чувствовалось внутри неприятным шевелением. Как будто под кожу загнали червей, и те прогрызли себе дорожки прямо в голову, порой нашептывая всякое. Неприятное. С тех пор как в офисе Шибанова Пашке пихнули в руки этот камень, он уже тысячи раз успел наказать себя в мыслях за все, что произошло по его вине, самым жестким образом, но до дела так и не дошел. Рука не поднялась. Его обман не прокатил, он даже не ожидал, что в таком серьезном месте такой серьезный человек опустится до шантажа и прямых угроз, а не будет говорить как бизнесмен с бизнесменом. Пашка ему – инфу, а тот – обещание никого больше не трогать. Как наивно! И еще не думал, что так облажается, спалив домашний адрес тупо в приложении доставки. Уже за это тысячу раз себя четвертовал, но еще слабо на что-то надеялся. Может, хотел сначала в последний раз увидеть Шизу, чтобы тот заглянул в его глаза и сказал все, что думает.

И вот он увидел – сначала Бабая, изображающего главного и напустившего на себя многовато важности, что не будь они в патовой ситуевине, Пашка бы поржал. Потом увидел и Шизу, выглядывающего из-за бетонного блока. Чертова наблюдательность едва не стоила тому укрытия – Пашка вовремя сообразил, что так явно вертеть головой по сторонам не стоит, и дальше только косил глазом, высматривая возможные пути отступления. Однако хуже всего было то, что блонди, едва стоявший рядом на коленях так, что приходилось его поддерживать плечом, на своих двоих уйти точно не сможет, а одному Пашке на хребтине его не вытянуть. Секунды хватило на то, чтоб зацепить во взгляде Шизы – «я тебя не виню, я до жопы рад, что ты жив, но я тебя все равно на хрен придушу», – и он, дождавшись удобного случая, метнулся на Шахтера. И теперь готов был лечь прямо тут, мордой в снег, если это поможет покончить со всем и исправить ошибки, хотя и понимал, что могилы на кладбище уже ничем не исправишь.

– Ну ты, сука, напросился… – захрипел Шахтер откуда-то сверху. Пашка, видимо, нехило так и сам приложился головой, потому что в глазу все плыло, и он различал лишь неясную тушу, ползущую к нему. И все, что он успел подумать, внезапно исчезло, весь его героизм и самоотверженность улетучились, как фреон из неисправного кондера, так что стало нечем дышать. Он сейчас умрет, причем не самым приятным образом. Бежать некуда, можно только ползти вперед, невзирая на боль в плече и хрустнувшее под ладонью стекло. Ползти в надежде, что прихлопнут быстро, словно муху на стекле, когда туша начала подниматься, шатаясь, и сверху захрипел яростный голос. – Вот прямо сейчас ты и сдохнешь, как им обещал!

Пашка зажмурился. Все, что он хотел, – это быть сильным. Доказать себе и остальным, что он не просто очкарик-задрот. Он хотел взять на себя ответственность, потому что всегда считал себя самым умным и способным на это, бесился с топорных решений Шизы и с вечно ищущего проблем с законом Беса, но теперь мог лишь ползти, трястись и жмуриться мокрыми ресницами, потому что козырять в обмен на относительную неприкосновенность было больше нечем. Сейчас его прибьют кулаками или пулей к снегу, как одичалую собаку.

– Мрази, все мрази… Ты где, сука?.. – еще сильнее, до сипящих связок, начал орать Шахтер, и Пашка, отважившись, глянул в его сторону. Не похоже было, что у Шахтера повредилось зрение, но он пялился прямо перед собой и как будто ничего не видел. – Сука! Я ж тебя найду, я тебе кишки все выпущу!

Мертвая тишина вокруг стала тревожной, от ора взбаламутилось воронье на ветках и тоже принялось каркать и хлопать крыльями. Шахтер, ковыляя, добрался до приходящего в себя братка и, если бы мог, точно лягнул бы его ногой:

– Вставай, падаль! Три шкуры с вас спущу, вас щенки уложили за минуту, вас за такое как… как мусор надо… – кривясь от боли, он оперся локтем о крышу машины.

– Так не видно ж ничего было, – слабым голосом прозвучало из-под его ног, но Пашка знал, что такие оправдания не канают. Вообще не канают любые оправдания, если ты лежишь перед Шахтером.

– Бесишь ты меня, – сказал Шахтер и выстрелил.

От резкого хлопка Пашку затрясло еще больше. Теперь, наверное, так будет каждый раз, как он услышит пробитое колесо на дороге. Если вообще услышит… Переступая локтями и коленями, он пополз ко второму братку, который утром защелкнул на нем наручники. Почти ничего не соображая, нашел ключ в его кармане, потом снова пополз, дальше, к кустам, – несмотря на то, что участь его была неминуема, как и у всех, в кого пролезла хрень из камня, жить Пашке хотелось очень. Странно было представить, что вот сейчас его существование оборвется, а вокруг ничего не поменяется, мир будет, как и прежде, – машины, люди, вороны на ветках, солнце, снег. А он – никто, даже следа не останется. Пашка дополз до кустов и лег, не в состоянии заставить себя двигаться дальше. Потом, задержав дыхание, повернул крошечный ключик в замке, с отвращением отбросил наручники, зачерпнул снега, протер лицо и с удивлением обнаружил на руке кровь. Вроде бы не резался, значит, вляпался. Принялся стирать и ее снегом, который растаял и затекал теперь в рукав водой, но красное не смывалось, будто впиталось в кожу. Думать о том, чье это, было некогда, Шахтер уже привел в чувство второго братка, и с минуты на минуту должен был появиться сам Шибанов, пожелавший приехать к финалу и перекрыть собой отступление, если что-то пойдет не так. По крайней мере, об этом вечером переговаривались братки, думая, что их не слышат. Пашка снова пополз.

Вскоре, оказавшись на пустыре за заброшкой, он смог подняться на ноги, и, шатаясь и спотыкаясь на каждой кочке, потрусил вперед. В голове билась одна мысль: найти и избавиться от камня, пока жив. Блонди накануне так и сказал ему, улучив момент:

– Если выживешь – камень спрячь. Чтоб не нашли.

Он изначально не верил, что сделка пройдет так, как договаривались. Пашка тоже не верил, но и такого исхода тоже не ждал – что он будет сейчас торчать на автобусной остановке среди людей, которые делали вид, будто не замечают полусумасшедшего на вид человека в крови и грязной одежде. Иногда, как теперь, людское паскудство было даже полезно, Пашка хотел быстрее добраться до дома Шибанова и проблем ему было не надо. Однако в автобусе, когда он упал на заднее сиденье и сверху прямо на его колени плюхнулась тетка с пакетом промышленных масштабов, наконец дошло, что не только у Шахтера случилось временное помешательство – Пашку вообще никто не замечал. Вряд ли Хром мог такое наколдовать, скорее, Шиза явился с какой-то приблудой наперевес: браток ведь сказал, что никого не видел… Хотя поверить в это было тяжело, но, учитывая все произошедшее, сейчас можно было верить во что угодно. Хмыкнув в полном восхищении, Пашка откинулся на сиденье и вздохнул: все-таки Шиза, как никто, годился на роль их не то чтобы главаря, это слишком тупое определение. На роль старшего брата – и Пашка был рад, что у него такой старший брат. Пусть и неродной.

Тетка вскоре вышла, и чтобы больше никто не вздумал занять ее место, он ехал до нужной остановки стоя. Почти вывалился из дверей в сугроб, осмотрелся, не сразу понимая, где именно находится и в какую сторону идти, но очень скоро зашагал уже уверенно. Дорогу к особняку Пашка более-менее успел запомнить, тайком изучая все, что попадалось, когда его не кошмарили другими задачами.

Убедившись, что во дворе тихо и машин тоже не видно, он пробрался к стене и прижался к ней, отдыхая. Через дверь было нельзя – там по-любому кто-то на охране, и уж открывающуюся дверь точно заметят. Он не был уверен, что сможет провернуть свой план, но видел, что и как делал Шиза, когда заклинило замок во входной двери, поэтому знал, как это делается. Залез ногами на выступ фундамента, зацепился за трубу стока, по которой в более теплое время стекала вода с крыши, уперся одной в крепление и подтянулся еще выше. Чуть не свалился, но все равно зацепился за решетку балкона и повис. Казалось, что сил не хватит, он же не Шиза, а просто мешок с костями, но какой тогда смысл было что-то делать, если не собираешься доводить до конца? От напряжения будто лопались вены в висках, но Пашка, словно потяжелев на целую тонну, кряхтя, подтянул ноги, нашел упор и перевалился животом через решетку. Жаль, что Толян его не видит, – вот он бы оценил! Хотя как раз Толян, может, и видит, оттуда, из того мира. В какой Пашка очень не хочет пока уходить, но его, как и всегда, никто не спрашивал. Открыв дверь балкона, он обшарил глазами комнату. Искать особо и не требовалось – резная шкатулка стояла на журнальном столе у кровати. Пашка взял в руки холодный, адски холодный камень, но смотреть на него не стал. Знал уже, что чем дольше смотришь, тем меньше мыслей в голове. Выскочил в коридор, собираясь выбраться из дома уже другим путем – внизу под балконом вдруг нарисовался один охранник, и Пашка решил, что спустится вниз и пролезет через гараж. Но в нескольких шагах от него, уже на лестнице, вдруг появилась Маша. Пашка как одеревенел, глядя в ее глаза, в которых, помимо удивления, читалась еще какая-то особая, пока не понятная ему радость. Пашка без лишних реверансов бросился по лестнице наверх, спиной чувствуя, что Маша так же молча, но целенаправленно несется следом за ним, правда, на каблуках, которые стучали чуть тише его сердца, делала она это медленнее, и он успел, влетев на третий недостроенный этаж, где до этого держали Васю, юркнуть в ближайшую дверь и захлопнуть ее буквально перед Машиным носом.

– Так ты живой! – удивленно произнесла она, подходя к двери, в то время как он лихорадочно запирал ее, оттягивая ручку на себя. – И куда собрался?

Пашка вцепился замерзшими, непослушными пальцами в воротник куртки. Пальцы снова заныли, точно их ломали заново. Мочевой пузырь тоже запротестовал, а вокруг пупка все собралось в неприятный тугой комок, полный ощущения беззащитности. Пашка вспомнил длинные черные ногти и сам не заметил, как захныкал.

– Пашенька, не глупи, открой мне дверь, – снаружи поскреблись и подергали ручку. – Открой, или я Мансура позову, он там как раз скучает. Его на стрелу не взяли, оставили со мной на шухере.

Пашка помотал головой, сразу не сообразив, что она его вообще-то не видит. Но казалось, что видит – и под кожу пробирается. Ни Мансура, ни других братков он так сильно не боялся. Он поднес ладонь к лицу и впился в мягкое зубами – боль мгновенно отрезвила мысли, но новых идей, куда теперь бежать, не появилось. Продолжая крутить ручку, Маша тихо позвала его:

– Паш… Если ты живой, значит, Вася тоже? – В ее голосе угадывалась искренняя надежда, поэтому он сухо ответил:

– Да. Живой. И на свободе.

Пока она молчала, думая свои не подвластные никому мысли, Пашка думал свои – куда его тут спрятать, чертов камень? Не в унитаз же смывать. Надо убедиться, что он исчезнет навсегда. Выдвинув ящик тумбы, единственный из всех имеющихся, он бросил камень туда.

– Паш, – уже тверже, привычным своим голосом с металлическими нотками, сказала Маша, и даже сквозь дверь он чувствовал на себе ее взгляд. – Открой. Дверь. Или будет больно.

Пашка потер глаза костяшками, подавляя всхлип, как в детстве, когда другая женщина с таким же голосом и взглядом стояла за дверью и приказывала открыть. Иначе линейкой били, если он не слушался с первого раза, не только по рукам. Он включил воду, умыл лицо, ощупал повязку на глазу. Хорошо, что осколки от разбитых братками Шибанова очков не попали в роговицу. Но глаз все равно не думал заживать, а Маша заживляла только то, что портила сама. И все равно раны, нанесенные ей, хоть и не оставляли следов, были намного страшнее этого выбитого глаза. Пашка выдохнул, когда с той стороны двери послышалось очередное железное: «Паш». Отперев замок, он сделал шаг назад, и Маша вошла, осматривая ванну. Пахло от нее, как и всегда, дорогим бабским ароматом, но у Паши этот запах теперь плотно ассоциировался с болью – не той, которая успокаивает, когда знаешь, что ты ее контролируешь и она кончится в любой момент, а другой. Которая будет в самых уязвимых местах и так долго, как пожелает Маша.

– И что ты тут делаешь? Прячешь от меня что-то?

Конечно, она выдвинула ящик на себя. Только Пашка с не меньшим удивлением, чем она сама, уставился на пакет конфет и печенья внутри. Камня не было.

– На сладкое потянуло? – хмыкнула Маша. – Непредсказуемо, ничего не скажешь… Как ты попал в дом? Где все?

– Все там остались, – опуская глаза в пол, проговорил Пашка. Стоять перед ней в полный рост, не втягивая голову в плечи, он не мог. Она давила, как пресс. – Я убежал.

– А Вася?.. – снова спросила она, и давление почти прекратилось – будто огромная глыба больше не падала, а висела сверху.

– Его забрали. Мои.

Маша прислонилась бедром к тумбе, взяла конфету из кулька и развернула ее, доставая из шуршащей обертки шоколадный шарик:

– Так а ты чего вернулся?

– Да так, – ответил он уклончиво, надеясь, что голос не подведет. И действительно, как объяснить, зачем приперся в самый эпицентр ада, и это даже не органы опеки.

– Опять будешь рассказывать мне про свою больную маму, которой срочно надо дать знать, что с тобой все хорошо?

Пашка помотал головой. За тот прокол с него уже спросили по полной программе, и Маша, желая выслужиться перед боссом, в тот раз не стала его покрывать, а сдала как есть. С чего бы ей делать это сейчас. Тем временем она вдруг придвинулась ближе, протягивая ему конфетку, как ребенку.

– Забыл что-то?

Этот диалог вдруг стал похож на случайную встречу двух соседей, Пашка даже моргнул от удивления и молча кивнул. Маша вздохнула с тоской, отчего ему стало еще больше не по себе, чем если б она, например, разозлилась и сплела бы из его руки косичку толщиной со свою.

– Забрал?

– Забрал.

– Ну так иди. Пока можно.

С недоверием подняв голову, он посмотрел в ее лицо. Вместо змеиной маски оно было вполне обычное, человеческое.

– Давай со мной, – сказал он вдруг, сам от себя не ожидая, но Маша поджала накрашенные губы.

– Не могу. Меня искать будут сразу. А тебя не будут.

– Почему?

– Потому что тебя здесь и не было. – Она толкнула его в плечо бесцеремонно, видя, что он тормозит: – Иди, дурачок. А я схожу к Мансуру.

– У него же харам.

– Пф-ф! Харам, – Маша фыркнула. – Мне его член и не нужен. Он потрындеть любит за жизнь, и чтоб его слушали. Я что-нибудь придумаю. А ты – вали. – Потом протянула руку и пригладила замершему в оцепенении Пашке волосы на лбу с легкой улыбкой, провела по брови над больным глазом, словно пытаясь его успокоить. – Отклей ты уже эту повязку. И если увидишь Васю раньше меня – скажи, что бабы тоже люди.

Она пошла вперед, уверенная в себе, как и всегда, а Пашке захотелось сказать ей что-то, какие-то слова благодарности, но он понял, что они ей не нужны. Она делала это для себя, а не для него.

Душнила

Когда кончились пестрые шапки одиноких остановок, а серые крыши и унылые прямоугольники хрущевок уступили промзоне, Хром понял, что Винни гонит «уазик» подальше даже не из района, а из всего города. И это к лучшему – целее будут. Его усадили на заднее сиденье посередине, между Бабаем и Шизой. Ярик плюхнулся спереди, видимо, чтоб поближе к своей зазнобе, потому что в остальном он бы точно упал рядом с Хромом: и сам Яр, и Шиза явно клевали носами, это даже без чуйки было заметно. Бабай, тихо матерясь, ковырял браслеты куском проволоки, которую Шиза, не выдержав и десяти минут, выдернул из его рук и за два щелчка снял с Хрома один, а со вторым возился чуть дольше, но тоже расправился без особых помех. И дальше часть пути, пока все ловили отходняк от адреналина, Хром, как и все, кроме Винни, провел с закрытыми глазами и молча. Силы вроде бы медленно возвращались, но их хватило лишь на то, чтобы залезть пальцами в ботинок и нащупать там клочок бумаги. Хром развернул листок, поднял выше, на просвет, и тихо позвал:

– Ковер? Ты тут?

Узоры из сердечек застыли темно-серыми линиями на клетчатом фоне и признаков хтони не подавали. Все было так, словно школьник начертил в черновике стремное и жалкое подобие валентинки.

– А г-где ш-шуба?

Хром повернулся к Шизе, помятому и взъерошенному, подобно вылезшему из лужи мартовскому воробью.

– Ее больше нет.

– Т-твою ж… – тот поморщился, закрыл ладонями лицо, растирая ими щеки и выругиваясь. Потом сел ровнее, будто словил в задницу шило, и скомандовал Винни: – Разворачивайся! Рули об-братно в г-город, кому г-г-говорю!

Но девчонка продолжала ехать по прямой, не сбавляя скорости и даже не думая его слушаться. Хрому вдруг стало душно – в прямом смысле. То ли побочка после Машенькиных манипуляций с организмом, то ли отложенный стресс после стрелы, то ли все вместе, – но ему буквально перестал поступать в голову кислород. Хотя, конечно, о главной причине такого упадка Хрому думалось с особым трудом.

