Дом сержанта Павлова

«…Небольшая группа, обороняя один дом, уничтожила столько гитлеровцев, сколько они не потеряли при взятии Парижа».

Маршал Советского Союза В. И. ЧУЙКОВ

В новом Сталинграде, возрожденном из руин, стоит обыкновенный четырехэтажный дом очень скромной архитектуры. И лишь монументальная ограда выделяет его среди громадин, выросших после войны в квартале между проспектом Ленина и Советской улицей.

В торцовую стену дома, обращенную к площади Обороны, вмурована массивная мемориальная доска. Когда были восстановлены мартеновские печи завода «Красный Октябрь», неведомый умелец отлил ее из металла первой плавки.

На памятной доске начертано выпуклыми чугунными литерами:

«Дом Павлова»

передовой бастион

обороны

Этот дом в течение

сентября — октября

1942 г.

героически защищала

под командованием

сержанта Павлова

Группа бойцов

13-й гвардейской

стрелковой дивизии.

У подъездов висят стандартные таблички — «Список жильцов дома сержанта Павлова», а о ближайшей трамвайной остановке кондуктор оповещает: «Дом Павлова».

Как же родилось вошедшее в историю наименование этого дома?

Чем прославились его героические защитники?

Об этом мы и хотим рассказать.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

НА ПОМОЩЬ СТАЛИНГРАДУ

Сентябрь 1942 года. Пятнадцатый месяц Великой Отечественной войны.

Гитлеровские полчища, располагая численным превосходством в танках и авиации, прорвались к городу на Волге. Враг захватил уже многие улицы Сталинграда, вышел к железной дороге, занял вокзал, взял под ружейно-пулеметный обстрел центральную переправу. А отдельным группам вражеских автоматчиков удалось даже выйти к берегу реки.

Фашисты ликовали.

Советские войска удерживали только узкую прибрежную полосу, и гитлеровцы, по-видимому, считали, что участь Сталинграда решена. Фюрер торжественно возвестил, что Сталинград пал.

Непрерывные контрудары героической 62-й армии, беспримерное мужество наших бойцов остановили вражескую лавину.

На помощь защитникам центральной части города — а над ней нависла наибольшая угроза — была срочно переброшена 13-я гвардейская стрелковая дивизия. Командовал ею Герой Советского Союза генерал-майор Александр Ильич Родимцев.

…Дивизия Родимцева после изнурительных боев под Харьковом набиралась сил в лесу волжской поймы, против Камышина. Сюда прибыло пополнение, и началась напряженная боевая учеба. Тяжелые пятидесятикилометровые учебные походы, многократные переправы перемежались с подготовкой к уличным боям. Люди готовились к упорной обороне, а главное — к смелым наступательным действиям.

Так продолжалось шесть недель, вплоть до 12 сентября. Поздней ночью был получен боевой приказ: немедленно переправиться в Сталинград!

Утром подошла автоколонна резерва главного командования, и машины стали поглощать взвод за взводом. Были погружены и полевые кухни — пища готовилась на ходу.

К вечеру 13 сентября дивизия расположилась в лесу, в районе Красной Слободы, против Сталинграда. Немецкие самолеты сбрасывали бомбы, однако полки хорошо замаскировались, и противнику нащупать их не удалось.

Ночь принесла с собой короткий солдатский сон — его не могли нарушить ни разрывы бомб, ни гул отдаленной канонады.

Не спали в штабах. Там деятельно готовились к предстоящей переправе. На рассвете командир дивизии отдал приказ: сорок второму гвардейскому стрелковому полку обеспечить плацдарм для переправы всего соединения.

Герой Советского Союза генерал А. И. Родимцев — командир 13-й гвардейской стрелковой дивизии.

Фото Я. Рюмкина.

Через час тут же в лесу, на небольшой поляне, под боевым гвардейским знаменем выстроился полк. Один за другим к дощатому столику подходили воины. Они старательно расписывались в ведомости, получали новенькое, еще в заводской смазке оружие и торжественно клялись не выпускать его из рук, пока бьется сердце…

Полковник Елин и батальонный комиссар Кокушкин — командир и комиссар полка — взволнованные стояли перед строем.

Коренастый, немного сутулый Елин был лет на десять старше приземистого Кокушкина. Но бои сблизили этих людей; к тому же оба они — сталинградцы: командир был родом из Дубовского района, а комиссар до войны работал на тракторном заводе.

Более двадцати лет назад Иван Елин, красноармеец отдельного артиллерийского дивизиона легендарной Азинской Железной дивизии, оборонял Красный Царицын. И вот теперь он, командир гвардейского полка, снова у стен родного города. И молодые солдаты — люди нового поколения, выросшие в годы Советской власти, — один за другим проходят перед ним.

Получает винтовку солдат коммунист Иван Александров, вслед за ним — ефрейтор Василий Глущенко, затем — земляки-харьковчане Никита Черного́лов и Андрей Шаповалов. Они вместе пойдут в отважную разведку, и мы еще услышим их имена.

Вызывают бронебойщиков Григория Якименко и Файзерахмана Рамазанова. С противотанковым ружьем, которое им сейчас вручают, друзья не расстанутся до конца сталинградских боев, и не одному фашистскому танку принесет оно гибель!

Станковый пулемет получает Павел Демченко. Кто мог тогда знать, что этому пулемету суждено будет оказаться в музее, а память о пулеметчике Павле Демченко навеки сохранится в сердце народа?!

Ручной пулемет для своего отделения берет из рук командира сержант Яков Павлов…

Когда оружие было роздано, в ротах зачитали приказ Военного совета Юго-Восточного и Сталинградского фронтов, подписанный командующим войсками А. И. Еременко и членом Военного совета Н. С. Хрущевым.

«Товарищи бойцы, командиры и политработники! — обращался к защитникам Сталинграда Военный совет. — Уже больше месяца противник рвется к городу Сталинграду, ведя непрерывные атаки.

Доблестные войска Юго-Восточного фронта геройски и мужественно отражают эти атаки и уничтожают врага. Только за последние двадцать дней отражено до восьмидесяти танковых и пехотных атак, истреблены при этом сотни немецких танков и тысячи вражеских солдат и офицеров.

Темпы наступления врага с каждым днем заметно падают. Противник выдыхается и свои потери, свою слабость стремится прикрывать лживой пропагандой, сбрасывая ежедневно тысячи листовок, пытаясь запугать наши войска несуществующим окружением, рассчитывая этим подорвать моральное состояние наших войск.

Мы на эти происки ответим еще большим упорством — истреблять врага, и никогда не отдадим Сталинграда, а на подступах к нему окончательно разгромим гитлеровских захватчиков. Таков приказ Родины.

Каждый боец — стрелок, разведчик, минометчик, пулеметчик, артиллерист, зенитчик, танкист, летчик, славный гвардеец, весь личный состав защитников Сталинграда свято, с гордостью выполнит свой долг по защите нашей любимой Родины».

Перед личным составом сорок второго полка была поставлена боевая задача: остановить противника, перейти к контратакам, сорвать его попытку выйти к реке.

В пешем строю полк направился к месту переправы. Когда вышли на опушку леса, сразу открылась Волга и — на правом берегу — окутанный дымом пожарищ Сталинград. Здесь гвардейцы попали под артиллерийский обстрел. Пришлось рассредоточиться и укрыться.

Елин и Кокушкин направились к берегу Волги, захватив с собой лишь связного. Молодой политрук — комиссар переправы — стал показывать им свое хозяйство.

— Здесь у нас пристань, там — баржи, левее — буксиры…

Как ни старались Елин и Кокушкин, ничего, кроме кустарников, разглядеть не могли. Высокая оценка маскировки польстила политруку, но тут, словно в отместку ему за излишнюю самоуверенность, посыпались снаряды, и он поспешно увел гостей в укрытие. Метров полтораста до блиндажа, где находился командный пункт переправы, пришлось преодолевать ползком.

В сумерках полк выступил вторично и в надвигавшейся темноте подошел к берегу.

Трассирующие пули, словно бесконечные огневые струны, то прорезали небосвод, то веером стелились по самому берегу. Поминутно вспыхивали осветительные ракеты. Они неподвижно повисали в воздухе, потом, как бы поразмыслив, начинали плавно опускаться, озаряя все окрест равнодушным голубоватым светом… А там, на сталинградском берегу, бушевал огонь. Трудно было поверить, что в том кромешном аду еще оставалось что-либо живое.

Между тем рядом со смертью продолжалась напряженная жизнь. Советские воины геройски отстаивали каждую пядь сталинградской земли.

ГЛАВА ВТОРАЯ

БАТАЛЬОНЫ ИДУТ В БОЙ

Отдельными подразделениями — побатальонно, поротно — 13-я гвардейская всю ночь переправлялась через Волгу.

Пока катера, баржи, плоты преодолевали кипящую огнем реку, на правом берегу отряды, составленные главным образом из офицеров политотдела и штаба 62-й армии, очищали прибрежную полосу от вражеских солдат.

Переправу начал первый батальон сорок второго полка под командованием старшего лейтенанта Червякова. Ему предстояло с ходу атаковать вокзал.

Высадка на берег прошла благополучно. Мимо рынка, через площадь, мимо здания универмага и гвоздильного завода батальон одним рывком пробился к заданной цели. Немцы встретили его губительным огнем. В какой-то момент батальон дрогнул, залег. Тогда вперед выбежал комиссар Крюков. Он взмахнул рукой и крикнул:

— За мной, товарищи, вперед!

В грохоте боя мало кто слышал его слова, но все поняли их смысл. В едином порыве бойцы снова поднялись в атаку.

К часу ночи первая рота достигла вокзальной площади. Впереди молчаливой громадой темнело здание вокзала. Что там происходит? Успел ли противник закрепиться?

Командир первой роты старший лейтенант Драга́н решил лично отправиться в разведку. Уж он-то не наделает шума, можно быть спокойным! Еще мальчишкой, как никто другой, он умел незаметно пробираться в лесных зарослях и не раз помогал пограничникам ловить диверсантов.

Лавируя среди развалин, Драган с тремя бойцами приблизился к вокзалу. По его знаку разведчики залегли, а он пополз вперед и бесшумно пробрался на перрон.

Перрон Сталинградского вокзала! Свидетелем скольких волнующих расставаний, встреч был этот холодный асфальт, эти огромные, теперь разбитые зеркальные стекла окон, эти большие круглые часы с недвижно застывшими стрелками… Все теперь здесь мертво.

Драган приподнялся и заглянул в разбитое окно. По залам рыскали фашистские солдаты; они шарили в буфетных стойках, ссорились из-за содранных занавесок и штор, из-за кусков кожи, срезанной с кресел и диванов. Гитлеровцы грабили деловито, обстоятельно, со знанием дела — они прошли эту школу в десятках и сотнях захваченных ими городов. Они хозяйничали здесь со спокойной уверенностью завоевателей, которым уже ничто не угрожает.

Мародеры не заметили советских разведчиков. А когда к вокзалу подтянулись бойцы и рота ринулась в решительную атаку, все было кончено в какие-нибудь десять минут. В залах, на перроне, на площади остались десятки вражеских трупов.

Вслед за первым батальоном от левого берега вместе с ротой автоматчиков отплыли полковник Елин и начальник штаба полка майор Цвигу́н. Катер уже приблизился к середине реки, когда вокруг стали все чаще и чаще рваться снаряды и мины. Одна мина угодила в корму. Около двадцати раненых сразу же пришлось отправить назад.

Елина и Цвигуна встретили два офицера из части, оборонявшей этот участок. Они сообщили обстановку в городе, вернее, на той узкой прибрежной полосе, которую еще удавалось удерживать. Фактически этой части уже не существовало. Трое суток непрерывных боев вконец обескровили ее — остались всего несколько десятков человек, по-прежнему готовых умереть, но не отступить. Эти герои влились в батальоны прибывшего полка и оказались незаменимыми в роли проводников.

Под крутым берегом, в штольне, Елин устроил командный пункт полка.

Второй батальон переправлялся в более сложной обстановке. Немцы, всполошенные потерей вокзала, бросили к реке автоматчиков, пулеметчиков и снайперов. Теперь бои завязывались вдоль берега на широком фронте вплоть до Мамаева Кургана, и рывок первого батальона повторить не удалось.

Третий батальон под командованием капитана Дронова начал переправляться лишь перед рассветом: как ни торопились речники, а справиться с одновременной переброской большой массы войск оказалось делом нелегким.

Бойцы быстро разместились в барже, и подоспевший буксир потащил ее за собой. Но начался обстрел. Вокруг один за другим вырастали водяные столбы. Осколком перебило буксирный трос. Течение подхватило неуклюжую баржу и прибило ее к только что покинутому берегу.

Пока возились с тросом, совсем рассвело. Наконец на помощь подошел еще один буксир, и баржа стала быстро удаляться.

В небо высокой стеной поднимались густые клубы черного дыма — это на правом берегу горел нефтесклад. Хлынувшая из разрушенных хранилищ нефть растекалась горящими ручьями.

Занимался ясный солнечный день, и слабого дуновения ветерка было достаточно, чтобы дым непроницаемой пеленой затянул реку. Когда до берега оставалось метра два, люди под прикрытием так хорошо послужившей им дымовой завесы стали прыгать с баржи и выбираться на сушу.

В трехстах метрах от горящего нефтесклада, прижавшись к каменистому обрыву, стоял безмолвный ряд деревянных домиков. На изгородях, смастеренных из широких с затейливыми узорами железных прутьев, кое-где виднелись обрывки сетей. Во дворах валялись перевернутые рассохшиеся лодки. Почти в каждом домике двери были распахнуты настежь. Видно, здесь уже побывали непрошеные гости.

Какой знакомой показалась эта уличка командиру пулеметной роты третьего батальона лейтенанту Дорохову, когда он ворвался сюда со своими пулеметчиками! Он вспомнил родной домик на Черниговщине, у другой воды, днепровской, где он родился, где прошло его детство, где умер его отец — плотогон. Возможно, именно потому, что по призванию был водником — до армии лоцман Дорохов водил пароходы по Днепру и Десне, — он обратил внимание на длинное каменное строение, в которое упиралась эта славная уличка. Над входом весело поблескивала серебристыми буквами вывеска «Клуб водников».

Именно этот дом показался Дорохову наиболее подходящим для пулеметной роты. Пулеметчики сразу же стали зарываться в землю. Среди работавших кирками и лопатами людей мелькала немного сутулая фигура политрука роты Авагимова.

Из-за угла неожиданно появился заместитель командира батальона капитан Жуков. Дорохов, издали узнав его по кубанке — больше никто в полку такого головного убора не носил, — помчался ему навстречу.

— Немцев на берегу уже нет, товарищ капитан, — возбужденно доложил он. И, указывая на «Клуб водников», добавил: — А этот дом я занял под пулеметную роту. Хороший подвал.

— Добро, — согласился Жуков. — Командиров рот — ко мне! Живо! — бросил он своему связному.

Вид со стороны Волги на разрушенные дома.

Фото С. Лоскутова.

Получив приказ наступать по Солнечной улице, пулеметная и седьмая роты оставили на берегу небольшой заслон и сразу же устремились вверх по тропинкам каменистого обрыва.

Сейчас, при дневном свете, город уже не выглядел таким грозно живописным, каким он казался ночью с левого берега. Улицы, изрытые воронками артиллерийских снарядов, были сплошь завалены битым кирпичом. А обугленные коробки зданий, зияющие глазницами окон, таили в себе смерть: в них прятались вражеские снайперы.

С одним из фашистов командиру стрелкового отделения сержанту Павлову пришлось вступить в поединок уже через какие-нибудь полчаса после того, как батальон ступил на берег.

Когда седьмая рота стала подниматься в гору, осколком мины ранило пулеметчика. Павлов задержался, пока раненым не занялся санинструктор, а затем, подхватив ручной пулемет и сумку с запасными дисками, побежал догонять своих.

Вскоре его окликнул старший политрук. Фамилии офицера Павлов не знал, но он видел его ночью на левом берегу Волги. Это был работник политотдела дивизии.

Тот, видимо, тоже узнал Павлова.

— Из седьмой роты? — спросил он и, получив утвердительный ответ, распорядился:

— Пойдешь, сержант, со мной. Там одного снайпера надо выкурить.

И они направились вверх по улице.

Пули свистели все чаще и чаще, и вскоре обоим пришлось пробираться ползком.

Старший политрук прыгнул в воронку:

— Вот здесь, сержант, и будет наша огневая позиция… А бить надо вон по тому дому — второе окно слева на четвертом этаже. Там засел снайпер. Взвод идет на тот дом, — он кивком показал направление, — а этот гад не дает голову поднять. Уже сколько полегло…

Павлов открыл огонь из ручного пулемета. Офицер достал из холщовой сумки новый диск и на мгновение приподнялся, чтобы подать его пулеметчику. Но диск выскользнул у него из рук, а сам он, привалившись к краю воронки, стал медленно сползать…

Немало смертей видел на фронте сержант Яков Павлов, но эта смерть, первая на сталинградской земле, отозвалась в его душе как-то по-особенному. И не так уж много слов сказали они друг другу за те минуты, что пробыли вместе. Но здесь, когда за спиной была Волга, а под ногами изрытая железом, израненная и сожженная земля Сталинграда, каждое слово товарища и каждый выстрел по врагу значили особенно много…

Павлов ладонями приподнял безжизненную голову человека, ставшего ему вдруг таким близким. Какое молодое, хорошее лицо!

Очередь за очередью посылал он в цель, мстя за того, кто лежал рядом.

Что сталось с вражеским снайпером — неизвестно. Настигла ли его пулеметная очередь, или, убедившись, что за ним охотятся, он покинул свою позицию? Но только из второго окна слева больше не стреляли.

А день, не по-осеннему солнечный, становился все ярче и ярче. И все ожесточенней разгорались уличные бои.

После того как застигнутые врасплох на вокзале немцы были разбиты, первый батальон стал закрепляться. Теперь батальоном командовал старший лейтенант Федосеев, заменивший тяжело раненного Червякова. На рассвете фашисты подтянули танки, повернули свою артиллерию, послали авиацию. Отразив четыре жесточайшие атаки, батальон продержался еще сутки, а потом был вынужден оставить вокзал.

Бой перебросился теперь на привокзальную площадь и прилегающие к ней улицы. Роты оказались расчлененными.

Командир батальона со своим штабом и остатками второй роты занял универмаг. Толстые стены и глубокие подвалы магазина служили превосходным укрытием. Недаром именно это, ставшее впоследствии столь знаменитым, здание избрал для своего штаба гитлеровский фельдмаршал Паулюс.

В ночь на 17 сентября роте Драгана удалось ворваться в гвоздильный завод. Действуя главным образом гранатами, рота закрепилась в нескольких цехах, тогда как в другой части завода оставались фашисты. Потом к Драгану присоединилась сильно поредевшая третья рота младшего лейтенанта Колеганова.

Так и шел этот бой — под одной крышей. Противники стремились перехитрить друг друга. Каждый пытался пробить разделявшую их стену. Когда это удавалось, в образовавшуюся брешь немедленно летели гранаты, и выигрывал тот, кто поспевал первым. А время в таких случаях исчислялось секундами…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ДОМЕ НА ПЕНЗЕНСКОЙ

В прибрежной части центра города бой стал стихать: гитлеровцы откатились к железнодорожному полотну. Тем не менее сколько-нибудь четко определившейся линии переднего края не было.

Роты и специальные подразделения третьего батальона расположились в домах НКВД, в здании тюрьмы и на мельнице. Правда, от всех этих зданий остались одни лишь стены, однако подвалы служили хорошим укрытием. Командный пункт батальона, например, обосновался в помещении тюрьмы. Это послужило поводом для солдатских шуток — мол, написать бы родным: «Нахожусь в Сталинграде, сижу в тюрьме…»

Случилось так, что на прилегавших к берегу улицах — на Нижегородской, Ташкентской, Солнечной, Пензенской и даже на площади 9 Января — некоторые дома оказались «ничейными».

Одним из таких «ничейных» был большой четырехэтажный зеленый дом по Пензенской улице. Его еще называли по-старому: дом облпотребсоюза.

В четырех просторных подвалах этого дома приютились около тридцати человек — женщины, дети, старики. Они появились здесь в то памятное воскресенье — 23 августа 1942 года, когда врагу удалось прорвать нашу оборону в районе Сталинграда. Чтобы вызвать панику и, воспользовавшись ею, ворваться в город, гитлеровцы бросили в этот день на Сталинград воздушную армаду. Свыше шестисот бомбардировщиков, делая по нескольку заходов, обрушивали свой смертоносный груз на мирное население огромного города. Целые кварталы Сталинграда превращались в развалины; рушились стены; словно костры, пылали деревянные строения… Люди искали спасения в подвалах многоэтажных зданий. Бомбоубежища становились их новым жильем.

К тому времени, когда немцы прорвались в город и бой разгорелся в его прибрежной части — это было через три недели после первого налета авиации, — обитатели дома на Пензенской уже обжились: их объединила общая беда.

Подвалы зеленого дома не были смежными. Ход в каждое из четырех помещений шел через отдельный подъезд.

Больше всего народу собралось в первом подвале. Там главенствовала большая семья фронтовика Макарова: его жена, двое детей, двое племянников-сирот, бабушка и высокий сухой дед с отвисшими седыми усами, которого все почтительно величали Матвеичем.

Дементий Матвеевич Коротаев досыта навоевался за свою долгую жизнь. Еще юношей он отведал муштру царской армии — благодаря своему могучему росту он попал в гренадеры. Он воевал в Порт-Артуре, всю германскую кормил вшей в окопах, а потом, не выпуская из рук винтовки, пошел в Красную Армию. В Сталинграде Коротаев человек не случайный: в 1918 году он командовал батареей, оборонял Красный Царицын, да так и остался здесь жить.

Матвеич умел определять на слух калибр разорвавшегося снаряда и тем снискал авторитет у обитателей подвала, особенно у мальчишек. Ребята любили слушать его воспоминания, и Матвеич не заставлял себя упрашивать: рассказывать он любил.

— Тогда, в восемнадцатом, царский генерал Краснов два раза подходил к самому городу, — говорил бывало Матвеич, — да оба раза натыкался мордой на кулак… Наша батарея тогда за рекой Царицей стояла…

Дальше обычно шли подробности о том, как лихо действовала красная батарея, которой командовал он, бывший гренадер русской армии Дементий Матвеевич Коротаев. И хотя прямых параллелей он не проводил, тем не менее все — и рассказчик и слушатели — ясно представляли себе, что и гитлеровцы, рвущиеся теперь к Сталинграду, натолкнутся мордой на кулак…

Другая семья состояла из четырех человек. Ее глава, Михаил Павлович — жилистый старичок с острой седенькой бородкой, в прошлом оружейник с завода «Баррикады», — мог бы тоже кое-что порассказать. Ведь если Матвеич оборонял Царицын в рядах Красной Армии, то Михаил Павлович был в числе тех царицынских рабочих, которые с оружием в руках ликвидировали в городе контрреволюционные заговоры. Пока подошел отряд Клима Ворошилова, пробивавшийся через занятый белыми Донбасс, через кольцо германских войск, — туго, ох, как туго приходилось тем, кто держался в Красном Царицыне! Все же выстояли. Но что теперь о былом говорить! Вот годы бы молодые да силушку былую… И Михаил Павлович как рассказчик не брался тягаться с Матвеичем…

Всеобщим уважением пользовалась здесь Ольга Николаевна Адлерберг, усталая, пожилая женщина. В последнее время она работала курьером райсобеса, но здесь, в подвале, все ее называли докторшей, вероятно, потому, что она охотно давала медицинские советы и к тому же имела при себе аптечку, которой все пользовались. Чуть что — и к Ольге Николаевне обращались, словно в амбулаторию.

Впрочем, некоторое отношение к медицине она действительно имела. Родилась она в Ростове, училась в Харькове, а с третьего курса института пошла работать сестрой милосердия — то были годы первой мировой войны. А потом уже учиться не пришлось. Милосердная сестра, кареглазая Олечка, полюбила раненого латыша, вышла за него замуж и уехала в Ригу. В 1940 году, когда в Прибалтике утвердилась Советская власть, Ольгу Николаевну — к тому времени уже овдовевшую — потянуло на юг России.

Потянуло туда и ее дочь, девятнадцатилетнюю Наташу: ведь она столько наслышалась от матери о местах, где та росла… Две задушевные подруги Наташа Адлерберг и Янина Трачум — они вместе закончили гимназию — подолгу бродили пасмурными зимними днями по набережной Даугавы, предаваясь мечтам: они поедут учиться в Москву, увидят Ленинград, увидят среднюю Россию, Волгу, а главное — Крым, с вечнозелеными кипарисами и теплым Черным морем. Поездка была назначена на лето 1941 года, и все уже было обдумано и санкционировано Наташиной мамой и отцом Янины — строителем-железнодорожником. Летом поездка действительно состоялась, но при совершенно иных обстоятельствах.

В начале второго года войны — а за это время был и труд на строительстве в Иваново, и работа в госпитале — судьба привела троих рижанок в этот подвал.

Высокая светловолосая Наташа внешне казалась противоположностью своей подруги Янины — полногрудой приземистой смуглянки с серыми глазами, но обе они озорницы и хохотушки. Девушки излазили давно опустевшие квартиры верхних этажей, натаскали в подвал кроватей, зеркал, гардин.

В подвале обосновались и две тихие женщины — тетя Паша и тетя Нюра, не то сестры, не то просто дружные соседки. Тетя Паша была матерью двух сорванцов — Тимки и Леньки. Мальчики были в том возрасте, когда непоседливость нельзя ставить им в тяжкую вину. Но тетя Паша не могла с этим мириться, особенно если ей казалось, что сыновья взобрались на чердак полюбоваться зрелищем ночного боя или — что еще страшней — выбежали во двор: ведь там стреляют!..

Уже в первые дни Тимка стал признанным вожаком всей ватаги мальчишек, которые снисходительно приняли в свою среду даже девочек: Маргариту, племянницу Зины Макаровой, и Лиду — дочь учительницы Ритухиной. Он же был и организатором «вечеров воспоминаний», в которых главную роль играл Матвеич.

Жила в первом подвале и тетя Груша — сварливая и в высшей степени пронырливая особа. Она ко всем приставала с одним предложением: «давай сменяем». Предметом ее вожделений были продукты, хотя непонятно, о каком «обмене» могла идти речь, когда скудные запасы пищи скоро у всех истощились, а то, что удавалось доставать главным образом стараниями Наташи и Янины, шло обычно в общий котел. Источником для обменных операций служили различные вещи, которые тетя Груша выдавала за свои.

Несколько человек оказались отрезанными во втором подъезде. Среди них — семья бухгалтера городской бани. Сына бухгалтера Леву очень огорчало, что он редко видится с товарищами. Он все норовил пробраться в соседний подвал, и только Лида Ритухина — светловолосая девочка лет на пять старше Левы — могла его удержать.

В третьем подъезде, где большую часть подвала занимала котельная центрального отопления, в тесной каморке, расположенной позади котла, тоже появилась жиличка. Никто не знал ее имени, и с легкой руки Тимки ее стали называть «индивидуалкой». Кличку следует признать весьма меткой — эта упитанная женщина с ямочками на щеках держалась исключительно обособленно. «Индивидуалка» почти не покидала свою каморку, и если бы не едкое слово, которое к ней прочно пристало, обитатели подвала позабыли бы о ее существовании. А между тем — как выяснилось впоследствии — это пухлое создание было далеко не таким невинным, каким казалось вначале…

Население последнего, четвертого, подвала состояло из трех обросших седеющей щетиной мужчин. Двое, угрюмые и молчаливые, были рабочими соседнего продовольственного склада, сгоревшего при бомбежке. Третьего звали Федей. О нем знали так же мало, как и об «индивидуалке» из котельной. По его словам, он уроженец Молдавии, ездил на заработки в Караганду; когда возвращался домой, грянула война — вот он и застрял в Сталинграде.

Таковы были те, кто наделял подвалы дома № 63 по Пензенской улице, или иначе — дома облпотребсоюза, который вошел в историю Сталинградской обороны как «Дом Павлова».

Впервые сержант Яков Павлов побывал здесь вскоре после переправы через Волгу. Вечером, когда выдалось короткое затишье, солдаты проходили по разрушенной Пензенской улице.

— Гляди, совсем не тронуло! — указал Павлов на четырехэтажный дом; единственный уцелевший, он странно выглядел среди уличных развалин.

— Мабуть, счастье ему такое, — вяло проговорил шагавший рядом солдат.

— Зайдем? — предложил Павлов.

— Хай йому бис, — отказался тот. — Чого я там не бачив?..

— Может, печка топится, кашу сварим… У меня концентраты.

— Звидкы там та пичка, — не соглашался солдат. — Тилькы проваландаемось…

Павлов все же зашел в дом один. Справедливо полагая, что вряд ли кто в такое время будет оставаться в верхних этажах, он направился прямо в подвал. Его сразу обступили. Как обрадовались советскому воину те, кто прятались здесь от стального и свинцового ливня, день за днем, без передышки, хлеставшего многострадальную землю их родного города!

Сержанта стали расспрашивать о положении на фронте. Тимка горящими глазами уставился на новенький автомат, который Павлов держал в руках, а Михаил Павлович все добивался: «Скоро ли ирода прогоните?»

— Скоро, папаша, скоро, — пообещал сержант.

Печь в подвале, к сожалению, не топилась.

— Да мы ее в один момент… — засуетилась Зина Макарова.

Но Павлову пришлось отказаться от любезного гостеприимства. Надо было торопиться в роту.

На том и закончилось первое краткое знакомство сержанта Павлова с обитателями этого дома.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ДВЕ ГРАНАТЫ ВАСИЛИЯ САРАЕВА

Стрелковое отделение сержанта Павлова входило в седьмую роту третьего батальона, которым командовал капитан Дронов. Батальон действовал в центре боевого порядка полка. Справа от него находился второй, а слева — первый батальон, захвативший вокзал.

В те дни, когда бои велись на улицах Сталинграда, перед батальонами и даже полками ставились задачи, которые на первый взгляд могли показаться узкими: например, занять определенный дом. Тогда бой за какую-нибудь коробку здания длился не одну неделю. Отдельные дома, за которые дрались штурмовые группы, переходили из рук в руки по нескольку раз. Не на одном только гвоздильном заводе одновременно находились и наши и немцы. Сколько раз и в других зданиях бывало, что врагов разделяла лишь тонкая стена!

…Занималось утро второго после переправы дня, когда Дронов явился на КП полка по вызову полковника Елина.

Елин поставил перед третьим батальоном задачу наступать на здания средней школы и военторга.

— Действуйте, Виктор Иванович, решительно, — сказал в заключение командир полка, — по-нашему, по-волжскому действуйте.

Елин считал Дронова земляком — ведь капитан тоже волжанин, из Астрахани. В усталых глазах полковника заиграли огоньки. Их скорее можно было угадать, чем заметить при тусклом мерцании каганцов.

Капитан скользнул взглядом по лежавшему на столе плану Сталинграда. Ровные улицы и проезды, широкие площади, правильные прямоугольники кварталов… И во что все это теперь превращено!

Елин перехватил взгляд капитана и провел ладонью по карте, густо испещренной разноцветными карандашами. Только вторые сутки работает он с этой картой, а что с нею стало! Положение меняется поминутно: не успеешь нанести обстановку, как новые значки уже никому не нужны…

Ход сообщения из штаба батальона в полк.

Фото С. Лоскутова.

От командира полка Дронов возвращался по свежевырытому ходу сообщения. Только теперь он заметил, что траншею уже успели вырыть на полный профиль. Подумать только, какими длинными оказались эти сутки. Даже не сутки — двадцать два часа минуло с того момента, как он покинул баржу. А скольких уже нет! Убит Василий Довженко — командир седьмой роты, ранен командир девятой… Седьмой ротой теперь командует политрук Наумов. Надо же! Наумов давно просил перевести его на командную должность. И не потому, что не имел вкуса к политработе, — не многие умели так, как он, находить дорогу к солдатскому сердцу. Просто работу командира Наумов считал своим истинным призванием. По правде говоря, командир из Наумова получается дельный, и за седьмую роту можно быть спокойным… Так, размышляя на ходу о делах, Дронов принял решение: седьмую роту, как наиболее надежную, он поручит своему заместителю капитану Жукову, но зато девятую поведет на штурм дома военторга сам.

Однако осуществить свой замысел Дронову не довелось. Не успел он выбраться из подвала, где находился батальонный командный пункт, как почувствовал сильный толчок в правую руку повыше локтя…

Связной Николай Формусатов, неотступно следовавший за своим командиром, оттащил его назад, в подвал, и там раненым немедленно занялась санинструктор Маша Ульянова, худенькая стриженая девушка с выбившимся из-под пилотки рыжеватым хохолком.

Капитан Жуков немедленно доложил командиру полка о случившемся.

— Принимайте батальон и продолжайте выполнять задачу, — раздался в телефонной трубке басовитый голос Елина.

Гитлеровцы, засевшие в здании средней школы, встретили седьмую роту сильным пулеметным огнем. Пришлось понести потери и залечь. Выкурить немцев взялся Василий Сараев — юркий и подвижной солдат, грозненский нефтяник. Укрываясь в развалинах, Сараев сумел незаметно подползти к школе. И все в цепи увидели, как он, прижавшись к стене дома, швырнул в окно одну за другой две гранаты: ошибись солдат на десяток-другой сантиметров — не миновать бы ему гибели.

Вражеский пулемет замолчал. Взвод младшего лейтенанта Заболотного смял оборонявшихся фашистов, и седьмая рота ворвалась в дом.

Бой в здании средней школы вызвал у Жукова сомнение. Правильно ли действуем? Потерь можно было бы избежать, если б не двинулись всей ротой сразу. Начинать должны три, от силы — пять автоматчиков. Им легче незаметно подобраться к цели. Вот сумел же Сараев!

Решив поделиться своими мыслями с командиром полка, Жуков отправился в штольню под кручей. Елина он застал в тот момент, когда радист докладывал ему, что с первым батальоном связи нет.

Выслушав радиста, Елин метнул суровый взгляд на начальника штаба.

— Пошлите Лосева, товарищ Цвигун, — прогремел полковник, — этот всюду пройдет. А ты иди, лови Федосеева, — он жестом отпустил радиста, все еще виновато стоявшего навытяжку. — Да гляди, поймай мне его.

Радист козырнул с такой решимостью, словно и впрямь мог заставить откликнуться рацию первого батальона.

— А у тебя что, комбат? — последнее слово Елин подчеркнул: мол, не робей, новоиспеченный командир батальона… — Дронов в санбате, в госпиталь не пошел, — добавил он негромко.

— По вашему приказанию, товарищ полковник, я батальон принял, — ответил Жуков. Затем он коротко доложил о бое за среднюю школу.

Лицо полковника было непроницаемо.

— Потери? — резко спросил он.

— Убитых шесть, раненых восемь.

Елин помолчал.

— Если на каждом доме… — процедил он зло, — знаешь сколько в Сталинграде домов?

— И я того же мнения, товарищ полковник. Разрешите высказать соображения.

— Соображения? — Елин с интересом посмотрел на капитана. — Давай свои соображения… Да торопись, а то военторг все еще у него…

— Для захвата отдельных домов, — начал Жуков, — предлагаю выделять штурмовые отряды в составе трех групп. Первая группа — боевая разведка из четырех или пяти автоматчиков с гранатами. Вторая группа — для захвата и очистки дома — восемь или девять человек с ручными пулеметами. Если отряду придается танк, он идет вслед за второй группой и ведет огонь, получая указания ракетами. Задача третьей группы — осуществлять общее прикрытие и не допускать к противнику подкрепления. В этой группе действуют человек двадцать со станковым пулеметом.

Елин устало навалился всей своей грузной фигурой на столик и внимательно слушал. Толков капитан! Совсем птенец, а шустрый…

Но Жуков не был птенцом. В свои двадцать четыре года он уже имел военную биографию. А ведь не прошло и пяти лет с тех пор, как чернявый паренек с густыми, почти сходящимися у переносицы темными бровями московский слесарь Алеша Жуков шагал после смены в вечернюю школу. Девушки заглядывались на его черную шевелюру, а ребята по-дружески дали ему прозвища Цыган и Жук… Но вот пришла повестка из военкомата. Призывник сменил пальто из бобрика на солдатскую шинель и больше с нею уже не расставался. После ленинградской полковой школы был Халхин-Гол, потом Тюменское пехотное училище. Июнь сорок первого года застал Жукова командиром взвода. В первые недели войны он изведал горечь отступления. Однако и там, в Пинских болотах, вместе с товарищами вырываясь из окружения, он с оружием в руках прошел по вражеским тылам, уничтожая фашистов.

— Что ж, капитан, дело говоришь, — сказал наконец Елин.

Подчиненные, особенно полковые «старожилы», давно изучили характер своего командира. Знали, что он скуп на слова. Вот почему краткое «дело говоришь» прозвучало для Жукова высшей похвалой, и, окрыленный, он поспешил в батальон готовить захват военторга силами седьмой роты.

После того как погиб лейтенант Довженко — это случилось еще в первое утро, когда наступали вверх по Солнечной улице, — и Наумов возглавил седьмую роту, политрук пулеметной роты Авагимов большую часть времени стал проводить на участке седьмой. Этот энергичный человек всегда стремился быть там, где труднее.

Многие в батальоне помнили, как геройски вел он себя в бою под Харьковом: в трудный момент он поднялся во весь рост и повел за собой людей. Запомнился и другой случай. Рота залегла на поляне. Надо было занять бугор, но мешал вражеский фланговый пулемет и огонь артиллерии.

— Пойду уничтожу пулемет, — сказал Авагимов Жукову, лежавшему рядом с ним в воронке от снаряда.

— Не ходи, — посоветовал Жуков. — Пусть артиллерия кончит. Не вечно же они будут!

— Надо пойти, — твердо решил Авагимов. Он выскочил из воронки, схватил пулемет, увлек за собой расчет и вскоре заставил вражеского пулеметчика умолкнуть. Все это было делом нескольких минут…

И вот теперь, готовясь к бою за дом военторга, Авагимов пришел к Наумову.

Командный пункт седьмой роты располагался в подвале сравнительно сохранившегося дома. Нашлась даже комната с дверью, обитой черной клеенкой. С наружной стороны двери уцелела зеркальная табличка «Управляющий». Не иначе, какой-то хозяйственник позаботился, чтоб его кабинет достойно выделялся даже в бомбоубежище.

— Раз ты управляющий — выдавай зарплату, — весело сказал Авагимов, появляясь в «кабинете».

— Вот ведомость составляю, — кисло пошутил Наумов. Он сообщил политруку о своем решении послать в разведку командира взвода младшего лейтенанта Заболотного, сержанта Павлова и солдата Сараева.

— Орлы! Сделают! — горячо поддержал Авагимов. Он хорошо знал их всех. С сержантом Павловым он близко познакомился еще весной: выходя из харьковского окружения, Авагимов случайно встретился с ним и связным командира батальона Формусатовым в степи. Втроем они тогда долго блуждали и крепко подружились, пока добирались до Сталинграда.

— От пулеметной роты пойдет расчет Демченко, — добавил политрук.

Павел Демченко, невысокий парень с черными усами на скуластом лице, был гордостью роты, если не всего полка, и Наумов одобрил выбор Авагимова.

Пришли Заболотный, Павлов и Сараев. Наумов начал без предисловий:

— Нашей роте приказано занять дом военторга на площади 9 Января…

На вопрос командира, понятно ли, о каком доме идет речь, все трое ответили утвердительно.

— Вот и ладно! Пойдете втроем. В разведку. Придется полазить. Уж посмотрим: зря или не зря гимнастерки рвали, — улыбнулся Наумов.

И всем вспомнились занятия, проходившие за Волгой, когда дивизия формировалась. Офицер, обучавший бойцов, особенно настойчиво добивался, чтобы они научились хорошо ползать по-пластунски, плотно прижимаясь к земле; к ужасу старшины, он то и дело приговаривал: «Не жалей локтей, прижимайсь к земле. Протрешь гимнастерку — другую дадим!..»

— Говорят, в том доме никого нет, — продолжал Наумов. — Но кто его знает!.. Значит так: нет там немцев — отлично. Если их там мало — постарайтесь действовать бесшумно. Ну, а если полно — завяжите бой, и к вам на помощь придут еще две группы. Они будут наготове.

Условившись о сигналах, Наумов закончил:

— Вопросы есть?

Наступило молчание.

— Ну, раз вопросов нет — в добрый путь!

И он крепко пожал каждому руку. С каждым безмолвно простился и Авагимов, только, пожалуй, Павлову стиснул руку немного крепче.

Расстояние до исходной позиции не так уж велико — метров полтораста или двести. Но ползти пришлось не меньше часа.

В воздухе одна за другой повисали осветительные ракеты. Попробуй двинуться при вспышке — сразу заметят!

Но ракеты — это полбеды. Гораздо хуже, что местность простреливается. Тут уж цепляйся за каждый выступ, за каждый камень, за каждую ямку. А главное — прижимайся к земле. Прижимайся как можно сильнее!

Как это важно — Павлов скоро убедился.

Когда он полз, пуля прострелила хлястик его шинели. Так и прорезала вдоль. Поднимись он на каких-нибудь два сантиметра от земли, эта самая пуля задела бы не хлястик, а позвоночник!

Но вот и подъезд. Двери настежь. Болтаются на ветру оконные рамы без стекол. Похоже на то, что в доме никого чет. Но, как сказал командир роты: «Кто его знает!..»

Заболотный оставил Сараева у входа, а сам вместе с Павловым вошел в дом.

Первый этаж.

Хорошо, что ноги окутаны мешковиной. Беззвучно ступая, разведчики стали обходить комнаты одну за другой.

Ни души.

Но радоваться рано. С автоматами наготове они осторожно пробирались вдоль стен.

На несколько секунд в коридор ворвалась ослепительно яркая полоска света. Через полуоткрытую дверь удалось разглядеть трех немцев. Один сидел спиной к двери за столом и ел. Двое других стояли у стены и, сильно жестикулируя, о чем-то спорили. Занятые своими делами, они так и не заметили стоявших в коридоре разведчиков.

Все произошло мгновенно.

Короткая очередь из автомата — и один немец упал. Остальные выпрыгнули из окна на улицу, но их настигли пули оставшегося внизу Сараева.

Немного выждав, Заболотный и Павлов двинулись дальше. Ни в подвале, ни на верхних этажах никого не оказалось. Значит, правильно сообщили командиру роты, что в доме пусто. А эти три немца, должно быть, забрели сюда случайно.

Сараев пополз в роту с донесением, а младший лейтенант с сержантом заняли удобную позицию в траншее, в нескольких метрах от подъезда.

Той же ночью в здание военторга перебралась вся седьмая рота.

Бой завязался лишь наутро. Рота за ночь основательно укрепилась и стойко выдержала натиск. Наиболее угрожаемым было правое крыло — оно выходило на площадь 9 Января, откуда атаковали немцы. Опасное направление Наумов заблаговременно укрепил тремя противотанковыми ружьями из взвода старшего сержанта Блинова.

В подвале, прямо у выходящего на площадь окна, устроились бронебойщики Рамазанов и Якименко. Уже рассвело, когда Рамазанов заметил выползающий из-за развалин вражеский танк. Не успел он подать команду, как Якименко выстрелил. В то же мгновение в комнате раздался оглушительный взрыв: очевидно, немецкий танкист и Якименко выстрелили одновременно. К счастью, немец промазал: снаряд угодил повыше окна, разворотил потолок, но вреда бронебойщикам не причинил.

Заговорили пулеметы, стали рваться мины, начала бить артиллерия.

В подвале еще не успела осесть пыль от взрыва, как послышался голос Блинова:

— Рамазанов, Якименко, живы, целы?

— Живы, целы!

— Молодчаги! А фриц-то мазила! Метил в лукошко, да попал в окошко…

Михаил Блинов рабочий парень из-под Лисок, присяжный весельчак — такие имеются в каждой роте. Как ни трудно — носа не повесит, всегда у него наготове шутка-прибаутка.

Любил он, грешным делом, подавать команду, никаким уставом не предусмотренную:

— А ну, брынза-рота, брынза-взвод, за мной!..

Впрочем, в присутствии старших начальников он на такое, конечно, решиться не мог.

Выстрел Якименко оказался более метким: немецкий танк юлой завертелся на одной гусенице, его подцепил другой танк, и обе машины скрылись за развалинами. Все это произошло в ту минуту, когда бронебойщики из-за дыма ничего не видели. Рамазанов был очень раздосадован тем, что второй танк ушел невредимым.

— Хватит пока и одного, — успокаивал Блинов.

А бой разгорался. Появились потери. И теперь то над одним, то над другим раненым участливо склонялся рыжеватый хохолок Чижика — санинструктора Маши Ульяновой. Она проворно накладывала повязки, давала попить. Для каждого у нее находилось теплое слово.

В боях прошел весь остаток этого дня, и следующий день, и еще один…

Все это время в седьмой роте неотлучно находился комиссар третьего батальона старший политрук Кокуров, плечистый сибиряк. Несмотря на свои сорок лет, он был еще по-юношески подвижен. Его громовой, раскатистый, словно из рупора доносящийся, голос раздавался то у одной, то у другой огневой точки как раз в самые опасные минуты. О бесстрашии Николая Кокурова, о его личной храбрости хорошо знали в полку.

Дом военторга выдерживал все новые и новые атаки. Лишь по ночам наступало относительное затишье, и тогда удавалось переправить раненых, пополнить боеприпасы, принести еду.

За две ночи успели вырыть поперек Солнечной улицы глубокую траншею, и перебравшиеся туда со своей бронебойкой Рамазанов и Якименко доставили врагу немало хлопот. Немцы, правда, обнаружили эту огневую точку в первый же день, но покончить с нею оказалось делом не простым: прицельно стрелять на большом расстоянии мешали развалины, а стоило танку подойти поближе, как он попадал под меткий огонь друзей-бронебойщиков. Вот выполз еще один немецкий танк.

— Рамазанов, огонь! — скомандовал старший сержант.

Над танком взвилась струйка черного дыма.

— Готов! — аж крякнул от удовольствия Блинов. — Не черт совал — сам попал! — Эти слова он адресовал немецкому танкисту, словно тот мог их услышать, а главное — понять.

ГЛАВА ПЯТАЯ

ВО ВРАЖЕСКОМ ТЫЛУ

В те же часы неподалеку от военторга — левее его, если смотреть со стороны Волги, — сражался разрезанный надвое первый батальон.

В здании универмага появился посланный Елиным для связи командир взвода пешей разведки лейтенант Лосев.

Федосеева он застал на первом этаже. Заросший почерневшей от пыли и копоти щетиной, усталый, с перевязанной рукой и забинтованной головой, комбат сидел на ящике из-под патронов.

— Атакует, гад. Все время атакует, — процедил он сквозь зубы. — И там, на гвоздильном, ребятам туго. Но пока, видать, держатся… И к ним пойдешь? — спросил он после недолгой паузы. — Не советую. Туда даже ты не доберешься, — пересохшие губы скривились в едва заметную улыбку.

Лосев молча согласился. Местность, отделявшая универмаг от гвоздильного завода, была почти открытой, все вокруг находилось под плотным огнем.

Лосев обошел подвал универмага. У амбразур сидели изнуренные бронебойщики. В большом окопе была замаскирована сорокапятимиллиметровая пушка. Повсюду лежали раненые. Почти все, кто оставался в строю, были перевязаны окровавленными бинтами.

— Скажи полковнику, — напутствовал Федосеев, когда Лосев собрался в обратную дорогу, — к пушке осталось три снаряда. У бронебойщиков тоже скоро конец. Остальное сам видишь.

Прошло долгих три часа, пока Лосев одному ему ведомым путем сумел добраться до штольни на берегу Волги.

Вымазанный землей и известкой, он докладывал командиру полка о результатах разведки. По пути он заметил огневые точки немцев: у них многослойный огонь, и лобовым штурмом к универмагу не прорваться: разве только с левой стороны, и то если прежде подавить пулеметы…

К тому времени удалось наладить связь с Федосеевым по радио, и он непрерывно передавал:

— Нет боеприпасов… Силы тают… Держимся…

Выслушав разведчика, Елин тут же позвонил Родимцеву: может быть, к универмагу и гвоздильному заводу пробьется помощь от соседа, тридцать девятого полка? Одновременно он приказал командирам второго и третьего батальонов срочно направить во вражеский тыл штурмовые группы.

Вскоре в седьмую роту пришел капитан Жуков и дал боевое задание: послать в тыл к немцам человек десять — пятнадцать; передать комбату Федосееву приказ об отходе и помочь людям выбраться из кольца; как можно больше нашуметь в тылу у противника: нападать на фашистов, вступать в перестрелки, тормошить их, чтобы они все время чувствовали, что их успех непрочен, что захваченные ими кварталы, пожалуй, завтра отнимут.

Наумов выделил четырнадцать человек.

— Кто пойдет за старшего?

— Думаю назначить сержанта Павлова, товарищ капитан.

Комбат одобрил выбор. Он знал: Павлов упрям, цепок, в трудную минуту не растеряется. И тринадцать бойцов собрались в подвале военторга.

Сюда пришел и Авагимов:

— Здоро́во, товарищи!

Ему ответили. Из всех, кто был здесь, политрук хорошо знал только Павлова да еще Александрова — тот был коммунистом и, собираясь в разведку, передал Авагимову свой партийный билет. Еще о четырех политрук знал, что они из той части, которую сменил сорок второй полк. Это четыре земляка из-под Харькова: Черноголов, Шаповалов, Евтушенко и Кононенко. Вместе они ушли на фронт из Лозовского военкомата, попали в одну часть, так вместе и дошли до Сталинграда. Остальные — новички, из нового пополнения.

— Вы, товарищи, в нашем полку почти все люди новые, — сказал Авагимов. — Мы всего пятый день воюем в Сталинграде, но для Сталинграда это очень большой срок… Много нашей крови пролилось за эти дни. Мы теперь уже одна семья… Всем нам Родина дала один наказ: отстоять Сталинград… От того, как выполните вы то трудное дело, на которое идете, зависит наша победа. — Авагимов помолчал. — Командир ваш, сержант Павлов, — настоящий солдат, побывал и я с ним в переплете… Так что дело свое вы выполните с честью… Всего вам хорошего, друзья мои!

Павлов стал собирать отряд в путь. Беседуя с молодыми солдатами, он вспомнил свой первый бой. Это произошло еще в самом начале войны. Немцы выбросили десант неподалеку от аэродрома, где он тогда служил. Объявили тревогу. Небольшим отрядом «наземников» — бойцов, обслуживающих аэродром, командовал немолодой офицер, капитан. Павлову было приказано вместе с четырьмя бойцами осмотреть заросший кустарником ярок. Когда они стали спускаться по крутому склону, просвистели пули. По совести сказать, стало очень страшно. А когда пуля царапнула по каске — заныло сердце. Инстинктивно, не думая, Павлов прижался к земле и, также не думая, дал из автомата очередь по кустам, откуда слышалась стрельба. В зарослях он увидел убитого фашиста.

Немецкий десант был тогда быстро ликвидирован. Многих парашютистов уничтожили, остальных взяли в плен. Капитан остался вполне доволен своими необстрелянными «наземниками».

Что ж, надо думать, не подведут и теперь своего командира молодые бойцы.

Взгляд Павлова остановился на ефрейторе. «Старичок, — подумал сержант. — Пожалуй, за тридцать будет». Ефрейтор гладко выбрит. У него черные смолянистые волосы, острый взгляд. Из-под складно пригнанной шинели выглядывает аккуратный воротничок гимнастерки.

— Фамилия?

— Ефрейтор Черноголов. — В бодром голосе слышится уверенность: мол, не бойся, командир, не подведем!

Задав еще два — три вопроса, Павлов понял, что перед ним бывалый солдат; и действительно, Черноголов уже понюхал пороху: и воевал на родной Украине, и в госпитале уже побывал.

— Вот вы и будете моим заместителем, — сказал Павлов. — Пакет для комбата у меня под обмоткой. — И, уже обращаясь ко всем, добавил: — О том пакете, ребята, никому не забывать. — Павлов сделал значительную паузу, как бы прощупывая каждого взглядом, и заключил: — Понятно?

Это простое «понятно?» меньше всего было похоже на приказ. Оно оказалось тем единственным словом, которое, как нередко случается, окончательно растапливает ледок между малознакомыми людьми.

— Чего тут не понимать! — отозвался один из солдат.

Потом кто-то поинтересовался маршрутом, кто-то спросил об условных знаках, о боеприпасах. Но за деловитым спокойствием, с которым люди задавали вопросы, чувствовалось волнение. Все отлично понимали, что назад вернутся уже не четырнадцать…

Яснее всех понимал это сам Павлов.

— Зря башку подставлять под пули ни к чему. Пользы от этого мало. Но и не мешкать. Действовать с расчетом, но решительно. А то бывает: пока станешь собираться да раздумывать, мокрое место от тебя останется.

Сержант приказал оставить в роте все лишнее.

— Живы будем, вернемся — назад получим. В карманы и подсумки набить побольше дисков и гранат. Предмет первейшей необходимости, а по дороге не купишь. Все ларьки закрыты на учет…

Шутку приняли, посмеялись. Бывалый сержант! Даром что неказист на вид и ростом не вышел…

Поползли.

Прошел какой-нибудь час — и отряд наткнулся на противника, прочно засевшего в одном из домов. Сильный огонь не давал двинуться дальше. Завязалась перестрелка. Черноголов, укрываясь в воронках, подобрался к дому и одну за другой кинул в окна три гранаты. Гитлеровцы ненадолго замолчали. Воспользовавшись этим, отряд обогнул дом и двинулся дальше.

Прошли еще метров двести. На пути — широкая улица. Хочешь не хочешь, а пересечь открытое место надо, иначе к универмагу не попасть. Павлов огляделся. Теперь их уже только одиннадцать: троих лишились в перестрелке у дома… Солдаты цепочкой расположились на развороченном тротуаре — кто в яме, кто за грудой камней. Сержант подает знак перебираться на ту сторону.

Пример показал Александров. Он плотно прижался к мостовой и стал быстро-быстро работать локтями, с каждым движением продвигаясь вперед. И вот он уже на другой стороне улицы. Ввалился в воронку. Взмахнул рукой: давай!

Но тот, кто пополз вторым, остался посреди мостовой… То был Кононенко, один из четырех лозовчан.

— Антон, Антон, и схопыло ж тебе лыхо, — прошептал Евтушенко, увидев, что земляк лежит недвижим.

Секундное замешательство — и совсем молодой парень, бледнолицый, с широко раскрытыми немигающими глазами ринулся вперед. Его тоже настигла пуля. Он громко застонал.

— Эх, расшумелся, — в сердцах проговорил Павлов и вдруг увидел на мостовой Шаповалова. — А ну, Шаповалов, вытащи его!

Ни секунды не задерживаясь, солдат схватил раненого за воротник шинели и поволок в сторону.

— Годи тоби завываты, — прикрикнул на него Шаповалов. — Горлом богато не навоюешь, браток…

Оказавшись в воронке, по соседству с той, где укрылся Александров, парень притих.

— Шо мени з тобою робыть? — как бы раздумывая вслух, спросил Шаповалов, перевязывая пробитую пулей ногу товарища.

— Вы без меня идите… Я отвоевался… Вот дождусь, стемнеет… Сам доберусь… — уже совсем тихо процедил он сквозь посиневшие губы. Парень уже стеснялся проявленной слабости.

Остальные перебрались через улицу благополучно. А к вечеру девятерым снова пришлось принять бой.

К тому времени немцы уже сами стали искать просочившихся в тыл советских бойцов. Но развалины — прекрасное укрытие. Гитлеровцев встретили дружным огнем. Уложили немало. Но и сами потеряли двоих. Потом кто-то из бойцов обнаружил лаз в подвал. Спустились. Темень. Понемногу глаза стали привыкать. Вот в углу топчан, а на нем какой-то ворох.

— Наши! — раздался в темноте не то крик, не то стон.