– Мне надо… надо выйти, надо… – пробубнил он еле слышно, отпуская бумажку в полет под ноги.

На этот раз по команде тачка затормозила, быстро съехав на обочину. Хром едва дождался, чтобы дылда вылез первым и выпустил его, кое-как выбрался из «Патриота» и пошагал прямо в кювет. За спиной с шумом пролетали другие тачки и еле слышно переговаривались четверо, в основном различались заикание дылды и нотки упертости в голосе Винни. Оба о чем-то спорили, но вслушиваться Хром не стал. Он долго смотрел на оставленный вдалеке город, а в мыслях – ни одной картинки, даже зацепиться не за что. Потом понял, что не в мыслях, а где-то пониже, под ребрами – пустота с Орловский карьер, только именно что пустая, ничем не заполненная яма с ненадежными краями. Хром развернулся обратно к товарищам, набрал в грудину побольше ледяного воздуха, чтобы там не щемило так, и бухнулся спиной в снег.

– Э! – тут же завопил Бабай, подбегая к нему по глубоким сугробам. – Э-э-э!

Шиза так же быстро нарисовался с другой стороны и, склонившись, на пару с мелким выглядел так, словно заглядывает сверху в гроб.

– Ты ч-чё? Чё с т-тобой?

– Ничего, – проговорил Хром. Он почти не чувствовал, что губы шевелились, но слова все-таки прозвучали, пусть и немного чужим голосом: – Отвали.

– Ты чё к-козлишь, В-Вася?

Шиза присел рядом с ним на корты, пихнул ему в губы сижку и подпалил спичкой, прикрывая ее своей граблей от ветрища. Прикурить удалось с десятой по счету, и девять предыдущих словили на себя все известные дылде ругательства. На душе у Хрома чуть полегчало. Он сделал длинную затяжку и сел кое-как. Шиза, конечно, на него орать бы вряд ли осмелился, но из-под идиотской челки, ставшей немного длиннее, глаза у него блестели бешено.

– Чё ж ты принципиальный такой, – вздохнул Хром. – Сказали ехать, надо было ехать.

– Д-да ты с-сам т-такой же. П-пошел ты з-знаешь, куда, Вася…

– Мизинцами еще потритесь, – крикнула недовольная и явно замерзшая Винни. – У нас же времени вагон! Через две минуты я двигаю, а вы – как хотите, валяйтесь дальше!

Хром с Шизой переглянулись, Бабай пошутил что-то нехорошее, за что словил по шапке, но через две минуты, когда они втроем почти доковыляли до «уазика», Винни за рулем не сидела, а рылась в багажнике, зачем-то перекладывая сумки. Наконец она вытащила из-под груды вещей завернутую в чьи-то треники звенящую шкатулку, открыла ее и словно остолбенела. Хром добежать бы к ней не успел, а потому закричал что есть сил, сам от себя не ожидая:

– Бросай! Яр! Отбери!

Куривший рядом Яр тут же выхватил звенящую уже не Бетховеном, а поломанным будильником деревянную коробку, но крышка открылась, и черный камень упал на белый снег. Хром, наконец подлетев к тачке, буквально прыгнул на камень сверху, закрыв его ото всех пузом. Остальные, конечно, уставились на него в полнейшем шоке, но позже, уже когда выехали, Хром спокойно пояснил, что камень нельзя брать в руки никому, кроме него и Шизы.

– И, возможно, тебя, – кивнул он Яру. – Но я не уверен. Проверять не будем, – и рассказал все, что успел узнать, а также обрадовал Шизу и порадовался сам – если камень здесь, значит, велика вероятность, что это заслуга Дипломата. Оставалось надеяться, что он не попался этим мудилам снова.

– То-то они смердели, – пробасил Яр. – Даже не пососать толком, гнилье какое-то. Пришлось прямо так, ручным трудом придушивать.

Бабай заржал, Винни цокнула, а удивленный Яр еще пару минут не вдуплял, что такого сморозил. Хрому тоже немного полегчало – хотя смутная тоска и тяжесть не покинут его еще долго. То, что отпечаталось в памяти, просто так не сотрешь, и Хром лишь надеялся, что время смягчит горечь.

Несмотря на шум радио, он быстро задремал и вскоре почти вырубился, но какое-то копошение в его кармане снова привело в чувства. Шиза хозяйничал у него под боком, делая вид, что спит, даже слюней Хрому на плечо напускал для вида, но его пальцы незаметно шерудили в куртке. Не своей, а той, что была в этот момент на Хроме. Поняв, что его заметили, дылда показал зажатую между пальцами бумажку.

– У-уронил.

– Угу, – замычал в ответ Хром, забирая памятную записку. – Только камушек на место положь.

– Не п-положу. Я его ща н-на хрен выкину! – Шиза дернулся к стеклоподъемнику.

– Выкидывай. И дальше что? – спокойно спросил Хром. – Все, по домам?

В тачке, несмотря на бодрые новогодние ретрохиты, повисла тяжелая атмосфера. Ни у кого не было особых идей, как это закончить и где гарантия, что по возвращении им не устроят еще один «теплый» прием. Погостив у Сократовича, Хром окончательно убедился, что ни сам большой босс, ни кто бы то ни было из его людей не в курсах насчет происхождения камня, а то, что попытки Хрома заговорить им зубы не особо прокатили, в итоге пошло только на пользу. Меньше знают – дольше едут. Правда, неизвестно, как много информации успел нарыть Дипломат и как много из нее в итоге попало в плохие руки. Особенно адресок отпрыска этнографа, который мог рассказать хотя бы что-то полезное и сэкономить тысячи страниц написанных его предком талмудов. О чем Хром и поведал остальным.

– Они ж ни хера не знают. Тем более если теперь они подумают, что камень у нас… Короче, мы первыми должны понять, как от него избавиться. И еще, – Хром вздохнул, сделав паузу. Говорить о таком было непросто. – Если мы не найдем, как это сделать… – он посмотрел на Шизу, вертевшего в руках черный булыжник. – Дипломат умрет.

Потом Хром рассказал, как его пытались «заразить» этой же хренью, но она не подействовала, по всей видимости, так было со всеми, в ком уже жило что-то необычное, не из этого мира. Остальные, если камень попадет им в руки, рискуют не дожить до весны или должны продлевать себе тариф, лишая жизни других. Шиза насупился, пошарил теперь уже в своем кармане и зачем-то достал презерватив из бумажника. Оторвал зубами край фольги и раскатал прямо на зловещем камне. Хром на это только хрюкнул, а Бабай от смеха буквально согнулся пополам.

– Чё? – невозмутимо переспросил дылда. – У этих наганов ведь не б-было га-а-андонов.

– Нганасанов, – поправил Бабай. – Я еще в гостинице их гуглил для Белоснежки. Да у них почти ничего не было, пока к ним таких, как Рубцов, не стали засылать. Прикиньте, жили себе кучу лет как папуасы в Африке, только в снегу! Рыбу жрали и оленей. Сырыми.

– Фу, – донеслось с водительского. Ярик поддержал.

– Ну, вообще, оленина, конечно, на любителя. Не такая вкусная, как…

– Как ты, Винни! – заржал Бабай.

Тачка дернулась, вильнув, и в зеркале заднего вида Хром поймал рассерженный взгляд девчонки. Ярик обернулся на Бабая с почти отеческой улыбкой.

– Ну все, надевай бабкин амулет, пока тебя не изничтожили.

– Так я это… Посеял его, – виновато поник тот, и Винни фыркнула:

– Еще и растыка, а сам тут про нганасанов этих умничает.

Что за амулет, Хром не понял, сразу почему-то подумал про волчий помпон от измен – но его бы Бабаю вряд ли предложили б, если только на шапку, для декора, как у Винни.

– К-короче, не б-было у них… г-г-г… – Шиза доверительно, перегнувшись через Хрома, положил Бабаю руку на плечо. – Вот т-тебе и отгадка твоего п-происхождения, м-мелкий.

Теперь ржали уже все, кроме Бабая, который с бровями где-то у края шапки закричал, перекрывая музло:

– А чё сразу я? Это Бес вон покосее меня будет! Скажи же, Ви… – Он осекся, потому что машина снова вильнула. Смех сразу стих, и Хром вздохнул – ну какие ж придурки. Хотя именно это его сейчас здорово отвлекало от мрачняка в башке. Яр осторожно поинтересовался, о ком они говорят, и Шиза нехотя пояснил:

– О т-том, о к-ком либо хорошо, либо н-ничего. Вон! Там, – кивнул он на полоску города по правую сторону от бесконечной, по ощущениям, трассы. Солнце, отражаясь от снега, жгло сетчатку, так что Хром отвернулся от окна, а дылда продолжал пялиться, припав лбом к стеклу и, когда город сбоку вырос, лениво повернулся к Бабаю. – Поищи приличное м-место. Чтобы н-недалеко. З-заедем на б-батон колбасы.

* * *

Глубоко в город заезжать не стали, только свернули на круговой развязке и потряслись по парочке улиц до ближайшего кафе, по факту оказавшегося шашлычной, но с модными салатиками и компотами в меню. Хром заказал себе хавло и, взяв из сумки свои нормальные вещи и ставшую родной куртку, которую ему когда-то тоже одолжил дылда, направился в сортир переодеваться.

Дылда, увязавшись за ним, как наглый дворовой кот, который на нюх определяет наличие нормальной или бичманской жратвы в пакете, заперся следом. Впечатление было такое, что он зайдет за Хромом и в кабинку, одну из трех, но остался у двери. С трудом развернувшись в узком пространстве, Хром сложил вещи на бачок унитаза и принялся расстегивать брюки.

– Фу, блин! – Он дернулся от неожиданности, когда сбоку что-то замаячило, и над стенкой кабинки все-таки появилась башка Шизы, залезшего на унитаз и заглянувшего к нему. – Чего надо? Музыку мне включи еще.

Спустив штаны, Хром неловко переступил на полу в одних носках. Шиза с любопытством школьника в музее палеонтологии уставился на его покрытые синяками ляжки.

– Да п-просто рад, – ответил он. С трудом верилось, конечно, что дылда мог простым человеческим вещам искренне радоваться так же, как тому моменту, когда кроил Шахтеру черепушку. Заметив на лице Хрома недоверие, тот добавил: – Что ты б-бабой больше в-вонять не б-будешь.

– А ты своей фамилией прямо благоухаешь.

Дылда закатил глаза, еле слышно пробубнив: «Ага, пажалста, Вася».

– Д-давай свалим, – сказал он через минуту уже громче. – Ключи па-адрежу у Винни, к-когда она руки мы-мыть пойдет.

– Куда – свалим?

– В К-к-казань. Я скажу Ярику, чтоб п-проследил за ними. Если надо соснуть, чтоб они встать не см-м-могли, п-пусть сосет. А м-мы сами. Это н-наше с тобой дело.

Пока Хром осознавал, как давно и каким образом это дело стало только его и дылды, в соседней кабинке сработал смыв, поганя всю серьезность разговора, и вышедший оттуда мужик сказал что-то неразборчивое, но явно с замечанием по поводу подглядываний и ориентации подглядывающих:

– Развелось, нах!..

Шиза, видимо, услышал все слова гораздо четче, потому что спрыгнул и на пару мгновений исчез. Хром натягивал свои родненькие тепленькие штаны под растерянный бубнеж, похожий на извинения, и вдруг дверь из помещения, судя по звукам, резко распахнулась, и в нее как будто вылетело с дополнительным ускорением чье-то тело. Судя по характерным ударам, Шиза дал пинка под жопу тому выскочке с синдромом вахтера. Через мгновение он уже снова появился над Хромом, опираясь локтями о стенку и привычно лыбясь как маньячина. Прямо подмывало протянуть руку и похлопать по макушке – «хорошая собака», – но Хром только еле заметно дернул бровью. Кажется, дылде и этого одобрения хватило.

– А ты их спросил, хотят они так или нет? – Хром поднял голову и уставился в немигающие темные глаза. – Вы же… Мы. Как семья. – Он оттопырил средний палец и показал набитого шахматного коня. – В семье право голоса есть у всех. Сам же на Дипломата за то же самое гонишь.

– Как-к-кой же ты д-душнила, Вася, – цокнув, Шиза двинул локтем, и сверху на грудь Хрома вдруг что-то упало. Тот с отвращением отряхнулся.

– Зря мы тут хавку взяли.

– П-почему? – удивился Шиза.

– Я таких жирных тараканов давненько не видал.

Шиза посмотрел туда же, куда и он, прямо на ободок унитаза, где сидел таракан, и по лицу Хрома понял, что подозрительно непугливое насекомое видит только он сам. Снова выматерился, в этот раз громко и просто, в трех словах, и принялся ощупывать снятую куртку. Шиза смотрел на это все с полным недоумением:

– Чё за к-кипиш?

– Таракан – это почти жук, правильно? Маленький таракан – маленький жучок, большой – большой жучара, – подтверждая свои слова, он наконец нашел во внутреннем кармане куртки спрятанную в дыру подклада похожую на флешку приблуду.

– Да н-на хер все! – Шиза пнул стенку кабинки коленом и соскочил на пол. Уже в спешке натягивая свитер, Хром слышал гудки его телефона. Когда они прекратились, Шиза заговорил. – Так, Винничка, с-сейчас ты б-б-берешь шмотки и вы все незаметно вы-ы-ыходите… Да мне п-пох, что в-вы жрать хотите! Я сказал, бери шмотки и вы-ыходи. Ждите нас на выезде с п-парковки. Все, пошла!

Хром заканчивал трамбовать снятые шмотки в мусорное ведро. Выждав несколько минут, они с Шизой дернули из кафешки, сразу определили в качестве жертвы «семеру», только что подъехавшую к зданию, и к выползавшему оттуда мужику подрулил Шиза.

– Сигаретки не б-будет, д-друг? – спросил он, и Хром вспомнил, как впервые встретил дылду у подъезда своего дома, когда его пасли все кони. Был дубак, шел снег вроде бы, он заболевал и чувствовал себя паршивее некуда. Но не хуже, чем сейчас.

Мужик засуетился, хлопая по карманам, не нашел, что искал, полез в бардачок, и в это мгновение долбаный маячок оказался заброшен под сиденье. Поблагодарив за сигарету, Шиза сунул ее за ухо и догнал Хрома. Когда они забрались в «уазик», на них обоих тут же устремились три пары глаз.

– Ну что опять такое? – возмутилась Винни.

– Следь-дилка г-гребаная, – сказал Шиза. – Надо м-м-ы-атать отсюда, пока ветер без к-камней.

– Сразу можно было догадаться, – произнес Хром с досадой на себя. – Просто мозги не варили. А теперь хрен знает, успеем не успеем, может, нас уже ждут на выезде.

– Успеем, – выдохнула Винни и выкрутила руль с таким остервенением, словно хотела запустить «уазик» в космос.

На трассу вылетели с явным нарушением скоростного режима, и Яр только вздохнул, смиряясь со штрафами на свое имя. Все будто ждали, что их вот-вот нагонит ненавистный черный гроб на колесах – «гелик», но того не было, и напряженность понемногу спала. Хром кивнул на огромный пакет из красного целлофана на коленях Бабая, в который тот вцепился как в спасательный круг.

– Что внутри?

– А! Точно, – отмер Бабай и зашуршал. – Я пожрать же прихватил. Так а чё, оплачено же! Солянку и суп, само собой, не мог, а вот салаты покидал и беляши. И запеканку. Чья запеканка? Правда, она с крабовым замешалась.

– Т-ты вместе с т-тарелками ск-к-крысил? – заржал Шиза так заразительно, – видать, от нервяка, – что все тоже начали ухмыляться.

– Так а чего такое? – Бабай уже раздавал вилки и посуду. – Времени не было. Ты ж орал в телефон. Я что успел, то похватал. Сорян, без компота.

Хром протянул руки за миской крабового, который с творожной запеканкой. Сейчас бы он сожрал и суп из лебеды, даже без ложки, поэтому никакие нюансы его не могли остановить. Шиза, впрочем, накинулся на жратву с таким же видом.

– Эй, але! – возмутилась Винни. – Мне оставьте там! Лоси-троглодиты. Девочки тоже чем-то питаются.

– Главное, чтобы не чужими душами, – хмыкнул Яр.

А Бабай пробурчал, жуя беляш:

– Воздухом! Принцессы же не какают.

Хром глянул на его перемазанные маслом рот, нос и пальцы, и почему-то стало легче. Впервые с момента пробуждения.

Рудольф

Казань встретила их уже в потемках, поэтому роскошных храмов, парков и колонных композиций с золотыми убранством, о которых всю оставшуюся дорогу читал вслух Бабай, не увидели. Кому конкретно он читал, Хром так и не понял: Яр сказал, что мотался сюда пару раз по работе, сам Хром бывал с экскурсией еще в школьные времена, а Шиза вообще дрых без своих длинных ног, уже не имитируя усталость, а просто отъехал, как только снаружи начало темнеть. Да и не за тем ехали, собственно говоря. Вместо экскурсии еще минут сорок катались по городу в поисках нужной улицы со старыми частными домами. Вот минуту назад вроде ехали по широченной магистрали мимо красивых, вылизанных новостроек, и в следующую секунду навигатор показывал свернуть в какие-то кущари с глухим забором.

– Да что за улицы, блин! – возмущалась, но уже устало, скорее для вида, Винни.

– Сюда налево, – командовал Ярик, сверяясь с картой. – Кажись, почти приехали.

Винни заглушила мотор, все вытряхнулись из тачки с облегчением. Они стояли у кирпичного дома, к которому была прибита табличка с номером, красиво вырезанная и раскрашенная. По ней сразу стало понятно, что хозяин за своим жилищем следит с большим удовольствием, а когда Хром подошел к воротам, то увидел, что еще и оберегает, – заметные в свете фонаря, четко проглядывались буквы, выведенные белой краской на воротах. Маленькие, незначительные, на первый взгляд похожие на узоры, но Хром был уверен, что это защитные знаки. Поэтому не удивился, что Яр вдруг привалился к Бабаю, который, не ожидав такого, аж слегка присел под его весом.