На топчане лежала раненная в плечо пожилая женщина. Как выяснилось, несколько дней она пробиралась к Волге и только вчера проходила мимо универмага.

— Никак, сынок, ты туда собрался? — ужаснулась она. — И думать не моги! Там уже немец!

— А наши?

— Никого там наших не осталось, все куда-то подались.

Павлов задумался. Мог ли он знать, что с Федосеевым все кончено? А между тем это было так. На рассвете, вскоре после того, как из универмага выбрался Лосев, немцы предприняли сильную атаку. Отразить ее было нечем. И к тому времени, когда выпустили последний снаряд, когда кончился последний диск, никто из оставшихся в живых уже не мог двигаться…

Но ничего этого Павлов, разумеется, не знал. Он имел приказ и должен был выполнить его во что бы то ни стало. А вдруг эта старая женщина напутала?

Сержант принял решение. Пусть их осталось семеро — все равно: приказ есть приказ.

Той же ночью группа двинулась вперед. Только к утру добрались до перекрестка, откуда можно было хорошенько разглядеть универмаг. Замаскировавшись в люке канализационной трубы, Павлов стал наблюдать. Пожалуй, женщина не ошиблась: по дому свободно расхаживали гитлеровцы. Наших там не было.

Обратный путь был тоже нелегок. В непрерывных стычках прошел весь день и почти вся ночь.

Откуда только у человека силы берутся!

На третьи сутки стал донимать голод. Ведь за все время всего-то и съели — несколько сухарей да немного пшеницы, которую нашли в подвале. Не густо!

Правда, Павлову достался еще помидор — один на двоих. Обнаружил его Александров:

— Гляди, сержант, вон закуска лежит.

Действительно, на обочине мостовой лежал большой помидор. Выглядел он очень аппетитно.

— А под ним мина, — с досадой добавил Павлов. — Да мы сейчас «разминируем». А ну, давай, отползай подальше.

Александров отполз, а Павлов, тщательно осмотрев все вокруг, стал легонько поднимать помидор: нет ли под ним предательской проволочки? Мины не оказалось. Александров, наблюдавший издали, возвратился.

— Может, отравленный? — неуверенно проговорил он, облизывая пересохшие губы.

— Скорей всего раззява какая-нибудь обронила, — и Павлов разломил спелый плод надвое.

Помидор оказался сладким, сочным и немного притупил чувство голода.

Вот, наконец, уже виден знакомый дом военторга, откуда два дня назад отправилась в свой трудный путь штурмовая группа. Но лезть очертя голову опасно. Кто знает, что там теперь?

На пути — маленький домик. Вернее, не домик, а развалины с небольшим подвалом. Сюда, пожалуй, стоит забраться. Даже если там и немцы, то вряд ли их очень много.

По сигналу сержанта Черноголов, Александров, Евтушенко и Шаповалов подползли к домику. Там оказались свои, из седьмой роты.

— Павлов! Жив!

— Поесть, ребята, найдется?

Нашлось сало, хлеб.

— Где наша рота?

— Все еще в военторге. Да туда сейчас не пробраться. Снайпер.

Но ждать, пока стемнеет, долго.

— Вы оставайтесь тут, — приказал Павлов своим усталым спутникам, — а я подамся в роту. Всем нам рисковать ни к чему.

Две гранаты, брошенные одна за другой, подняли на улице густое облако пыли. Под его прикрытием Павлов стремительно — в несколько прыжков — преодолел неширокую улицу, отделявшую его от дома. А еще через пять минут он докладывал командиру роты о результатах рейда. В универмаге никого не оказалось. Потери в отряде — девять человек. Геройски вели себя Александров и Черноголов. Фашистов за время рейда уничтожено не менее полусотни.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

БОИ ЗА ОПОРНЫЕ ПУНКТЫ

В третьей декаде сентября сражение разгорелось в районе заводов «Баррикады», «Красный Октябрь» и Сталинградского тракторного. Именно сюда были направлены главные немецкие атаки. Сильные бои шли также на южной окраине Сталинграда, где упорно оборонялась 64-я армия под командованием генерала Шумилова.

Но и на участке 13-й гвардейской дивизии положение оставалось очень напряженным.

21 сентября немцы крупными силами атаковали центр города. Вражеская пехота при поддержке танков ринулась вперед с явным намерением отрезать дивизию Родимцева от основных сил армии. Первую атаку гвардейцы отбили с большими для врага потерями, но атаки следовали одна за другой. Ожесточенный бой продолжался до вечера и разгорелся с новой силой на следующее утро, после короткого ночного перерыва. Двенадцать вражеских атак отбила дивизия Родимцева за один только день 22 сентября, но центр города гвардейцы отстояли. Дивизия перешла к обороне и прочно удерживала полоску вдоль побережья реки.

Утром 22 сентября, на пятый день боев за дом военторга, Наумов позвонил в штаб батальона.

— Идут четыре танка с десантом. Сдерживаем петеэрами. Прошу огонька…

Жуков доложил Елину, и сразу же заговорила наша артиллерия. Немецкие танки стали маневрировать.

Решив использовать передышку, Жуков вызвал командира пулеметной роты.

— Дорохов, посмотри на ту хатку! — из подвала тюремных развалин, где находился командный пункт батальона, отлично был виден уцелевший домик левее военторга. — Вот туда бы станковый… Кто у тебя есть?

— Сержант Демченко здесь…

— Отлично. Его и пошлите. Да поживей!

Потомственный хлебороб Павел Демченко с детства привык трудиться и любил труд. Всякую работу он делал добротно. Чистка оружия была для Демченко ритуалом. Как ни устанет он после тяжелого боя, первое, за что берется, — тряпки, и не успокоится до тех пор, пока на доверенном ему пулемете не останется ни единой пылинки. Труд окупался в полной мере. Никто не помнил, чтобы пулемет сержанта Демченко хоть раз отказал.

Обычно медлительный, Демченко совершенно преображался в бою. В короткие минуты, пока действовала наша артиллерия, он со своим расчетом успел протащить пулемет и замаскироваться в домике, о котором говорил комбат. Оттуда очень хорошо простреливались подступы к военторгу.

Может быть, немцы не заметили, как проскочил Демченко, хотя это произошло у них на глазах, а может быть, просто не придали значения нескольким русским: как бы то ни было — они продолжали двигаться к зданию военторга.

И тогда у многих на виду разыгрался смертный бой пулеметного расчета с четверкой немецких танков.

Он продолжался всего полчаса.

Потоптавшись на одном месте, немцы, несмотря на артиллерийский обстрел, двинулись к военторгу. Облепленные автоматчиками немецкие танки развили полную скорость. Вот-вот они окажутся возле домика, в котором засел Павел Демченко с двумя своими товарищами.

Минута… Еще минута… Жуков, Дорохов и все, кто были с ними в блиндаже, замерли… Но Демченко не подавал признаков жизни.

— Что ж это он? — с досадой пробормотал капитан.

Дорохов в недоумении. Он своими глазами видел, как ребята забрались в домик. Пулемет заело? У Павла Демченко такого случиться не может, за это можно головой поручиться. Все знали, с какой любовью он относился к вверенному оружию.

Минометная позиция на сталинградской улице.

Фото С. Лоскутова.

Дорохову вдруг вспомнился случай — это было еще в заволжском резерве, — когда Демченко среди ночи вскочил с койки и полусонный бросился в угол. Потом он, смущаясь, объяснял товарищам, что увидел дурной сон, будто после боя не почистил свой пулемет…

Нет, Павлу Демченко только смерть может помешать…

Но вот — факт. Враг приближается, а ребята молчат.

— Загинул парень, — сказал, словно простонал, Дорохов.

Но Демченко не погиб. Когда остались считанные метры, пулемет заговорил, и свинцовая струя веером прочертила по всем четырем танкам, которые шли уступом. Очередь оказалась меткой — десантники посыпались как горох и стали укрываться за броней. В тот же миг машины на полном ходу резко повернули назад. Широкая улица сразу опустела, и лишь оставшиеся на мостовой вражеские трупы напоминали о том, что здесь только что произошло.

Непривычная тишина длилась недолго — всего несколько минут. Вновь появившиеся танки открыли огонь из пушек, и он со всей силой обрушился на чудом державшийся хилый домик.

Но, видно, обстрел не помешал бесстрашным пулеметчикам. Снова подпустили они танки с десантниками на близкое расстояние и снова встретили их убийственным огнем.

А минут десять спустя все в точности повторилось в третий раз. Но теперь атаковали только три машины: один танк был подбит бронебойщиками из дома военторга.

Что происходило в эти минуты там, в приземистом домике, на который обрушился огненный шквал? Какой поистине нечеловеческой силой надо обладать, чтобы выстоять!

И Жуков, и Дорохов, и все, кто видели этот бой, хорошо понимали: в таком аду невозможно остаться невредимым. Но пулемет продолжал посылать свои смертоносные очереди. Значит, видел еще хоть один глаз, значит, билось еще хоть одно сердце — сердце солдата Сталинграда!

Гитлеровцы ринулись в четвертую атаку.

Она была последней.

Домик не выдержал обстрела и рухнул, погребя в своих развалинах Павла Демченко и двух его товарищей, безыменных героев.

Они погибли, но не отступили.

Подвиг Павла Демченко прогремел в полку, о нем стало широко известно в дивизии. Долгие недели и месяцы продолжалась Сталинградская битва, все меньше и меньше оставалось в ротах и батальонах участников того боя, но рассказы о бесстрашном пулеметном расчете передавались из уст в уста, словно эстафета. А в феврале 1943 года, когда враг был разгромлен, люди с кистями и ведерками, наполненными краской, появились на улицах Сталинграда и стали выводить надписи на изувеченных снарядами стенах. Нужно было сохранить в памяти народной места, где бои были особенно ожесточенными. Дошла очередь до стен «Дома Павлова», и в число его защитников включили Павла Демченко. Хотя пулеметчик совершил подвиг еще за день до того, как был захвачен этот дом, тот, кто выводил надписи, не боялся неточности. Он знал, что Павел Демченко — герой 13-й гвардейской дивизии, и не мог представить себе, что знаменитый дом защищали без его участия…

В те же февральские дни, после разгрома немцев, пулеметчики третьего батальона во главе со своим командиром Алексеем Дороховым пришли к священному месту, где 22 сентября 1942 года состоялся кровавый поединок. Извлеченные из-под развалин останки героев-пулеметчиков были похоронены с воинскими почестями на одной из центральных площадей города в братской могиле бойцов 13-й гвардейской.

В развалинах отыскался и пулемет — разбитый и искореженный. Его выставили в музее, чтобы сохранить навечно память о героях Сталинграда Павле Демченко и его товарищах.

Седьмая рота, выдержавшая в доме военторга сильнейший натиск немцев, передала в конце концов этот дом соседу — тридцать девятому полку, а сама перешла на мельницу, поближе к Волге.

Теперь, когда уже более четко стал вырисовываться передний край полка — расстояние от него до волжской воды не превышало трехсот метров, — надо было укрепить оборону, захватив близлежащие здания.

Ночью на участке третьего батальона появился Елин. Проверив систему обороны, он вместе с Жуковым направился в седьмую роту.

У входа их встретил Наумов.

От сгоревшей мельницы остался один остов, но нижний этаж — огромный, засыпанный зерном подвал — был надежно защищен массивным перекрытием. Высокие толстые стены, изрытые пулями и осколками снарядов, напоминали о том, что это здание имело когда-то много этажей. В отдельных местах сохранились причудливо нависшие площадки. Уцелела и прижавшаяся к углу винтовая железная лестница. Она словно вырастала из двухметрового слоя пшеницы, стояла почти вертикально и вела туда, где раньше был чердак.

— Пошли, — указал Елин на лестницу.

— Зачем вам туда, товарищ полковник? — нерешительно проговорил Жуков. — Место наверху открытое…

— Тогда пошли вдвоем, — обратился Елин к своему ординарцу, который уже увяз сапогами в сыпучем зерне.

Брови Жукова сошлись у переносицы. Неужели полковник плохо о нем подумал?

Но сомнения были напрасны. В молодом капитане Елин был уверен.

— Ладно, капитан… Знаю, вы не из робкого десятка, — примирительно сказал он, уступая ему дорогу. — А вы, Наумов, оставайтесь. Нечего там всем торчать.

На самом верху уцелела площадка. Место для обзора оказалось великолепным. Глазам открылась обычная для сталинградской ночи картина.

В северной части горизонта, там, где были заводы, где высился Мамаев Курган, бушует огненный буран. В темноту безоблачного звездного неба то и дело врываются ослепительные вспышки ракет; серпантин трассирующих пуль пересекает небосвод, словно кто-то задался целью разукрасить обезображенную землю разноцветными лентами. Где-то там, у немцев, один за другим ложатся снаряды нашей артиллерии: слышно, как она ухает из-за Волги.

С чердака разрушенной мельницы хорошо виден передний край полка.

Вот метрах в тридцати длинное невысокое строение. Это мельничный склад. От него уходит в город железнодорожная ветка. Еще в сотне метров, по обе стороны пути, — два четырехэтажных дома. Они стоят перпендикулярно Волге. Дом слева изрядно побит. Но тот, зеленый, справа, который торцовой стеной выходит на площадь 9 Января, так называемый дом облпотребсоюза, еще цел. Прекрасно расположены эти два здания: тот, кто их занимает, господствует над всей окружающей местностью.

— Много там немцев? — спросил Елин и отнял от глаз бинокль.

— Не думаю, товарищ полковник. Разведчики туда ходили.

— Ходили, говоришь? — оживился Елин. — Небось турнули? Кого посылали?

— По правде сказать, товарищ полковник, не посылал, сами зашли. Народ такой: куда ни поехал, а мимо не проехал…

— И то правда. И что же?

— Говорят, одни гражданские в подвалах.

Елин снова поднес к глазам бинокль и долго вглядывался в темноту.

Потом отдал приказ:

— Занять оба дома!

— Есть, товарищ полковник, — отчеканил Жуков.

— Продумай и доложи, — переходя с официального тона на товарищеский, сказал командир полка, когда они спускались по винтовой лестнице. — В случае нужды подброшу огонька…

Проводив командира полка, Жуков возвратился на командный пункт батальона. Он был огорчен: ведь нетрудно было и самому сообразить, что надо занять эти два дома. Правда, кое-что уже сделано (он не стал говорить об этом Елину — терпеть не мог оправдываться), траншею уже копают. Возможно, даже кончают копать, если только не замешкались.

О поставленной командиром полка боевой задаче он сообщил офицерам батальона.

— Тот, разбитый, хоть сейчас занимай, — заметил Кокуров, — полночи роем, и все еще тихо. Нет там никого!

Жуков тут же приказал Наумову отправить группу с заданием закрепиться в этом доме.

— Кого пошлете? — спросил он.

— Младшего лейтенанта Заболотного, — бойко ответил командир роты. — Парень — кремень.

Жуков хорошо знал командира стрелкового взвода Заболотного, прекрасно действовавшего при захвате средней школы и здания военторга.

— Где он сейчас?

— На траншее, товарищ капитан. И, наверное, уже подходит к дому… Теперь уже к «своему» дому, — поправился Наумов, улыбнувшись.

— Вот так и станешь тут «домовладельцем», — проворчал Авагимов.

— А что, товарищи? — серьезно сказал Кокуров. — Мы тут за свое деремся! И ничего зазорного я не вижу в том, если дом будет называться, скажем, «Дом Заболотного» или «Дом Иванова»… Придет время, дома отстроятся и домоуправ повесит новую табличку с фонариком и номерком. А пока — не до табличек.

Авагимов ушел отправлять группу Заболотного.

Когда политрук появился в траншее, дело уже близилось к концу.

Стояла темная безветренная ночь. При тусклом свете мерцающих звезд с трудом можно было различить фигуры бойцов.

Траншея проходила зигзагом через развалины, и лишь последний участок — примерно треть всей длины — пересекал неширокую Солнечную улицу и упирался в фасад полуразрушенного четырехэтажного дома.

Взвод Заболотного работал уже на самой улице, и до дома оставались считанные метры. Противно посвистывали пули, нет-нет — и взрывалась мина, но все же обошлось без потерь. По-видимому, немцев поблизости и в самом деле не было, иначе они обязательно помешали бы. Ведь как ни старайся, а скрыть работу, в которой занято двадцать человек, почти невозможно.

Еще один дом взят…

Фото Г. Зельма.

Спустившись на дно траншеи, политрук присел на корточки и подозвал Заболотного.

— Приказ командира батальона: занять этот дом, — Авагимов указал на высившуюся рядом стену.

— Ребята уже там побывали, товарищ, политрук, — тихо отозвался Заболотный. — Крыша на три четверти сорвана, окна выбиты. Ветер там свищет да домовой гуляет…

— Домовой — это страшно, — улыбнулся в темноте Авагимов. — А больше никого?

— Хоть шаром покати, товарищ политрук.

— Отлично. Возьмите с собой человек пять да два ручных пулемета, — распорядился Авагимов. — А завтра подбросим еще.

В ту же ночь Заболотный закрепился в доме. Один ручной пулемет он поставил в комнате первого этажа. Отсюда через разбитую стену можно было держать под обстрелом большую часть площади 9 Января и поддерживать огнем бойцов тридцать девятого полка, занимавших дом военторга. Другой участок площади находился в секторе обстрела пулемета, установленного на втором этаже.

Но пока противник себя не проявлял. Воспользовавшись этим, люди стали устраиваться. Двое пулеметчиков следили за площадью, а остальные укрепляли амбразуры — битого кирпича под рукой имелось вдоволь.

Остаток ночи прошел спокойно, только иногда залетная пуля со свистом влетала в окно и шлепалась о стену.

— Дом слева, разбитый, занят младшим лейтенантом Заболотным, — доложил Жуков командиру полка.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

НАСТОЯЩЕЕ ДЕЛО

Прошло ровно четыре недели с того страшного воскресенья, когда гитлеровцы обрушили на Сталинград свой смертоносный груз. Думалось ли тем, кто нашел тогда убежище в доме облпотребсоюза на Пензенской улице, что им придется пробыть здесь так долго?

Круглые сутки в подвалах царил мрак, день ничем не отличался от ночи. Но за сменой суток следили строго. Отрывных календарей и всевозможных часов — будильников, ходиков, столовых, настольных — хватало. Их принесли сюда с верхних этажей. Вполне понятно стремление людей, отгороженных от мира каменными стенами подвала осажденного города, следить за бегом времени, такого тревожного и смутного. Наибольшую пунктуальность проявляла стройная, еще красивая Фаина Петровна, жена оружейного мастера с завода «Баррикады». Она отрывала каждый листок с таким видом, словно подталкивала календарь, а вместе с ним и время.

В первые дни, когда еще работал городской водопровод, жители подвалов запаслись водой. Наполнили все, что собрали по этажам, — детские ванночки, корыта, выварки, кастрюли, кувшины, графины и даже пустые винные бутылки. При экономном расходовании воды могло хватить еще на неделю. Хуже с едой. Основным продуктом были тыквы. Совсем немного осталось солонины и пшеницы, которую Наташа и Янина натаскали из сгоревшей мельницы.

Особенно тяжело стало, когда война пришла прямо во двор. Никто теперь толком не знал, что происходит за толстыми стенами подвалов.

Правда, недавно забрел какой-то веселый солдатик и лихо пообещал «прогнать ирода». Но дни идут, стреляют совсем рядом — на площади 9 Января и на Пензенской улице. И какой прок в том, что авторитетный Матвеич отличает пулеметную очередь от автоматной?

Притихли и хохотушки Наташа с Яниной. Ольга Николаевна категорически запретила им ходить наверх. «Пожалей мое больное сердце», — увещевала она дочь. Но девушки все же ухитрялись вырваться из-под надзора и нет-нет да и взбегали по лестнице.

Теперь даже Матвеич поддерживал Ольгу Николаевну:

— Дурные вы, думаете перед красивой девушкой и пуля посторонится?

И тут же с пристрастием начинал расспрашивать, что сверху-то видно? Девушки отвечали коротко:

— Стреляют…

В воскресенье 20 сентября однообразное течение жизни в подвале нарушило взволновавшее всех событие.

В самый разгар стрельбы, когда Наташа, только что спустившаяся сверху, еще не успела сказать: «Там творится черт знает что!» — дверь распахнулась, и в подвал ввалился солдат с тяжелой ношей за спиной.

Все замерли. По комнате пронесся ветерок, каганец, постоянно мерцавший на столе, задуло, и никто не решился его снова зажечь. Помещение освещал теперь лишь тоненький лучик, пробившийся сквозь щель неплотно прикрытой двери.

Когда солдат разглядел, наконец, в подвале людей, он вскинул автомат на изготовку, и в тот же миг раздался пронзительный крик тети Груши:

— Ой, боженьки ж мои, смертушка моя, детки малы-ые!..

— Да не шуми ты, тетка, не режут тебя, — раздался в ответ хриплый голос. На спине у вошедшего, держась за его шею, висел человек.

— Подсобите лучше, — и гость стал бережно опускать на пол свою кошу.

Русский! У всех отлегло от сердца. Зажгли каганец, потом другой Ольга Николаевна засуетилась возле дивана, освобождая место для раненого солдата. Санинструктор Калинин только что подобрал его на площади 9 Января и, не решаясь пробираться к дому военторга, втащил в ближайший подъезд.

Ольга Николаевна отстранила санитара и сама занялась раненым. Калинин не особенно возражал против этого. Он и сам еще не пришел в себя от переживаний последнего получаса. Этот уже немолодой человек немало повоевал, но в такое пекло, как здесь, в Сталинграде, попал впервые.

Раненого стали поить чаем, ради такого случая кто-то даже достал заветный кусочек сахару; тем временем мужчины принялись расспрашивать Калинина.

— Никак, ирода за Волгу пустили! — строго заметил Михаил Павлович.

Что мог Калинин сказать утешительного? Когда он тащил раненого, ему казалось, что немцы уже заняли все вокруг и с минуты на минуту можно ждать их появления в этом доме.

— Худо, папаша! Беда приспела, наперед не сказалась. — только и проговорил он, прихлебывая из большой эмалированной кружки горячий чай, заботливо поднесенный и ему Фаиной Петровной.

Все умолкли.

Первым подал голос Матвеич.

— Вот что, мать, — сказал он, обращаясь к жене, — достань-ка мои серые порты и тот старый пиджак; они ему впору придутся, — кивнул он в сторону лежавшего на диване солдата. — А машину эту дай-ка сюда, — потянулся Матвеич к Калинину за автоматом. — На случай чего, теперь тут нас с тобой двое вояк, не так ли, дружок? — и он лукаво подмигнул солдату.

В тревоге прошел весь день. А вечером в подвал ввалилась Лида Ритухина. Она была одета в рваную кацавейку, светлые волосы были наглухо упрятаны под серый платок, и в первый момент ее даже не узнали.

— В соседнем подъезде немцы! — она сказала это шепотом, но ее поняли все.

Когда прошло оцепенение, первым, как всегда, отозвался Матвеич.

— А ты толком расскажи, без паники, где ты их видела?

— У нас в двери дырочка есть, мы с Левкой часто глядим в нее, — начала Лида. Глаза ее были широко раскрыты. — Вдруг слышим — не по-нашему говорят, а потом за стеной по лестнице сапогами загрохотали — и наверх…

Сколько немцев прошло по лестнице, Лида сказать не могла.

Жители подвала собрались на совет.

— Первым делом надо раненого пристроить, — сказала Ольга Николаевна.

Решили перенести его во второй подъезд: там, в подвале, за трансформаторной будкой, имелся едва заметный чуланчик. Вход можно было завалить дровами и тыквами.

Вместе с раненым во второй подвал перебрался и Калинин.

23 сентября бой начался с самого утра. Накануне, при танковой атаке на дом военторга, противник понес большие потери, но, несмотря на это, продолжал оказывать давление на участке седьмой роты. На рассвете немцы двинулись вдоль железнодорожной колеи, которая уходила куда-то вправо, на улицу Хользунова.

Подпустив фашистов поближе, бойцы седьмой роты открыли огонь. Оставшиеся в живых гитлеровцы откатились. После короткого затишья появились два вражеских танка. Их встретил огонь противотанковых ружей из дома военторга и пулеметный огонь из «Дома Заболотного». Танки стали маневрировать среди развалин.

А потом бой разгорелся с новой силой. Несколько немецких танков и большая группа автоматчиков оказались рядом с зеленым домом. Они подошли справа, со стороны Пензенской улицы, явно стремясь прорваться к мельнице и дальше — к Волге.

Заговорили все огневые точки седьмой роты. Пока шел бой, с мельницы хорошо было видно, как немцы занимали зеленый дом.

Через полчаса, встретив сильное сопротивление, немецкие танки убрались. Вместе с ними ушли и автоматчики.

Прошел час после этого боя. И еще один час. Зорко следили за зеленым домом наблюдатели. Но там — полнейшая тишина. И невозможно было понять, что это значило: действительно ли немцы покинули зеленый дом, или это хитро задуманная западня?

Тем временем Наумов вызвал сержанта Павлова.

За время сталинградских боев (особенно при захвате дома военторга и вылазке во вражеский тыл) командир роты в полной мере оценил сержанта. Павлов действовал смело и решительно, он был напорист, но осмотрителен, не подвергал людей ненужному риску, не делал ни шагу зря, наобум, и люди шли за ним уверенно, без оглядки. Сержант вполне заслужил, чтобы именно ему, а не кому-нибудь другому в роте поручали самые сложные и опасные боевые задания. В последние дни седьмая рота сильно поредела. Почти никого не осталось в строю и от стрелкового отделения, которым командовал Павлов. Товарищи в шутку называли его «генералом без армии».

— Как, Павлов, надоело без дела ходить? — подмигнул Наумов. — Работенка есть…

Павлов сразу почувствовал, что предвидится новое «настоящее дело» — так в роте называли рискованные боевые задания. Недаром шутит командир роты, недаром улыбается — сержанту уже хорошо знакома его хитрая усмешка. И Павлов ответил в тон командиру:

— Готов, товарищ командир роты, поработать. Оплата как будет: сдельная или повременная?

— Пожалуй, повременная. А может случиться, что и аккордная, — раз и навсегда… Там видно будет, — сказал Наумов и уже серьезно спросил:

— Знаете зеленый дом на площади?

Кто же в роте не знал этого дома? А Павлов даже побывал в нем.

И он рассказал командиру роты и про подвал и про то, как обещал его обитателям «прогнать ирода».

— Придется сходить туда еще раз, — сказал Наумов. — После боя там что-то тихо стало… Непонятно. Комбат приказал разведать. Дело для тебя, Павлов, самое подходящее. Бери людей сколько надо и действуй. Не впервой. Да поторопись, пока луны нет…

Так вот она, «работенка»!

Павлов попросил себе в помощь только троих. Прежде всего Александрова и Черноголова. Здорово действовали они тогда в тылу у врага. А третьим — Глущенко, с которым Павлов подружился еще за Волгой.

Обычная подготовка: вычищен автомат, все лишнее из карманов долой. Вот только табаку и спичек не забыть. И уж, конечно, дисков, гранат побольше.

К назначенному часу на разрушенной мельнице появился Жуков. Он решил лично проводить разведчиков.

Как всегда, комбата сопровождал связной Формусатов — кряжистый парень с добродушным лицом в рябинках.

Формусатов стал дружить с Павловым еще с той горестной весны, когда приходилось отступать из-под Харькова. За время скитаний он полюбил Павлова — колхозного паренька с характерным новгородским говорком. Бывало долгими солнечными днями, отсиживаясь в каком-нибудь заброшенном сарае, они не спеша рассказывали друг другу о себе, о мирной жизни.

Павлов вспоминал родной Валдай, детские и школьные годы…

Припомнилось ему, как много лет назад в помещении правления колхоза кто-то повесил осоавиахимовский плакат об авиации.