– Башка завертелась, – пояснил Яр, моргая в непонятках. – Как дало в затылок…

Хром кивнул на белые буковки, поднял руку и надавил на кнопку звонка. Почти сразу открылась дверь в нескольких шагах от ворот, будто этого и ждали, и к ним приблизились шаркающие шаги:

– Кто там?

– Мы по делу, – произнес Хром, ощущая дежавю, – он словно говорил это раньше не раз, точно говорил. Или в его мозгах перемешались люди и города. Или хтонь давала ему понять, что они на правильном пути. Словно это происходило, происходит и будет происходить независимо от обстоятельств. – Вы внук Павла Рубцова?

Задвижка заскрежетала, и дверь приоткрылась, являя крепкого, низкорослого мужичка в меховом жилете и полосатых штанах. Судя по разрезу глаз и круглому лицу, в потомке этнографа плескалась татарская кровь.

– Чего так поздно? – ворчливо заметил мужик, отшагивая назад. – Считай, и не ждал никого уже.

Шиза переглянулся с Хромом, состроил обычное свое радостно-безумное лицо и шагнул во двор первым. Следом за мужиком все, включая Яра, который чуть не убился на пороге, прошли в дом, а после – на просторную кухню. Для этого пришлось разуться в прихожей и протопать по веселеньким домотканым половикам сквозь гремящие в проходе деревянные занавески из бус. Бабай завертел головой, как мартышка, осматриваясь, и Хром тоже огляделся. Кухня Рубцова не была слишком прямо-таки интересным местом, но накидки из оленьих шкур на стульях и фотообои с изображением семьи бобров над столом определенно привлекали внимание. На подоконнике, заботливо укутанная наполовину в красный шарф, стояла трехлитровая банка с мутной жидкостью, в которой плавал инопланетянин. При более близком рассмотрении она показалась Хрому похожей на колонию чайного гриба, вроде такого, как его бабка давным-давно тоже держала на кухне от запоров.

– А чего без аппаратуры? – Голос Рубцова отвлек Хрома от изучения гриба. – В прошлый раз много было всего.

– Мы не из г-газеты, – догадался Шиза. – Вы уж и-и-извиняйте, что мы, ну… так, без п-приглашения…

– Кроме вас, нам никто не поможет, – закончил за ним, пытавшимся подобрать «вежливые» слова, Хром.

– Прощу прощения? – Рубцов сразу напрягся и отошел ближе к подоконнику, касаясь рукой банки. Шиза снова переглянулся с Хромом, и тот пожал плечами – вроде бы никакой разумной сущности он в грибе не чувствовал. Но возможно было все.

– Ваш дед… – начал Хром и осекся, мусоля в голове одно и то же имя, которое вдруг задвоилось. – Как вас зовут, простите?

– Павел Павлович, – ответил потомок этнографа, полируя ладонью крышку банки. – У нас в семье, считай, все Павлы. По мужскому роду, конечно. Мать-то у меня Ландышем звалась.

– Павел Павлович, дело такое, что вам грозит опасность, – сразу с козыря зашел Хром, и Винни с Бабаем, уже разместившиеся на стульях, одобрительно хмыкнули в один голос. Рубцов, благо, это не заметил. Он вообще довольно быстро проникся историей, которую рассказывал то Хром, то местами Шиза, там, где нужно было его участие. Про Ольгу еще в машине договорились не упоминать без необходимости, а начать с истории об экспедиции, мумиях в детдоме и странной находке. Хром даже предъявил престарелому внуку старое фото его деда, стоявшего рядом с Верховенским. Внук хмурился, но продолжал кивать и трогал свой гриб уже не так тревожно. На моменте с Сократовичем, правда, показалось, что он вот-вот прижмет к себе банку в защитном жесте, но сдержался.

– Ясно, значит, они сюда тоже приедут. – Павел Павлович забегал глазами по лицам собравшихся и остановился на Шизе. Словно знал, что камень у него. – Могу я посмотреть на образчик?

– Т-только чтоб б-без рук, – с угрозой в голосе предупредил Шиза, полез за пазуху и нехотя освободил камень от защитной оболочки в виде себя и потом – от латекса.

Рубцов склонился, жадно всматриваясь в сверкающие под лампой грани, вдруг выскочил в комнату и прибежал обратно с такой же приблудой, какой пользуются часовые мастера – напялил на глаза что-то вроде монокля с линзой и завис, округляя рот буквой «о».

– Потрясающе… Великолепно… Удивительно, удивительно… – когда начало казаться, что он вот-вот дотронется до камня, Шиза резко отдернул руку.

– Ваш д-дед написал множество т-т-трудов про всех этих н-наганов, – сказал он. – Вы, типа, тоже п-продолжили и чо-то т-там за-а-ащитили, вы м-можете нам рассказать про нг-гын…

– Нганасан, – подсказал Бабай.

– И п-про к-камень. Они же связаны. Вы д-должны знать, отк-к-куда этот булыжник м-может быть.

– «Чо-то там», малорик, – это две диссертации, пять монографий, множество статей и тридцать лет работы, – патетично заявил Павел Павлович, убирая свой монокль. – Только не этнографической, а в биологической науке. И, конечно, я знаю, откуда этот ваш «булыжник» и как он появился. Но сначала – дыхательная гимнастика и коврик Кузнецова.

– Чё? – офигел Шиза, и Хром его понимал – Рубцов только что задвинул судьбы мира и их личные судьбы в зад ради гимнастики.

– У меня все по расписанию, молодые люди, – более дружелюбно проговорил потомок этнографа и указал в сторону плиты. – Там чайник, отдохните с дороги. Я освобожусь через пятнадцать минут. Можете трогать что угодно, только не Рудольфа – он очень чувствителен к чужим вибрациям.

Все разом обернулись на банку, и когда Рубцов удалился, Яр спросил:

– Оно живое?

– С точки зрения биологии да, – ответил Хром, косясь на гриб.

Пока вскипал чайник, Бабай строил предположения, почему у Рубцова такое трепетное отношение к этому созданию: первой пошла версия, по которой в банке действительно инопланетянин или сущность, типа Хромового буфета, после – что колония гриба действительно разумна, привезена с Бырранги и телепатически общается с хозяином. А может, даже управляет им как марионеткой. Шиза хмыкнул, заметив, что Рубцов просто поехал кукухой в отшельничестве и общается с банкой, Винни добавила, что это даже грустно, а не смешно, а у Хрома мыслей по этому поводу не возникло, кроме удивления, что половая принадлежность гриба определена довольно четко именем Рудольф.

– В честь Нуриева, видимо, – предположил Яр.

– Именно, молодой человек! – заверил Рубцов, который делал свою гимнастику буквально в трех шагах в коридоре – не доверял гостям. Оно и понятно. Потом он ненадолго скрылся в гостиной, шуршал там чем-то, и все понадеялись, что сейчас наконец Павел Павлович вынесет обещанную информацию в виде каких-нибудь альбомов, журналов, или что там у этих стариков по стенкам-горкам распихано. Но вместо этого мужичок с не свойственной для его возраста сноровкой подскочил из коридора прямо к Бабаю, сидевшему на табурете ближе всех к проходу, и приставил ему к голове продолговатый предмет. – А ну-ка! – гаркнул Павел Павлович. – Уходите подобру-поздорову! Кладите куойка на стол и проваливайте! Чтоб какие-то бандиты такой опасной вещью распоряжались!

– Дед, да ты чё! – пробасил в ответ Яр, примирительно подняв ладони в защитном жесте и медленно загораживая своей массивной фигурой девчонку.

Бабай замер на месте, будто затылком ощущая, что туда ему уперлась неплохая такая модель гражданского шокера, мимикрирующего под ручку от зонтика, – Хром такие часто видел в каталогах, но в бывшей конторе им всегда выдавали обычные, в виде палки. Но сам же Хром косился на Шизу, боясь, что тот в любой момент что-нибудь да учудит. И не ошибся: дылда медленно встал, лыбясь, и так же неторопливо, будто тянул время, проговорил:

– Ч-чего класть-то, я не п-понял?

– Камень клади и алга, бестолочь ты!

Шиза сделал медленный, осторожный шаг в сторону окна и потянулся за пазуху рукой, но вдруг резко схватил банку с Рудольфом за крышку и поднял над полом:

– А ть-теперь?

– Ой, зачем Рудольфа взял, не трогай…

Павел Павлович замялся, и Шиза начал играть в гляделки, медленно считая от десяти в обратном порядке. С его заиканиями это выглядело одновременно нелепо и жутковато. И Хром знал, что, досчитав до единицы, этот придурок точно сделает то, что задумал. Он прикрыл глаза, надеясь, что за пару секунд ничего не пропустит, и поднапрягся. Голос дылды звучал как сломанная кукушка, отсчитывающая, сколько банке с грибом жить осталось. Хром мыслями устремился к внуку этнографа и этой банке – вот дед рассказывает внуку, что гриб на самом деле – симбиоз с бактериями, и в маленьком Павлуше просыпается первый интерес к биологии, а по цветному телевизору впервые транслируют «Лебединое озеро» из Венской оперы. А вот Паша наливает деду стакан готового напитка, процеженного через тряпочку. Ниточка, связывающая прошлое с настоящим, укрепилась, Хром выцепил что нужно и открыл глаза, когда Шиза с маньяческим лицом тянул:

– Три-и-и-и…

– Расскажите нам сказку про черного шамана! – выпалил Хром.

Павел Павлович вдруг поник и опустил руку, уголки его и без того тонких губ задрожали, Хрому сразу стало отчего-то его жаль. Бабай тут же выхватил шокер и отшатнулся к Ярику, но попыток вернуть свое оружие хозяином предпринято не было. «Бедный дед, – подумал Хром, – живет тут один, пускает к себе домой всех подряд, потому что побазарить не с кем, не то что гимнастикой заняться».

– Ладно, шут с вами. Никто про эту сказку, кроме меня и деда моего, знать не знает. Отцу он ее не рассказывал, потому что в те времена они мало виделись, что ни год, то экспедиция. Это уж когда я родился, он сначала завкафедрой сделался…

– Д-дедуль, – кашлянул Шиза, показав пальцем на несуществующие часы на своем запястье.

– И че ты вот мне кашляешь, да? Кашляет он мне тут! Еще б я ее помнил, – тот, в свою очередь, кивнул на банку с Рудольфом и, дождавшись, пока Шиза аккуратно поставит гриб на его законное место и укутает шарфом, сказал: – Вот теперь что-то припоминаю.

Потом была долгая, полная нужной и ненужной информации, старческого бормотания и сопения снова задрыхшего Шизы ночь. Сначала Павел Павлович достал из-за стеклянных дверок в серванте какую-то деревянную фигурку:

– Это вот куойка. Идол такой у шаманов. Он помогает, оберегает. Его кормить нужно. Нганасаны своего кормили оленьим жиром, кровью, молоком…

– Приятного аппетита, – поморщилась Винни, устраиваясь на старом советском кресле с ногами, и завернулась в шерстяной плед, выданный хозяином. Остальные расселись кто где, а сам Павел Павлович, поняв, что ему ничего не угрожает, а самому угрожать бесполезно, ходил туда-сюда по комнате, доставал какие-то книги, рылся в ящиках, и Хрому показалось, что газетчиков он, походу, ждал со времен распада Советского Союза. Павел Павлович укоризненно покачал головой и как ни в чем не бывало продолжил бубнить:

– Мой дед собирал материалы для книги по расшифровке фольклорных источников у нганасан: песен, легенд, заклинаний… Вот только про черного шамана он услышал лишь раз, и то от своего какого-то старого приятеля. Уж не помню какого – это искать надо в записях. – Он достал еще одну фигурку, похожую на деревянного идола, только теперь сделанного из камня. – Ну? Видите, похожа, да?

– На член? – не въехал Бабай.

Яр, перекрыв тонкий голос Винни, сравнивающий этот предмет с самим Бабаем, поправил:

– На наш камень. Только форма другая.

Шиза посмотрел на Яра с уважением, словно разбираться в продолговатых формах было чем-то, достойным его внимания. Потом снова достал черный булыжник и завертел в руке под лампой, но не слишком долго. Когда Хром кивнул на вытянувшиеся лица Винни, Бабая и хозяина дома, то сразу убрал обратно и лениво, как говорит самый отбитый двоечник с задней парты, сказал:

– На сь-сердце он п-п-похож. Ч-человеческое.

В образовавшейся тишине настенные часы вдруг затикали прямо в мозг. Павел Павлович помолчал с минуту – для эффекта, как решил Хром, но не хмыкнул, потому что никому уже так весело не было, – и продолжил:

– Вот ваш камушек как раз и принадлежал тому самому черному шаману. У этих народов же верования были довольно примитивными, по сути своей: вот дерево, у дерева есть бог, у солнца есть бог, у воды, у земли. И в каждом предмете бог живет. Они даже со своими санями разговаривали. В доме – обязательно идол-хранитель. Чтобы враги и болезни мимо обходили.

Он разложил на кофейном столике черно-белые фотографии треугольных домов и сидящих возле них людей в странных белых дубленках. В принципе, даже не особо шаря, можно понять, что это какой-то коренной народ Дальнего Востока, но вот какой именно? На первый взгляд без Пал Палыча не разобраться. Тот наконец разродился своим рассказом про камень и шамана:

– Мой дед полжизни считал, что наткнулся на след утерянного шестого рода нганасан. Даже теории строил, что те верили не в гагару – сотворительницу земли, а в ее тень, утку, что делает мифологию народов Севера близкой даже к арабской. Вот смотрите, костюм шамана, – он ткнул пальцем в фото мужика, с ног до головы разодетого в какое-то тряпье сплошь из бахромы. – Этот костюм – символ священной птицы. Когда шаман говорит с духами, он как бы летает между мирами как птица.

– Я как будто на уроке географии, – зевнул Бабай, и Шиза пихнул его локтем в бочину и тоже зевнул.

– Т-так а ч-чё там с д-душами-то?

– Вот! – Павел Павлович поднял указательный палец. – И когда человек умирает, его душа уходит в загробный, нижний мир. Там живут и злые духи, которые вредят человеку. В детстве дед всегда говорил мне, будешь плохо слушаться, придет черный шайтан – так он называл шамана – и съест тебя!

Бабай, который слушал рассказ почти с открытым ртом, снова выкрикнул:

– Они что, каннибалы?!

– Нет. Дед, возможно, так считал, но доказательств не нашел. Может, тот черный шаман потерял весь свой клан, с которым кочевал. Может, пришел из враждебных соседних народов. Но он проводил свои темные ритуалы, убивая других и кормя их кровью свой куойка, веря, что так он сделается сильнее и обретет вечную жизнь ценой чужой. Обернется после смерти черной птицей и улетит в верхний мир, к могущественным нгуо, чтобы самому им уподобиться. И остаться бы этой сказке легендой, если бы мой дед в ту экспедицию, что на вашей фотокарточке, до войны еще, не нашел шаманку. Его насторожило, что похоронена она не как у них положено и, скорее всего, пришла умирать сама, будто спасалась от кого-то. Он тщательно изучил захоронение, пока его коллега изучал породу. На женщине были защитные символы, в голове ритуальный бубен, а в руках тот самый камень.

– Так п-при чем же т-тут?..

Пока все только догоняли, Хром уже знал. Старые фотки перед глазами сделались цветными и заплясали как мультики, а узоры на настенном ковре зашевелились, на мгновение даря надежду, которая тут же исчезла – просто голова закружилась с голодухи и перенапряга. Все уставились на Хрома.

– Чел, ты бледный какой-то, – пробормотал Яр.

Шиза фыркнул:

– Кап-пец ты сосун наб-б-людательный, только з-заметил?

– Да не, глянь, он ща в обморок грохнется!

Общими усилиями Хрома вытащили на воздух, где он, вглядываясь в огни чужого города, как пару минут назад вглядывался в остатки чужой жизни, произнес:

– Она защищала не камень, она защищала от камня.

– В с-смысле?!

– Она пришла туда, где ее не найдут, легла и умерла. С камнем в руках. И стала щитом от этой хтони.

Шиза, поймав взгляд Хрома, помрачнел.

– П-прямо к-как Оля.

Они молча втроем покурили, пока оживившийся дед что-то вещал Бабаю и Винни, на которую возложили миссию по заказу лагмана и булок из службы доставки. Мысли в голове у Хрома завертелись с бешеной скоростью, и их было уже не остановить. Кажется, Шиза это почувствовал, потому что взгляд его как бы спрашивал теперь: «Чё дальше, брат?» Хром подвис, рассматривая ввалившиеся темные круги и красные паутинки сосудов на белках его глаз, вспомнил то гадание по зажигалке и совсем бледного дылду, вздохнул и хотел уж было сказать, но вдруг из дома выбежал бодренький хозяин, тряся в руках какой-то кожаной тетрадкой:

– Нашел, нашел! Идемте в дом, что ли, про шаманов читать!

– Слышь, – хмыкнул Шиза, хлопая Хрома по плечу. – П-пошли про ть-тебя почитаем. Что ли.

– Или про тебя, – буркнул Хром, разворачиваясь обратно к двери.