Ребята подолгу глядели на плакат, и в их воображении рисовались волнующие картины… Вот они совершают героические перелеты куда-нибудь далеко-далеко — на край света; вот они спасают затерявшихся в северных льдах участников полярных экспедиций… Слава о героях разносится по всей стране… Но они скромны, они готовятся к новым, еще более удивительным перелетам… И лишь выбрав свободный денек, навещают своих односельчан. Серебристая машина, распластав огромные крылья, делает над Крестовой несколько приветственных кругов. К восхищению детворы, самолет садится на выгоне, и летчики виртуозно подруливают прямо к дверям своей старой школы…

А вскоре по деревне пронесся слух, что на Валдае появился какой-то диковинный самолет без всякого мотора. Ребята постарше и порасторопнее растолковали «недомеркам», что это планер.

Вот с той поры и завладело Павловым неодолимое стремление летать. Когда пришла пора идти в армию, призывная комиссия уважила его просьбу и направила в авиацию. Казалось, сбылась мечта: молодой боец прибыл в авиационное соединение и уже видел себя за штурвалом боевой машины. Но вышло совсем иначе. Он попал в хозяйственный взвод.

Однажды Павлов неохотно, но все же рассказал Формусатову о нелепом происшествии, в результате которого отменили его назначение в школу младших авиаспециалистов.

— Тогда мы, молодые солдаты, проходили карантин на авиабазе и усиленно занимались строевой подготовкой. И был во взводе один парень, который все время ступал не в ногу. Я шел как раз за ним. Несколько раз я негромко говорил ему, чтоб он сменил ногу, и всякий раз только получал замечания за разговоры в строю. А в очередной перебранке сам не заметил, как с ходу наступил ему на ногу. Он как заорет: «Павлов толкается!» — и так сильно заковылял, что сержанту пришлось удалить его из строя. А меня за недисциплинированность направили не в школу, а на склад вещевого снабжения.

Этот рассказ сильно развеселил тогда Авагимова и Формусатова. Впоследствии, если Павлов спорил о чем-нибудь, они не упускали случая подтрунить над ним, напомнить, чем окончилась для него перебранка в строю…

Провожая друга в опасную разведку к зеленому дому, Формусатов по какой-то странной ассоциации вспомнил рассказанное тогда в степи. И вдруг почувствовал, что его охватывает тревога за товарища; ему страстно захотелось быть рядом с Павловым, чтобы в трудную минуту оберегать его, как он оберегает комбата…

Заместитель командира третьего батальона капитан А. Е. Жуков (справа) и адъютант батальона старший лейтенант И. С. Соловьев.

Фото С. Лоскутова.

Одна за другой взвиваются четыре красные ракеты. В не умолкающий ни на минуту гул вливаются новые раскаты. Это артиллерийский огонь. Под его прикрытием разведчики отправляются в неведомое.

Проходят долгие тридцать минут.

Немцы, потревоженные внезапным артиллерийским налетом, усиливают активность. Теперь пулеметные очереди почти не смолкают. Учащаются разрывы мин. Стоит такой грохот, что трудно разобраться, откуда ведется стрельба, и уже совсем невозможно понять, что происходит в зеленом доме. Не те ли четверо разведчиков ведут бой?

Проходит еще полчаса томительного ожидания. Беспокойство, овладевшее Формусатовым, нарастает.

— Разрешите мне, товарищ капитан! — возбужденно говорит он.

— Тебя только там недоставало, — хмуро отвечает Жуков.

В небе повисает очередная ракета. Медленно опускается она над площадью, озаряя все вокруг. На какие-то секунды хорошо видны темные глазницы окон дома, настежь раскрытые двери подъезда, через который разведчики намеревались проникнуть в дом.

Нет. Прежде чем посылать туда подкрепление, надо разобраться. Связной от Павлова должен появиться с минуты на минуту. Он обязательно появится, если только…

Но Жуков отбросил от себя тревожную мысль.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ДОМ ЗАНЯТ!

Первым пополз Александров. Небольшой, плотный, он как бы вдавился в землю, слился с нею. Метрах в десяти за ним ползли Павлов и Черноголов, еще дальше — Глущенко. Самый старший из всех, он не уступал товарищам в проворстве и выносливости.

Вот и разрушенный сарай — бывший мельничный склад. Павлов приказал Глущенко укрыться в этих развалинах и смотреть в оба: сейчас они трое поползут дальше, и, возможно, немцы откроют по ним огонь.

— Тогда дуй в роту за подкреплением. Понятно?

Но противник огня не открыл. Дом черной громадой одиноко высился над пустынной площадью, пугая своим подозрительным безмолвием.

Стоял теплый сухой вечер. Посвистывали пули, заставляя разведчиков теснее прижиматься к земле.

К первому подъезду все трое добрались благополучно. Вскоре к ним присоединился Глущенко.

— Теперь — не медлить!

На тишину в таком доме полагаться нельзя. Тогда, в военторге, тоже было тихо. А не действуй в тот раз младший лейтенант Заболотный умело и с оглядкой — кто знает, как обернулась бы встреча с тремя гитлеровцами.

Маленький отряд разделился. Александров и Глущенко остались на лестничной клетке: один наблюдал за подъездами и площадью, другой был наготове на случай если противник вдруг появится сверху. Павлов и Черноголов проскользнули в раскрытые настежь двери первого этажа.

Пусто.

Тогда они стали осторожно спускаться в подвал. Павлов помнил, что внизу, за поворотом, в конце узкого коридора должна быть дверь.

Кромешная тьма. Спертый, отдающий гнилью воздух. А вот и вход. Дверь слегка приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивается тоненький луч света. Слышатся детские голоса.

Павлов заглянул в щель.

В глубине подвала — длинный стол. Вокруг него на стульях, едва освещенные мерцающим каганцом, понурые, неподвижные фигуры.

Дверь скрипнула, и люди испуганно поднялись. В потемках не разобрать, кто вошел. Видно только, что вооруженные.

«Вот оно», — оборвалось сердце… С того момента, как Лида принесла страшную новость, никто не находил себе места. Немцы, правда, в подвале не появлялись, но их с ужасом ждали вот уже третьи сутки.

— Здравствуйте, граждане! — бодро сказал Павлов.

Все в подвале облегченно вздохнули. Раздались удивленные и радостные вопросы:

— Откуда вы взялись? Как сюда попали?

— А так просто и попали. Гуляли по бульвару, дружок и говорит: зайдем к добрым знакомим на огонек.

— Небось пришел сказать, что ирода прогнали? — послышался из угла скрипучий голос Михаила Павловича.

Павлов всмотрелся и узнал старого знакомого: у стола сидел сухонький старичок с острой седенькой бородкой. Он один не поднялся навстречу вошедшим.

— Возможно, папаша, и так…

Теперь и старик узнал Павлова и встал:

— Не похоже на то, сынок… Ну, раз пришли — садитесь. Чайку согреем.

— С большим удовольствием, папаша, да вот беда — не время чаевничать. Вы скажите нам лучше, где немцы? Были тут?

— Все никак не найдешь их, сынок? А ты их наверху поищи, их там полно. А здесь не было, не заходили.

Тетя Паша и тетя Нюра, настороженно следившие за разговором, закивали головами:

— Там они все, в тех подъездах.

Увидев, что Павлов с Черноголовым собираются уходить, обитатели подвала встревожились. Все с такой надеждой и любовью глядели на советских бойцов, на простых солдат в изодранных и перепачканных шинелях, что Павлов почувствовал: он для них сейчас самый родной и нет у них другой защиты.

— Больше не уйдете? — раздались голоса, и в словах этих были и вопрос и мольба.

Пришлось успокаивать:

— Вот управимся и вернемся к вам, тогда потолкуем…

Все четверо собрались на лестничной клетке. Надо было обдумать, как действовать дальше.

Вряд ли в остальных подъездах есть немцы. Если бы противник закрепился в этом доме, он не оставил бы в покое целую секцию. Уж кто-нибудь из вражеских солдат да заглянул бы сюда.

Но если фашистов в доме нет — куда же делись те, с которыми седьмая рота вела нынче бой? Ведь с мельницы было ясно видно, как фашисты входили в подъезды.

Надо продолжать разведку, хотя бы первого и подвального этажей.

И Павлов скомандовал:

— Айда, ребята, во второй подъезд!

Расстояние — всего метров пятнадцать. Но луна уже взошла, и пробираться ползком нельзя. Могут подстрелить, как перепелку. Остается только один способ: стремительный бросок.

Несколько быстрых перебежек из воронки в воронку — и вот она, желанная цель.

Решили действовать в прежнем порядке: Александров и Глущенко остаются для наблюдения на лестничной клетке, а Павлов и Черноголов осторожно разведывают квартиры первого этажа.

Начали с той, что направо.

Узенькая передняя. Глаза с трудом привыкают к темноте. Ступать надо мелкими шажками, чтобы не загреметь.

Настежь раскрытая дверь в комнату. При свете луны можно разглядеть у окна развороченный станковый пулемет. На полу — бумаги, осколки посуды, обломки мебели, груда книг, сброшенных с полки. Из-под книг выглядывает большая кукла.

И тут же на полу — неподвижный, как кукла, убитый фашист.

Разведчики продолжали обследовать дом.

На первом этаже — никого. Пусто и на верхних этажах. И повсюду следы поспешности, с какой люди покидали свои насиженные места. Вот накрытый стол. В тарелках так и осталась еда.

Прошло уже минут двадцать, а противник все еще ничем не дал о себе знать. Но это ничего не значит. Не притаилась ли где-нибудь засада?

Павлов и Черноголов стали осторожно спускаться в подвал второго подъезда.

В подвале кто-то есть. Здесь тоже едва мерцает каганец. Настороженная тишина. Люди всматриваются в вошедших. И вдруг из глубины раздался знакомый голос:

— Павлов, ты?! И тебя застукало? — Голос тревожный, приглушенный — это санинструктор Калинин.

— Как так застукало? Не пойму, про что ты говоришь.

— Тут же фашисты! — с отчаянием воскликнул Калинин.

— Нет их тут больше, — успокоил Павлов. — Поутекали. Правда, один там остался лежать, — он показал наверх. — А теперь вот что: вылезай-ка из подвала и давай с нами. Дела пропасть. За раненым твоим народ приглядит.

— Приглядим, конечно. Не сомневайтесь! — послышались голоса.

Теперь уже впятером бойцы принялись обследовать оставшиеся две секции.

После осмотра третьего и четвертого подъездов разведчики снова перебрались во второй подъезд. Отсюда была хорошо видна вся площадь.

Павлов распределил людей. Глущенко и Александров будут наблюдать за площадью, Черноголов — за частью двора, примыкающей к подъезду.

Итак, картина ясна. Противника здесь нет, дом занят без единого выстрела. Управились довольно быстро, пожалуй, меньше чем за час. Зато какого огромного напряжения потребовал этот час! Уж лучше бы выдержать бой, чем эта неизвестность, чем это ежеминутное ожидание стычки. Во всяком случае, устали больше, чем после боя…

Но передышки быть не может. Надо послать донесение и подготовиться к обороне. Атаку следует ожидать каждую минуту.

Вырвав из блокнота листок, Павлов нацарапал огрызком карандаша:

«Командиру батальона капитану  Ж у к о в у. Дом занял. Жду дальнейших указаний.

Сержант Я. Павлов».

— Давай, Калинин, быстрее неси комбату.

Калинин скрылся за дверью, и тотчас же поднялась стрельба.

Стреляли совсем близко, слышно было, как пули шлепались о стены дома.

Сжалось сердце. Неужели Калинин погиб? А ведь все шло так хорошо!

Как же с донесением? Послать еще одного человека? И остаться оборонять дом-громаду втроем?..

Но раздумывать не пришлось.

— Идут! — раздался тревожный голос Александрова, наблюдавшего из окна второго этажа.

На площади появились темные фигуры. Это ползком подбирались к дому фашисты.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ИЛЬЯ ВОРОНОВ И ДРУГИЕ

Вместе с приказом отправить в зеленый дом разведку командир роты получил от Жукова еще одно боевое задание: подготовить группу в составе 15—20 человек, которая закрепилась бы в этом доме.

— Кого послать, вам виднее, — сказал комбат. — Но одно, товарищ Наумов, учтите: полковник приказал этот дом занять и удержать, — на последнем слове Жуков сделал ударение.

Наумов мысленно пересчитал своих людей. Поредела, ох, как поредела рота за эту сталинградскую неделю. Один взвод — в развалинах, именуемых «Домом Заболотного»; другие — закрепляются на мельнице. Отсюда брать людей нельзя. Ведь именно к мельнице рвутся немцы с таким остервенением. Стоит только предпринять где-нибудь поблизости активные действия, как противник сразу же обрушивает на нее артиллерийский и минометный огонь.

В то время Наумов еще не знал, что́ предстоит вынести этой кирпичной коробке. Между тем немцы придавали мельнице огромное значение — на их схемах она именовалась «фабрикой» («Fabrik»). Они поняли, что это самое удобное место для нашего опорного пункта, пользуясь которым можно на большом участке преграждать путь к Волге, и поставили своей задачей любой ценой стереть «фабрику» с лица земли[1].

Толстые стены мельницы — надежное укрытие.

Фото С. Лоскутова.

Обдумывая план захвата зеленого дома, Наумов решил на первых порах направить туда по крайней мере один станковый пулемет, два противотанковых ружья, миномет и пять — шесть автоматчиков.

Командир пулеметной роты Дорохов выделил для этого расчет старшего сержанта Ильи Воронова. Это был лучший пулеметчик роты.

Воронов пристрастился к стрельбе еще в предвоенные годы, когда он, колхозный парень, с увлечением посещал осоавиахимовский кружок. Уже тогда Воронову больше всего пришелся по душе «максим». А когда настала пора идти на действительную службу — это было осенью 1940 года, — допризывник уже мог с завязанными глазами разобрать и собрать пулемет.

Само собой разумеется, что новобранца зачислили в пулеметную роту. Воронов сразу же продемонстрировал свое искусство, чем немало удивил не только бойцов роты, но и видавших виды командиров. Тогда-то он и получил свое первое поощрение — внеочередную увольнительную на целый день. К зависти товарищей, молодой солдат совершил увлекательную прогулку по чудесному закарпатскому городу Черновцы, где стояла тогда часть.

Об удивительном новобранце прослышали в полковой школе.

— Пойдешь к нам? Командиром будешь, — сказал ему кто-то из офицеров.

— Пошел бы с охотой, да грамоты маловато…

А откуда было взяться у него той грамоте, если учиться больше трех зим не пришлось. Одиннадцати лет, лишившись отца, Илюха остался за старшего «мужика» в бедняцкой семье. Покойный отец всю жизнь батрачил и только при Советской власти обзавелся землицей и лошаденкой, да почти не попользовался ими: не выдержало здоровье, подорванное непосильным трудом. С ранних лет Илюха стал на зиму уходить в Донбасс, на строительство железной дороги. Так что было не до учебы…

С полковой школой ничего не вышло.

Но все же Воронова в сержанты произвели — уж больно хорошо знал солдат свое дело.

С началом войны он стал проситься на фронт, но его не послушали и перевели в запасный полк.

— Начальству виднее, где вы нужны, — коротко отрезал политрук, когда сержант пытался обжаловать этот перевод.

Воронов хмуро опустил глаза.

— Да, пойми ты, парень, — политрук перешел на неофициальный тон. — В бою, как ты там храбро ни действуй, стрелять будешь только из одного пулемета. На два сразу не разорвешься. А тут — если научишь, скажем, сто человек, то по фашистам одновременно смогут палить сто пулеметов. Вот и соображай, что для Родины полезней!

Воронов соглашался, но проходил день-другой, и он снова вырывал из школьной тетрадки листок бумаги и писал очередной рапорт.

После одного такого рапорта, написанного пусть не каллиграфически, но зато от всей души, Воронова отправили, наконец, с маршевой ротой на фронт.

Но и на фронте ему пришлось заниматься все тем же — обучать бойцов пулеметному делу: на участке Юго-Западного фронта, куда он попал, стояло длительное затишье, лишь изредка прерываемое боями, о которых в сводках Совинформбюро сообщалось, как о боях местного значения.

Боевое крещение Воронов получил 23 февраля. Этот первый бой навсегда остался в его памяти. В день двадцать четвертой годовщины Красной Армии его расчет поддерживал вылазку стрелковой роты. Двоих из расчета убило, двоих ранило, а он уцелел, продолжая поддерживать стрелков, пока те не выполнили боевую задачу.

После этого боя батальон простоял в лесу еще три месяца. Воронов продолжал обучать новое пополнение.

— Пулеметчик только тогда страшен для врага, когда он жив и стреляет. Мертвый врагу не помеха, — говорил он молодым бойцам. И пояснял: — Не пожалеешь пота, чтобы саперной лопаткой поработать, будешь вести огонь безотказно — и врага уничтожишь, и сам цел останешься.

Однако в очередном бою он со своим пулеметом первым выскочил из блиндажа и сразу был ранен. А отлежавшись в госпитале, попал в 13-ю гвардейскую дивизию, которая стояла тогда за Волгой. Дорохов быстро определил в этом высоком, ладно скроенном сержанте его живую струнку. И Воронов снова занялся тем, что стало его призванием: учил пулеметчиков…

В первый же день боя на сталинградской земле Воронов и бойцы его расчета отличились.

Сразу после переправы расчет Воронова был оставлен для охраны командного пункта батальона, временно расположившегося в доме с вывеской «Клуб водников». Но батальон тут же получил приказ наступать, и пулеметчиков послали вверх, по крутому каменистому обрыву, и дальше — по Солнечной улице… Весь день шел тяжелый бой. Потом был бой за среднюю школу, бой за военторг. А затем произошло то, о чем Илья Воронов не забудет никогда.

День клонился к концу. После горячего боя выдалось нечто вроде затишья. Расчет засел в полуразрушенном домишке неподалеку от здания военторга. Ствол пулемета, установленного посреди комнаты на обеденном столе, был направлен через раскрытое окно на площадь. Вдали слышались раскаты артиллерии. Изредка где-то рядом разрывались снаряды, и тогда сотрясались малонадежные стены. Каждый боец занимался своим делом: один вел наблюдение, другой набивал ленту патронами, кто-то жевал…

Воронов решил воспользоваться передышкой:

— Вы, ребята, тут понаблюдайте, а я пойду доложу командиру роты, где мы находимся.

Когда минут через пятнадцать он вернулся, дверь в комнату, где оставались люди, оказалась наглухо закрытой изнутри. Он нажал — дверь не поддалась.

— Ребята, откройте! Молчание.

Уж не заблудился ли? Но нет, домик тот же, и комната та же, сомнений не могло быть. Воронов изо всей силы нажал на дверь еще раз, продавил филенку и просунул в отверстие голову.

Темно. Пыль. С большим трудом разглядел он стоящие торчком доски на том месте, где еще четверть часа назад находился пулемет… В комнату угодил снаряд.

— Ребята все погибли… Пулемет согнуло в дугу… Один я остался, — едва слышно докладывал потом Воронов командиру роты.

— Иди получай новый пулемет. Злее драться будешь…

Злее… Чего-чего, а злости накопилось у него достаточно, чтоб сторицей отплатить врагу сразу за все: за родное село Глинки, где осталась старенькая мать да сестры, и за кровь товарищей, и за камни Сталинграда…

В тот же день старший сержант Илья Воронов получил новый пулемет и в третий раз был составлен боевой пулеметный расчет: первый номер — сержант Идель Хаит, комсомолец, сапожник с Одесщины; второй номер — коммунист Алексей Иващенко, милиционер из Луганской области; пулеметчик — Иван Свирин, колхозник из-под Астрахани, и подносчик патронов — Бондаренко.

Эта пятерка во главе с командиром взвода лейтенантом Афанасьевым и была выделена для защиты зеленого дома.

Вслед за пулеметчиками в распоряжение Наумова прибыли бронебойщики из роты ПТР. Бронебойная рота тоже сильно поредела за эти дни. Перемешались взводы, расчеты, и, пожалуй, только двое друзей — Рамазанов и Якименко — остались неразлучными. Во второй расчет, предназначенный для зеленого дома, входили казах Мурзаев и таджик Турдыев. Третье ружье было в руках узбека Нурматова и абхазца Цугбы. Петеэровцев в шутку называли «интернациональной бригадой» или «сабгайдаками» — по имени их командира комсомольца старшего сержанта Андрея Сабга́йды.

В группу защитников зеленого дома вошли также минометный расчет младшего лейтенанта Алексея Чернушенко и пять автоматчиков.

А в ожидании подкрепления четверка, захватившая зеленый дом, приготовилась к обороне.

Автоматчики Александров и Глущенко заняли позиции у окон первого этажа, выходивших на площадь. Оконные проемы были превращены в подобие амбразур. Для этого пригодилось все, что попало под руки: и батарея центрального отопления, валявшаяся посреди комнаты, и книги — благо их здесь оказалось много.

Не с легким сердцем два бойца закладывали окна томами Большой Советской Энциклопедии и собрания сочинений Горького.

Не с легким сердцем смотрел на эту амбразуру и сержант Павлов. Правда, не так уж много книг прочел он на своем веку, но зато все прочитанное хорошо помнил. Уж если он что запоминал, так на всю жизнь! Случалось, в часы отдыха глядел он в выцветшее от летней жары высокое небо, где виднелось только одинокое облачко, и в памяти всплывали стихи, заученные в давнюю школьную пору:

Тучки небесные, вечные странники…

А когда дивизия стояла еще на левом берегу Волги, усталый после учения, задумывался он иногда, глядя на выжженную, вытоптанную солдатскими сапогами, прибитую колесами машин и орудий заволжскую степь, и перед глазами проносилась другая степь — цветущая и тихая, о которой такими необыкновенными словами рассказал душевный писатель Чехов.

Да, хороша родная земля, и хорошие книги написаны о ней, но сейчас недосуг их читать. Сейчас — ничего не поделаешь — надо укрываться за ними, чтобы вести смертный бой с врагом за каждый камень истерзанного города, за свободную жизнь.

Черноголова, следившего за тем, чтобы гитлеровцы не пробрались к подъезду, Павлов решил временно с поста снять. Хоть оставлять вход без охраны было опасно, все же рискнуть пришлось: на втором этаже лишний боец нужнее.

Вражеские солдаты подползают медленно, методично. Из окна их хорошо видно. Десятка полтора, не меньше.

Вот они отрываются от земли. Пригнувшись, с автоматами наперевес, подходят все ближе, ускоряя шаг.

Пора. Одновременно заговорили четыре автомата.

Фашисты залегли. Еще несколько минут — и они повернули назад, оттаскивая убитых.

Стрельба — артиллерийская, минометная, пулеметная — не стихала ни на миг, но на площади враг больше не появлялся.

Уже светало, когда Павлов обходил этажи. Внизу его встретил озабоченный Глущенко.

— Товарищ сержант, там кто-то кричит.

Из первого подъезда доносился голос. Похоже, кто-то звал: «Павлов! Павлов!» Больше ничего разобрать было нельзя: мешала стрельба.

— Никак там Калинин? — догадался Глущенко.

Выйти наружу — неразумно: ни за что ни про что подстрелят. Стали перекликаться. За стеной и в самом деле оказался Калинин. Он раздобыл лом и стал пробивать капитальную стену, разделявшую две секции дома. Долбил упорно, без передышки добрый час, и вот, наконец, ему удалось пролезть через пролом к своим.

Только теперь все выяснилось. Получив донесение, Калинин выскочил на улицу и сразу же попал под сильнейший обстрел. А до батальона — метров полтораста, при такой перепалке живым туда не добраться. Решив переждать, пока огонь хоть немного утихнет, Калинин укрылся в первом подъезде. Но всю ночь сильная стрельба не прекращалась.

А утром и вовсе нельзя было выйти наружу. Павлов решил отправку донесения задержать до темноты, а пока что, не теряя времени, укрепляться и укрепляться.

Первым делом надо было соорудить амбразуры в подвалах, затем — пробить отверстия в каменных стенах, разделяющих подъезды, чтобы можно было пройти по всему дому, не выходя на улицу.

В дни празднования 15-й годовщины славной победы Я. Ф. Павлов приехал в гости к сталинградским пионерам.

— Вот такие ребята, как вы, помогали нам тогда в доме, — вспоминает Яков Федотович.

Как ни торопились, но дело подвигалось медленно. Ведь работать одновременно могли только трое: остальные двое непрерывно наблюдали за всем, что происходило снаружи, по обе стороны дома.

Нашлись, правда, добровольные помощники. Когда в подвале устраивали амбразуру, Тимка и Ленька все время вертелись тут же. Увидав, что бойцы собрались уходить, мальчики стали упрашивать сержанта взять их с собой:

— Мы, дяденька, в тир ходили и, знаете, как стрелять умеем!

Павлов согласился, что тир, конечно, дело хорошее, но война — не тир и мальчуганам тут делать нечего. Тогда Тимка пошел на уступку.

— Ну, если стрелять нам нельзя, то мы вам так будем помогать. Подносить или что другое делать. Как скажете…

Ленька только застенчиво моргал, безмолвно присоединяясь к каждому слову старшего брата.

«Хитрые чертенята!» — подумал Павлов.

— А мать отпустит? — спросил он не столько ребят, сколько тетю Пашу, которая во время этого разговора подошла к ним из темного угла подвала. Она куталась в теплый платок, ее усталые глаза пытливо изучали этого неказистого, но такого уверенного и, видать, положительного сержанта.

— Позволит, позволит! — в один голос воскликнули Тимка с Ленькой. — Вот спросите сами.

Тетя Паша, ласково обняв обоих за плечи, еще с минуту тревожно вглядывалась в спокойное лицо Павлова. Она, видно, почувствовала, что этому человеку можно доверить ребят и, наконец, решилась:

— Пусть идут, хоть немного пособят нашим.

Тимка и Ленька едва верили своему счастью. Даже в полутьме подвала видно было, как озарились их лица. Но только на секунду. Тотчас оба посерьезнели, высвободились из рук матери и вытянулись перед сержантом.

— Мой первый приказ, — сдерживая улыбку, строго сказал Павлов, — не подыматься на верхние этажи, не показываться у окон. Делать только то, что будет приказано, ходить только там, где я разрешу. Понятно?

— Понятно, товарищ сержант!

Так у разведчиков появились помощники. И это было очень кстати. Теперь Александрову и Глущенко не нужно отлучаться со своих постов: у них есть связные.

Артиллерийский и минометный обстрел почти не затихал. То и дело в дом попадал снаряд или мина, и тогда все вокруг сотрясалось, валилась с потолка последняя штукатурка.

Время тянулось бесконечно медленно. Напряжение усиливалось, когда «концерт» — так бойцы называли обстрел — ненадолго прекращался. Ведь с минуты на минуту могла начаться атака.

Между тем появились и чисто хозяйственные обязанности. Надо было позаботиться о питании нового гарнизона. Все прибыли сюда налегке и никаких продуктов с собой не взяли.

В какой-то квартире нашлась мука. В банке на кухонном столике — соль. Но где достать воду? Из кранов вода уже давно не течет — водопровод в Сталинграде разрушен. Правда, недалеко Волга — всего метров триста — четыреста. Но, как говорится, близок локоть…

Расспросили жильцов. Выяснилось, что вода есть в котле центрального отопления. Ее надо экономить. Только не все, к сожалению, это понимают…

«Котлом надо будет заняться», — решил про себя Павлов.

Калинин развел в плите огонь, достал казанок, тарелки, ложки.

…И вот уже готово кушанье: клецки из муки. Кто-то окрестил их «сталинградскими галушками».

А с наступлением темноты Калинин вторично отправился с донесением, хотя обстановка была не легче, чем вчера: все так же непрерывно трещали автоматные очереди, рвались мины. Фашисты беспорядочно обстреливали все вокруг и в том числе полосу, через которую Калинину предстояло во что бы то ни стало пробраться живым.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГИБЕЛЬ ПЕРВОГО БАТАЛЬОНА

За Волгой появляется светлая полоска, и фронтовая ночь, словно рачительная хозяйка, начинает припрятывать свое огненное убранство: одну за другой она гасит звезды и постепенно перестает прочерчивать небосвод разноцветными линиями трассирующих пуль: с каждой минутой их след теряет красочный блеск. И даже всесильные пушки вынуждены считаться с волей уходящей хозяйки-ночи: с каждым артиллерийским залпом огненные сполохи бледнеют, и вот уже орудия дают о себе знать лишь одними громовыми раскатами.