Ня-нгуо

Сегодня мы наконец-то добрались до Усть-Авама. Я жаждал поскорее увидеть того, кого местные называли «ня-нгуо», но сначала по старому обычаю необходимо было провести ритуал приветствия. Шаман Барбэ, одетый в праздничную парку, украшенную красными и черными полосами и звенящей бахромой из ровдуги[15], бусин и металлических бляшек, встретил нас коротким обрядом, который уже был мне знаком по предыдущим моим путешествиям. Вместо бубна он потряхивал и постукивал посохом, и маленькие колокольчики на конце короткой палки звенели, создавая ритмическую мелодию. Сам Барбэ надвинул на глаза капюшон с бахромой, и это означало, что он общается с духами. Он напевно проговаривал слова, и его голос, как и одежды, походили на птичьи. Попросив у духов благословения для гостей, то есть нас, Барбэ снял капюшон и открыл глаза. Его аргиш[16] совсем скоро должен был отправиться в путь: полярная ночь закончилась, близился праздник сродни нашему Новому году – «Большой день», когда вскрываются реки, и нганасаны могут отправиться кочевать, повторяя пути оленей. После праздника один из немногих оставшихся кочевых караванов выдвинется к верховьям реки Дудыпты, чтобы охотиться и ловить рыбу.

Нарядный ритуальный чум шамана был разбит совсем рядом с его жилым балком[17] на полозьях, обитым белыми шкурами-нюками более скромно, зато надежно, но и там и там ощущалась жизнь. Из трубы на конусообразной верхушке чума поднимался дымок, и я мгновенно вспомнил вкус вяленой тюрюбё[18] и похлебок на оленьем жире. Я бы и теперь отправился кочевать с ними, если бы был моложе лет на пятнадцать, как до войны. Фашисты надолго отняли у меня возможность приблизиться к разгадке мертвой шаманки.

Барбэ затянул приветственную песню с неповторимой мелодией, у каждого своей, которой я так и не смог научиться за все свои годы, сколько бы ни прикладывал усилий. Мой толмач, молодой ненец, отлично владеющий нганасанским, переводил для меня слова личной песни шамана, но ничего важного из нее я не узнал. Барбэ пересказывал события последнего года и особенно – как он провел зиму, как у него умер старший сын, не справившись на охоте с росомахой, а младшую дочь наконец выдали замуж за видного жениха, затем жаловался на здоровье и пел пожелания о благоприятной охоте для своего народа и дороге для нас. В ответ мой толмач, спросив у меня немного подробностей, тоже спел приветствие, не такое длинное и, как я надеялся, понятное старому шаману. Я еще помнил кое-какие слова и обороты на авамском диалекте, но их бы не хватило, чтобы самому полноценно общаться, а потому помощь моего Енко была неоценимой.

Наконец ритуал завершился, меня и моих спутников провели через «очищающие» от злых духов костры и пригласили в чумный лагерь. В Усть-Аваме уже давным-давно шла типовая застройка, характерная для этих мест – одноэтажные жилые хижины, фельдшерский пункт, школа, почта и клуб для тех, кто постепенно становился оседлым, – но некоторые коренные самоеды до сих пор, подобно предкам, жили на своеобразном стойбище недалеко от деревни в чумах и балоках и по весне кочевали по точкам и маршрутам, не менявшимся столетиями.

Я бы мог поселиться в обычном деревенском доме, напросившись в гости к местным, но предпочел как раз освобожденный для меня балок, хотя, конечно, спина меня за такое не отблагодарит. Очень уж хотелось вспомнить молодость и наши долгие экспедиции на плато Путорана и в Быррангу. Правда, с ними приходили и тяжелые мысли, вспоминались непростые решения в обход совести.

Конечно, детвора тут же высыпала на улицу, галдя и радуясь приезжим. Для них у меня были припасены леденцы и молочная карамель, ничего тяжелее в дорогу взять с собой не получилось, потому что место в багаже занимали приборы метеорологов и разная снедь, которую не скинуть с воздуха, не рискуя повредить. Метеорологи планировали отправиться с караваном и дойти до озера Таймыр, я же после встречи с загадочным «ня-нгуо» мог, в силу здоровья и возраста, только вернуться назад, до Норильска. Я приехал за материалом для новой книги, которую мечтал дописать вот уже добрых двенадцать лет, и других задач на сей раз передо мной не стояло. «Когда же я увижу его – ня-нгуо?» – спросил я у Енко, и тот адресовал мой вопрос шаману. Барбэ покачал головой, потрясая своим посохом и отвечая мне уже по-русски вполне сносно: «Он отдыхает. Утром, когда взойдет мать-солнце. Хочешь говорить с нгуо? Назови сначала имя, ударь в бубен, окати его водой, и придет нгуо». Настоящего имени этого человека, само собой, знать я не мог, как и ритуального. До меня только дошло письмо одного коллеги-полярника, что вместе с кланом, прибывшим в Усть-Авам после долгой осенней откочевки, пришел чужак, которого те принимали за своего, что весьма странно для нганасанов, особенно кочевых, и почтительно называли по своеобразной должности – «ня-нгуо». Не может быть, подумалось тогда мне, чтобы склонные к четкости в вопросах мироустройства нганасаны не могли определиться, кто перед ними, дав чужаку двойное имя. Как и мои коллеги, я склонен считать, что словом «нгуо» народ ня обозначает и добрых богов, и злых, в зависимости от того, где те обитают – на небе или под землей. Я уже писал об этом в 1940 году монографию «Сказки нганасанов». Но даже без знания истинного имени я считал, что шаман и его люди отождествляют этого человека с главным героем-покровителем Дейба-нгуо, богом-сиротой, победившим чудовищ из подземного мира, и уважительно, как принято обращаться к более старшим, не называют его по имени. Возможно, его даже боятся? Но что же символизирует это короткое «ня», приставленное к обозначению «-бог»? Ведь так нганасаны называют сами себя, свой народ. И до сих пор я знал только то, что тот человек – не миф из легенд, а реальное живое существо. И я должен был лично это проверить.

Ночь я провел беспокойную, полную сомнений и разных мыслей. Мне опять снился Володя, настойчиво оберегавший от меня свою находку, а вместо глаз у Володи почему-то были черные провалы. К сожалению, стершая с лица земли более половины Сталинграда война не позволила мне найти следов ни его, ни его дочери. Как сквозь землю провалились.

Хотя я до последнего надеялся, что услышу о нем после амнистий политзаключенных, прошедших фронт.

Утром меня встретил хмурый Енко. Он показывал на небо и повторял: «Буря! Буря, Пася». Я включил репродуктор, послушал метеосводки – о буре в сообщениях не говорилось, но Енко так и ходил понурый до обеда. Шамана я не застал – тот на рассвете закрылся с женой в своем ритуальном чуме и камлал, прося богов о хорошей погоде, беспокоить его было запрещено.

Остальные полярники поселились в деревне и уже с вечера начали закладывать за воротник. «Пал Анатолич, друже, айда с нами согреваться с дороги!» – звали они меня, но я отказался. Привык держать голову свежей перед важной встречей. Забавно, что встреча эта в итоге случилась совсем неожиданно. Пока Енко возился с оленьей упряжкой, поистаскавшейся в дороге, я дошел до сельмага. Курить хотелось страшно, но в дороге у меня настреляли папирос, а половину табака я подарил Барбэ и даже Енко что-то перепало. В сельмаге должен быть хоть какой-нибудь, пусть и посредственный, пусть даже махорка. Как не вспомнить старые времена, когда у нас только и было, что котелок травяного сбора на костре и «козьи ножки», скрученные из газеты… В сельмаге, к моему удивлению, нашлись кое-какие консервы и крупы, чай, трехлитровые банки сока и одна жестянка с кофе, которую я прикупил вместе с табаком, бумагой и спичками. И уже на крыльце столкнулся с ним. Поначалу приняв его за полярника, я лишь вежливо кивнул и двинулся в сторону стойбища, но смутное сомнение заставило меня обернуться. Где-то я уже видел его черты.

И вот мы встретились, спустя столько лет… Среди плоских и скуластых его, пусть и постаревшее и обветренное, но совсем не самодийское лицо я вспомнил сразу благодаря своей склонности держать в памяти множество разных лиц. Тогда, в пещере, мы все думали, он погиб под завалами. Митька! Я позвал его по имени скорее непроизвольно, даже не подумав, и он замер серым истуканом посреди белого снега. Ветер трепал его капюшон с опушкой из собачьего меха, и я только теперь различил на одежде и другие отличительные детали, не характерные ни для мужчин, ни для женщин. Обычные мужчины имеют капюшоны без меха и не имеют на парках ромбовидных узоров. Озадачила меня и повязка из ровдуги на плече. На ногах, правда, вместо трубовидных сапог бакари он носил типичные валенки.

Я встретил его как старого друга, хотя в той злосчастной экспедиции он был всего лишь старателем, но за столько лет и разница возрастов, и положений заметно скрасилась. «Пойдемте в мой балок», – сказал он мне кивая. Там-то, за кружкой только что купленного горького кофе с коньяком, Митька и поведал мне свою историю.

В той экспедиции, после происшествия с обвалом шахты работы были свернуты, и все уцелевшие выдвинулись в путь. Сани мы уступили раненым, а сами полтундры шли пешком. Митька был тем, кто помог мне спрятать мумию шаманки в кармане, обнаруженном им случайно, – выработка там не велась в силу присутствия, как выразился Верховенский, фумарол, что означало наличие метана или других опасных газов в том месте. Мы с Митькой выбрались ночью и заложили мумию, которую я порядком успел за месяц изучить, породой, чтобы Володя, чего доброго, не удумал увезти ее с собой. И уже тогда я заметил в Митьке что-то странное, но значения не придал. Словно произошла в нем какая-то перемена, слишком уж аккуратно он обходился с неблизкой ему культурой. За помощь я пообещал ему посодействовать в наркомате, чтоб предложили ему работку посолиднее и не такую вредную здоровью. Оставшиеся от шаманки нарты с личной поклажей я оставил как есть, потому что тащить их обратно нельзя, а на выработке места едва хватило, чтобы укрыть мумию. Я жалел о том, что не смогу изучить ее детальнее, но многое из того, что уже успел записать и зарисовать, послужило мне знаком, что пещеру нужно покинуть и оставить все как есть. И не допустить, чтобы туда пришло еще больше людей. Тогда я еще не знал, что главная загадка кроется совсем не в пещере, а в том, что шаманка держала в руках. Наряд шаманки – а это была именно она – и ее бубен, и расписанный странными рисунками чехол для бубна говорили, что это непростая женщина. Я так и не понял, к какому из пяти родов она принадлежала. Не осталось никаких обозначений. На одежде у нее не было узоров охрой, только угольные полосы и ромбы с кругами внутри. На чехле для бубна центральное место занимала черная птица с изогнутыми оленьими рогами на голове. Нганасаны не рисуют животных на одежде и предметах, все изображения их служат лишь для ритуалов, и я решил, что этот ритуальный бубен должен либо призывать, либо отваживать существо, изображенное на нем. Я решил, что она охраняет вход в недра земли, где, как, скорее всего, верили ее современники, жили злые нгуо: фумаролы, оставшиеся на полу пещеры, могли говорить о том, что подземные пожары в ее времена были куда сильнее. Я также пытался уговорами и хитростями забрать у Володи камень, который, как я намного позже выяснил, служил шаманке идолом куойка. Что тоже было странно, потому как, насколько я успел узнать, умирающие шаманы передавали своих идолов-покровителей потомкам, чтобы те продолжали просить у них совета в отсутствие предков. Но Верховенский везде носил его с собой, боясь потерять, хотя остальные горняки давно утратили к шаманке и камню всякий интерес, понадеявшись было на драгоценные каменья и металлы. Боялись только дыма и перешептывались, что и послужило нам с Митькой хорошим подспорьем для того, чтоб перепрятать мумию.

Когда позже случился взрыв, мне было жаль Митьку, я искренне хотел оказать ему ответную услугу в обмен на то, что он помог мне сберечь хотя бы отчасти то ритуальное захоронение. И уж точно не подумал, что ему удастся выжить при обвале. Митька теперь, совсем как истинный кочевник, курил костяную трубку и говорил уже изрядно огрубевшим и постаревшим голосом: «Я очнулся с другой стороны, ни отметок знакомых, ни следов нашего лагеря. Выхожу из пещеры, а места-то чужие! Рядом костер кто-то развел. И сани стоят девки той. И никого».

Я слушал его как завороженный, даже забыв стенографировать. «Как я зимовал, вам лучше не знать. Находил какие-то места. Вмерзшие в снег останки оленей и птицу. Снилось мне – там копай, и я копал. Откуда только чуйка такая, – разводил руками Митька. – Бывало, проснусь и не помню, как до этого места дошел. Зарубки на палке, смотрю, прибавились». Я спросил его, сколько же он так скитался, и Митька горько усмехнулся. Рассказал, что по весне нашли его полярники, направили в райцентр при тогда еще молодом городе, только отстроенном Норильске. А дальше… Госпиталь, доктора, обследования. Вышел со справкой через пару годков. Буйный он, говорили, сделался: «Обкололи всего, электричеством лечили, пока буйствовать и на чужом языке кричать не перестал. А потом – война. Первая контузия, взрыв, и все по новой. На сей раз я, Пал Анатолич, наученный был и сбежал от них. В тайге не найдут, пока сам не захочешь. Тут я чукчей этих и встретил. Нганасанов ваших. Говорят мне, внутри меня божество живет. Как от них ни уйду, оно теперь меня само к ним возвращает. Вот я и подумал, а зачем уходить-то. Здесь меня за своего считают, а на воле я кто? Безумец буду и дезертир. Так и живу среди чукчев. Жены только не заимел, все контузия моя виновата, да и не принято у них кровь смешивать».

Я бы не поверил ни единому его слову, если бы не вспомнил одеяния той шаманки, непохожие на другие, но подобные тем, в какие был одет теперь Митька. Даже кружку с остывшим кофеем опрокинул прямо на деревянный пол, всплеснув руками от возбуждения. «Так это же, получается, тебя за шамана принимают?» – спросил я его. Он склонился ко мне и с твердым, не свойственным тому человеку, каким я его запомнил, взглядом, потребовав назвать причину моего приезда. «В таком возрасте, Пал Анатолич, уже не в палатках прозябают, а в кабинетах сидят». Тут я ему и признался, что пишу новую книгу. Все мои исследования указывали на то, что помимо пяти известных родов нганасан существовал еще один, но подтверждения этому я находил лишь косвенные, словно народ ня тщательно скрывал это и изымал из языка и культуры всяческие упоминания об этом роде. «Хочу разгадать тайну черной птицы с оленьими рогами», – наконец сказал я. Митька закурил, морщины на его лбу залегли еще глубже. Пока он молчал, я кратко пересказывал свои познания в мифологии древних аборигенов Сибири, об их вере в то, что мир сотворила птица, вытащившая сушу из воды, о связи этих легенд с тюркскими, египетскими мифами и даже персидской птицей Рух. Митька слушал меня, кивая, но словно и так все уже давно знал. «Поклянитесь, Пал Анатолич, что никому не расскажете, – попросил он, и я с воодушевлением закивал, готовясь ловить каждое слово, когда Митька произнес: – Я и есть теперь та шаманка».

Он показал повязку на плече, пояснив, что носит ее, когда он «ня», то есть человек, и не носит – когда он «нгуо». Так Барбэ решил с его второй душой, что живет внутри и иногда «просыпается». Откуда же в Митьке взялась эта душа, он тоже пояснил виновато: «Времена такие были, Пал Анатолич, сами понимаете. Я же первый пролез тогда к захоронению, у девки мертвой под ладонями сверточек и приметил. И так и эдак его вытащить пытался, чтоб мумию не повредить. А как дотронулся до самого камня, что-то со мной случилось – контузия не контузия, да только разве скажешь кому о таком! Еще, чего доброго, вы б меня тово! А меня ж нужда заставила, да только камень я как потрогал, как испугался, так и отбил он у меня всякое желание наживы».

Потом Митька поведал мне загадочную историю черного шамана и его идола-куойка, пожиравшего не олений жир, а то, отчего внутри у меня все похолодело. Я и прежде находил свидетельства того, что легенда о черном шамане – не домыслы исследователей, а действительно утерянная часть истории народа ня. Теперь, лишний раз в этом убедившись, я понял, что если и смогу когда-нибудь дописать свою книгу, то свет она не увидит точно. Допустить, что на полках библиотек вместо исследования исчезнувшего клана появится история о полоумном горняке, считавшем себя реинкарнацией древней шаманки, было невозможно.

Вечером Митьку пришла искать жена Барбэ – небо уже затянуло так, что не видно звезд, а старый шаман все не выходил из чума. Я проверил сводки: голос диктора сообщал, что надвигается шторм. Барбэ послал жену просить помощи нгуо, защитницы, и Митька нехотя поднялся. Снял повязку, взял тот самый бубен с оленем-птицей и двинулся за бабкой в ритуальный чум. Я, не теряя времени, бросился записать все, что услышал от него, – и стенографировал, пока не сомкнулись от тяжести веки. И хотя ветер завывал до самой ночи, буря так и не пришла, и спал я как младенец, наслушавшийся сказок. Жаждал поскорее расспросить Митьку еще, но утром вышел на опустевшее стойбище, где остался только выданный мне балок и маленький, наскоро собранный чум Енко.

«Бури нет. Ушли до Волочанки, – сказал ненец, улыбаясь. – Праздник там будет». Я прождал в Усть-Аваме вместе с брошенными метеорологами других проводников и в итоге, узнав, что аргиш ушел из Волочанки тоже, вернулся в Норильск, а оттуда поехал домой, к внуку. От Митьки вестей я больше не получал. И все же, возможно, однажды я смогу открыть миру эту историю, если тот будет готов ее принять.