Занимается новый день. Сегодня, как и вчера, как все эти дни, внимание всего мира по-прежнему будет приковано к узкой полоске земли на берегу великой русской реки. И впереди не одно еще такое утро. Впереди — четыре долгих месяца до того морозного февральского дня, когда в Сталинграде последний гитлеровец сложит свое оружие к ногам победителей.

Новый тяжелый день встает и над штольней в прибрежной круче. Он встает над изрешеченными стенами разрушенной мельницы, над развалинами тюрьмы, над двумя сталинградскими домами, которые вклинились в расположение немцев, захвативших площадь 9 Января.

Новый боевой день встает над «пятачком», где вгрызлись в землю, вцепились в каменные развалины гвардейцы сорок второго обескровленного и обессиленного, но не сломленного полка.

В штольню новый день вошел незамеченным, как незамеченной пролетела напряженная ночь.

Ни полковник Елин, ни комиссар Кокушкин, ни штабисты всю ночь не сомкнули глаз.

В штабе сорок второго гвардейского полка бодрствовали круглые сутки…

Фото Г. Зельма.

Ночь — это время, когда удается с меньшими потерями перевезти через Волгу то, без чего в бою не продержаться и часу. Именно ночью полк получает все, что щедрой рукой шлет советский народ: мины, снаряды, патроны, хлеб, бинты, газеты, махорку…

Ночь — время, когда с наименьшим риском можно переправить на «тихий» берег тех, кто уже пролил свою кровь и чьи раны нужно лечить в тыловых госпиталях.

Но тьма ночная покровительствует и врагу. Ночью удваивай, утраивай бдительность.

Вот совсем рядом со штабом начинают ложиться снаряды. Опытное ухо определяет: в общий артиллерийский хор включилась еще одна пушка и стреляет где-то поблизости.

Елин вызывает начальника артиллерии:

— Что за пушка? Почему стреляет?

Тот полушутя оправдывается:

— Немецкая, товарищ полковник. К сожалению, моему приказу не подчиняется…

— Подавить! — коротко бросает командир полка.

В эту хлопотливую ночь тревожные мысли беспокоили штаб полка: что с первым батальоном? Связь прервалась окончательно.

Последние вести о Федосееве принес ходивший в тыл к немцам сержант Павлов. По его словам, в здании универмага наших уже нет. Видимо, ни один человек из батальона не остался в живых. Так, по крайней мере, доложил начальник штаба майор Цвигун.

Ни сержант, ни начштаба не преувеличивали, говоря о судьбе первого батальона, хотя не могли знать того, что выяснилось уже к вечеру этого тяжелого дня, когда перед Елиным предстал живой старший лейтенант Драган. Он поведал командиру о последних днях и часах героического батальона.

…Бой на гвоздильном заводе длился несколько суток не переставая. Пришлось экономить боеприпасы. Давно кончилась еда. Но больше всего мучила жажда: два полных ведра неприкосновенны — это вода для пулеметов. Сперва воду умудрялись доставать по ночам — ее тайком брали из колодца во дворе, буквально под носом у немцев. Но потом гитлеровцы обнаружили этот колодец и стали при малейшем шорохе забрасывать гранатами все подходы к нему.

Командир первой роты Драган оказался теперь за старшего: на гвоздильном заводе никого больше из офицеров в строю не осталось. Последним выбыл командир третьей роты Колеганов.

Именно здесь, на гвоздильном заводе, были написаны пламенные строки известного донесения младшего лейтенанта Колеганова. Вот что написал он карандашом на обрывке бумаги:

«Вр. 11.30. Дата 20.9.42. Гв. ст. лейтенанту Федосееву. Доношу — обстановка следующая: противник старается окружить мою роту, засылает в тыл автоматчиков, но все его попытки не увенчались успехом. Гвардейцы не отступают. Пусть падут смертью храбрых бойцы и командиры, но противник не должен пройти нашу оборону. Пусть знает вся страна 3-ю стрелковую роту; пока командир жив, фашистская сволочь не пройдет. Командир 3-й роты находится в напряженной обстановке и сам лично физически нездоров. На слух оглушен и слаб. Происходит головокружение, и он падает с ног, происходит кровотечение из носа. Несмотря на все трудности, гвардейцы 3-й роты не отступают назад, погибнем героями за город Сталинград. Да будет врагам могилой советская земля! Надеюсь на своих бойцов и командиров…»

Свое слово Колеганов сдержал. Он дрался до последних сил, пока не получил тяжелую рану. И сколько ни хлопотала обливавшаяся слезами санинструктор Наташа — маленькая белокурая девушка, — ей не удалось привести раненого в сознание.

— Ох, умрет он тут, — причитала она сквозь горькие рыдания: Колеганов — ее невысказанная любовь — был ей очень дорог, и она уже не скрывала своих чувств.

Шли часы, а раненый все оставался в забытьи. Тогда решились на крайнюю меру. Ночью два солдата понесли на плащ-палатке так и не очнувшегося Колеганова к Волге, чтобы переправить в госпиталь.

С чердака гвоздильного завода наблюдателю была видна часть площади Павших бойцов, и можно было заметить, что время от времени из здания универмага, где находился со своей группой командир батальона Федосеев, еще стреляют. Значит, держатся.

Солдат устроился поудобнее и снова поднес бинокль к воспаленным глазам. Каким тяжелым он стал, этот бинокль!

На площади промелькнули зеленые куртки. Наблюдатель вскочил и помчался вниз, в подвал гвоздильного завода, к Драгану.

— Немцы напали на штаб батальона!

Драган поднял всех, кто мог держать в руках оружие. Только трое или четверо были оставлены для охраны раненых. Остальные, стараясь не шуметь — ведь немцы за стеной, — пробрались наружу и где ползком, где короткими перебежками от развалины к развалине двинулись на выручку к товарищам. С трудом преодолели квартал. Остался всего один только бросок, и вот уже совсем близко здание универмага. Но тревога охватила Драгана: почему вдруг такая зловещая тишина? Почему не стреляют ни немцы, ни наши?

Через минуту все стало ясным. Из окон универмага начали бить немецкие пулеметы. Там уже хозяйничали фашисты…

Вести на открытом месте бой с противником, укрывшимся за толстыми стенами универмага, — бессмысленно. Драган отдал по цепи команду: ползком назад, на гвоздильный завод.

Немцы, занимавшие часть гвоздильного завода, не заметили отсутствия своих «соседей». Им и в голову не пришло, что русские могут решиться на дерзкую вылазку среди бела дня.

Но фашисты обнаружили свою оплошность, когда Драган с людьми вернулся на завод, и стали бешено наседать. Ведь эта группа — последняя заноза в немецком тылу.

Одна за другой отбиты четыре атаки. На исходе боеприпасы, нет уже воды и для пулеметов.

Что же дальше? Ждать, пока немцы возьмут голыми руками?

Драган принимает решение: сделать попытку вырваться из кольца. Ночью план удалось осуществить. Отряд с боем выбрался из гвоздильного завода. Но достигнуть своих до рассвета не успели. Пришлось укрепиться в пустовавшем двухэтажном каменном доме. Немного патронов, несколько гранат и одна пулеметная лента — это было все, с чем три десятка голодных, выбившихся из сил людей забаррикадировались, чтобы выдержать последний бой.

Драган так и сказал своим людям:

— Здесь, товарищи, будет бой, как в «Интернационале» поется: последний и решительный. Совесть наша чиста. Врагу мы не сдались и не сдадимся.

— Не сдались и не сдадимся, — словно эхо прозвучало вокруг.

Достав из полевой сумки цветной карандаш, командир подошел к стене и крупными буквами вывел:

«Здесь погибли бойцы Родимцева».

Кто-то взял у него из рук карандаш и вывел вторую строчку:

«Они умерли, но фашистам не сдались!»

И сразу все, как по команде, начали делать на стенах надписи: так велика была уверенность этих людей в том, что победа безусловно наступит и тогда народ узнает их имена…

Драган достал из внутреннего кармана гимнастерки партийный билет и стал листать странички, словно видел их впервые.

Прошел только год с тех пор, как ему вручили эту красную книжечку. Он уже так привык постоянно ощущать ее в левом кармане гимнастерки, где много лет лежал комсомольский билет. С нею пришло ощущение зрелости, завершение подготовки к самому важному, что ему предстояло совершить в жизни. Теперь, в тяжелую минуту, перед ним ожили картины недавнего юношества, вспомнились годы в колхозе и встречи с той, которая прочно завладела его сердцем… Припомнилась война в холодных финских краях — тогда он был помощником командира взвода, — тяжелые августовские дни сорок первого года и вражеское кольцо под Киевом, из которого все же нашелся выход. Найдется ли он на этот раз?

Со второго этажа донесли: идут немцы. Они идут как-то странно — во весь рост, с офицером впереди.

— Подпустить поближе, — приказал командир. — Раньше времени не стрелять, ждать команды. А тогда уж дадим на всю катушку. Всем наверху передайте: без команды — не стрелять!

Подойдя совсем близко, немцы остановились, и кто-то с их стороны крикнул на чистом русском языке:

— Товарищ Драган, сдавайтесь, все равно вам конец, а мы гарантируем жизнь…

Откуда они знают фамилию командира, которого к тому же называют «товарищем»? Ответ мог быть только один. Какой-то предатель перебежал к врагу. Он-то и сообщил, что патронов больше нет.

Но перебежчик оказал немцам плохую услугу.

— «Товарищ», говоришь? Ах ты, ворюга, — вскипел Драган и крепко выругался. — Сейчас мы ему пропишем «с полной гарантией»… А ну, ребята, на всю катушку — огонь!

Осажденные выпустили весь свой боевой запас: последнюю пулеметную ленту и остаток винтовочных и автоматных патронов. Залп оказался губительным. Строй фашистов дрогнул, и они побежали, оставив на месте несколько трупов.

При виде удиравших гитлеровцев настроение в домике поднялось.

— Люблю немца, когда он бежит, — послышался веселый голос.

— А я так скажу, — возразил кто-то с веселой усмешкой, — лучший для меня фриц тот, что лежит…

— И для мэнэ вин найкращий, колы вбытый, — поддержал разговор Кожушко, остролицый солдат с перевязанной рукой.

При виде улепетывающих вражеских солдат улыбнулась даже санинструктор Наташа, встряхнув своими стрижеными светлыми волосами. Это была ее первая улыбка с тех пор, как двое солдат унесли в неизвестность находившегося в беспамятстве Колеганова. Все эти дни Наташа ухаживала за ранеными, высматривала, что бы такое еще изорвать на бинты, что-то кому-то говорила, но ни на минуту не забывала о Колеганове.

Добросердечному Кожушко от души было жаль девушку. Когда его ранило, Наташа стала перевязывать ему руку полосами, оторванными от своей сорочки. Кожушко утешал девушку:

— Не журись, Наталко. После войны мы тебе пышную свадьбу справим и целую дюжину новых сорочек купим.

Но тут же, сбиваясь с взятого тона, заговорщически добавил:

— А твой Колеганов живой. Вот побачишь, верные мои слова — живой он…

Но не долго продолжалось в домике ликование.

Не прошло и четверти часа, как из-за угла вынырнули вражеские танки и открыли сильный огонь. Все произошло так стремительно, что люди даже не успели спуститься в подвал. Домик рухнул. Под развалинами погибли почти все его защитники…

В живых остались только те, кто в тот момент были внизу — Драган, Кожушко, белокурая Наташа и еще четверо солдат. Почти все были ранены, и тяжелее всех — Наташа. Теперь уже Кожушко неумело хлопотал возле нее.

Но помочь Наташе было уже невозможно. Ночью она умерла, и до самой ее смерти Кожушко ласково поддерживал голову девушки своей здоровой рукой. Она покинула мир, унося с собой тревогу о том, кого полюбило ее только что начавшее жить, такое надежное в любви и ненависти юное сердце…

Той же ночью шесть человек, собрав последние силы, откопали в подвале окно и выбрались наружу. Изможденные и окровавленные, они двинулись к реке, к своим. Им удалось, минуя немецкие патрули, добраться до берега и, ухватившись за бревно, вплавь перебраться на остров Песчаный, к нашим зенитчикам.

Полдня Драган отлеживался, а вечером побрился, переоделся и снова переправился на сталинградский берег.

Когда старший лейтенант докладывал командиру полка о гибели первого батальона, в штольню вошел боец.

С первого взгляда стало ясно: он тоже побывал в изрядной переделке. Солдат был без пилотки, весь в глине и известке, в разорванной шинели. Он ввалился в помещение и прямо с порога выпалил:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться!

Он хотел было отдать честь, но вспомнил, что на нем нет головного убора, и вытянул руки по швам. Санинструктор Калинин — это был он — с трудом сдерживал волнение.

Елин, все еще занятый невеселыми мыслями, даже не поглядел на солдата, только молча кивнул.

— Я из дома Павлова! — четко отрапортовал Калинин.

Так впервые прозвучало сочетание двух простых слов: «Дом Павлова», впоследствии ставших символом солдатской славы.

— Что это за «Дом Павлова» такой? — удивился полковник.

— А это наш сержант Павлов занял большой дом на площади… Зеленый, четырехэтажный, — радостно пояснил Калинин и вытащил из-за обмотки помятый листок бумаги — донесение сержанта, адресованное капитану Жукову.

Наблюдая, как усталый солдат торопливо развязывает обмотку, Драган подумал о неизвестном ему Павлове. Да, видать, нелегкое дело предстоит сержанту в том зеленом доме…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ПОДКРЕПЛЕНИЕ

А в «Доме Павлова» становилось все тревожнее.

Пошел уже третий час, как Калинин исчез в ночной тьме. Кто знает, чем окончится его вторая попытка доставить донесение в батальон?

Все были в страшном напряжении. Почему немцы не штурмуют? Не решили же они оставить дом в покое? Не может этого быть! Не иначе как фашисты что-то затевают, скорей всего — жди ночью гостей.

Глущенко и Александров ведут наблюдение из окон первого этажа.

Глаза впиваются в пустынную площадь. Теперь здесь все уже хорошо знакомо — каждая груда щебня, каждая воронка от снаряда. Ведь с тех пор, как четыре смельчака овладели домом, прошли целые сутки.

Вон из-за того домика слева — до него метров полтораста — прошлой ночью фашисты делали вылазку. С каким упрямством лезли они под убийственный огонь четырех автоматов! Горячая была ночка…

А что предстоит сегодня? Удастся ли отбить еще один натиск? Запасных дисков взято немало, но ведь всему приходит конец. Павлов проверяет свой запас: только полдиска осталось…

Черноголов наблюдает из второго подъезда. Считается, правда, что на этой стороне находятся свои. Но кто разберется в таком «слоеном пироге», как называлось это в Сталинграде, когда до противника какая-нибудь сотня метров или того меньше — хоть переговаривайся! — а где-то позади тоже немцы засели. Обстановка меняется каждый час. Тут знай только одно: держи ухо востро!

Еще в сумерки Павлов отослал Тимку и Леньку в подвал — от греха подальше. Нечего мальчишек тут держать, того гляди начнется «заваруха». Зато теперь приходится самому носиться из конца в конец большого дома — от Александрова к Глущенко, а от него — к Черноголову и снова к Александрову. У каждого надо побывать, каждого проверить, а главное — подбодрить, чтобы человек чувствовал, что он не одинок.

Но вот, кажется, и долгожданное подкрепление.

— Ну, сержант, видать, Калинин дошел, — радостно доложил Черноголов Павлову. — Погляди-ка вон туда — кажется, ползут. Или померещилось?

Он не ошибся: со стороны Волги действительно кто-то приближался.

— Подпустить на самое близкое расстояние, — приказал сержант, — а я пошел туда, — и он кивнул в сторону первого подъезда.

Он рассчитал правильно. Люди ползли по-пластунски и довольно быстро приближались к двери, за которой с автоматом на изготовку притаился Павлов. В нескольких шагах от крыльца двое внезапно выпрямились во весь рост.

— Стой! Кто идет?

— Здорово, Павлов! Жив?

Павлов узнал по голосу лейтенанта Афанасьева, командира пулеметного взвода. С ним командир пулеметного отделения Илья Воронов.

— Погодите меня хоронить, товарищ лейтенант. Не отлита еще для меня пуля!

Следом, волоча за собой станковый пулемет, подползли Алексей Иващенко, Иван Свирин, Идель Хаит и Бондаренко.

— Что ж, комендант, принимай на постой.

Из темноты вынырнули еще несколько фигур. Это были «сабгайдаки» со своими противотанковыми ружьями. У самого подъезда шальная пуля попала в бронебойщика Нурматова. Он слабо вскрикнул и бессильно поник головой. Тщедушный Цугба, с которым они вдвоем тащили длинное ружье, не смог и с места сдвинуть напарника — тот был чуть ли не вдвое тяжелее его. Но подоспел Рамазанов, такой же великан, как Нурматов, и быстро втащил раненого в дом.

Потом появились автоматчики Шаповалов и Евтушенко. Их приходу стоявший на посту Черноголов особенно обрадовался: ведь оба — его земляки, с Харьковщины.

Приполз веселый грузин с лихими черными усиками — Мосияшвили, за ним автоматчик Шкуратов и, наконец, краснощекий Василий Сараев, уже дважды отличившийся в уличных боях.

После войны Я. Ф. Павлов и И. Ф. Афанасьев встретились только в 1958 году…

Фото С. Курунина.

Последними — глубокой ночью — пришли минометчики, предводительствуемые младшим лейтенантом Алексеем Чернушенко. Он только накануне прибыл в полк из резерва и сразу же получил боевое крещение. Минометчики приволокли с собой два «бобика» — два ротных миномета.

Раненный у самого дома Нурматов был не единственной жертвой. В пути один солдат был убит, а трое раненых возвратились на мельницу с полдороги.

Но зато теперь вместе с четверкой смелых разведчиков в «Доме Павлова» было уже более двадцати человек. Сила! Есть кому встретить незваных гостей, а главное — есть чем их встретить!

Надо только правильно построить систему огня и укрепиться. С этого и начали.

— Ну, сержант, веди к своим огневым точкам, — обратился к Павлову Афанасьев.

— Какие там огневые точки, товарищ лейтенант! Один ручной пулемет.

Как радушный хозяин, Павлов показывал Афанасьеву, Воронову и Рамазанову «свой» дом.

— Это — военторг, узнаете? — показал Павлов на видневшийся из окна дом по ту сторону площади. — Его снова немцы захватили…

— Что же, жить в соседях — быть в беседах, — ухмыльнулся Воронов.

— Да горяченьким погуще угощать, — подхватил Рамазанов.

Но вот обход закончен. Побывали и в подвалах, где люди, несмотря на удобные постели, собранные со всего дома, спали тревожным и чутким сном.

Матвеича сон не брал, он сидел за столом и при тусклом свете коптилки читал. Стариковские очки сползли на нос, давно сломалась одна дужка, ее заменила повязанная за ухо ниточка. Завидев новых людей, Матвеич понял, что прибыло пополнение.

— Что, сынок, тяжело? — спросил он Афанасьева, разматывая ниточку на ухе.

— Не легко, папаша, не легко… — задумчиво ответил лейтенант.

Прошло только три дня, как лейтенант Афанасьев выписался из госпиталя и вместе с другими офицерами переправился через Волгу. В Сталинграде он по сравнению с другими — новичок. И на фронте новичок, несмотря на то, что в армии с первого дня войны. Но так уж сложилось. В свои двадцать шесть лет Афанасьев вообще считал, что жизнь у него получается нескладная. Да и сестра постоянно приговаривала: «У нас, Ванюша, всё не как у людей». А горя они действительно хлебнули немало. В неурожайном двадцать первом году умерли с голоду родители. Ваня пошел на стройку. Вначале таскал песок да кирпичи, но скоро приноровился к другому делу: на стенах и потолках будущего дворца-санатория стал выкладывать замысловатую мозаику из разноцветных кусочков стекла и слюды. Помогло влечение к рисованию.

Но мысль о технике, к которой его тянуло с детства, тоже не оставляла парня, и в свободное время он посещал курсы авиамотористов сочинского Осоавиахима. Потом уже в армии стал механиком-водителем танка. После окончания полковой школы молодой танкист был назначен помощником командира взвода и участвовал в освобождении Западной Белоруссии.

Когда началась война и Афанасьева определили в пехотное училище, он взбунтовался:

— Как так?! Ведь я танкист! Я воевал!

Но начальник оставался непреклонным:

— Пехота решает!

И Афанасьев покорился.

Целый год — весь первый год войны — он учился. А потом — прямо из училища — командиром пулеметного взвода пошел в бой и в первые же минуты получил девять осколочных ранений…

Отлежавшись в госпитале, лейтенант попал в Сталинград как раз в дни сильнейшего вражеского натиска на центральном участке. Туго пришлось в первых боях его взводу (громкое название «взвод» носил в сущности один-единственный расчет Ильи Воронова), зато Афанасьев за два дня убедился, что расчет попался геройский, обстрелянный.

Теперь он оказался со своими пулеметчиками в «Доме Павлова». И эти люди — жильцы подвала — смотрели на него с надеждой…

Приступили к размещению огневых точек. Воронов поставил свой пулемет в подвале первого подъезда, в дровянике с небольшим окном. В сектор обстрела попали домики с северной стороны, откуда прошлой ночью лезли немцы. Чтобы укрепить это наиболее опасное направление, в подвале соседнего подъезда расположились Рамазанов и Якименко. Их амбразура — маленькое оконце у самой земли. Видно отсюда хорошо, да и маскироваться удобно.

Второй расчет с противотанковым ружьем засел на противоположной стороне дома, а третий — в первом подъезде. Ручной пулемет остался на старом месте — в коридоре первого этажа. Хорошо замаскированный в глубине помещения, он тоже держал под огнем опасные домики. В подвалах западной стороны, выходящей на площадь, по углам установили минометы младшего лейтенанта Чернушенко. Но все же эта сторона была защищена недостаточно.

И вдруг кто-то доложил:

— Товарищ лейтенант, трофей нашли!

Это был немецкий танковый пулемет. Он оказался очень грязным. Но в доме нашелся керосин. Пулемет разобрали, промыли, собрали — действует.

Вот когда пришлось кстати, что Афанасьев в прошлом был танкистом. Лейтенант показал Свирину, как надо обращаться с трофейным танковым пулеметом, и солдат быстро освоился с диоптрическим прицелом. Теперь была прикрыта огнем и последняя, западная, сторона дома.

В помещениях, где находились огневые точки, бойцы устроили себе постели, чтобы никуда не отлучаться даже во время отдыха. Кроватей и диванов в доме хватило на всех.

Вторая ночь прошла спокойно. Видно, противник все еще не забыл о вчерашнем отпоре. Но с самого утра третьего дня опять стали бить вражеские минометы.

В дальнейшем гитлеровцы установили ежедневный «рацион»: они обрушивали на дом несколько десятков снарядов и до сотни мин.

Теперь, когда дом превращался в укрепленный опорный пункт полка, остававшиеся здесь женщины, дети, старики подвергались большой опасности. Но о том, чтоб отправить их в тыл, пока нечего было и думать. На участке полка через Волгу переправлялись только смельчаки. А жителей дома пришлось бы вести на центральную переправу 62-й армии — путь туда был длинный и опасный, под непрерывным огнем. Командование полка не могло рисковать.

Кроме того, многие из жильцов подвала ни за что не хотели покидать родной город. За дни боев в Сталинграде они натерпелись всякого горя, но с приходом подкрепления почувствовали себя под защитой советского оружия, повеселели и уже не хотели верить, что с ними может случиться что-нибудь недоброе. Смогли же солдаты, которые здесь так по-хозяйски, прочно устраиваются, пробраться в этот дом и отогнать врага! С такими людьми ничего не страшно.

Так или иначе, а жильцы пока оставались здесь, и надо было наводить порядок.

Само собой сложилось, что распоряжался в доме деловитый и спокойный сержант Павлов. За ним так и осталась не предусмотренная в этих условиях никаким уставом или наставлением должность: комендант.

Первая задача — разобраться, в каком состоянии находится «водное хозяйство».

Вода, запасенная жильцами, кончилась. Но в одном из подъездов находилась котельная центрального отопления. Котел вмещал ведер восемьсот, и если не принять мер, то даже этот солидный резервуар мог скоро иссякнуть. Павлов приставил к котлу часового и приказал строго следить за экономным расходованием воды.

Сделано это было как раз вовремя. Жившая в каморке позади котельной «индивидуалка» — кое-кто отзывался о ней еще более определенно: «бузотерша» — растрачивала воду из котла, как говорится, без зазрения совести. То она затевала большие стирки, а то и просто не удосуживалась плотно завернуть кран. Соседи пытались ее образумить, но она их и слушать не желала.

Когда у котла появился часовой, «бузотерша» сварливо заявила Павлову:

— Раз ты начальник, обязан обеспечить меня водой. Мне надо стирать!

— Придется потерпеть, дорогуша, — спокойно ответил сержант. — После отстираетесь, придет время. Попить водички — пожалуйста. А на все остальное, если желаете — вон там Волга… И широка, и глубока, на всех хватит!

С едой у жильцов было совсем плохо. Основным продуктом стали тыквы. Их взяли на учет и установили правило: семьи поменьше получают по одной тыкве в день, большие семьи — по две. Жильцы варили из них вкусную и сытную кашу. Потом и защитники дома пристрастились к тыквенной каше. Этим блюдом стал угощать всех автоматчик Шкуратов. В прошлом ресторанный повар, он даже из скудного ассортимента продуктов ухитрялся готовить затейливые блюда.

Но однажды Шкуратов опростоволосился. Задумал он угостить друзей самым обыкновенным клюквенным киселем. Раздобыл концентраты и занялся делом. Но так как на двадцать порций концентратов не хватило, Шкуратов решил добавить в кастрюлю крахмала, найденного им на кухне одной из квартир. Кисель варился удивительно долго, но почему-то не густел. Тем временем началась очередная перестрелка, и «шеф», сняв кастрюлю с плиты, побежал к своей огневой точке. Когда перестрелка кончилась, Шкуратов пригласил товарищей отведать киселя. Кто-то с маху налил себе полкотелка, но есть не стал. Еще кое-кто поднес ложку ко рту и скорчил гримасу. Удивленный Шкуратов попробовал свою стряпню и убедился, что кисель и в рот взять нельзя. Огорченный, он долго не мог догадаться, в чем же дело. Только потом выяснилось: вместо крахмала он подсыпал в кастрюлю мыльный порошок!

Немного легче стало, когда наладилось питание бойцов: они делились с жильцами хлебом, супом, сахаром. Но произошло это, конечно, не сразу. Ведь в первые дни проникнуть в дом, да еще с ношей, было делом почти невозможным. Продукты носил в дом старшина Сидашев. Это был огромного роста уже немолодой человек, о нем знали, что он коммунист и родом из Мерефы. К своей обязанности вовремя накормить людей он относился с исключительной ответственностью. Все это чувствовали и искренне любили его. Какой бы ни был обстрел — старшина дважды в сутки неизменно появлялся с хлебом, консервами, с флягами фронтовых «ста граммов», с куревом — все это он складывал обыкновенно в матрасный чехол. В один из таких рейсов Сидашев погиб чуть ли не на глазах у всех: пуля сразила его, когда он был уже совсем недалеко от дома…

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ВРАГУ НЕ ПРОЙТИ!

В последние дни сентября 1942 года передний край обороны 13-й гвардейской дивизии окончательно определился. Развернулись бои за отдельные опорные пункты, и обстановка на участке сорок второго полка еще больше накалилась.

Даже специальные подразделения полка — связисты, разведчики, саперы, химики, комендантский взвод — имели свои секторы обороны и находились в постоянной готовности отражать атаки.

— За Волгой для нас земли нет! — этот брошенный кем-то из героев клич как нельзя лучше выразил дух защитников Сталинграда, настроение каждого воина в полку, в дивизии, во всей 62-й армии.

Только в одном пункте немцы на несколько дней прекратили лобовые атаки, ограничиваясь интенсивным минометным, пулеметным и артиллерийским обстрелом, — в районе «Дома Павлова».

Причина временного затишья выяснилась значительно позднее — после разгрома гитлеровцев. На карте, отобранной у фельдмаршала Паулюса, «Дом Павлова» был отмечен как крепость. Немецкие разведчики, видимо, доложили, что там находится по крайней мере батальон советских солдат.

Противник, разумеется, и не думал оставлять эту «крепость» в покое. Просто гитлеровцы решили заняться этим домом всерьез. А пока они всячески мешали гарнизону наладить связь со своим тылом.

Вскоре в ста метрах от дома, вдоль обращенного к немцам фасада, выросла баррикада: под прикрытием сильного минометного огня фашисты стащили сюда железный лом, мебель и всякую рухлядь.

Несколькими зажигательными очередями, посланными из «Дома Павлова», баррикаду удалось поджечь. Но это не спасло положения. Уже на следующий день на том же месте взамен баррикады появилась траншея. Теперь немцы стали простреливать подходы к дому из более надежного укрытия.

О том, чтобы днем или в лунную ночь выглянуть наружу, и думать не приходилось: кто ни попытается — убьют или ранят.

В ночь потемнее еще можно было, и то с большим трудом, проползти к мельнице, которую занимала седьмая рота. Так удалось протянуть телефонный провод, хотя при этом ранило двух бойцов. Новой телефонной точке присвоили название «Маяк».

Постоянное сообщение с ротой стало жизненной необходимостью: надо было пополнять боеприпасы, доставлять пищу, воду.

Начали рыть ход сообщения.

Работали скрытно, чтобы не привлечь внимания противника.

В забое одновременно могли находиться только три человека. Они работали уступом: один лежа рыл впереди себя узкую щель, второй, тоже лежа, эту щель расширял, а третий углублял ее. Грунт был тяжелый — битый кирпич и плотная глина, — он плохо поддавался лопате и даже кирке. Приходилось буквально вырубать каждый сантиметр.

Землю накладывали в патронные ящики и длинными веревками оттаскивали к дому. Ею наполняли собранные по квартирам сундуки, мешки, укрепляли амбразуры, засыпали оконные проемы в комнатах первого этажа.

Конечно, своими силами защитники дома не справились бы так быстро с этой работой, но им помогали жильцы.

Когда Павлов с Афанасьевым прошли по бомбоубежищам, спрашивая, нет ли добровольцев, вызвались почти все. Но работоспособных оказалось не так уж много: ведь большинство жильцов — старики, старухи да малые дети. За лопаты взялись и подружки Янина с Наташей, и Матвеич, и Зина Макарова, и ребята, из которых Тимка организовал молодежную бригаду.

С каждым днем ход сообщения, глубокий и просторный, становился все длиннее. За сутки удавалось прокопать десяток погонных метров.

Неожиданно встретилось препятствие. Траншея уперлась в массивную стенку каменного мельничного склада, находившегося между «Домом Павлова» и мельницей. Хорошо еще, что как раз над тем местом, где предстояло рыть, оказалась дверь. Она, правда, была железной и наглухо закрытой, но все же это не каменная стена!

Преодолеть препятствие вызвался Воронов:

— Сейчас мы эту дверь гранатами — в один момент!

Приладив к засову пару гранат, он привязал длинный шнур и, отойдя в укрытие, дернул. Раздался взрыв, но дверь уцелела.

Пришлось повторить. Теперь Воронов прикрепил к засову связку из пяти гранат, и, когда они взорвались, дверь распахнулась.

Но как быть с фундаментом? Толстую глыбу крепчайшего бетона гранатами не возьмешь. Нужно взрывать, а этого от противника не скроешь! Немцы сразу догадаются, что́ здесь происходит. Решили фундамент не трогать и идти дальше своим путем навстречу бойцам седьмой роты, которые рыли траншею со стороны мельницы. Уже примерно через неделю ход сообщения был готов.

Только теперь гарнизон «Дома Павлова» смог регулярно получать пищу из батальонной кухни и добывать необходимое количество воды. Как раз к этому времени иссякли ее запасы в котле центрального отопления, и пришлось снаряжать специальные экспедиции. Это уже взяли на себя жильцы; по двое, по трое, в сопровождении кого-нибудь из военных, они по ходу сообщения отправлялись с ведрами к находившейся позади мельницы заброшенной известковой яме, куда стекала дождевая вода.

Чтоб хоть кое-как очистить воду, использовали квасцы, которые нашлись в квартирах. Очищенную воду берегли как величайшую драгоценность. Распределение поручили пользовавшейся всеобщим доверием Ольге Николаевне, и она выдавала по полстаканчика…

Чаще других ходили за водой Зина Макарова, неразлучные подружки Наташа и Янина, ходили и Тимка с Ленькой, от них не отставали девочки — Маргарита с Лидой. Особенно старалась Маргарита — полная зависти к мальчишкам, которым удавалось проскользнуть туда, где военные.

— Я сегодня возле самого пулемета был, — хвастал бывало Тимка потихоньку, чтоб не услышала мать или тетя Нюра. — Тут как раз показались фашисты, а Воронов ка-ак даст очередь!..

— И как это Воронов без тебя управляется — ума не приложу, — удивлялся Матвеич.

Маргарита, которая и на порог к военным не смела показываться, вознаграждала себя возможностью лишний раз отправиться в экспедицию за водой. Однажды ночью она пошла к известковой яме с Яниной и ординарцем Дорохова молчаливым Колькой Воедило. До чего ж он был мал ростом, этот Колька — чуть-чуть повыше двенадцатилетней Маргариты. Но зато проворен и смекалист. С ним и храбрости прибавлялось, и про опасность не думалось. Но в тот раз… На обратном пути, уже с полными ведрами, они попали под пулеметный обстрел. Маргарита была ранена в ногу. Янина подхватила девочку на руки и помчалась к дому. К счастью, кость не была задета, и с лечением, вполне справилась Ольга Николаевна, раздобыв кое-какие медикаменты у Маши Ульяновой.

В другой раз был ранен Ленька.

Надо ли говорить, что, когда за водой приходилось пробираться под пулями, рискуя жизнью, «индивидуалка», хотя она была и помоложе и покрепче многих других обитателей подвалов, всячески уклонялась от опасной обязанности…

Но и после того, как глубокий ход сообщения к мельнице был прорыт, земляные работы в «Доме Павлова» и вокруг него не прекращались ни на один день…

Однажды вечером полковник Елин вместе с комиссаром полка Кокушкиным собрал у себя в штольне командиров и политработников полка, чтобы обсудить с ними вопрос об усилении обороны.

Выслушав доклады, он дал указания по укреплению опорных пунктов и отдельных огневых точек.

О «Доме Павлова», одном из главных опорных пунктов полка, разговор на совещании был особый.

Дело в том, что было отмечено несколько случаев, когда немцы обстреливали дом зажигательными снарядами. Защитников дома это не застигло врасплох, и с зажигалками они боролись успешно. Но все же надо было быть готовыми к неожиданностям. Ведь мог возникнуть пожар такой силы, что его не загасить. Именно на случай большого пожара командир полка и приказал вынести оборону за пределы дома, а для этого соорудить дерево-земляные огневые точки, которые сообщались бы с домом тоннелями.

С КП полка капитан Жуков сразу же отправился в «Дом Павлова».

За короткое время люди успели здесь обжиться, и странная картина представилась Жукову. Как будто драмкружок ставил пьесу из времен гражданской войны и украсил сцену всей мебелью, какая была под рукой. Посреди просторного подвала были составлены два обеденных стола, раздвинутых на всю длину и накрытых собранными из многих квартир клеенками разного цвета и разной величины. Это был арсенал: на столе лежали боеприпасы и оружие.

В глубине подвала у стены стояли две кровати. Здесь люди поочередно отдыхали. Поближе к выходу, на большом письменном столе, находился телефонный аппарат, соединявший дом с ротой. Стол окружало несколько венских стульев, а на самом почетном месте высилось кожаное кресло с высокой спинкой из черного дерева. «Трон» притащили откуда-то с верхнего этажа.

Рядом, на отдельном столике, — патефон. Первое время к нему имелась единственная пластинка — на одной стороне «Степь да степь кругом», а на другой «Утес». Но потом кто-то обнаружил в одной из квартир целую коробку пластинок и репертуар патефонных концертов значительно расширился.

У стены примостился еще один столик с большим, чуть не двухведерным самоваром. Его преподнес защитникам дома кто-то из жильцов. Самовар большей частью усердно шумел, и бойцы, урвав свободную минуту, забегали сюда глотнуть горячего «чайку» — так называли кипяток без заварки…

Капитан Жуков застал людей в обычных хлопотах. Затишье обманчиво, и поэтому Афанасьев с Вороновым удвоили бдительность у пулеметов, Чернушенко бодрствовал у своих «бобиков» — минометов, а Павлов с Сабгайдой находились то на одном посту, то на другом.

Жуков — его сопровождал неотлучный Формусатов — первым делом направился в дровяник, во взвод Афанасьева.

— Как, Воронов, пулемет — действует?

— В полной исправности, товарищ капитан!

— Дай-ка тройку очередей вон по тому дому.

Пулемет стрелял безотказно. Точно так же комбат проверил огонь бронебойщиков и минометчиков.

Вернувшись в «штаб» — так громко именовалась часть подвала, где стоял телефон, — Жуков собрал всех офицеров и сержантов — Афанасьева, Чернушенко, Павлова, Воронова и Сабгайду, а также тех из бойцов, кто мог ненадолго отлучиться со своего поста, обрисовал им обстановку и приказал немедленно заняться наружной линией обороны. Тут же определили места, и работа закипела.

В дело включились полковые саперы. В отдельные дни на помощь приходили бойцы из специальных подразделений, из штабной охраны. Разумеется, и жильцы подвалов не оставались безучастными. Как и прежде, большую активность проявляла Тимкина молодежная бригада: ребята переносили выкопанную землю (ее теперь было так много, что несколько комнат на первом этаже оказались засыпанными под самый потолок).

— Строим метро, — шутил Илья Воронов. Он распоряжался в тоннеле, который копали пулеметчики.

С балагуром Вороновым состязался не менее острый на язык круглолицый большеглазый солдат Свирин. Он был старше всех по годам, имел два ранения еще в гражданскую войну и пользовался всеобщим уважением. Товарищи величали его не иначе как по имени и отчеству: Иван Тимофеевич. Ухмыляясь в свою рыжеватую бородку, которую он отпустил на фронте, пулеметчик бывало «выговаривал» Воронову:

— Как же так получается, товарищ командир? У меня сын твоих лет, а ты мной командуешь… Как ты говоришь? Как медные котелки? Да?

Свое любимое выражение «медные котелки» Воронов употреблял при всяком случае, и пусть не всегда это было к месту — все равно прибаутка всем нравилась.

— Зато, — отвечал Воронов, — окончится война — вы поедете домой к бабке, а нам, молодым, еще — дай господи! — пахать и пахать, как медные котелки…

Тоннели рыли по всем правилам. На глубине двух метров под каменной одеждой площади были выкопаны укрепленные подпорками проходы шириной в метр; высота была достаточной, чтобы человек, согнувшись, мог быстро передвигаться под землей.

Здесь стояла насмерть 13-я гвардейская стрелковая дивизия.

Фото Г. Зельма.

Труднее всего пришлось при строительстве самих дзотов.

Все же на первых порах противника удалось провести. Места для дзотов выбрали заранее: разрушенное овощехранилище, остатки бензоколонки и воронка от крупнокалиберного снаряда. Все три дзота сумели соорудить незаметно. Немцы обнаружили их много времени спустя, когда новые огневые точки сами выдали себя при отражении очередной атаки.

Еще один тоннель провели к остову подбитого танка, прочно застрявшему на «ничейной» земле между «Домом Павлова» и немецкими позициями. Впоследствии этот мертвый танк причинил противнику немало неприятностей.

Так защитники «Дома Павлова» превратились в шахтеров, или, как они себя с легкой руки Воронова стали именовать, в «метростроевцев». Не обошлось и без «археологических находок». Пулеметчики наткнулись на сундук, в котором среди других вещей оказались скрипка в футляре и гармонь. Музыкальные инструменты сдали в «штаб». Впоследствии стащили вниз и пианино, сиротливо стоявшее в одной из разрушенных квартир верхнего этажа. Так постепенно в подвале составлялся набор инструментов для маленького оркестра. Но, к всеобщему сожалению, кроме немного бренчавшею на пианино политрука Авагимова, который часто бывал в «Доме Павлова», других музыкантов здесь на нашлось. Правда, и Воронов изредка пытался извлекать звуки из найденной, им скрипки, но все единодушно признавали, что с «максимом» он управляется успешнее.

Пока глубоко под мостовой прокладывались тоннели, полковые саперы самоотверженно трудились на поверхности. За две — три ночи они создали широкий минный пояс из противопехотных, противотанковых и фугасных мин. Впереди минного поля выросли три ряда заграждений из спиралей колючей проволоки.

Надо представить себе обстановку, в какой действовали саперы, чтобы в полной мере оценить их героизм. Устанавливать мины и заграждения удавалось только по ночам, если выпадало недолгое затишье. Хотя луна всходила теперь позднее, все равно мешали осветительные ракеты. Приходилось работать в короткие перерывы между двумя вспышками.

Были и жертвы. Особенно трудным оказался участок вдоль фасада, выходящего к немцам. Он стоил жизни двум саперам.

Немцы, очевидно, обнаружили, что на площади ведутся какие-то работы. Но какие именно, разобраться было не так-то просто: пулемет Ильи Воронова, минометы Алексея Чернушенко, противотанковые ружья Андрея Сабгайды, автоматы — все это держало противника на почтительном расстоянии. Тогда немцы решили действовать иначе.

Стоя однажды на посту у амбразуры второго этажа и наблюдая за окутанной мраком площадью, Цугба заметил, что к дому крадется гитлеровец. Он полз один. Не иначе как разведчик. А раз так — жди следом остальных.

Цугба решил огня пока не открывать. Все равно никуда не денется. На всякий случай он поднял спавшего на диване в этой же комнате своего напарника Турдыева.

— Быстро к Павлову — одна нога здесь, другая там. Скажи: «лезет».

Турдыев, выяснив, что лезет только один-единственный немец, удивился:

— Зачем нам Павлов? Лучше давай я положу гильзу в карман.

Дело в том, что Турдыев, меткий стрелок, вел счет истребленных врагов по гильзам: убьет фашиста — и спрячет гильзу в карман. В редкие часы, когда не было ни минометного, ни артиллерийского обстрела, Турдыев забирался на чердак, откуда хорошо просматривались вражеские позиции. И если уж замечал врага — не миновать тому меткой пули!

Почему бы и теперь не прибавить еще одну гильзу к тем, которые уже позвякивают в кармане?

Но Цугба прикрикнул — на посту он был за старшего, — и Турдыев отправился выполнять приказание.

Выяснилось, что немца уже взяли на мушку Черноголов со своего наблюдательного пункта и Хаит, находившийся в подвале у пулемета. О происшествии уже знал и Павлов — он тоже следил за немцем.

А тот полз очень осторожно, часто замирал, выжидал, и все обратили внимание на то, что, пока он двигался, не вспыхнула ни одна ракета. А ведь обычно немецкие осветительные ракеты висели в небе почти непрерывно. Вряд ли тут простое совпадение. Скорей всего противник что-то замышлял.

Но вот фашист достиг минного поля.

Раздался взрыв.

По-видимому, гитлеровцы тоже наблюдали за своим разведчиком и, как только он подорвался, подняли сильную стрельбу из пулеметов и автоматов. Наши не остались в долгу.

В эту ночь немцы больше не пытались подбираться к дому. Фашисты поняли, что появилось минное поле, и присмирели.

Но зато уже с утра противник усилил свои «концерты». На дом методически обрушивалась солидная порция снарядов и мин.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

СТОЙКОСТЬ

Октябрь 1942 года был месяцем тяжелых боев. Гитлер, неоднократно передвигавший сроки взятия Сталинграда, назначил «окончательную дату» — 14 октября.

Перед фронтом 62-й армии появились свежие немецкие дивизии.

Вражеская авиация делала свыше тысячи самолето-вылетов в день, а 14 октября это число перевалило за две с половиной тысячи. Все вокруг было охвачено огнем. Загорелись нефтебаки, и пламя подымалось на высоту до восьмисот метров…

На участке дивизии Родимцева в течение октября натиск немцев тоже не ослабевал. Было ясно: противник стремится ликвидировать нарост, образовавшийся в его обороне.

Убедившись, что «Дом Павлова» основательно укреплен, немцы воздерживались до поры до времени от лобовых штурмов и предпринимали обходные маневры. Случалось, что фашистам удавалось прорваться чуть ли не к самой штольне, где находился штаб полка. Один такой прорыв был особенно опасным, и только исключительное самообладание спасло положение. Это произошло в первых числах октября.

Темной холодной ночью капитан Смирнов — новый начальник штаба полка, только что сменивший павшего смертью храбрых майора Цвигуна, — совершал очередной обход огневых точек. Противник не проявлял явной активности, и наблюдатели ничего подозрительного не обнаруживали.

На крайнем правом фланге полка, где позиции второго батальона подходили совсем близко к немецким, противник прочно удерживал два дома: Дом железнодорожника и Г-образный дом. Смирнов сам проверил охрану стыка с соседним полком и направился на участок третьего батальона. Когда капитан шел по ходу сообщения, где-то совсем рядом внезапно поднялась сильнейшая стрельба. Смирнов поспешил на мельницу, к телефону. И тут его встретил взволнованный связист. Оказывается, командир полка разыскивал начальника штаба по всем батальонам и ротам.

— Где вы там пропадаете! — послышался в трубке резкий голос Елина. — На мельнице, говорите? Давайте сюда, живо! Разве не видите, что творится?

А творилось действительно что-то необычайное. Стрельба все усиливалась. Пули летели, казалось, со всех сторон.

Расстояние от мельницы до штаба полка Смирнов преодолел по ходу сообщения в несколько минут — и тут все выяснилось: немцы прорвали оборону на том самом месте, где Смирнов побывал каких-нибудь пятнадцать или двадцать минут назад, и вышли к берегу Волги. Теперь два полка — сорок второй и тридцать девятый — были отрезаны и связи со штабом дивизии не имели.

К приходу Смирнова в штольне уже находился командир тридцать девятого полка, соседа слева. В эту тяжелую минуту Елин, как старший по званию, принял на себя командование обоими отрезанными полками.

— Собирайте всех, кого только можно, для контратаки, — приказал он Смирнову.

Легко сказать: «собирайте всех…» А сколько их, всех-то? Несколько штабных офицеров, писаря и телефонисты, два — три офицера из резерва, пяток связных от батальонов и рот да еще несколько лосевских разведчиков, отдыхающих в своем блиндаже рядом со штольней. В общем, человек 15—20.

Но раздумывать не приходилось. Стрельба слышалась все ближе.

И горстка штабных ринулась в контратаку. В штольне остались только трое: Елин, телефонист и радист.

Этот неравный ночной бой продолжался два часа. Вражеская группа была рассеяна, а на берегу Волги осталось более пятидесяти мертвых гитлеровцев…

Шли дни. Дом на площади 9 Января, связанный многочисленными нитями со всей обороной полка и дивизии, продолжал стоять неприступной крепостью.

Внутри этой крепости бурлила напряженная боевая жизнь, каждый день, каждый час был насыщен героическими делами.

Однажды пришло задание: надо спасти пушку, которая давно застряла на полпути между военторгом и «Домом Заболотного», защищавшим подступы к «Дому Павлова» с юга.

Значение «Дома Заболотного» как опорного пункта возросло, когда немцам все же удалось захватить военторг, находившийся в ста метрах западнее. Полуразрушенный дом подвергался теперь сильнейшему натиску. Бывало в пылу боя люди выходили из подвала, чтоб наверху, с более выгодных позиций, отражать вражеские атаки, но разбитые артиллерийскими снарядами шаткие стены служили малонадежным укрытием. Во время одной такой вылазки рухнула стена и насмерть придавила младшего лейтенанта Заболотного. И хотя младшего лейтенанта уже не было в живых, название «Дом Заболотного» упрочилось как память о командире. Сменил павшего героя заместитель командира пулеметной роты младший лейтенант Алексей Аникин.

Артиллеристы с наблюдательного пункта «Дома Павлова» давно присматривались к брошенной пушке. По всем признакам — орудие исправное, зачем его оставлять!

Действовать решили одновременно с двух сторон: из «Дома Павлова» выступает группа непосредственных исполнителей, а бойцы Аникина поддерживают ее огнем из «Дома Заболотного».

Глухой дождливой ночью саперы проделали в минном поле проходы, и Якименко в качестве проводника — он и прежде бывал в Сталинграде, так что хорошо знал местность, — повел за собой шестерых артиллеристов.

К пушке подобрались благополучно. Сильный огонь, поднятый из «Дома Заболотного», отвлек противника, и удалось закрепить трос. Несмотря на частые вспышки осветительных ракет, немцы не заметили, что пушка сдвинута с места, а сдвинуть ее оказалось не так-то легко — она успела врасти в землю.

Семь человек, ухватившись за стальной трос, медленно поползли по слякоти. Оставались считанные метры, и все было бы хорошо, если бы пушка не попала в воронку.

— Айда на руках! — шепотом скомандовал старшина.

Люди проворно бросились в воронку. Но как только пушка перевалила через край, раздался взрыв: кто-то напоролся на мину. Проход ли оказался недостаточно широким, или в темноте сбились с пути — кто знает!

Погибли два артиллериста, а двое получили ранения.

Якименко, весь в грязи, появился в «Доме Павлова» с печальной вестью. Следом ползли артиллеристы. Они тащили раненых товарищей.

Немцы начали очередной «концерт», и теперь на огневых точках находились все: и Наумов, который лично привел в дом артиллеристов, и оставшийся тут с вечера политрук Авагимов, и даже санинструктор Чижик.

— Беги, шукай Марусю, — напустился Якименко на телефониста. — Беда с тем Чижиком, всегда десь литае…

Обвинение это было явно несправедливым. Если Марусе Ульяновой случалось попасть в горячее время в «Дом Павлова», она не сидела сложа руки в ожидании вызова. Выбившийся из-под пилотки рыжеватый хохолок мелькал то у одной, то у другой огневой точки, и каждый боец был уверен, что, когда потребуется, Чижик обязательно окажется рядом.

Едва успели артиллеристы принести раненых товарищей — а девушка уже хлопочет возле них со своей санитарной сумкой.

Тем временем Якименко поспешил на третий этаж к бронебойщикам.

— Рамазан, живый? — тревожно окликнул он, вползая в комнату.

В углу большой комнаты, загроможденной сдвинутыми шкафами, диваном и прочей мебелью, у выдолбленной амбразуры лежал на полу, широко раскинув ноги, Рамазанов. Впившись в темноту, он посылал пулю за пулей туда, где появлялась огненная вспышка вражеского пулемета.

— Жив, Григорий, жив! — отозвался Рамазанов. — Только бандита того никак не зацеплю…

Якименко пополз на голос, улегся рядом с другом и взялся за ружье.

— Ось я його зараз достану, — зло процедил он сквозь зубы.

Бой продолжался. Немцы, видимо встревоженные историей с пушкой, опасались вылазки и вели сильный огонь. Наши не оставались в долгу. «Сабгайдаки» — бронебойщики Мурзаев, Турдыев и Цугба — тоже пытались нащупывать в темноте цели; примостившись у амбразур, действовали пулеметчики и автоматчики из стрелкового отделения Павлова; мину за миной слали из своих «бобиков» бойцы Алексея Чернушенко; а внизу, в дровянике, ненасытно пожирал ленту пулемет Ильи Воронова. Кроме командира отделения, здесь находились только Хаит и Иващенко: первый и второй номера. Остальных Афанасьев увел через подземный ход, поближе к площади, чтобы укрепить секреты. Стихло только к полуночи. Люди стали собираться в подвале. Теперь можно, наконец, узнать, для всех ли перестрелка окончилась благополучно. Маруся — Чижик — склонилась над кроватью, где лежали раненые артиллеристы. Больше раненых не было.

— Ну, ребята, кажется, порядок! — устало и довольно, не обращаясь ни к кому, сказал Павлов и жадно опустошил наполненную из самовара кружку.

В стороне маячила сутулая фигура Авагимова: опираясь на пианино, он что-то доказывал внимательно слушавшему его Афанасьеву.

Наумов кричал в телефонную трубку Жукову:

— Скоро, должно быть, притащат. Осталось метров десять…

Во второй рейс отправились пятеро. Теперь пушку удалось дотащить без потерь.

Уже перед рассветом бой разгорелся с новой силой, На этот раз ему предшествовала «горловая разведка» — так здесь называли манеру гитлеровцев перекликаться пс утрам. Из военторга, где засели немцы, в тихую погоду хорошо были слышны крики на ломаном русском языке:

— Эй, рус, вставай, печку топить надо!

Из «Дома Павлова» отвечали:

— Уже затопили, скоро получите сталинградские галушки!

«Галушками» немцев угощали не скупясь. Их посылали в гитлеровцев минометы Алексея Чернушенко.

Иногда со стороны немцев доносился наглый вопрос:

— Рус, сколько вас там?

Им вполне серьезно отвечали:

— Полный батальон, да еще довесок…

Но немец не унимался:

— Рус, сколько тебе в день хлеба дают?

— На двоих буханку, — следовал ответ таким же громким голосом.

— Сменяем хлеб на патроны… у вас стрелять нечем!

— Сейчас даром получите… — и открывали огонь из всех автоматов.

Иногда в ответ посылали другой гостинец: минометы заряжали пачками листовок на немецком языке.

Время от времени «горловая разведка» усиливалась — немцы выставляли в окнах военторга громкоговоритель. Тогда оттуда неслись уговоры, посулы, угрозы, призывы сдаваться в плен — все вперемешку. Дом все равно обречен, уверяли гитлеровцы, не сегодня, так завтра его сотрут с лица земли, к чему, мол, лишние жертвы?

— Родимцев будет «буль-буль» в Волге, — голосили репродукторы.

Но напрасно рассчитывали фашисты на свою пропаганду. Дело обычно кончалось тем, что длинная очередь из пулемета затыкала глотку непрошеному советчику.

Тогда гитлеровцы стали забрасывать листовки, в которых сулили начать штурм 20 октября, хотя, как известно, Гитлером был назначен новый срок взятия Сталинграда — 14 октября. В этом имелся свой смысл: противник надеялся усыпить бдительность защитников «Дома Павлова» и застигнуть их врасплох. Однако из вражеской пропаганды был сделан совершенно правильный вывод: надо укрепляться, надо ежечасно стоять начеку.

Сорок второй полк стал ждать решающего штурма с того дня, когда немцы начали наступление в заводском районе Сталинграда. Из «Дома Павлова» видно было, как горят нефтебаки, как вражеские бомбардировщики бомбят наши позиции.

Правда, над площадью 9 Января немецкие самолеты некоторое время уже не летали. Но это имело свою причину…

Наши наблюдатели заметили, что при каждом налете немецкие самолеты устремлялись в направлении, указанном им разноцветными сигнальными ракетами, пущенными из дома военторга. Кто-то предложил включиться в эту сигнализацию.

Во время очередного налета в небо взвились из военторга две красные и одна зеленая ракеты. Из «Дома Павлова» тотчас же выпустили три такие же ракеты, но чуть правее. Разница была невелика, однако в новом направлении оказались уже позиции не наших, а немецких войск.

Не трудно представить, как в «Доме Павлова» торжествовали, когда немецкие самолеты, поддавшись на приманку, изменили курс и обрушили бомбы на головы своих солдат!

Через день все повторилось. Из военторга снова взвились к небу ракеты — на этот раз три зеленые. Из «Дома Павлова» повторили маневр, и снова удачно — вражеские самолеты опять бомбили своих.

Лишь после трех или четырех раз гитлеровцы, видимо, раскусили, в чем дело, но бороться с ложной сигнализацией они не смогли. Только и оставалось, что отменить полеты в районе площади 9 Января.

Однако ясно было одно: враг не оставит в покое этот участок. Поэтому ни для кого не было неожиданностью, когда 15 октября часов в десять утра на площади показались четыре вражеских танка, а вслед за ними — автоматчики.

Атаке предшествовал ураганный артиллерийский и минометный обстрел. Вынырнув из-за «Молочного дома», немцы подошли метров на пятьдесят и стали палить по «Дому Павлова» почти в упор.