Бей первым

Когда жизнь превратилась в выживание, сказать теперь было сложно: возможно, с того момента, как Хром познакомился лично с Сократовичем, а может, с того, как мутный тип, заикаясь, попросил сигаретку у подъезда. Думал он об этом не впервые, но только сейчас будто смирился окончательно – стоя в аэропорту и глядя на светящиеся строчки с номерами рейсов. Товарищи полицейские, встретив их у стоек, уже благополучно рассосались, но взгляд у Шизы был еще такой, будто он готов драться до последнего, лишь бы не попасть в отделение «за просто так». По его мнению, товарищи полицейские, если уж желали пообщаться, то должны хотя бы приложить усилие – он «не бич и не чушка наркоманская», чтоб его так просто скрутили. Все это Шиза пояснил сразу, как только они с Хромом прошли все досмотры и остались в зале ожидания вдвоем.

– Н-не люблю я м-м-ментов, – сказал он, подытоживая разговор, и Хром ответил:

– Мало кто любит.

Думал он при этом не о тех мужиках, что наконец отвалили, а о Дядьке, по просьбе которого те тут и нарисовались. Билет на самолет Хром купил утром со своей карты, потому что варианта другого и не было: Шиза, который все оплачивал до этого момента, не мог продолжать быть богатым буратино по той простой причине, что бабки, даже большие, имели свойство заканчиваться. Новых поступлений пока не планировалось, поскольку на заказы в мастерской Шиза, очевидно, забил огромный болтище – контролировать процессы в такой ситуации нереально, и он повесил все на старшего слесаря, пообещав тому двойной оклад за допы, а перелет в аэропорт Алыкель стоил не то чтобы доступно. Оттуда нужно было потом еще и чесать до самого поселка нганасанов, упомянутого в дневнике, поэтому денег хватало только на два билета в принципе, а кроме этого, Шиза оставил заначку на расходы, за которыми планировал из аэропорта зарулить в Дудинку. Под расходами, само собой, как понял Хром, тот подразумевал что-то материально-оборонительное, благо охотничьих магазинов в городке было несколько. И после короткого спора, кто башляет и как им добираться обратно, Шиза все-таки купил один билет. Хром же, которого вообще наличие слова «обратно» в планах хоть и бодрило, но не успокаивало, оплатил себе дорогу сам, правда, пришлось дотащиться до банкомата и распечатать одноразовых кодов, а заодно и прикупить самую простую звонилку, оформленную на Винни. Саму же девчонку с Бабаем и Яриком оставили, несмотря на протесты, у внука этнографа – и Павел Павлович сразу заметно повеселел. То ли рад был гостям, то ли их наличию при вероятности появления других, еще менее желанных визитеров. Зато вот Дядька, про которого Хром уже и не вспоминал, напомнил о себе сам, когда улыбчивая «Айгуль», с красивым фирменным бейджем, внесла их в список пассажиров.

Но преградившее дальнейший путь у стойки регистрации должностное лицо при исполнении, опухшее и недовольное – видать, приехало намного раньше и пасло их, когда появятся, – обратилось сразу к Хрому:

– Хромов Василий Олегович?

– Так точно, – произнес тот без запинки, хотя Шиза успел толкнуть его локтем.

– Ждите, – булькнуло должностное лицо, набирая номер на телефоне, хотя Хром готовился услышать «пройдемте». Еще два таких же лица переминались с ноги на ногу неподалеку, готовые в любой момент скручивать кого надо и тащить в свой отдел. Наконец Хрому протянули телефон, но он уже и так знал, кого там услышит, поэтому сказал:

– День добрый, дядь, чего не празднуется, не отмечается в выходные?

– Да вот, работа не кончается. Ты же знаешь, свои же и подкидывают, – ответил Дядька, прихлебывая что-то из кружки. – Билеты приобретаем в Норильск, на рейс регистрируемся, да, Вась? В гости собрался? К кому?

– Девушку себе завел. Жениться хочу.

Шиза сбоку что-то недовольно пробубнил.

– Ну-ну, – хмыкнул в трубе Дядька. – Адресочек девушки не скажешь? На свадьбу приеду.

– А мы тихо-мирно, без торжеств.

– Вась, давай мы тоже тихо-мирно – ты мне адресок, а я говорю ребятам, чтоб чесали в отделение дальше чаи гонять. А то будет некрасиво, ни нашим, ни вашим – и вы никуда не полетите, и я в пролете.

– Дудинка, Усть-Авам, а куда там дальше, пока не знаю, – сказал Хром со вздохом и жестом осадил Шизу, который набычился и нервно дернул уголком рта. – Сколько нам скинешь? Туда только лететь полдня с пересадками.

– Ну я сейчас прямо звонить не буду. Надо еще кофе допить, покурить… Потом мы с мужиками вечером в бар собрались, – крякнул тот, и Хром подрасслабился.

Распрощавшись с Дядькой и дождавшись, когда лица при исполнении покинут зал, а сами они пройдут все контроли и плюхнутся в зале ожидания, он пояснил Шизе, почему пришлось сказать, куда едут:

– Или так, или так, понимаешь? Хрен его знает, чем его так крепко за жопу взяли. Так что Дядьке придется сказать Сократовичу, но к этому времени мы уже все закончим. Или бы мы остались тут.

– Ть-терпила т-ты, В-Вася.

После этого Шизу и понесло в объяснения, насколько сильно он не любит ментов, и было видно, что на самом деле он злится на Хрома, но понимает – по-другому бы и не вышло. Отделались малой кровью. Большая ждала впереди. Именно с таким ощущением Хром и смотрел на строчки табло, задрав голову, и даже не прикидывал, хватит ему денег на обратный билет или нет. Почему-то то, что они вернутся обратно, а после он приедет к себе домой в родную хату, казалось таким далеким, ненастоящим, сказочным, что вообще пока не представлял, как оно будет. Все тело болело – от неудобного советского дивана в доме Павла Павловича, от постоянного напряжения, оттого что было чуть раньше, там, у Сократовича, Хрома тоже совсем не массажировали, вообще-то, кроме Маши ночью, которая на нем и сама во всех смыслах оторвалась, как говорится, будь здоров. Хром уже не помнил, когда спал столько, сколько хотел: его постоянно поднимали и заставляли куда-то бежать, прятаться, сидеть тихо. Эту ночь тоже почти не спал, задремав лишь под утро, хотя надо было, но ему все думалось и думалось, больше всего – о коврике, с которым он был всегда. Еще он гладил шкатулку, а та дребезжала чем-то внутри, будто ворчала на него, но и успокаивала одновременно. Если не вернется, то о буфетике позаботится Винни. А о Винни – Яр. Бабай с Антоном тоже с ним сдружатся. Хорошо, что Хрома дома никто не ждет, значит, и горевать будет некому.

Мыслей дылды Хром не видел, но был уверен, что они сходятся с его мыслями.

– Ой, ля… – выразительно, вкладывая в это все свои ощущения, проговорил Шиза, появляясь рядом с двумя картонным стаканчиками и протягивая один Хрому. – Сраные п-пятьдесят граммов черной жижи ст-т-тоят как б-банка кофе.

– Зачем купил тогда?

– Так г-г-горячий же.

Забирая стакан, Хром коснулся его пальцев – ледяных, как у мертвеца, и вспомнил бледное лицо Шизы из будущего, которое вот-вот станет настоящим. Оглядел его всего с ног до головы, нескладного, взъерошенного, помятого, потому что хоть и спали полдня, но кое-как и все равно не выспались, – до аэропорта подбросил Яр, остальным ехать Шиза запретил, потому что Винни и так уже хлюпала носом на пороге, – и вдруг захотелось сказать дылде что-то такое, что его бы приободрило, что ли. Какое-то универсальное в духе «не ссы, все норм будет», но это звучало бы слишком тупо, поэтому Хром просто похлопал его по плечу и оставил там свою руку, отхлебывая горький кофе. Шиза скривился, то ли от кофе, то ли от этой почти братской нежности, но выдохнул, словно только теперь смог дышать нормально.

В Домодедово долетели молча, каждый в своих мыслях, да еще и потому, что разговаривать было невозможно – в соседнем ряду почти час не успокаивался орущий ребенок. Хром, сидевший ближе к проходу, наконец не выдержал, вспоминая, что дома в вазочке у него лежит маска и беруши, которые бы сейчас так пригодились, наклонился к мамочке громкого дитя и попросил:

– Скажите Азатику, пожалуйста, что дядя в фуражке его не заберет.

– Чё? – скривилась та.

– Вы его напугали, он же даже лететь не так боится.

– Слышь, я ща ментов позову!

Где в самолете она найдет ментов, Хром не успел подумать, потому что заметивший возмущение женщины Шиза вдруг дернул его за рукав и прошипел:

– А-а-атвали от нее, д-добренький т-ты наш Вася.

Хром в ответ лишь молча показал глазами свою тотальную усталость от происходящего, и тогда Шиза протянул ему на ладони наушники в виде затычек.

– А ты?

– А я в д-дурдоме в-вырос. Мне норм, – пожал плечами тот. – М-могу и на с-стройке чилить.

Так они летели до Москвы оставшийся час – дылда лениво пытался играть в какие-то шарики на своем телефоне с раздолбанным почти в хламину экраном, а Хром, закрыв глаза, кемарил под романсы начала прошлого века вперемешку с рэпчиной, но это было лучше, чем крики начинающего рок-вокалиста.

Потом, в трехчасовую пересадку, они успели поужинать фастфудом, удачно подвернувшимся в зале ожидания, и быстро зарегаться на следующий рейс, уже прямо до Норильского аэропорта. Багажа с собой не было, а камень в сумке Шизы никаких вопросов на досмотре не вызвал. Да и сам Шиза вел себя необычно: не быковал, не докапывался, был собран и внимателен, как будто в голове у него заработал автоматизированный алгоритм «вижу цель – иду к цели». Только и оставалось, что расслабиться и чесать за дылдой до самого салона самолета. Поднимаясь на борт, дылда казался таким несуразным в маленьком пространстве, что Хрому всю дорогу с ним было даже почти весело, хотя тому не очень – второй раз уже, залезая на свое место, он бесился с узких кресел и критической нехватки места для своих копыт. Потом бесилово от тесноты перешло в бесилово Хрому на ухо, на пониженных тонах, потому что Хром хотел уступить свое кресло у окна девушке, но дылда встрял и настоял, сверкая вылупленными на бедную девушку глазищами, чтоб все сидели как написано.

– Т-ты в-ва-абще, что ли, конченный, В-Вася? Т-ты б-блюдце взял с собой?! Нет? З-забыл?

– Какое? – буркнул Хром.

– С г-г-голубой этой. К-каемочкой. М – Может, мы и к-камень сразу этому м-мудиле принесем, и меня з-заодно, и Олю?

– Не бубни. Чего проперло-то тебя так? Ну, уступить место хотел. Это преступление, что ли!

– Ш-шаман Кинг ты вроде, а т-такой глупый тоже, – фыркнул дылда. – Закон ж-жизни не знаешь? – Он засучил рукав толстовки вместе с курткой, показывая Хрому предплечье. – Либо т-ты, либо т-тебя.

– А если сначала – меня, а потом – я? – хмыкнул Хром, наблюдая за Шизой, который с него явно раздражался все больше, но зато эти четыре часа им теперь лететь будет веселее.

– А это, В-Васенька, у-уже другое. Н-но я т-тебе все же рекомендую жить по принципу «всегда т-ты и ник-когда – т-тебя».

Хром помолчал немного, размышляя, что не так уж тот и не прав. Хотя шанс нужно давать всем, иначе есть риск превратиться в такого же мудилу, как Сократович, о чем сразу сказал Шизе, но тот лишь фыркнул:

– Это н-не работает, к-когда ты всем не н-нравишься чисто по определению. Т-только лишь п-потому, что ты, сука, д-дышишь. Одно т-твое с-с-существование им уже поперек горла – к-конечно, в таком идеальном мире р-разве есть м-место т-таким, как я? К-как м-мы с тобой. Поэтому, Вася, всегда. Всегда, слышь? – Шиза наклонился к Хрому совсем близко, цедя каждое слово. – В-выключай уже свою а-амебу и всегда б-бей, на хрен, первым.

У Хрома по хребту побежали мурашки, от ледяного тона и в то же время взбудораженного этим разговором дылды его реально зазнобило, словно заглянул в такую бездну, о которой до этого даже не подозревал. Так ли от него все шарахались? Так ли он всегда всем уступал, на подхвате, по доброте душевной, или это привычка? И ведь отец у Хрома тоже, получается, такой, прогибающийся, оказался – лишь бы ноги не вытирали, а взяли под крыло на прикормленные точки, где потеплее нагревать. Хром таким становиться не хотел, и все же чувствовал себя именно таким.

– Что-то у нас пока бить первыми не получается, – горько усмехнулся он, заглядывая Шизе в глаза.

– О-о-о, не п-переживай ты, В-Вася! – заулыбался тот. – Шахтеру я у-уже дал по головке, а к-как этого Шибанова у-увижу, и ему п-прилетит сразу, не заржавеет. Только сначала мы эту херню, – кивнул он вверх на отсеки для ручной клади, – п-поглубже в тундру запихаем.

За окном чернела бесконечность: вылетали они в Норильск уже по темноте и, даже несмотря на разницу во времени, летели не к свету, а в непроглядную полярную ночь. Хром иронию оценил: черный камень возвращается в родные пенаты. Чем ближе они были к месту прибытия, тем более взбудораженным становился Шиза, и Хрому, в отличие от оцепеневшей девушки, сидевшей у прохода, нравился такой энтузиазм, но в глубине души он знал, что все сложится не так, как предвкушает дылда. Из дневников старого этнографа они так и не поняли, где искать следы мужика, к которому прицепилась старая душа шаманки. На всем полуострове Хрому нужно было найти то самое место или тех самых людей, которые смогут дать ответы на все их вопросы, и почему-то он чувствовал, что начинать поиски нужно не из культурных центров и музеев, а из самой забытой и затертой жопы мира с населением в триста человек, до которой им придется добираться на вертолете или снегоходах по снегу и полярной ночи, в метель. И там, в забытых всеми дальних далях, Хрому уж точно придется бить первым. Как именно, он пока не видел, но почему-то знал, что совсем не Сократовича.

Шаман

Что такое полярная ночь, Хром понял, когда через час после приземления и поездки на такси из аэропорта так и не рассвело, а он все зевал, в ожидании всматриваясь в небо сквозь снег. Ощущение складывалось такое, что вот-вот, вот-вот – и все никак. Вдобавок кусачие минус двадцать снаружи делали лицу больно. У дылды на ресницах тоже застыл белый иней, а в глазах – твердое решение «у-у-утепляться». Конечно, после привычных южных широт этот серо-сумеречный край показался настоящей морозилкой.

– Вертушка не полетит, вишь, как начало мести, – сказал водила, паркуясь возле нужного дома с ормагом, адрес которого Хром нашел через телефон дылды, и усмехнулся: – К вечеру, может, распогодится, если нашаманит кто. Снегоход возьмите лучше, зимник уж давно раскатан.

Хром поинтересовался транспортным вопросом как бы невзначай еще в дороге, и мужик весь час до города вещал то об охоте, то о рыбалке, а в конце дал телефон своего знакомого, занимающегося перевозками. Ему в итоге звонил Шиза сразу после того, как затарился теплыми шмотками и вышел покурить, пока Хром выбирал стволы в отделе для самообороны. Лицуха у него была, но осталась за три тысячи километров, и в итоге приобрели пневматы, имевшиеся в наличии. Да и куда им, лишних проблем огребать? Буфет правильно решил, что все заныкал, – в этом Хром убеждался все сильнее, несмотря на то, что на стреле с Шахтером несладко пришлось всем. Но кто знает, как бы повернулось, будь у Шизы в руках тогда пушка, а не бита. И теперь Хром решил лишь подстраховаться, мало ли, кого или что они встретят в богами забытом месте. На оружие особых надежд не питал, но, как говорится, береженого хтонь бережет. Тот же водила посоветовал прикупить специальные варежки-верхонки, чтобы в дороге руки в перчатках не мерзли, а еще захватить с собой в поселок пару-тройку пузырей водки, что для местных такая же валюта, как и деньги, или даже лучше. «Водка у них там дорогая, так что лишняя бутылка пригодится», – заверил мужик, и у Хрома в голове что-то будто щелкнуло. Точно пригодится. Он, конечно, быстро пожалел, что оставил шкатулку в Татарии, сейчас бы уломал своего барабашку на что угодно из меню «подай-принеси», ведь для дела надо. Но так целее останутся все, а буфетик пускай побудет за старшего, в то время как взрослые решают свои вопросики.

После промтоваров заглянули в продуктовый, где Шиза, пока Хром прикладывал хрен к носу в отделе со спиртным, знатно охренел от цен на огурцы и еще долго матерился, отойдя от кассы. «Очкует, вот и нервничает», – подумалось Хрому. Ему и самому было неуютно в городе сплошь из бетонных коробок и бесконечного снега под ногами, из-за чего все улицы выглядели одинаково, будто растворенные в свете фонарей и непрекращающихся сумерках.

– Как й-йож-жики в т-тумане, – пробубнил Шиза, все еще стуча зубами и натягивая новую теплую шапку пониже на красные уши, когда снова свернул куда-то не туда и уперся в тупик. Хотя везде горели фонари, новогодние гирлянды и вывески, Хрома постоянно клинило, что скоро наступит рассвет, особенно из-за того, что народу по пути попадалось совсем немного. Город будто притаился, втянув головы всех своих жителей в снежный панцирь, когда увидел непрошеных гостей. Именно так здесь ощущалось – неуютно и чуждо. Место встречи с перевозчиком в конце концов нашли благодаря Хрому: пришлось чуть поднапрячь чуйку и идти по «лыжне», которую Шиза видеть не мог.

Срисовав мужика у мощного снегохода с длинной белой мордой, тот вдруг подобрался и нацепил такое выражение на физиономию, словно собирался выдергивать мужику ноги и получать при этом удовольствие. Хром поежился – дылда явно что-то задумал.

– Зд-ды-арова, д-друг! – громче необходимого сказал тот. – Давно жд-дешь?

– Да не, – отмахнулся мужик, бычкуя сижку. С виду обычный, средний и даже дружелюбный на вид. Конечно, за бабки-то. – Не «Трэкол» у меня, холодновато будет, зато дешевле. Ну, кто едет?

– М-м-мы двое, – шмыгнул носом Шиза.

– В смысле? Пассажирское у меня одно, – не вкурил мужик, начав хмуриться, но, когда в карман ему присунули два «Хабаровска» вместо одного, слегка расслабился. Теперь стало понятно, на что рассчитывал Шиза.

– В-вернемся, еще столько же б-будет.

– Так вы ж не местные, – буркнул наблюдательный хозяин снегохода, который Хром незаметно потрогал, пока Шиза отвлекал внимание, выдумывая не существующие в своей жизни экстремальные хобби в качестве оправданий для покатушек. Хотя, возможно, и вполне существующие – Хром мало что знал о досуге дылды, кроме очевидной любви помахать кулаками. Потенциальный проводник тоже в истории Шизы не верил, возражая. – Да вы потеряетесь, еще и сани мне на хрен угробите! А я за них кредит не отдал.

При этом купюры возвращать он не торопился. Видимо, как Хром понял, хотел поторговаться или в залог что-то посущественнее заиметь. Мужик как мужик, с обычными проблемами и эмоциями, даже зацепиться не за что, да еще чтобы быстро… Хром стал делать медленные глубокие вдохи и выдохи, вслушиваясь, всматриваясь, пока ледяной воздух не наполнил грудь, и он не уловил фантомное жужжание двигателя. Вот снегоход заваливается, подминая под себя ногу не успевшего сгруппироваться водителя, тот больно бьется боком о твердый раскатанный снег, дышит с трудом, но двигается не переставая, чтобы как можно быстрее выползти из-под взбрыкнувшего железного коня.

– Ты его там не найдешь, – сказал Хром, мысленно отгородившись от видения. – Ты его даже не терял.

– О! Ш-шаман Кинг, – хохотнул Шиза. – Ты о чем?

– Да вот, – Хром сделал табло посерьезнее, – наш товарищ со своим белым другом снег не поделил и грешит теперь, что колечко обручальное посеял при аварии.

Мужик тут же повернулся к Хрому, под одобрительное «етить-колотить» дылды:

– Откуда?..

– От верблюда. У супруги спроси. Сама на тебя гонит, что посеял, а ты спроси-спроси, сколько ей за него дали в ломбарде.

– Золотое? – вклинился дылда, видимо, поняв, что к чему. – Ну, п-пару косарей, м-может. По-любому же н-нагрели. Но на д-д-дозу хватит.

– Да вы гоните! – взревел мужик. – Какая доза, вы что, у нас кредиты, дети, работы столько…

– …Что хоть вешайся, – закончил за него Хром.

Мужик замолчал в нерешительности, не спеша ни отказываться, ни соглашаться, и Шиза пихнул ему еще один хрустящий голубенький «Владивосток», а Хром добавил, вложив в слова всю свою силу убеждения:

– Слушай, нам очень надо в ту деревню. А тебе туда не надо.

– Ц-циферки з-закрепим?

Быстро разобравшись, как управлять, через двадцать минут Шиза уже гнал по белому полю в черноту. Огни Дудинки остались вдалеке вместе с грустным мужиком, которому тот пообещал вернуть санки в целости-сохранности, как дорогую дочурку, а Хром – что по возвращении обязательно пояснит за жену и сына, которого та покрывала. Правда, если выживет, хмыкнул он своим мыслям, чувствуя задом, как снегоход подлетает на очередном сугробе – из движка дылда теперь выжимал по полной, как только кончились улицы с вялыми пэпсами, вынужденными работать в праздники, и началась настоящая тундра. Почти край света, как казалось Хрому, настолько далеко из родных мест еще не выбиравшемуся. За грохочущим снегоходом болтался багаж с канистрами топлива и сумками, крепко привязанными к прицепу, но Хром все равно пытался следить, чтобы ничего не вывалилось. Как сказал мужик, ехать им было часов пять. Шиза, видимо, решил долететь за три.

– Это то же самое почти, что на моцике, – воодушевленно воскликнул он, забираясь на водительское сиденье.

– Почти, – повторил Хром, не разделяя такого рвения угробиться на большой скорости, хотя поджилки приятно тряслись в предвкушении, – кроме наличия шлемов и трассы с указателями. Куда ехать-то, ты как определишь? По замерзшим трупам?

Шиза одарил его самым скептическим взглядом, какой Хром только у него видел.

– А к-куда – это т-ты мне с-скажешь, Вася!

Может, тогда тебе глаза завяжем? Все равно ж ни хера не видно, – хотелось добавить, но Хром прикусил язык. А то б дылда ведь завязал.

– Ты точно ему назад санки пригонишь? – спросил Хром вместо этого, и тот махнул рукой:

– Ч-чужого мне не н-надо.

Потом ехали долго, бесконечно. Ноги уже успели примерзнуть так, что, казалось, они больше не разогнутся. В лицо, правда, херачило не сильно – загораживала спина дылды, перед которым была широкая ветрозащита, но уши у Хрома все равно закладывало от свиста ветра и рева двигателя. Иногда Хром наклонялся вперед и командовал взять правее, потому что лыжи у дылды почему-то все время вело налево. Скоро впереди замаячило что-то большое, не внушающее доверия, и Хром сказал ехать по дуге. По левое плечо он теперь чувствовал заледеневшую воду. Потом «дорога», если это можно было так назвать, пошла в гору. Один раз они останавливались, чтобы покурить и отлить, и еще один – чтобы дозаправиться.

– Вроде верно едем, – вздохнул Хром, на одной из таких остановок озираясь вокруг и не находя, за что зацепиться глазу. Фары снегохода вычерчивали дорогу ровно перед собой, а вокруг все стало таким огромным и бесконечным, будто в мире действительно случился апокалипсис, и выжили только самые отбитые его представители. Или, может, бежали, потому что сами его и устроили.

– Ч-чё задумался? – хлопнул его по плечу Шиза. В руке он держал полусдохший телефон, показывающий, что ехать оставалось около часа, если с той же скоростью. – Д-дорогу не в-видишь? Т-ты только не м-молчи, а то я тебя п-потеряю на б-белом.

Хром устало глянул на дылду, ожидая увидеть привычную лыбу, но лицо у того, подсвеченное тусклым экраном мобилы, было серьезнее некуда, настолько, насколько бывают они у тех, кого не поймешь, – вот пошутил он сейчас или нет.

– Ну я ж тебе не собака. А если не вижу? – так же жестко ответил Хром. – Может, свернули уже давно не туда и обратно теперь на вертолете полетим. Где-нибудь в апреле.

– Не с-свисти, Вася! – махнул рукой Шиза. – Лучше скажи, чем п-потом займешься. Я вот, мож, в Турцию. Ковер т-тебе новый п-прикуплю.

– Зачем, – фыркнул Хром. – Лучше Оле собаку возьми кудрявую, она давно хотела.

Шиза скривил понимающую мину, означавшую «респект и уважуху», а Хром в ответ усмехнулся: с трудом представлялось, что дылда будет ходить с плюшевой собачкой под мышкой.

– А ты чё, к-куда п-потом?

На это он молча пожал плечами: силы, что бросил на нащупывание маршрута, сосались из него будь здоров, и рот лишний раз шевелить языком ленился. К тому же его до сих пор не отпустило странное, не совсем понятное в своей адекватности поведение дылды, который не только, послушав его, согласился лететь за тысячи километров на другой конец страны, так еще и сам первый придумал, доверившись одной лишь чуйке, двинуть туда, куда нога человека ступала, дай боже, один раз. И, найдя в себе моральные силы, все же спросил:

– А если сдохнем, на меня все свалишь?

– Была б тема сдохнуть, т-ты б давно сказал.

– Знаешь, – вздохнул Хром, – вот есть у меня подруга Галина. Сто лет в нашем кругляке на кассе торчит. Вот ее я вижу абсолютно точно. А в другой раз прилетит – не прилетит, никогда заранее не знаешь. А ты так запросто мне пове…

– Все, н-не нуди, – перебил Шиза. – Запускай с-свой навигатор.

Щелкнул пальцами, отправляя окурок в полет, перекинул ногу через сиденье и похлопал рукой в огромной варежке по пассажирскому, мол, двигай булками, Вася. Предавать такое доверие Хрому было больно, особенно когда ничего не просят взамен. Хорошо, что шум от гусениц и движка снегохода заглушал даже собственные мысли.

Наконец вдалеке показались едва различимые цветные точки, которые вскоре сложились в подсвеченную по периметру вертолетную площадку и маленькие скромные квадратики окон деревни за ней. Мобила показывала начало пятого, но по погоде тяжело было сказать, утра или вечера. Когда Шиза заглушил мотор возле огромного новенького здания с сочной зеленой крышей, которое на фоне окружавшей его разрухи смотрелось как нечто из космоса, Хром понял две вещи: во-первых, игравшие возле здания дети как бы намекали, что день еще не кончился, и во-вторых, он абсолютно не знал, куда двигать дальше.

Ожидалось, что здесь, как в дневнике этнографа, будут стоять конусы национальных жилищ, но вокруг были лишь кривые домики из бетона и кусков металла, сплошь увешанные спутниковыми тарелками, грязные лохматые собаки и черневший из-под снега под ногами уголь. Вместо освещения почти во всем поселке, кроме центра, горели железные бочки, на некоторых еще читалось полустертое «рникель». Шиза достал телефон:

– Л-л-ловит! – и закопался в него, читая какие-то сообщения и косясь на Хрома. – Н-надеюсь, они п-по-русски понимают?

Вокруг снегохода понемногу стали собираться люди.

– Вы откуда? Зачем приехали? – спросила одна из женщин, и Хром ответил, стараясь выглядеть не пугающе:

– Из Дудинки. Мы про шаманов узнать…

– Нету тут шаманов! Нету больше, – гаркнул подозрительный мужик. Хрому они все казались подозрительными, но угрозы он не чувствовал – просто чужаки, судя по всему, здесь были очень заметные, особенно зимой.

– А магазин есть? – спросил Хром. Дети сразу же загалдели, указывая руками вперед. Шиза завел не успевший еще остыть снегоход и докатился до небольшого, похожего на все остальные обычного дома, с ярко-желтым сайдингом, обрамлявшим предбанник. Ну точно магазин.

Пока катились, Шиза передал новости от Дипломата – тот настрочил ему с нового номера. То, что это был Дип, у Шизы сомнений не вызвало, видимо, писал он понятными только коням фразочками, пару из которых Хром тоже успел уже выучить. И, судя по общему настроению, с Дипом все было хорошо. Или хотя бы Шиза так думал. Хром решил перетереть за детали позже, потому что сначала им нужно было найти, где приткнуться. Вдобавок жрать хотелось как не в себя.

Магазин в деревне – словно местный бар, там все обо всех знают, и Хром не прогадал. Даже холодильник здесь жужжал почти знакомо, а за кассой стояла почти такая же, как в его родном квартале, «Галя» местного розлива, которая, завидев новые лица, вовсю заулыбалась.

– Зд-дра-а-асте, – в ответную залыбился Шиза.

– Нам нужен шаман, – кивнул Хром.

– Опоздали вы, ребятки! – хохотнула женщина, показывая рукой на полупустые полки. – Так они еще вчера кончились! Новых к весне завезут.

Показалось, что дылда сейчас вытащит травмат и начнет общаться в привычной манере, но тот вдруг достал камень и шлепнул его прямо на стол, цедя:

– Н-нам. Нужен. Ш-ш-ш…

– Поняла я, убери! – Женщина отшатнулась, как мертвеца увидела.

За две банки купленной у нее же кукурузы она подсказала им дом, в котором жила дочь последнего, кого здесь считали за шамана. Шиза заворчал, мол, опять им со стариками общаться, но, когда вышли, уже напевал себе что-то под нос и как ни в чем не бывало шугал любопытных детей от снегохода. Сумки вроде бы никто не трогал, да и не выглядели местные так, что вот-вот набросятся на незваных гостей. Наоборот, Хрому все больше казалось, что их тут давно ждали. Даже легкий привкус угля на зубах скрипел почти уже привычно. Но вот это странное чувство привычности на подкорках как раз и напрягало больше всего.

– Чё м-мы ей лечить б-будем? – тормознувшись у порога низенького дома, поинтересовался дылда.

– Как чё – правду.

– Д-думаешь, не п-пошлет?

– Посмотрим.

Хром постучал в дверь, но завозились с той стороны только с третьей попытки.

– Боря, ты?

– Нет, Нина Барбэевна, мы к вам по делу.

Хром выразительно посмотрел на Шизу – ее сын Боря замерз в снегу пьяный еще в прошлом году. Наконец дверь открыла крошечная бабуля, даже меньше баб Фроси, но не сгорбленная, а скорее как тень. По ее белым глазам Хром понял, что если она их и видит, то очень слабо. Камень вряд ли увидит, а трогать его никто не даст.

– Я Василий, а это Максим, – сказал Хром. – Мы из… издалека мы.

– Знаю, – покачала головой старушка. Позади нее виднелась такая же маленькая, как она сама, комнатушка, уставленная хламом, в котором, в общем-то, угадывался некий порядок.

В двух словах Хром объяснил все как есть: про идола-куойка, который нужно остановить, про нехороших людей и старую историю с геологами, нашедшими этот камень в Бырранге.

– Вернуть его надоть в страну мертвых, – сказала та.

– И к-как? К-как хоббитам, в г-г-гору эту тащиться? – подал голос Шиза, до этого молча перетаскивавший багаж внутрь дома. Нина Барбэевна вдруг сощурилась на него подслеповато, шамкая беззубым ртом, и тогда он сказал: – Это я, как п-по-вашему, этот… – он пощелкал пальцами, зачем-то взглядом ища подсказки на лице Хрома, – ня-нгуо.

– Нам шаман нужен.

Бабка вдруг захохотала – долго, заливисто, так, что скрипучий голос заполнил все помещение ее комнатки. Потом произнесла уже без улыбки:

– Приехали в тундру сами себя искать, сами себя потеряли! Вот отец мой был сильный шаман, я ему совсем не ровня, но чувствую кое-что. Ты вот, – показала она пальцем на Хрома, – ты сильный, да тебя учить некому было. А ты, – повернулась она теперь к Шизе, – скажи мне имя своего нгуо, тогда помогу вам.

Шиза, не вдупляя, почесал репу под шапкой:

– Т-так Оля же.

– Неправильно! Оля ваша не шаманка, Оля не видит, – бабка ткнула пальцем себе в лоб. – Ей боги ничего не давали, нечего и забирать будет. Другую нгуо надо звать.

– Которая жила в Митьке? – догадался Хром.

– В Митьке, да, в Митьке. Жалко его, хороший был, помер давно, ничего не оставил, ни сына, ни дочери. Оленей ездовых оставил мужу моему, да только сын потом все стадо браконьерам пропил. Вот мы Олю из вот этого выгоним, вместо нее другую позовем. Она вам поможет.

Хром посмотрел на побледневшего Шизу, до которого эти слова доходили с небольшой задержкой, а когда наконец дошли, тот схватился за снятую уже было куртку и резко сорвался наружу, упрямо громыхнув дерматиновой дверью.

Камень

– Какого х-х-хрена! Мы так не д-договаривались! Что за подстава, н-нах?

Когда Хром догнал дылду, тот успел свалить чуть ли не к самому концу улицы в пять домов. Два шага влево, два вправо – и уже окраина. Отойдешь еще дальше, и никто тебя искать не будет.

– Мы никак не договаривались, – сказал Хром, приближаясь.

– В смысле – в-выгоним Олю? У бабки т-там труха в б-бы-ашке или что? – почти кричал Шиза. Хром попытался взять его за рукав, но тот вырвался и двинулся обратно к оставленному снегоходу. – Надо д-другую искать шам-манку, эта стукнутая в к-край…

– Нету других, сам знаешь. Надо эту слушать.

– И Олю в-выгнать? Да п-пошли вы все! Сам с-сиди с этой ведьмой, а я п-п-поеду еще па-а-аспрашиваю у местных, д-должен же еще кто-то быть. Может, в ту-тундре, оленей п-пасет.

Шиза дошагал до снегохода и уж было потянулся за ключами, но Хром, подобравшись сбоку, отработанным движением ладонью снизу вверх резко их выбил и уронил под ноги.

– Н-нарыва-а-аешься, Вася, – медленно и с угрозой в голосе проговорил Шиза.

– Не дури. – Хром, взяв его за плечи, стоял близко, почти лбом ко лбу, и говорил медленно, чтобы до него точно дошел смысл каждого слова. – Бабка одна, нет другой, нету, понимаешь? Она одна знает, как помочь. И ты знаешь, что выбора нет – как скажет, так и сделаем.

– Если она д-даст т-топор и скажет – мать свою за-а-аруби, ты зарубишь?

– Но если так вопрос встал – то спросим у самой Оли. Это только ее выбор, а не твой.

– Хер с-соси. – Шиза сделал шаг вперед и толкнул его в грудь, отчего Хрому пришлось попятиться. – Оля в Гы-гагарина верит и счастье д-для всех. Что она с-скажет, п-прикинуть можешь? Я м-могу. Она в друг-г-гом мире жила. Она не та-та-такая, как все. Особенная. П-поэтому – хер соси, Вася.

– Оля давно умерла.

Шиза ткнул себе пальцем в дутую куртку так сильно, что, кажется, мог проделать в груди дыру.