Но они просчитались. При стрельбе на таком близком расстоянии образовалось большое мертвое пространство. Первый этаж, так же как и подвал, оказался вне обстрела.

Как только защитники «Дома Павлова» это обнаружили, отражение атаки пошло успешней.

По команде Наумова — он сам руководил этим боем — все три противотанковых ружья мигом перетащили в подвал. Павлов, Александров, Глущенко, Мосияшвили, Черноголов и остальные автоматчики расположились на первом этаже…

Бой оказался скоротечным — он длился минут пятнадцать, не больше. Автоматчики вместе с пулеметом Воронова изрядно потрепали вражескую пехоту, и она залегла. А когда Сабгайда подбил танк, гитлеровцы поняли свой просчет. Но было поздно!

Сколько ни кричали фашистские командиры «шнелль, шнелль!» — им не удалось поднять своих солдат.

Подцепив на буксир поврежденную машину, танки повернули восвояси. Отползли и уцелевшие фашистские пехотинцы.

Наши потерь не имели. Так удачно кончился этот бой, который в «Доме Павлова» назвали «сабантуй». Выиграв его, защитники «Дома Павлова» в который раз доказали: стойких не победить!

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

„ДОМ ПАВЛОВА“

С того самого вечера, как санинструктор Калинин доложил полковнику Елину о том, что он явился из «Дома Павлова», это здание стали так называть даже в официальных донесениях, не говоря уже о фронтовой газете. 31 октября 1942 года в корреспонденции под заголовком «Дом Павлова» она сообщала:

«Свыше тридцати дней группа гвардейцев из части Героя Советского Союза Родимцева, под командованием гвардии сержанта Павлова, обороняет один из домов, имеющих важное значение в защите Сталинграда. В части этот дом называют «Домом Павлова». Он — не случайный эпизод в борьбе гвардейцев. Наоборот, здесь ничего нет от случая. Здесь замысел командира замечательно сочетается с образцовым его выполнением.

«Дом Павлова» — это символ героической борьбы всех защитников Сталинграда. Он войдет в историю обороны славного города как памятник воинского умения и доблести гвардейцев».

О доме регулярно сообщалось в официальной штабной оперативной сводке. «Дом Павлова» был нанесен на все штабные карты.

Он стал служить ориентиром для авиации. На полевых аэродромах, показывая карту, говорили штурмовикам, поддерживавшим нашу пехоту в уличных боях:

— Вот здесь «Дом Павлова», а вы бейте севернее. Не только на участке сорок второго полка, но и у ближайших его соседей не было, пожалуй, лучшего пути к переднему краю нашей обороны, чем дорога через «Дом Павлова». Разведчики, получая задание, ориентировали маршрут по «Дому Павлова». Командир, сообщая обстановку, писал: «Северо-западнее «Дома Павлова»…» или «Двести метров левее «Дома Павлова»…»

С чердака «Дома Павлова» видна была большая часть города, занятая противником, виден был знаменитый Мамаев Курган, просматривалась вся территория вплоть до заводов. Полковые артиллерийские наблюдатели находились на мельнице — она была главным опорным пунктом в обороне полка. А в «Доме Павлова» разместились несколько передовых наблюдателей. Корректируя стрельбу с чердака этого дома, они передавали на огневые позиции:

— Левее «Дома Павлова» ноль пять!

— Правее «Дома Павлова» два ноль!

— В створе «Дома Павлова»!..

Сержант Я. Ф. Павлов и дом-крепость, который он защищал вместе со своими товарищами.

Гитлеровцам не трудно было догадаться, что советские артиллерийские корректировщики устроятся именно здесь: уж очень подходил для этого чердак дома, вклинившегося в расположение немцев.

Противник стал охотиться за нашими наблюдателями. Правда, вести прицельный артиллерийский огонь по этому дому, тем более прямой наводкой, немцы не могли: мешали стоящие перед домом строения, занятые самими же гитлеровцами. Но и при беспорядочном обстреле, когда наугад выпускались десятки снарядов, вероятность попадания в наших корректировщиков была не так уж мала.

Защитники дома позаботились об артиллеристах: на чердак натаскали земли, принесли туда отодранные половицы — и получилось что-то вроде дзотов. Однако и в таких условиях оставаться наверху при сильном обстреле было рискованно. А как раз в те часы, когда мины и снаряды рвались особенно часто, артиллерийские наблюдатели должны были находиться на своих местах: в этот момент фашисты демаскировали себя.

Корректировщики под вражескими снарядами продолжали управлять огнем своей артиллерии.

Нередко это стоило им жизни… Однажды мина прямым попаданием поразила всех трех артиллеристов — лейтенанта, старшего сержанта и солдата.

В тот же день в дом прибыли другие артиллерийские наблюдатели.

Снова далеко за Волгу, на огневые позиции, понеслись команды корректировщиков:

— Левее «Дома Павлова»!..

Еще в первые дни Павлов докладывал по телефону командиру роты Наумову:

— Мы их тут простым глазом видим. Щелкаем всех подряд — и тех, кто в чинах ходит, да и мелкотой не брезгуем… Мосияшвили сегодня семерых к богу отправил. Сюда бы снайперов с полдесятка.

— Ладно, сержант, — пообещал в ответ комроты. — Пришлем вам подмогу!

— А оно — что нам, то и вам, — ответил Павлов и усмехнулся про себя: пятерых, конечно, не дадут, но на двух снайперов рассчитывать, пожалуй, можно.

В самом деле, через несколько дней из роты раздался звонок. Командир потребовал к телефону Павлова:

— Направляю специалистов по тому делу, о котором говорил. Прими их. Пусть действуют на доброе здоровье.

Вечером благополучно приползли два снайпера — два молоденьких невзрачных паренька.

Павлов устроил им нечто вроде экзамена: расспросил — давно ли в Сталинграде, где учились снайперскому делу, каковы успехи.

Поначалу ребята стеснялись, но затем разговорились и рассказали о себе. Евгений Трохимович и его напарник Ваня Веселов — оба комсомольцы, оба слесари, коренные сталинградцы. Когда началась война, оба они, еще не достигшие призывного возраста, добровольно пошли в армию, попали в артиллерийское училище, а оттуда с пополнением — в 13-ю гвардейскую дивизию. Хотя закончить училище они и не успели, все же специальность получили замечательную — артиллерийские разведчики-наблюдатели, а кроме того — бронебойщики. Но все это было им не по душе. Дело в том, что еще до войны в стрелковом кружке на заводе ребята познакомились со снайперской винтовкой. С тех пор они «заболели» ею. Два дружка, попав, наконец, на фронт, стали теребить командира батареи — отпусти да отпусти в снайперы.

Однажды утром их вызвали в штаб. На столе лежала заветная снайперская винтовка.

— Радуйтесь, ребята, — сказал им командир. — Правда, одна на двоих, но и на том спасибо… — с этими словами он вручил им винтовку.

— Пойдете в дом, — указал командир в направлении площади 9 Января, — там найдете сержанта Павлова. Он вам все расскажет.

О «домовладельце» сержанте Павлове они много наслышались и были горды тем, что их направляют именно к нему.

— Это еще не все, — продолжал командир. — Снайпер — человек полезный, но вам надо, помимо того, засекать цели, а главное — составить схему огневых точек противника.

И вот теперь они в знаменитом доме с любопытством присматриваются к сержанту.

А Павлов рассказал им о делах гарнизона. Рассказал о том, как у Турдыева в кармане гильзы позвякивают, не забыл и про Мосияшвили:

— Он у нас гитлеровцев на штуки считает. Приходит раз вечером и заявляет: «Пиши: сегодня уложил семь штук». — Ладно, говорю, так и запишем: «Мосияшвили уничтожил семь фашистов». А он сердится: «Пиши, говорю, штук. Их, паразитов, только на штуки надо считать…»

Гости смущенно улыбаются.

— Постараемся не отстать.

— Значит, так и договорились, — подвел итог Павлов. — Станете воевать лучше нашего — будет вам почет и уважение. А если только мух ловить пришли — отошлем обратно. Сами обойдемся.

В это время появился Шкуратов, неся на тарелке внушительную горку блинов.

Трохимович и Веселов покосились на блины. Так вот он какой, этот сержант! У такого, видать, порядок…

Павлов перехватил этот взгляд и улыбнулся: «Так, братки, и живем. Хорошо будете работать — Шкуратов вас каждый день блинами накормит. А пока подсаживайтесь поближе, угощаю в кредит».

Потом Павлов стал знакомить гостей со своим хозяйством. Начал с «арсенала».

— Вот оружие. Возьмите гранаты. Снайперская винтовка — одно, а когда придется отбивать атаку — тут граната в самый раз.

Это был один из тех вечеров, когда люди спешно, не щадя сил, сооружали дзоты, рыли под площадью тоннели, однако ради желанных гостей Павлов позволил себе устроить на полчасика передышку. Завели патефон, прослушали и про степь широкую и уж, конечно, про обросший диким мохом утес.

С рассветом Павлов повел снайперов по дому. Обошли все квартиры, начиная с первого подъезда и кончая четвертым.

Оказалось, что эти совсем еще молодые неказистые пареньки знают толк в своем деле. Во всяком случае то, как они выбирали место для огневых позиций, Павлову понравилось.

В облюбованной комнате на третьем этаже Трохимович начал осторожно долбить ломиком стену, сантиметрах в тридцати от пола.

— Чтоб стрелять лежа, — пояснил он.

Снайпер действовал умело, со сноровкой, но Павлов все же считал не лишним заметить:

— Ты, гляди, не демаскируй!..

— Не бойся, сержант, не подведем, — успокоил его Веселов, внимательно следивший за тем, как в стенке под точными ударами ломика появляются контуры будущей бойницы.

В первый же день снайперы подстрелили нескольких гитлеровцев, а уже на третьи сутки счет перевалил за полтора десятка.

— Вот теперь накормим блинами вволю! — обрадовался Павлов, узнав об этом.

Однако с каждым днем «улов» снижался. Немцы и раньше не рисковали разгуливать открыто вблизи «Дома Павлова», а теперь, понеся ощутительный урон, и вовсе забились в щели.

За две недели на счету молодых снайперов оказалось 36 убитых гитлеровцев. Не менее удачно комсомольцы выполнили и второе задание. Трохимович со своим помощником засек несколько целей, на которые потом обрушились меткие снаряды наших батарей.

Однажды из роты раздался очередной телефонный звонок. Говорил Наумов.

— Вечером к вам два товарища придут. Примите их как полагается. Они сами скажут, что им надо. Да глядите там, — многозначительно добавил командир роты, — берегите их. Чтоб пулю-дуру не словили…

Сообщение заинтересовало. Что за важные гости?

— Чего гадать, — отозвался Павлов. — Хороший гость — хозяину в почет…

— А там, возле доброго гостя, и хозяин поживится, — в тон ему заметил Воронов, присутствовавший при телефонном разговоре. — Как медные котелки… — добавил он, блеснув своими крепкими зубами.

Наступил вечер. У выхода из траншеи стоял на посту Рамазанов. Он был предупрежден о том, что ожидаются гости.

Противник, как обычно, постреливал. Время от времени рвались мины, раздавались короткие автоматные очереди, а иногда совсем близко строчил пулемет. Уже известно: у немцев в это время ужин, но, чтоб не давать нам передышки, стрельбу продолжают дежурные. Впрочем, враг коварен, и ручаться за точность «расписания» нельзя. Во всяком случае движение по траншее приурочивалось именно к этому вечернему времени.

Обычно «регулировал движение» Рамазанов, наиболее тонко изучивший повадки врага. Когда необходимо было совершить короткую перебежку или, скажем, перемахнуть через каменную стену, войти или выйти из хода сообщения, он громким шепотом командовал:

— Стой!.. Ложись!

Но вот разорвется мина, отзвучат выстрелы, и Рамазанов тем же шепотом подает новую команду:

— Быстро! Давай!..

В ходе сообщения показались наконец две незнакомые фигуры.

К всеобщему удивлению, гостями оказались молоденькие девушки. Одной лет двадцать, другой и того меньше. Одеты они были в рваные пальтишки, повязаны старенькими платками — ни дать ни взять беженки, каких теперь немало в Сталинграде.

Однако это были не беженки, а разведчицы, направлявшиеся в немецкий тыл. Им предстояло опасное дело, что, глядя на их беспечный вид, трудно было предположить.

Ребята помнили наказ Наумова «принять как полагается» — но где взять угощение? Больше других огорчился Шкуратов: какой бы он приготовил торт! Но из немолотой пшеницы, если даже пропустить ее через мясорубку, в чем тут уже наловчились, торт не получится… Все же выход нашелся. Шкуратов наскреб остатки муки и если не торт, то во всяком случае «фирменное блюдо» — блины приготовил. В честь гостей поставили самовар и, пока он закипал, пока пеклись блины, пока Алексей Чернушенко бегал в соседний подвал за Яниной и Наташей, завели патефон, отодвинули к стенке «стол-арсенал» и начали танцевать.

Часов в одиннадцать девушки заявили, что им пора.

— Ждите, мы скоро вернемся, — весело сказали они на прощание.

Павлов и Чернушенко проводили их по подземному ходу, помогли им выползти на площадь, указали на проходы в минном поле, на «ворота» в проволочных заграждениях, и разведчицы скрылись в ночной темноте.

Долго потом в «Доме Павлова» вспоминали этих бесстрашных девушек, отправившихся в логово врага.

День проходил за днем, а разведчицы не возвращались. Зарождалась тревога, но вслух ее никто не высказывал. Лишь чаще и чаще солдаты стали друг друга спрашивать — не слыхать ли про тех девчат?

— Может быть, они прошли назад на другом участке? — неуверенно замечал кто-нибудь.

Маловероятно. Наиболее удобный, короткий и знакомый путь лежит именно через их дом. А раз девчат так долго нет…

Велика же была всеобщая радость, когда недели две спустя обе девушки наконец возвратились.

Первыми встретили их находившиеся в охране Мурзаев и Сараев.

В ту ночь шел проливной дождь. Перепаханная снарядами площадь представляла собой сплошное болото. Вдруг Мурзаев увидел — нет, не увидел, а скорее почувствовал, — что по этому месиву пробираются две фигуры. Вот они преодолели замаскированный проход в проволочном заграждении… Вот они уверенно ползут через минное поле прямо на секрет… «Так и попадают в «языки», — подумал постовой. Он толкнул находившегося рядом Сараева и стал дергать провод.

Сигнализацией к тому времени были связаны все секреты. Все в «Доме Павлова» знали: если раздается один звонок — постовой вызывает сменщика; два звонка — значит, на стороне немцев замечено что-то подозрительное. Ну, а если тревога, тогда, известное дело, — трезвон вовсю!

Те, кто бросились по тревоге на помощь часовым, возвратились с полпути: навстречу по подземному ходу пробирались знакомые разведчицы.

— Были за вокзалом на Хоперской, на Днестровской, на Ладожской… Нанимались к немцам стирать белье… — многозначительно подмигивая, отвечали они на расспросы.

Девушки промокли до нитки, но сменить одежду или обсушиться им не удалось, хотя Янина и Наташа предлагали свои услуги. Первым делом они взялись за телефонную трубку, а затем, не теряя ни минуты, поспешили к ходу сообщения.

Их очень ждали в полку.

Если появление в «Доме Павлова» разведчиц было событием исключительным, то полковые разведчики из прославленного взвода лейтенанта Лосева действовали здесь постоянно.

О Лосеве в полку шла молва как о непревзойденном мастере по части «языков». Пожалуй, во всей дивизии мало у кого из разведчиков имелось на счету столько захваченных живьем гитлеровцев.

Способности Лосева как разведчика обнаружились только во время войны. Вряд ли кто из его товарищей по комсомольскому общежитию в Нижней Губахе мог предположить, что в этом маленьком сероглазом крестьянском пареньке раскроется такой талант. Ведь его звали не иначе как «лапотник»! Лосев не обижался на прозвище. Он сам рассказывал, что перед тем, как попасть на уральский завод, плел лапти. Он даже считался виртуозом этого дела в родном селе Кобляки за Пензой, где когда-то другой обуви и не знали. Смейся не смейся, а попробуй из лыка длиной метра в четыре сплести ступни, босовики или топыги, да так, чтоб со счету не сбиться, — не то концы с концами не сведешь. А их, концов-то, — целых пять.

В Нижней Губахе, на стройке коксохимкомбината, «лапотник» Лосев стал лучшим слесарем-электриком.

В 1939 году Лосев участвовал в боевых действиях на Халхин-Голе, будучи командиром отделения парашютной части; к тому времени он уже совершил 56 прыжков. Но в войне с немецкими фашистами он нашел свое истинное призвание: он стал разведчиком.

Никогда, кажется, не забудет он свою первую вылазку во вражеский тыл под Конотопом и первого «языка», добытого в хатенке на окраине хутора. Путь к хутору лежал через луг, на котором немцы устроили секрет. Обнаружить этот секрет взялся Лосев вместе с Васей Дерябиным, таким же щуплым пареньком, как и он сам. Переодевшись в рванье, с уздечкой в руках, с пистолетом и гранатами под рубахой, разведчики смело двинулись в путь. На лугу из-под одной скирды неожиданно выскочил немец. (Вот где, оказывается, скрывается этот проклятый заслон!)

— Хэнде хох! — заревел он.

Шедший впереди Лосев еще заранее договорился с Дерябиным:

— Если меня схватят — кидай гранату прямо в меня. Погибать, так с музыкой!

Но бросать гранату не пришлось. Разведчики так ловко прикинулись деревенскими пареньками, они так прилипли к немцу с расспросами: не видал ли он двух меринов — «одного с белой звездочкой на лбу, а другого пегого», — что тот им поверил и прогнал прочь с луга. А им только того и надо было! Ночью Лосев с товарищами еще раз пересек луг, но теперь точно зная, где находится немецкий секрет. Захват «языка» на хуторе прошел успешно, но вот беда: немца пришлось тащить на себе восемь километров, и это оказалось чуть ли не самым трудным…

Впоследствии Лосев совершил множество вылазок в тыл противника. Внушительный счет захваченных «языков» пополнили три немца, взятые во время ночных вылазок из «Дома Павлова».

Разведчики Лосева жили в блиндаже у косогора, рядом с командным пунктом полка. Все они были словно на подбор: ловкие, отважные, смекалистые. Но и среди них выделялась пятерка во главе с командиром взвода. В эту пятерку входил давний друг Лосева — тамбовский колхозник Василий Дерябин, оренбургский наборщик Гриша Сапунов, слесарь из Свердловска Геннадий Попов. Пятым был здоровенный молчаливый парень, по прозвищу Хватало. Кличка так пристала к нему, что по имени его никто не называл. Командир взвода высоко ценил этого разведчика, и без него не обходилось ни одно дело. Лосев все еще не мог позабыть, как намаялся он тогда, под Конотопом, протащив восемь километров своего первого «языка». То ли дело теперь, когда с ним ходит Хватало. Этот, если уж загребет — можно быть спокойным: «язык» будет доставлен в целости и сохранности.

С невероятной дерзостью разведчики Лосева выполняли самые сложные задания. Успех достигался умной, до мельчайших деталей продуманной подготовкой.

В «Доме Павлова» Лосев со своими разведчиками впервые появился после того, как под площадью 9 Января был прорыт тоннель.

Уточнив полученные в штабе полка сведения о знаках, расставленных на минном поле, и замаскированном проходе в проволочных заграждениях, разведчики через тоннель направились к немецким позициям.

Вот и молчаливые вражеские траншеи, За ними — развалины домиков, откуда бьют минометы. Главное — ничем себя не выдать. Малейший шорох — и все пропало. Тогда уже не до «языка», глядишь — сам останешься тут навеки…

Вплотную за Лосевым бесшумно полз Дерябин. Сапунов, Попов и Хватало остались у проволочных заграждений. Пока идет «первое знакомство», всем впереди делать нечего.

По знаку Лосева разведчики залегли у широкой воронки. Противник уже совсем близко. В свисте пуль, визге пролетающих мин, протяжном гуле отдаленных артиллерийских раскатов — среди всего этого шума войны Лосев умел улавливать каждый посторонний звук. Вот послышались глухие удары — поблизости роют землю… А вон и траншея, которую копают. Сколько же их там работает? Судя по частоте ударов, только один человек. Но надо в этом убедиться. Выдержка прежде всего.

Проходит час, другой… Глухие удары прекратились. Немец, видимо, ушел отдыхать.

На следующий день вылазка повторилась.

Судя по всему, в траншее опять работал только один человек. Действительно, вскоре разведчики увидели, как долговязая фигура со вскинутой на плечо лопатой медленно удалилась в сторону домиков. Не вчерашний ли это немец? Если это какой-нибудь проштрафившийся солдат, то работы ему хватит не на одну ночь…

Еще один день — и все выяснится.

Лосев и его товарищи в этот день были возбуждены. Долго совещались они у себя в блиндаже, а затем вышли наружу. Прижавшись поближе к косогору — так меньше шансов угодить под шальную мину, — разведчики прорепетировали приемы.

Наконец наступила третья ночь. Позади ход сообщения, тоннель, а вот и дорожка к тому месту, где копал немец. На месте ли он сегодня?

Все в порядке. Роет.

Теперь вплотную ползут уже четверо. Пятый, Попов, остается прикрывать отход.

Лосев и Хватало одновременно прыгают в траншею. Движения точные, недаром они четко отработаны на дневной репетиции: не успел долговязый опомниться, как его уже уволокли.

Все эти дни в «Доме Павлова» с любопытством и тревогой следили за действиями Лосева. Надо ли говорить, как все обрадовались, когда разведчики вернулись с добычей!

Через некоторое время они повторили «охоту» и второго немца утащили из подвала разрушенного домика.

Потом был взят и третий «язык».

Конечно, не всегда все проходило без сучка и задоринки, как с тем долговязым землекопом. При нападении на подвал дело дошло до гранат, и тогда не досчитались своих товарищей. Бывало, что нарывались и на мину…

Восемнадцать человек потерял взвод Лосева в боях за Сталинград.

В тяжелой боевой работе, в беспрестанном напряжении проходили дни и ночи в «Доме Павлова». Но были и в этом, полном ежеминутной опасности существовании по-своему тихие, спокойные часы.

Так бывало иногда по вечерам. Артиллерийский и минометный обстрел, длившийся весь день, прекратился, все вылазки противника отбиты, и теперь со стороны немцев раздаются только одиночные пулеметные или автоматные очереди.

Возле огневых точек остаются дежурные расчеты, а те, кто свободен, приводят себя в порядок, отдыхают.

В такие часы люди собираются в подвале, где стоит телефон и «стол-арсенал».

Полумрак. На письменном столе, на пианино расставлены коптилки, но много ли от них света?

Разбираются происшествия дня. Сегодня станковый пулемет действовал вяло. Почему? Видно, фашисты уже успели изучить расположение наших огневых точек и напирают с той стороны, где пулемет не мог им помешать. Значит, «максиму» надо увеличить сектор обстрела, а для этого придется снести еще кусок стены. Пулеметное отделение тут же принимается за работу.

Потом обсуждаются действия петеэровцев.

— Я сегодня впустую «лепил», — жалуется Якименко. — Вин десь там ползет, а нам не видать ничего…

— Правильно Григорий говорит, — поддерживает своего напарника Рамазанов. — Если немец двинет танки, их из нашего закутка не достать.

— А что, Сабгайда, если перевести ружье на второй этаж, в угловую комнату? — предлагает Павлов.

Бронебойщики признают, что там сектор обстрела будет более выгодный.

Рамазанов и Якименко отправляются на новое место.

Здесь, в «Доме Павлова», просиживая длинными ночами за породнившим их противотанковым ружьем, бронебойщики часто делились воспоминаниями о своей прежней жизни.

Григорий Якименко — человек с редкой профессией: до войны он обучал служебных собак. К этому делу он пристрастился еще на действительной службе. Вернувшись в родное село Второе Красноармейское, Якименко обзавелся семьей. Но это не мешало ему целыми днями пропадать в Харьковском питомнике собаководства. В начале войны его вместе с овчаркой Найдой послали охранять Сталинградский тракторный завод, а когда фронт приблизился к городу, он пошел в 13-ю гвардейскую и стал бронебойщиком.

В один из первых дней новой службы — это было еще в заволжском резерве — случайная встреча разбередила его душу.

Разговорились солдаты — кто откуда родом.

— А мои пид нимцем, — хмуро сказал Якименко. — Ох, и красивые у нас места…

И стал рассказывать. Поросшие кустарником и мелколесьем холмы опоясывают обширный луг, по которому протекает Малая Хотомля — тихий приток Северного Донца. На пологих склонах, растянувшихся на километры, живописно примостились Барабашевка, Довгеньке, Кочережка и другие хуторки. Вместе они и составляют село Второе Красноармейское…

— Друге Червоноармийське? — как-то странно переспросил оказавшийся рядом незнакомый солдат. — Булы мы там, булы… — бросил слово и исчез, будто сквозь землю провалился.

Эти скупые и, как показалось, многозначительно произнесенные слова вызвали тревогу. Солдата найти не удалось, и Якименко решил порасспросить офицеров. Но обратиться к большому начальнику с сугубо личным вопросом он посовестился, а те, кто были поближе, оказались новичками. Наконец ему указали на политрука пулеметной роты Авагимова, старослужащего 13-й гвардейской дивизии, дравшегося еще под Харьковом. Авагимов подтвердил то, что сказал солдат. Действительно, родное село Якименко стало ареной больших боев, это было то самое место, где дивизия попала в окружение.

— И артиллерия била?

— Била…

— И бомбили?

— Бомбили.

— И дуже все погорило?

— Да уж погорело…

Как ни тяжело было говорить все это, но Авагимов считал себя не в праве скрывать от солдата правду.

— Теперь ты должен с ними вдвойне рассчитаться: один патрон за семью, другой — за дивизию, один — за своих, второй — за всех нас…

Слова политрука доносились до Якименко словно откуда-то издалека. Вмиг он почувствовал себя осиротевшим. До боли явственно представилось ему сгоревшее село, пустая, обезлюдевшая, обуглившаяся хата… Не будет больше заплетать свою длинную черную косу Маруся, не услышит он, как гомонят галчата — Иришка с Машей. А Толик…

Своим горем он тогда же поделился с Рамазановым.

— Ланковая була, на бураках, як Демченко, теж Мария, знаешь? — с гордостью говорил он о жене.

О знатном свекловоде пятисотнице Марии Демченко Рамазанов слышал.

— Ось и моя Маруся така була. Как выйдет в поле с дивчатами — любо смотреть. И дома такая же: всюду поспевала — и за худобой доглядит, и дети всегда справленые… Сына все ждали. Еле дождались: а то все девка да девка. Толику полгода было, когда я уходил из дому. А спивала як! Первая певунья на селе…

Рамазанов не стал утешать: мол, рано горевать, мол, ничего еще неизвестно. Излишни такие слова, когда горе кругом, куда ни глянет глаз. Но этот уже немолодой солдат вдруг стал ему очень близким. И Рамазанову, человеку обычно молчаливому и замкнутому, самому захотелось рассказать о себе.

Росли в нищете пять братьев с сестрой, и будущий бронебойщик батрачил на виноградниках у астраханских богатеев Даировых. Грамоту он постиг только на действительной службе, его учили два московских парня Ушаков и Жмырков — он запомнил их имена на всю жизнь. Рассказал Рамазанов даже о том сокровенном, в чем никогда никому не признался бы: как украл жену. Ведь по старому обычаю за невесту требовали калым: овец, рису — всего тысячи на три. Неслыханная для батрака сумма!

— Муршида, соседская дочь, прибегает раз в слезах: «Замуж отдают… А он такой противный…» Тут мы и уговорились. Она потихоньку перенесла вещи к моему дяде, и мы вдвоем спрятались у него в землянке. Три дня нас искали. Тогда Гайниджамал, мать Муршиды, и говорит моей матери: «Что ж, Марьями, наверно, уж поздно искать…» — «Да, — отвечает мать, — и я так думаю». — «Давайте играть свадьбу»…

О Рамазанове и Якименко солдаты говорили в шутку, что один без другого куска хлеба не сжует. И в то же время каждый раз, обращаясь к Рамазанову, который был командиром отделения, Якименко подчеркивал официальную сторону их отношений; только перед лицом непосредственной опасности он изменял своему правилу и вместо официального «гвардии сержант Рамазанов» довольствовался кратким «Рамазан» или «Буха́рович».