– Ни х-хера! Живая она!

– Что мне, драться с тобой? – обреченно вздохнул Хром, и тот оскалился:

– П-пробовал уже. Снега не н-нажрался в тот раз, Вась-ся, еще хочешь?

Хром не стал объяснять, что в прошлый раз его перед валянием в снегу предварительно отметелили и боевой настрой был так себе. И тогда ему бороться было не за что, кроме как за свою жизнь, которая по сравнению со всем, что произошло после, теперь казалась до смешного бессодержательной. По сути, если бы его тогда грохнули, ничего бы не поменялось. На похороны бы пришло человек пять самых близких, Богдан с работы, Дядька да родня. А сейчас было за что бороться и за кого подыхать, и если он помрет сегодня, то не за просто так, не за чью-то отдельную шкуру и не за бабло. Интересно, что бы отец сказал, если бы видел это все? У Хрома ведь, в отличие от него, сделка с совестью только такая – ведь было бы несправедливо лишать человека права выбора, пусть даже очевидного варианта. Иначе что же это за жизнь такая, в которой ты даже выбрать ничего не можешь.

Шиза согнулся пополам легко, как кукла на шарнирах, закашлялся, но крутанулся и вмазал кулаком прямо ниже пояса.

– Нечестно так, козлина… Не по-мужски… – Хром тоже сложился, а Шиза прохрипел прямо в ухо:

– Так т-ты и сам бьешь как д-девчонка.

Хром упал на колени, мгновенно промокавшие от растоптанного снега, и это ощущение почему-то взбесило даже больше удара по яйцам. Резко выдохнув, он вскинул обе руки и взялся за воротник дылды, перекинул его через себя и сел сверху, вдавливая лицом в снег.

– Кто теперь снег жрет, а? Кто?!

Шиза барахтался, рычал, но Хром тянул заломленную руку все выше, пока рычание не стало совсем жутким. Тогда Хром уперся коленом между лопаток, и придерживая дылду, потянулся к пряжке ремня. Шиза, услышав этот звук, истерично хрюкнул от смеха.

– В последний раз по-хорошему прошу, – произнес Хром, но получил лишь крепкий мат в ответ и подозрение, что Шиза все же вырвется, если медлить дальше, поэтому шустро обмотал его запястья ремнем и стянул до побелевших пальцев.

– Больно! – заорал тот, выворачивая руки под невозможным углом. – Я ть-тебя угандошу, Вася, пусти, блин, пусти!

Последнее прозвучало так, что по сердцу резануло – это была не угроза, а вой зверя в капкане, но Хром, мысленно задвигая жалость подальше, все равно достал его телефон и кое-как вбил буквы в строку поиска. Пальцы от холода почти не чувствовались. Когда из динамика полилась скрипящая, как фарфор в дореволюционном сервизе, мелодия, Шиза странно всхлипнул, точно захлебывался.

– Одинокая глупая деточка, – повторил за Вертинским Хром, поднимая его на ноги и стараясь не замечать при этом красные, влажные глаза. – Извини, братан. Но так надо.

Шиза дернулся отчаянно, в последний раз, но Хром этого ждал и на подсечке приложил его головой о топливный бак. Тот сразу начал оседать на снег, но Хром снова поднял его и прислонил к снегоходу, сунув под нос кусок цветочного туалетного мыла, одолженного у бабки. Вертинский пел про бульвары Москвы и сиреневый трупик, из домов повылезали местные старики и наблюдали на расстоянии за всем происходящим с любопытством аборигенов, у которых из развлечений только охота да три канала по ящику. Хром смотрел на белое-белое лицо и посиневшие губы дылды, и внутри него что-то тоже понемногу затухало, переставало биться и замерзало. Песня кончилась, тишина стала слишком тягостной.

– Оля? – Хром аккуратно потряс почти безжизненное тело. – Оля, просыпайся. Ты нам нужна.

– Опять руки… – пробубнил дылда более высоким голосом, и Хрома отпустило. – Что… Почему так холодно? Почему так больно!

– Погоди, сейчас.

Ремень поддался не с первой попытки, и Оля, успев открыть глаза, осматривалась с ужасом и недоумением. Когда ее удалось освободить, Хром помог ей дойти до чурбана под окнами старухи – вряд ли на нем кололи дрова, когда повсюду чернел из-под снега уголь, скорее всего, в теплое время года он использовался в качестве табуретки для посиделок. Перед этим Хром спрятал ключи от снегохода в карман и активными взмахами рук, как фокусник, разогнал зрителей. Немного придя в себя и остыв, рассказал Оле все с того самого момента, когда виделся с ней в последний раз, потому как был не в курсе, что именно она могла знать через Шизу, а что нет. Оля сначала моргала, вслушиваясь внимательно, потом ее лицо словно окаменело, и она уставилась в пустоту перед собой.

– На Максима это похоже, – все-таки хмыкнула она, выслушав до конца историю про то, как они добрались. – Он всегда все решает сам. Спасибо тебе, Василий, что позволил мне самой поучаствовать. Дай сигаретку. Есть?

Он достал пачку и зажигалку. По тому, как Оля глубоко затянулась и прикрыла глаза, стало понятно, что для себя она уже точно решила – это последняя сигарета. Хром сжал челюсти и отвернулся.

– Ты точно уверена?

Смотреть на Олю и хотелось, и жглось внезапной резью в глазах.

– Так-то, в общем-то, я ни о чем не жалею, – произнесла она. – У меня была прекрасная жизнь благодаря Максиму. Настоящая семья, я увидела своими глазами какое оно, это будущее. Не то, что мы все ждали, но… Это было здорово. Попрощаться бы лично… О, а вот и они!

Еще не взглянув на телефон, она, видать, уже как-то просекла, что звонят свои, поэтому нажала на ответ сразу. Голос Винни, приглушенный непонятной возней и топотом, прорвался по громкой связи сквозь тысячи километров:

– Вы там живые, эй? Ма-акс!

– Это Оля, – предупредил Хром. – Живые. Пока что.

– Это зашибись, потому что к вам летит мудила на голубом вертолете! Сократович к вам летит, быстрее там решайте все и возвращайтесь! А у нас Шахтер! Я его добила, добила его… – только сейчас стало ясно, что Винни не просто громко говорит, у нее практически истерика. – Я его Рудольфом убила! Банкой швырнула в него!

– Рудольф пересажен в другую емкость, алла бирса! – встрял откуда-то издалека внук этнографа. – Считай, жить будет.

– Шахтер живой! Не прикончила, – подсказал Бабай на заднем фоне, когда кто-то застонал, что-то затрещало, и шума прибавилось. – Лежи, тварина, или я тебе сейчас башку точно проломлю!

На лице Шизы появилась та самая – Олина улыбка.

– Я вас так люблю.

– И мы… тебя, – проговорила Винни пораженно и вскинулась: – Слышь, Белоснежка, что за фигня?

– Нормально все, – ответил Хром. – Нам идти надо.

Сбросив звонок, он выключил телефон полностью. Глянул на Олю, но она лишь покачала головой:

– Не могу пока. Разревусь и буду как кисейная барышня, какой тогда с меня прок? Потом… оставлю записку.

Хром кивнул.

Бабка сказала, что духи не ходят в дома, где живут люди, надо строить специальный чум, и тогда все взялись за дело: Хром поискал подходящие доски в хозпристройке за жилищем, пока Оля стаскивала во двор старые шкуры и дубленки, которые бабка называла нюками. Тем временем сама Нина Барбэевна любовно щупала шубу своего предка, разложив ее на чурбане, и натирала позвякивающие пластинки и вставки снегом. Процесс шел медленно, потому что руки жутко мерзли и вообще, поди еще найди в этом бардаке у старухи гвозди с молотком. Да и сама она пояснила, хотя Хром пытался ее торопить, что до утра придется чем-то заняться – светлые нгуо ночью не ответят. В процессе стройки к дому то и дело стягивались любопытствующие, их приходилось гнать без всяких расшаркиваний, и только один, особенно настырный, удостоился откупа: доставая из пакета водку, Хром махнул рукой и отдал одну из бутылок ему.

– Если проследишь, чтоб никто нам не мешал, то еще чекушка твоя, – пообещал он, и мужик радостно усвистал охранять покой заказчика.

Свинтив крышку, Хром сам теперь глотал ледяную водку, которая внутрь не лезла и просилась обратно через нос и слезные протоки. Все равно глотал, кашлял, вытирал рот рукавом и опять глотал. Надеялся, что она приглушит тяжесть на груди, но там словно только больше камней становилось. К тому же от бухла на голодный желудок сразу замутило.

– Горькая? – с сочувствием спросила Оля, когда он подошел к импровизированному чуму.

– Не то чтобы.

По сравнению с тем, что было на душе, водка – разбавленная ссанина.

Бабка, склонившись над шубой, разговаривала с ней ласково, как с ластящимся котом. Вспомнив горящие останки в бочке и вонь паленой шерсти, Хром покачнулся и еще раз приложился к горлышку бутылки. Его уже начинало пробирать – показалось, что рядом с бабкой стоит еще кто-то, такой же увешанный побрякушками, весь в шкурах, с бубном, звук которого увяз в голове. Оба они поманили Хрома в дом, и он, как зомбяк, поперся следом.

– На вот, кушай, пей, – сказала Нина Барбэевна, протянув Хрому чашку, из которой клубился пар, и тарелку с ломтиками мяса.

Рот мгновенно наполнился слюной: мясо словно хотело, чтобы его съели. Хром подцепил пальцами один кусок и отправил на язык – мясо растаяло, всосалось сразу в кровь. Ольге тоже предложили, хотя от водки она отказалась, а чай выпила, закусив олениной. Хром смотрел на это лицо, моргая, словно пытался запомнить его, хотя оно все еще было лицом дылды. Но резкие черты постепенно размывались, уступая более мягким и круглым, а его волосы уже казались Хрому совсем светлыми, как со старых фоток, которые он разглядывал в папках у Оли, и в отголосках своих видений.

– Вася? – позвала Оля, трогая его за плечо, словно он уснул. Хотя, возможно, так и было – от водки и травяных чаев вперемешку с оленьим мясом и жиром у Хрома вместе с портретом дылды размылись и все остальные ощущения, а голос Шиз-Ольги звучал будто сквозь толщу снега. – Она спрашивает какое-то имя.

– Шаманское имя, – встряла бабка. – Вот твое имя какое? Мирское не говори, шаманское говори.

Хром уставился в ее затянутые белой пеленой глаза и медленно произнес:

– Хром.

– Вот и у этого, – бабка кивнула на Шиз-Ольгу, – должно быть имя. Когда черный шаман придет, этого он проглотит и даже не подавится. Надо другого, сильного защитника.

– Может, я подойду? В меня шаманку никак не позвать? – предложил Хром.

Бабка смерила его взглядом, каким в детстве собственная глядела на Хрома, когда тот шкодил. Как на дурака посмотрела.

– Куда тебе, в тебе целый аргиш сидит! Чужих, не наших. А если наш темный нгуо уже вцепился в кого особенного, то никак иначе его дух и не победишь. Тело бьет тело, дух бьет дух.

Хром сразу подумал о Сократовиче, которого при одном только на него взгляде уже хотелось послать куда подальше, но внутренняя чуйка будто говорила: он и так оттуда. Видимо, если посылать, то только обратно.

И еще хотелось взвыть, как совсем недавно голосил прижатый к снегу Шиза. Хром снова посмотрел на его лицо, целиком принадлежавшее теперь Оле, отметил все различия между ними, которые успел выучить за это короткое время, проведенное в этой компахе, – она понимающе улыбнулась ему в ответ, достала камень и сказала:

– Шаманка защищает камень от людей и людей от камня. Как будет «камень» по-нганасански?

– Ху-а-лэ, – буркнула бабка. – Вот ведь, так ее и звали!

Ольга кивнула:

– Значит, пора звать снова.

* * *

В чуме пахло травами, горячим деревом и чем-то животным. Дождавшись, пока ночь приблизится к концу, бабка велела задремавшему было Хрому надеть звенящую металлическим хламом дубленку, которая весила будь здоров, накидать сухих веток возле костра и сесть на них, а сама устроилась сбоку на оленьих шкурах. Взяла бубен, провела им над дымом, тянувшимся в отверстие наверху, и затараторила что-то напевное, скрипучее. Хром с такой же сонной Ольгой переглянулись. В нужный момент бабка бросила в костер кусочки оленьего сала и сказала им обоим сделать так же. Потом обошла их, окуривая скруткой из сухих трав, и вернулась обратно бренчать в свой бубен.

– Ты не думай только… – шепнул Хром Оле тихо. – По справедливости-то оно так. Плохо, что жизнь одна.

Оля в ответ улыбнулась и мягко дотронулась до его руки, положив сверху ладонь.

– Ну, тогда мне повезло. У меня две было. А ты, Вася, – она запнулась, сделав строгое лицо, как у училки, что вкупе со смешной челкой дылды и грохочущим на фоне бубном выглядело довольно дико. – Как бы сейчас сказал Максим, свою не просвисти.

Хром усмехнулся. Он был уже в той кондиции, когда любое крепкое слово, сказанное Олей, превращалось в анекдот, вот только у этого анекдота осадочек был горький. Через мгновение рука Оли перестала греть его запястье, и тяжело Хром выдохнул: это действительно единственный способ спасти хотя бы одного из них, как он старательно себя убеждал. Чтобы больше ловить кочующее под ребрами сожаление, он уставился на раскачивающуюся в трансе бабку.

На бубне была нарисована черная птица с оленьими рогами, о которой в своем дневнике как раз и писал этнограф. Все, что привыкшему уже к хтони Хрому до этого казалось выдумкой, с каждой секундой становилось реальнее, но ощущение складывалось такое, словно это он сам падал в параллельную вселенную. В его реальности, с ковром, буфетом и гаданиями, с сосунами и мануалами, такой первобытности места все равно не находилось. А здесь, на краю земли, каждая деталь так натурально вплеталась в реальность, будто Хром ее уже знал такой, но забыл когда-то давно.

– Уа-уа, ялэ-танэ-уа-уа, – слышалось Хрому неразборчивое, среди чего он только иногда выцеплял имя шаманки – «Хуалэ». Камень бабка не трогала, его держала Ольга, а Хрому дали меха, чтоб следить за огнем костра. Правда, глаза у него слипались от монотонного пения и запахов, голова кружилась, и образ бабки двоился, снова разделившись на силуэт старухи и второго неизвестного персонажа, у которого теперь угадывались смутные очертания крыльев за спиной. «Как у ангела», – подумалось вдруг Хрому.

Шиза с Ольгой тоже раздвоились: вот сидит дылда, а совсем рядом сидела она, то сливаясь с ним в одно целое, то разделяясь на два образа, один из которых был слегка более резким, чем другой. Хром посмотрел себе за спину, и на мгновение ему почудилось, что там стоит он сам. Силуэт размытый, нечеткий, такой, каким он его помнил откуда-то совсем из глубокого детства. Каким его всегда хотелось рядом. И позади – еще две тени поменьше, не человеческие и не звериные, – их Хром тоже вспомнил – рисовал когда-то давно в альбоме гуашью. В детстве они казались большими и страшными, на одном шевелились узоры, в другой было страшно лезть за игрушками, и Вася старательно рисовал их яркими цветами на бумаге, чтобы подружиться. «Привет, ковер! Привет, буфет!» – подумал Хром, ощущая, как на него тоже смотрят оттуда.

В палатке вдруг стало очень много места – расстояние до этих теней вмиг увеличилось до взлетной полосы, в ушах загудело почти так же, как при резком скачке давления. Голова и тело стали легкими, воздушными, Хрома будто подбросило вверх, а потом резко ухнуло вниз, как во сне, когда под спиной резко обнаруживается кровать.

– Пойте! – скрипуче протрещала бабка. – Они только пение понимают, пойте им, птицам.

Шиз-Ольга напротив Хрома мерно раскачивалась с черным идолом в руках. Губы ее шептали слова, ладони сжимали черный камень, глаза закатились, и словно изнутри тела тихо запел чужой, как со старых пластинок, голос дылды:

– Утомленное солнце… нежно с морем прощалось…

Показалось, что в чуме резко погас свет, – теперь их наскоро собранный шалашик виделся Хрому маленькой точкой где-то внизу. Вокруг он чувствовал воду и, словно вынырнув из глубины, сделал глубокий вдох, потом зашатался, но не упал – неведомые силы поддержали за плечи и вернули к Шизе и Ольге, хором голосившим слова песен столетней давности.

– Хуалэ. Она пришла, – сказал голос Шизы монотонно и по-русски, а потом вдруг заверещал на непонятном языке. Не понятном мозгу, но Хром словно знал все, о чем просил этот голос, – о наставлениях, защите, помощи.

Хром потянулся туда, к диалогу душ, но ему будто что-то мешало, хотелось отрубить веревки-тормоза, привязавшие его за ноги к корням, и взмыть вверх из болота, крепко державшего на земле за щиколотки. Он схватился за водку, отхлебнул раз, другой и моргнул. Сознание сделало кульбит, чум закружился и перевернулся, приложив Хрома башкой о жесткую, как камень, землю. Петь он не умел, поэтому лежал и тихо повторял имя шаманки, силуэт которой с каждым словом проступал четче, набирая плоть, как густой туман, прямо из воздуха. Ее узкие глаза вдруг блеснули, и рука в ритуальной парке дернулась, указывая пальцем на вход. Рот открылся, но слов Хром так и не услышал, он их почувствовал. Что-то заставило его встать и дошагать туда, просунуть голову в реальный мир и встретиться с перепуганным таким же пьяным, как он, мужиком.

– Вертушка п-прилетела… – пробормотал тот, заикаясь. – Еле успел д-добежать…

– Свали, – буркнул Хром. – И бабку забери, живо!

Он хотел было вытащить ее и впихнуть мужику, но та словно приросла к полу и с места не двигалась. Била в бубен уже из последних сил и только упрямо зыркнула на него пустыми белками глаз, поджав ниточки губ. В чуме было очень много сущностей, и Хром чувствовал, что их вот-вот станет еще больше. Он нащупал за поясом пневмат – смешное, конечно, средство против духов – и одним махом оставил в бутылке меньше половины водки. «Я помогу тебе целиться», – шепнул за спиной знакомый, родной голос. Шатаясь, Хром шагнул в уходящую полярную ночь.

* * *

То ли он сам бежал, то ли несли его – как на санях, со свистом, что только крыши мелькали, земля, небо, непонятно, где кончается одно и начинается другое. Рядом тоже бежали, незримые и неслышимые для других, но он-то их видел и слышал. Удивился только, когда по земле начало бухать, как будто неслось на полной скорости нечто огромное, как слон. А потом почти сразу такое же забухало впереди, и он вылетел на медведя.

Таких в новостях про полярный круг не показывали – он был больше, чем Хром мог себе представить, весь черный, как черт из котла, от него несло падалью и вонючим дымом. Раскрыл пасть, в которой могла бы легко поместиться голова Хрома, и заревел. От этого звука стало больно ушам и в затылке ответно загудело, переползло в переносицу и потекло из носа кровью. Против такого резиновые пульки были – смех один, как сказала бы бабка Хрома, он бы и засмеялся, если бы момент был подходящий. Вместо этого поднял двумя руками пневмат и выстрелил – левый глаз медведя превратился в черную дырку, словно в него пальнули из двустволки. Хром прицелился во второй глаз туши, которая в одном прыжке собиралась разодрать его на части, но добежать не успела: из-за спины вылетело не менее огромное, бурое, и рев поднялся такой, что Хром выронил пневмат, упал на колени и сжал руками голову. В белой каше из снега, сквозь вой ветра, с трудом можно было разобрать что происходит, земля гудела под ногами, когда он отползал подальше от клубка, в которое сплелось черное, бурое, красное. Бубен заходился ударами, как будто натянута была не кожа, а шаманское сердце в агонии.

Первый удар прилетел Хрому по пояснице и мгновенно выдернул в реал: на снегу катался Сократович, извиваясь, словно на сковородке, а над самим, Хромом, навис мужик в черной балаклаве, пока его брат-близнец скакал вокруг своего босса, не зная, как подступиться. Хром посмотрел через плечо братка в небо, пересчитал звезды, похожие на снежинки, и ощутил, что словно плывет по озеру на спине, – покой, красота, вечность и боль в отбитых боках переплелись, не давая отделить реал от видения. «Сейчас», – подумал Хром, но глаза закрыть не решался, смотрел прямо в центр наставленного на себя дула. Пока державший его мужик не обмяк и не свалился почти аккурат на Хрома сверху.

– Живой! – выдохнула Маша. Глаза у нее горели страхом, а рука без перчатки, что секунду назад вырубила громилу, дрожала. Или это у Хрома перед глазами все плясало?

Он кивнул ей, медленно поднялся и зашагал на второго. Хотел было навалиться сверху и будь что будет, но Маша подскочила первой, запрыгнула на мощную спину в спецовке и накрыла ладонью глаза. Мужик взревел почти так же громко, как барахтавшийся на снегу Сократович, когда его мгновенно парализовало, словно Маша превратила его тело в бревно.

– Уходи, дура, – еле слышно пробормотал Хром, когда она снова подбежала к нему. – Опасно…

– Сама разберусь, – фыркнула она, подхватывая его под руку и помогая дотащиться обратно в чум.

Перешагнув за порог, Хром снова оказался не-здесь. Его закружило, подхватило и понесло в центр силы, откуда лился ритм бубна, похожий на удары сердца. Руки дылды, который сидел недвижно возле костра, были все в угольной пыли и саже. Оля продолжала петь его голосом песни чужого народа, как чревовещатель, держа камень так крепко, словно тот мог вырваться.

– Вася!

Хром заорал, когда она коснулась его руки.

– Нам сил не хватает, – всхлипнула Оля, и лицо дылды, белое и перекошенное, Хром сейчас видел яснее, чем все вокруг. – Помоги!

Ее голос одновременно звучал как три. Хром кивнул, шагнул ближе, схватился за камень. Перед глазами заплясали цветные пятна. Черное вдруг впилось в него, как голодный дикий зверь, но Хром жрать не дался – острые иглы-зубы, метившие в самую душу, будто отбила призрачная ладонь. Тело дылды затряслось – он был уж почти белее снега – и Хром вдавил пальцы в камень так, что через них будто вся его сущность потекла, перекрывая черной тьме внутри все пути наружу. Запечатали. Закрыли. Замуровали. Вместе с этим чувством облегчения пришло и другое, означавшее потери.

– Пора теперь, – выдохнула Оля.

– Куда пора? – неверяще пробормотал в ответ Хром и схватился теперь за плечи дылды, который чуть было не завалился на спину.

– Передай ему, что мы семья. Что я буду за ним присматривать оттуда, чтоб не делал глупости… Обещай, что передашь… Обещай, что тоже присмотришь.

– Обещаю! – Хром выкрикнул это, потому что его голос тонул в снегу, из которого пробивались темные ручейки. Бубен порвался и вывалился из рук старухи.

* * *

На морозе кровь пахла кислым. Метель схлынула, а может, и не было ее. Хром глянул на багровый след, уходящий в сугробы, разодранный пуховик, лежащий посреди месива из стылой земли и снега, вытер мокрый лоб под шапкой и снова упал. Кто-то из местных голосил на всю округу, сообщая, что мужика задрал медведь.

– Волки напали! Сам видел! – орал второй, а третий вообще ничего не видел, кроме как девку в меховой парке, пробежавшую мимо, босую и лохматую.

Хром подполз к Шизе, который лежал, как мертвый, глядя вверх стеклянными глазами.

– Прости, Макс, – сказал Хром.

Тот пошевелился, разомкнул губы. Изнутри на них запеклась тонкая корочка бордового. Костер потух и больше не грел чум, но Хрому казалось, что внутри вдруг стало в разы теплее. Шиза шмыгнул носом и посмотрел на него как-то обреченно, когда тот спросил:

– Ты как?

– Ну т-ты ж все т-теперь видишь про меня, – сказал он. – Па-а-асмотри сам. П-поройся в моей бы-башке. Теперь н-никто не мешает.

Даже если бы очень захотел, Хром бы сейчас прочитать его не смог. Не исключено, что никогда уже не сможет.

– Не вижу я, Макс. – Он тоже шмыгнул носом, вытерся рукавом. – Ничего пока не вижу… Но про тебя и не надо. Я вот здесь, – он похлопал себя по груди, в которой впервые за свою тридцатку ощущал живое, не каменное сердце, – и так чувствую, что у тебя внутри.

Эпилог

Дядька еще долго допытывался у Хрома, куда же все-таки делся Шибанов, но Хром не знал, как ему объяснить. В поселке нашли его куртку и куски одежды, но ни тела, ни следов каких-то не нашли. Местный мэр отложил дело до весны, сказал, что как река вскроется и снег чуть сойдет, может, и найдется возмутитель спокойствия. Оставшиеся живыми по Машенькиной милости братки свалили сразу, пока их не успели взять за жопу, а Дядька все продолжал благодарить Хрома за то, что тот его жопу от лишних проблем освободил.

– Не знаю, как ты это провернул, – сказал он, встретив Хрома в аэропорту Волгограда, – но должен буду. Нельзя мне такое говорить, но без него городу только чище.

– Ты, главное, за собой подмети, – фыркнул Хром.

Дядька посмотрел на него вдруг с какой-то особой теплотой и сожалением.

– Батя твой тобой бы сейчас гордился. Непрогибаемые Хромовы. Жаль, в то время он один такой был, непрогибаемый.

В груди вдруг что-то больно кольнуло, как осознание большого и важного, Хром кашлянул, схватившись за бок, но ответить ничего не успел, его опередили.

– В-времена м-меняются, дядь, – бросил Макс, щурясь на яркий дневной свет после очевидно непривычных Красноярских сумерек.

Дядька проводил их до пригнанной Бабаем на стоянку красной «камрюхи» и пообещал, что никому из шайки предъявлять за что-либо не будут.

– Превышений это не касается! – крикнул он вслед уже еле слышно, когда Макс дал по газам, направившись мимо дома туда, где сейчас их ждали больше всего.

К больнице приехали раньше Винни с Бабаем, который занимался налаживанием дел в мастерских, пока Хром с Максом пару дней приходили в себя, потом еще пару дней ждали летной погоды в гостинице Дудинки и добирались обратно на Большую землю. Сидеть в машине не хотелось, а шататься по улице было холодно. «Не май месяц, емана», – как сказал Макс. Поэтому ждать решили в холле. На входе на Макса наехала тетка из охраны:

– Бахилы надеваем, для кого написано! Вещи в гардероб сдаем, вы к себе домой пришли или в государственное учреждение?

– Х-хорошо, к-командир, бахилы сд-ды-даем в гардероб, вещи н-надеваем, – кивнул тот и потянулся к заранее заготовленным синим мешочкам в специальной корзине у входа.

Раньше бы он послал тетку туда, откуда не возвращаются, или выдал направление к стоматологу. Как минимум и Хрому бы пришлось урегулировать конфликт на стадии зарождения. Сейчас было спокойнее – Макс редко повышал голос даже в выяснении рабочих моментов. Все время казалось, что он сорвется или начнет скалиться, как обычно это делал, но ничего не происходило – Шиза так делал. А от Шизы осталось только заикание, желание постебать ближнего и любовь ко всему, что любила Оля. От Оли тоже многое осталось. Даже слишком многое, как теперь казалось Хрому, но материального – так мало, что Максу это, кажется, давалось труднее всего.

– Незап-п-планированная бы-беременность – это п-плохо, Вася, – произнес Макс, пялясь на плакат с младенцами у окошка регистратуры. – Будь ак-к-куратен.

– Да не встречаемся мы, – вздохнул тот, поняв намек на Машеньку, от которой пришло сообщение, пока они ехали.

– Ну она ж т-тебе пи-пишет постоянно.

– Ну я же не отвечаю.

Тот выгнул бровь:

– Ды-аже к-когда сь-сиськи шлет?

– Да не шлет она! – возмутился Хром. Возмутился, конечно, тем, что Макс, очевидно, пропалил его телефон без спросу.

– Она т-тебя п-п-продавит все равно. И н-нагнет.

– По себе людей не судят, говорю раз в десятый.

– Т-тебя п-просто ни разу не ф-френдзонили, а-а-аткуда тебе знать.

– На картах погадал.

Макс, удовлетворенно дернув уголком губ, поднял руку, собираясь по привычке сунуть в рот пальцы, и Хром сказал:

– А Оля все видит.

– Да блин! – тихо возмутился Макс, но ногти грызть в итоге так и не стал.

Винни влетела в холл запыхавшаяся и в криво намотанном шарфе, как любой сильно спешащий человек, была поймана охранницей и, пока она натягивала бахилы, в нее чуть не врезался Бабай. Расквитавшись с бахилами, вместе они подошли к Хрому с Максом, и тот присвистнул:

– Б-боевой раскрас амазонки оп-пять в м-моде?

– Он всегда в моде, – ответила Винни, моргая длиннющими ресницами, а Бабай пояснил:

– Ярик же сегодня приезжает, забыл? Я ее в салоне ждал еще, все журналы про ноготочки прочитал.

– Ноготочки это святое. – Хром покосился на Макса, и тот виновато спрятал руки в карманы, но сразу насупился, тут же предложив перестать трепаться о фигне и идти уже к Антону.

В палате было пусто и пахло подогретым супом, как и во всей больнице. Антон сидел на кровати, вытянув поверх одеяла ноги в шерстяных носках. При виде Макса лицо его расцвело и порозовело, он завозился, собираясь встать, но дылда плюхнулся на край кровати и приказал:

– Не дь-дергайся, тебе еще н-неделю положено лежать и в па-а-атолок плевать.

– Я не плюю в потолок, – возразил Антон. – У меня завтрак, обед, полдник, ужин, процедуры, ванна. В потолок не плюю.

– Да мы поняли, – улыбнулась Винни. – Ты человек занятой. Вот, тут я курицу запекла, как ты любишь. И зефир купили, – она поставила сумку на тумбу и принялась вытаскивать из нее свертки. – Книжки, блокнот.

– А мандалы? – Антон заглянул в сумку, но Хром сообщил:

– По вопросам мандал это к Максу.

– Иди в с-сраку! – тихо прошипел тот, но все же достал из внутреннего кармана куртки несколько свернутых в тубу тонких раскрасок. Правда, отдавать не спешил: если Антон залипнет, то пообщаться нормально не получится. – Сдались ть-тебе эти манд-д-далы, лучше бы ч-чебурашек каких малевал.

– Полезно, – Антон постучал по голове пальцем, – для мозгов.

– О, значит мне тоже надо мандибулы эти, – заинтересовался Бабай, и Макс ожидаемо фыркнул:

– Ть-тебе не поможет. Т-тоха, мандарины б-будешь?

Антон съел свой мандарин только после того, как Винни очистила все белые ниточки: он недавно нашел статью в интернете и считал, что ими можно насмерть подавиться. Хром смотрел на него, не в силах представить, что Антон, такой громкий и розовый, тоже мог сейчас лежать рядом с Толяном и Лешим, которых они недавно навещали, хотя и без Дипломата, потому что тот до сих пор торчал в больничке более узкого профиля, подлечивал голову и все остальное разом. На него Макс не пожалел семейных сбережений. Наверное, думая об этом, Хром сильно загрузился, потому что Антон протянул ему голый будто, непривычно оранжевый мандарин без единой белой ниточки и улыбнулся.

– Ты тоже белый, но ты не сделаешь плохо, – сказал тот. – Там так сказали. Где много всего.

– Там – это где? – спросил Макс, и Антон пошевелил ногами в носках:

– Где большая вода. Где все. Вы будете раскрашивать?

Без способности слышать и видеть не столько слова, сколько то, что за ними, общаться с людьми Хрому было трудно, он этому будто заново учился. Каждый раз, когда ему начинало казаться, что не справится и уйдет либо в запой, либо в отшельничество, он вспоминал Макса и понимал, что это когда-то пройдет. Макс же справлялся, значит, и у Хрома получится быть обычным. Ну, почти – буфет поддерживал как мог. Да и на картах Хром по-прежнему гадал, как и до камня, который теперь, безвредный, как гриб Рудольф, обитал в коллекции Павла Павловича. Официально какой-то там метеорит, но внук этнографа назвал его Николаем, в честь Коперника.

Хром глянул на рисунок птицы, сложенный из завитушек, черточек и загогулин, которые старательно обводил Антон, и ему показалось, что красно-зеленый узор сейчас перетечет со страницы на страницу, как раньше было на ковре. Однако птица все сидела неподвижно на листе, и он покачал головой:

– Не, у нас так красиво, как у тебя, не получится. Мы не будем раскрашивать, лучше посмотрим.

Как все ушли, Антон вряд ли заметил, потому что снова упал в свой мир и ничего вокруг, кроме фломастеров и линий на бумаге, уже не замечал. Винни поцеловала его в висок и вышла предпоследней. Закрывая дверь, Хром вдруг напрягся, гадая, правильно ли он понял смысл фразы, тихо адресованной раскраске:

– Нельзя шевелиться! Я еще перья не докрасил.

Сноски

1

Песня со словами Иосифа Альвека на музыку танго Ежи Петерсбурского «Последнее воскресенье» (To ostatnia niedziela). Впервые исполнена в 1937 году и тогда же записана на пластинку (под названием «Расставание») джазовым оркестром Александра Цфасмана и его постоянным солистом певцом Павлом Михайловым.

2

Пистолет Макарова.

3

Кобла – женщина, которая становится мужеподобной, как правило, в женской тюрьме.

4

Еще никем не использованная.

5

Денег.

6

Помогите, я уже год как не был с девушкой!

7

Подсказки.

8

Вступался.

9

Строка из романса «Обидно, досадно…» (1916), написанного А. Бакалейниковым на слова поэта есенинского круга Александра Борисовича Кусикова (1896–1977).

10

Александр Вертинский. Кокаинетка (1916).

11

Pixies, Where is my mind (1988).

12

Марк Твен. Приключения Тома Сойера (1876).

13

Вертинский А. Ваши пальцы (1916).

14

Volodya – Раз, два, три (2020).

15

Ровдуга – замша из оленьей или лосиной шкуры у народов Севера и Сибири.

16

Аргиш – караван народов Севера, состоящий из оленьих упряжек.

17

Балок – в Сибири и на Севере: передвижной дом на полозьях для временного жилья (строителей, геологов и др.).

18

Тюрюбё – лучеперая рыба семейства калкановы (похожа на камбалу).

Content

Тая Токаева, Влада Багрянцева
Шиза, Хром и всякая хтонь

Пролог

Привет, ковер!

Шиза

Привет, буфет!

Девчонка

Без подсказок

Потерянные мальчики

Прятки

Ольга

Шиза

Кусок жизни, когда все покатилось к известной матери

У больших дядек

Шиз-Ольга

Особенный человек

Уходя, гасите всех

Типа псих

Отец

Свиная голова

Фокусы

Надгробия

Выбора нет

Поезда-поезда-поезда

Гипножаба

Подвал

Колька

Бесы

Кони

Люди

Пересечение

Эвакуационный план

Хрена с два

Машенька

Сделка

Спокойной ночи, малыши!

Дипломатия

Душнила

Рудольф

Ня-нгуо

Бей первым

Шаман

Камень

Эпилог

Сноски