Вот и теперь, на новой огневой позиции, в угловой комнате второго этажа, Якименко, борясь с одолевающей сонливостью, обращается к другу:

— Гвардии сержант Рамазанов, мне щось дремлется, сумно на душе. — Здесь очень гордились своим гвардейским званием, и мало кто упускал возможности повторить почетное слово…

— Э, не волнуйся, товарищ Якименко, — подбадривает его гвардии сержант. — Если мы тут выдержим — везде живы будем…

В редкие дни, когда приходила почта, Якименко грустил еще больше. И не только Якименко. Грустили все, чьи семьи находились на оккупированной земле и кому ждать писем было не от кого.

Зато любое доставленное сюда письмо становилось всеобщей радостью. Его прочитывали вслух. Все уже знали по именам чужих невест, жен, родителей, детей…

С каким интересом следили, например, за перепиской Алексея Аникина с отцом! Младший лейтенант Аникин, сероглазый, светловолосый юноша, был заместителем командира пулеметной роты, возглавлял оборону «Дома Заболотного» и часто приходил в «Дом Павлова». В бою он поражал всех своим хладнокровием, так не вязавшимся с его внешним обликом. Отец Алексея Аникина, снайпер, тоже был на фронте, воевал где-то под Калинином и в письмах к сыну сообщал о своих боевых успехах. «Я убил столько-то фашистов, — сообщал отец, — а как у тебя?». Сын вызвал отца на соревнование. Потом пришла газета. В заметке «Вызов сына принял» рассказывалось о переписке Аникиных. Письма отца Аникин обычно читал ребятам вслух.

Все радовались вместе с Сабгайдой, когда Александров, вручая ему аккуратный треугольничек с почтовыми штемпелями, говорил:

— Пляши, Андрей, от твоей Аннушки!

Историю комсомольца Андрея Сабгайды, тихого человека с большими светлыми глазами и добрым сердцем, здесь знали все. До войны он работал в колхозе под Камышином. В девятнадцать лет он соединил свою жизнь с бездомной сироткой Аннушкой. Колхоз дал молодым жилье, и пошли у них дети. Каждые два года — прибавление семейства. Первенец Александр не выжил, но осталось трое, и молодой отец сильно по ним тосковал.

Сабгайда любил показывать семейную фотографию. Как хорошо, что перед отправкой на фронт он повел своих к деревенскому фотографу! Колхозный шофер, который должен был отвезти Сабгайду на станцию, уже неистово гудел, когда Аннушка еще только натягивала жакетик и праздничную юбку. Второпях она не успела ни переодеть, ни причесать детей и даже не заметила, что трехлетний Владик, стоя перед фотоаппаратом, напялил на себя огромный отцовский картуз. На лице у очень молодой, коротко остриженной худенькой женщины застыло выражение глубокой грусти.

Товарищи участливо разглядывали карточку и покачивали головами.

— Это здесь она выглядит слабенькой, а вообще-то она у меня бедовая, — говорил Сабгайда и прятал во внутренний карман гимнастерки драгоценный квадратик плотной бумаги, с которым он никогда не разлучался.

После коллективного чтения писем обычно заводили патефон.

В полумраке раздавался знакомый, но словно немного осипший голос певца (иголка давным-давно притупилась):

Есть на Волге утес, диким мохом оброс

От вершины до самого края…

Подперев руками голову, слушает песню Турдыев — он вспоминает свой Таджикистан. Притих в уголке автоматчик Цугба — ему тоже видится родной край: солнечная Абхазия. В казахских степях витают мысли Мурзаева; заслушался и Мосияшвили — лицо его непривычно серьезно; и низко опустил голову Григорий Якименко, горюя о милой Украине, стонущей под сапогом оккупантов.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

БОЕВЫЕ БУДНИ

В сентябре, получив ранение, Дронов попал на пункт сбора раненых — так называлась щель, наспех вырытая саперами в косогоре.

Весь день туда сносили людей, но сколько Дронов ни допытывался — так толком и не узнал, что происходит в его третьем батальоне.

И только ночью в тесной щели появился Кокуров. Комиссар батальона с трудом отыскал Дронова. Если б не слабый, но такой знакомый оклик «Николай Сергеевич!», Кокуров ни за что не узнал бы в этом мертвенно-бледном человеке Виктора Дронова, с которым он так искренне и тепло дружил.

— Где же ты, Виктор, за поганую пулю ухватился? — укорил Кокуров.

— На самом пороге капе, — тихо ответил комбат.

От комиссара Дронов узнал новости. А потом, за Волгой, он продолжал получать «политдонесения» — так именовал он короткие записки, которые Кокуров посылал ему в медсанбат при каждой оказии. Писали и другие, так что все это время Виктор Иванович хорошо знал о жизни батальона.

Нелегким делом оказалось избежать отправки в тыловой госпиталь. Рана была серьезной, потеря крови ослабила организм. Но как мог Дронов оставить свой батальон, с которым прошел длинный, тяжелый путь от Харькова!

Хирург, оперировавший развороченную у самого плеча руку, понимал это.

— Чижик перевязывала? — спросил он. — Вижу, ее работа! Вернетесь — подарите ей пуд шоколаду. За спасенную руку — право, не дорогая цена…

Она действительно спасла комбату руку, но все же ему пришлось пролежать в медсанбате целый месяц.

Выписавшись, Дронов переправился в сумерках через Волгу. Когда он появился на сталинградском берегу, уже совсем стемнело.

Верный ординарец вел Дронова на командный пункт батальона, тщательно прибранный к возвращению хозяина. Но тот, видимо, не спешил «домой».

— Веди в полк, — коротко приказал он Формусатову.

Формусатов растерянно посмотрел на комбата и нехотя свернул влево, в траншею, ведущую к штабу полка.

— Залатали? — приветливо встретил Дронова командир полка. — Очень кстати вернулись, Виктор Иванович, очень кстати.

С места в карьер полковник начал объяснять ему обстановку. Противник усиливает нажим. Сильнейшие бои идут в районе заводов. Тракторный пришлось отдать…

Об этом Дронов слышал еще на переправе. Пламя пожарищ было видно даже в медсанбате.

Елин продолжал. Жмет немец и на участке полка. Только недавно с трудом отбились в «Доме Павлова». Эту кость в своем горле противник в покое не оставит. Значит, задача третьего батальона…

— А теперь попьем чайку, Виктор Иванович? — пригласил Елин в заключение. — В честь возвращения. А?

Дронов смущенно поблагодарил — он торопился к своим. Полковник не стал задерживать.

Было еще не поздно, когда Дронов появился наконец в батальоне. На командном пункте он застал Жукова.

— Богато живете, — одобрительно оглядываясь, заметил комбат.

Стараниями Коли Формусатова просторный подвал разрушенной тюрьмы принял и вправду комфортабельный вид. Все помещение довольно хорошо освещалось несколькими лампами, сделанными из снарядных гильз.

— Это он все мастерит, — кивнул Жуков на ординарца, уже хлопотавшего вокруг банок с консервами.

Тем временем в штабе начал собираться народ. Пришел Кокуров, а когда весть о возвращении комбата распространилась, появились Наумов, Дорохов, Авагимов, Маруся Ульянова…

Вернись командир батальона из госпиталя в другое время, разговор затянулся бы до утра. Но сейчас немец жмет, и «сабантуй» может повториться каждую минуту.

Командиры рот коротко доложили обстановку. Дронов решил немедленно осмотреть оборону — и на мельнице, и в «Доме Заболотного», и в «Доме Павлова».

Начали с мельницы.

В сопровождении Авагимова и Формусатова комбат прежде всего обошел три вынесенных вперед пулеметных гнезда. Их огонь достает и до «Молочного дома», что через площадь, и до верхних этажей Дома железнодорожника, и до Г-образного дома.

— А тут братья Карнаухи, — сказал Авагимов, проводя Дронова по боковой траншейке в окоп. — Земляки того Глущенко, что вместе с Павловым дом разведывал.

Капитан хорошо помнил этих уже не молодых солдат. Шестеро «старичков», земляков-ставропольцев, прибыли в батальон одновременно. Все попросились в одну роту.

В просторном окопе поеживался у ручного пулемета Тимофей Карнаухов. Его двоюродный брат Семен, потягивая самокрутку, лежал на дне окопа. Увидев начальников, солдаты подтянулись.

— Ну, как, дружки-землячки, — вышибаем из Гитлера дух? — спросил Дронов, заходя в окоп.

— Вышибаем, товарищ капитан, — Ответил за обоих Тимофей. — Только дух в Гитлере дюже тяжелый, никак не вышибешь…

— Правильно говоришь, дружок, сильно тяжелый. А вышибать все же на́м придется, никому другому…

Слабый свет ракеты, медленно опускавшейся где-то вдали, достиг и этого окопа. Наметанный глаз Дронова отметил здесь полный порядок. Проверив пулемет, комбат отправился дальше.

Но вот на мельнице осмотрено все. Дронов остался доволен. Молодец Жуков, управился. Видать, хлебнули тут, пока он отлеживался на чистых простынях…

Все же дотошный хозяин не мог оставаться спокойным, пока не осмотрел каждый закуток. Приметив, что еще какие-то траншеи тянутся вдоль тыловой стороны мельницы, выходящей к Волге, Дронов завернул и туда. На развилке неглубокая узкая траншейка резко отличалась от всех остальных. Пробраться здесь можно было разве только ползком.

— Это к водоему, — объяснил Формусатов. — Жильцы из «Дома Павлова» здесь по воду ходят. Да вот как раз и они. Только часовой, видать, не пускает…

Слышался приглушенный разговор.

— Мы из «Дома Павлова», — утверждал уверенный женский голос.

Другой голос был упрямый:

— Уходи, буду стрелять!..

Тогда послышался третий спокойный и густой голос:

— Русским языком говорят тебе, садовая твоя голова: из Павлова дому они… Детишки там малые, обратно же старушки… Нельзя им без воды…

Но часовой стоял на своем:

— Уходи, стрелять буду…

— Заладил, зараза, «стрелять, стрелять». Ты патроны для Гитлера прибереги, — пробурчал бас. — Сколько раз брали воду, а тут ему вожжа под хвост. Ну что ты с ним будешь делать?.. — И, видимо обращаясь к спутницам, добавил: — Уйдемте отсюда, а то, не ровен час, этот дурак еще и застрелит…

Бас принадлежал бойцу Василию Сараеву, который на этот раз вызвался проводить Зину Макарову и Янину к заброшенной известковой яме.

— Ты этих людей знаешь? — спросил Дронов Формусатова.

— Как же не знать, товарищ капитан, — удивился ординарец, — раз они тут живут? Еще девчонка с ними всегда ходила, бойкая такая… Ранило ее.

Капитан приказал пропустить женщин с ведрами и в сопровождении Наумова и Формусатова направился к «Дому Павлова».

Шли по ходу сообщения. Здесь, на открытой местности, шум клокотавшего в заводском районе боя слышался еще явственнее.

Дронов отметил, что траншея в порядке, достаточно глубокая. Местами на дне уложены кирпичи. Это хорошо, а то дожди превратили почву в месиво.

— Тут раз так налило — хоть на лодке плыви! Форменная Венеция, — щегольнул Формусатов красивым словом. — Ребята две ночи воду ведрами вычерпывали.

У каменной стены, преграждавшей траншею, Наумов остановился и к чему-то прислушался. Что можно различить в непрекращавшемся слитном шуме, было известно, вероятно, ему одному.

— Теперь… — Наумов замялся, — эту кобылу надо с лету. Давайте, товарищ капитан, первым, пока фриц не заметил. Так оно будет лучше.

Дронов удивился, услышав про кобылу, но где тут раздумывать! И он легко преодолел препятствие. А еще через минуту в траншее, по ту сторону стены, очутились и остальные.

Лишь теперь Дронов разобрался, почему Наумов обозвал стену «кобылой».

— Нашли место для физкультуры. Еще б турник сюда! — напустился он на командира роты. — Людей губите, сами под пули лезете. — Обычно спокойный и выдержанный, комбат разбушевался не на шутку. — Саперов не догадались вызвать!.. Сапоги!

Наумов не стал оправдываться. Что было возразить? Что сам день и ночь он лазает здесь на брюхе под пулями? Что в этом аду порой теряешь понятие о реальной опасности и тогда уже не смотришь: больше ли одной такой стенкой или меньше? А ведь прав комбат: следовало добиться, чтоб прислали саперов — давным давно взорвали бы эту проклятую стенку… Ведь не далее как третьего дня он сам подумал о саперах. Это случилось, когда ему доложили, что ранен Александров.

Александров… Один из четверки отважных, что захватила «Дом Павлова». Как нелепо все получилось. Александров возвращался из роты с ужином для отделения, и как раз в тот момент, когда он переползал стенку, взорвалась мина. Хватит! Завтра с этой стенкой будет покончено!

Но вот и выход из траншеи. Обычно, когда в «Доме Павлова» ждали важных посетителей, на посту стоял Рамазанов. Сегодня его нет — ему нельзя отойти от бронебойки ни на шаг. Навстречу комбату и командиру роты вышел дежуривший у входа Павлов. Он сразу узнал и Наумова, и Дронова, и Формусатова, но все равно привычное «Кто идет?» вырвалось как-то машинально.

— Сержант, оказывается, к себе в дом пускает с разбором! — хмуро пошутил шедший впереди Наумов.

— Хорошим гостям всегда рады, — весело ответил Павлов. — Да и лихих найдем чем попотчевать…

Однако тон, взятый Наумовым и подхваченный Павловым, не соответствовал испорченному настроению Дронова.

— Ты бы, сержант, поменьше хвастал, — оборвал его комбат, — и прежде чем зазывать гостей — дорожку наладил… Чтоб пулей не своих потчевать, а гитлеровцев…

«Чего это он с ходу напустился?» — удивился про себя Павлов. Он давно знал Дронова сдержанным и вежливым, а тут… Не иначе в медсанбате нервы потрепал.

— Мы и Гитлеру полную порцию отпускаем, не жалеючи, товарищ капитан.

— Востер ты, Павлов, на язык, — снова обрезал его Дронов, — а стенку ерундовую убрать в траншее не можешь.

— Так ее не языком, а толом хорошо бы, товарищ капитан! — Павлов уже уловил в голосе комбата другие нотки. — А тол — дело саперное…

— То-то и оно, что саперное… — Дронов выразительно посмотрел на Наумова, и у того кошки заскребли с новой силой. — Ну, что ж, домовладелец, веди в свои апартаменты!

В эту ночь бодрствовали все. Даже чулан, заваленный ватой, куда обычно забирались на полчасика «соловьиного сна», в эту ночь пустовал. Немец энергично постреливал, часто рвались мины, раздавались пулеметные и автоматные очереди.

Пытаясь нащупать вражеский пулемет, Рамазанов и Якименко лежали со своей бронебойкой на втором этаже. Туда к ним и пришел Дронов.

Как раз заговорил немецкий пулемет. Якименко прицелился и послал еще одну пулю туда, откуда выпорхнул и лег над площадью яркий пунктир трассирующей очереди. Вражеский пулемет не умолкал. Огненные строчки продолжали вылетать откуда-то из темноты, и пули еще чаще забарабанили по израненной стене.

— Знову куряче вымя, свинячи рожки, — отодвигаясь от ружья, проговорил с досадой Якименко. — На, Бухарович, лягай ты…

При виде такого искреннего огорчения Дронову захотелось подбодрить этих людей.

— Не робей, дружок, — ласково сказал он, — с третьего не попал — с пятого попадешь… Главное, чтоб Гитлер голос твой слышал, чтоб знал — нет ему тут житья…

Тем временем за ружье лег Рамазанов. Он долго целился, а выстрелив, вопросительно посмотрел на лежащего рядом капитана. Огненный пунктир, который еще секунду назад струился над площадью, внезапно погас.

Неужели попал?

— Ось и получив фриц по уху! — воскликнул Якименко и победно посмотрел на комбата. — Ай да Бухарович, ай да хлопец!

— Этот фриц, пожалуй, готов, — поддержал Дронов. — Да вот беда — не один он там. Будем считать это задатком — дело впереди…

Потом Дронов спустился в дровяник. Жуков уже успел подробно доложить ему о том, как укрепились пулеметчики, и теперь комбат решил лично проверить все — и сектор обстрела, и тоннель, проложенный под площадью к запасной огневой точке. Людей из пулеметного расчета — кроме Афанасьева, человека в батальоне нового — комбат помнил еще со времен заволжского резерва. Лучше других знал он бравого пулеметчика Илью Воронова. Ему врезалось в память, как этот застенчивый парень с повязкой на глазах разбрасывал детали «максима», чтобы потом вслепую же быстро собрать пулемет. Свой коронный номер он неизменно демонстрировал новичкам, горячо доказывая, что сборка пулемета с завязанными глазами вовсе не баловство и не «фокус», а жизненная необходимость.

Осмотрев дровяник, слазив в тоннель, комбат похвалил пулеметчиков. Особенно понравился Дронову водопровод — хитроумная выдумка Ильи Воронова и Алексея Иващенко.

У водопровода была своя история. Все началось с того, что Бондаренко, на чьей обязанности лежало обеспечение пулемета водой, собираясь однажды в очередной рейс, громко вздохнул:

— И чего к Волге тащиться, когда вода — вот она, рядом.

Он имел в виду глубокую воронку на площади, как раз напротив пулеметного гнезда. С началом осенних дождей воронка постоянно наполнялась водой.

— А ты попробуй, достань, — кивнул в сторону амбразуры Свирин. — Лучше пять раз к Волге сходить…

Он был прав. Пробираться по густо простреливаемой противником площади — мало радости.

Бондаренко еще раз вздохнул и с двумя пустыми ведрами в руках поплелся к ходу сообщения.

— Ребята! А Бондаренко ведь дело говорит, как медные котелки, дело, — вмешался Воронов. — А ну, Иващенко, тащи трубу, да подлиннее!

Иващенко мигом понял замысел командира отделения. Вскоре он вернулся с несколькими кусками водопроводной трубы, оставшимися от системы центрального отопления. Весь день Воронов и Иващенко слесарили, а ночью вдвоем полезли к воронке. Провозились немало — мешали вспышки ракет и минометный обстрел. К трубе приладили кран, и вода из воронки стала поступать, как из заправского водопровода.

Уходя, комбат еще раз похвалил пулеметчиков:

— С головой воюете, молодцы!

Напоследок Дронов побывал в той части подвала, где обитали жильцы.

— Как вы тут с ними? — спросил он, пробираясь по узенькому коридорчику вслед за уверенно шагавшим в темноте Павловым.

— Живем в мире, товарищ капитан, не ссоримся.

Приглушенный шум боя доходил и сюда, но теперь никто из жильцов на стрельбу уже не обращал внимания. За долгие недели тут свыклись со многим. А по мере того как оборона дома крепла, росла и уверенность, что солдаты, сумевшие остановить дошедшего до самой Волги врага, конечно, ни за что не дадут в обиду советских людей. В этот ночной час подвал был объят глубоким сном. Только страдавший бессонницей Матвеич сидел, по своему обыкновению, возле помигивающего каганца над книгой — чтивом его щедро снабжала Ольга Николаевна. Старик и не заметил, как приоткрылась дверь. Отгородив ладонью заплясавший огонек, он продолжал читать.

Дронов не стал тревожить измученных людей и в помещение не зашел.

— А все же придется с ними распроститься. За Волгу их надо отправить, — словно раздумывая вслух, сказал комбат, плотно закрывая дверь.

— Мы бы рады, товарищ капитан, — ответил Павлов, — да ведь не пойдут…

— Пожалуй, верно… не пойдут. А если припугнуть? Мол, уходим.

— Срамиться неохота, товарищ капитан, да и не поверят.

— И правда, срам… А ты скажи им: дом взрывать будем. Так, мол, боевая обстановка требует. И действуй.

Комбат принял решение:

— Даю сутки. Чтоб завтра ночью никого из гражданских тут не оставалось!

Тяжело, конечно, было идти на такое. Но приказ есть приказ.

— Что ж это ты, сынок? Столько продержались, а все-таки, выходит, ирод одолел? — с горечью спросил Михаил Павлович, услышав, что дом будут взрывать.

— Не горюй, папаша! Новый отстроим не хуже, — утешал его Павлов.

Сталинградцы отстроили «Дом Павлова», и выглядит он лучше прежнего…

Фото Н. Грановского.

Черноголов, Мосияшвили, Сабгайда, Сараев, Шкуратов и еще кто-то свободный от дежурства помогли жильцам собраться в путь. Детишек снабдили на дорогу сахаром.

Павлов сам обходил помещения, заглядывал под нары.

— Это чьи там валенки? Скоро зима — понадобятся. Не твои, Андреевна? — спросил он жену Матвеича, суетившуюся вместе с внучкой возле узла.

— Мои, сынок, мои… Спасибо, что напомнил, дай тебе бог здоровья…

Она, как и все здесь в подвале, привыкла, что всякий раз после обстрела этот худощавый, с неласковыми серыми газами человек хоть на минуту, да появлялся в их убежище. Войдет, по-хозяйски оглядит подвал и всякий раз скажет ободряющее слово. И всем, кто хоронился здесь в сырости, в полутьме, становилось от этого скупого слова теплей на душе. Мало кто был им на свете так дорог, как этот суровый сталинградский сержант и его боевые товарищи.

Зина Макарова и тетя Паша, хлопотавшие над своими узлами, зашушукались. Потом Зина подошла к Черноголову и решительно накинула ему на шею шерстяной шарф.

— Возьмите, Никита Яковлевич! Это вам наше спасибо… От всего сердца.

Женщина словно подала знак. Вслед за ней и другие жильцы стали упрашивать солдат, чтоб те приняли от них подарки. Шкуратову преподнесли варежки, Мосияшвили — теплые носки, а Сараеву — свитер.

Когда раздавали подарки, в подвале появился Наумов. Он поискал глазами и остановил свой выбор на Зинаиде Макаровой.

— А теперь примите скромный подарок от нас, — и он вложил ей в руку пачку пятидесятирублевок. — Нам тут деньги не нужны, а там, за Волгой, вам они пригодятся, — добавил он, отводя ее возражения.

Темной ночью бойцы проводили жильцов по ходу сообщения в тыл. Отправляли небольшими группами под охраной автоматчиков, сопровождали до самого берега.

Готовясь в дорогу, каждый брал с собой посильный скарб. Собралась и Ольга Николаевна. Она связала увесистую пачку книг. Это было первое, что старая женщина бросилась спасать из горящего дома во время массового воздушного налета. Не могла она расстаться с книгами и сейчас. Наташа решительно запротестовала. Вещей и так много, а тут еще нелепый груз.

— Куда ты, мама, с такой тяжестью!..

— Вы не слушайте ее, мамаша, — поддержал Ольгу Николаевну Мосияшвили. — Тряпки там всякие побросать не грех. Тряпки — дело десятое, наживное. А вот книга, когда она полюбилась…

Он легко взвалил на плечо тяжелую пачку, и вся группа двинулась к ходу сообщения.

Все обитатели подвалов «Дома Павлова» благополучно достигли берега, а оттуда их катером переправили на другую сторону.

И вот дом опустел… Лишь теперь все по-настоящему почувствовали, насколько присутствие мирных людей, и особенно детворы, скрашивало и согревало суровый солдатский быт.

И только об одном человеке у защитников «Дома Павлова» осталось неприятное воспоминание — об «индивидуалке».

Дело в том, что неделю спустя в каморке за котельной был обнаружен целый продуктовый склад: семь мешков муки, бочонок засоленной баранины, бутыль масла, два ящика концентратов.

Бойцы негодовали.

Подумать только: какой жадной, себялюбивой, подлой душонкой надо обладать, чтобы в осажденном доме, где всем ежеминутно грозила смертельная опасность, держать под спудом столько еды! А ведь рядом голодали дети…

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ОКТЯБРЬСКИЕ ДНИ

Приближалась двадцать пятая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Воины Сталинградского фронта приносили в эти дни клятву — отстоять город. Каждый, кто держал в руках оружие — от рядового солдата до генерала, — скрепил пламенные слова клятвы своей подписью.

«Сражаясь сегодня под Сталинградом, — говорилось в этой клятве, — мы понимаем, что деремся не только за город Сталинград. Под Сталинградом мы защищаем нашу Родину, защищаем все то, что нам дорого, без чего мы не можем жить. Здесь, под Сталинградом, решается судьба нашей Родины. Здесь, под Сталинградом, решается вопрос — быть или не быть свободным советскому народу.

Вот почему мы напрягаем все силы, вот почему мы сражаемся до последнего, ибо каждый из нас понимает, что дальше отступать нельзя…

Мы клянемся… что до последней капли крови, до последнего своего дыхания, до последнего удара сердца будем отстаивать Сталинград и не допустим врага к Волге».

Дня за два или за три до праздника в «Дом Павлова» пришел Авагимов. Он принес лист с отпечатанным в типографии текстом клятвы. Каждый защитник дома поставил на этом листе свое имя.

Приближение праздника ознаменовалось еще одним событием: в полк поступили долгожданные гвардейские значки. В течение нескольких дней, выбирая минуты затишья, то одна, то другая группа выстраивалась под косогором рядом со штольней для торжественной церемонии.

Вот они — славные разведчики из взвода Лосева. Командир полка И. П. Елин торжественно вручает им гвардейские значки.

Фото С. Лоскутова.

Первыми получили значки разведчики Лосева.

— Теперь фриц и тебя уважать станет, — съязвил Хватало, нагибаясь, чтоб приладить новенький значок к гимнастерке низкорослого Васи Дерябина.

Но тот не обиделся. Его не огорчал малый рост — для разведчика даже удобнее…

— А что? — согласился он. — И фрицу лестно, что кляп ему засунул не кто-нибудь, а гвардеец!

Людей из «Дома Павлова» в штольню за гвардейскими значками не вызывали. Но самому Павлову с группой товарищей пришлось идти не только в полк, но и дальше — в штаб дивизии: его наградили медалью «За отвагу».

В штаб Родимцева шли над самым берегом. Вечер был лунный, и это затрудняло путь: местами дорога простреливалась, тогда приходилось стремительно проскакивать или пробираться ползком.

Поздно вечером добрались до штаба, расположенного в огромной водосточной трубе. Дно трубы было устлано дощатым полом — под ним журчала вода. В небольшом отсеке уже сидели человек двадцать. В ожидании они тихо переговаривались. Встретились знакомые, видевшиеся в последний раз еще в заволжском резерве два с половиной месяца назад.

Стройный, в гимнастерке, перехваченной портупеей, генерал вышел откуда-то из глубины помещения, решительным шагом подошел к вытянувшимся перед ним людям и каждому подал руку.

— Как живете с немцами? — спросил он, и легкая улыбка коснулась краешков губ. Сразу воцарилась непринужденная обстановка.

— Живем, как обычно, «дружно», — ответил кто-то за всех, — дня не обходится без «веселого разговора»…

Родимцев, теперь уже серьезно, расспросил о положении на участках, а затем обратился к собравшимся с краткой речью.

— Я пригласил вас, товарищи, для того, чтобы вручить награды. Некоторые заслужили их в прежних боях, другие награждены за подвиги, совершенные уже здесь, в Сталинграде. Хочу надеяться, что мы встретимся с вами по такому поводу еще не один раз. И еще верю, что я буду иметь удовольствие представить некоторых из вас к званию Героя Советского Союза.

Адъютант подал список, и генерал взял первую коробочку из стопки, лежавшей на покрытом красной тканью столе.

Почти всех, кто здесь находился, комдив знал в лицо, хорошо помнил, кто где воюет. Знал он и сержанта Павлова. Лишь несколько дней назад, поздним вечером, в сопровождении Наумова генерал побывал в «Доме Павлова». Тогда-то он и увидел впервые знаменитого «коменданта». Павлов стоял навытяжку. Серьезно, почти сурово смотрели серые глаза. Тонкий шнурок усов делал его старше двадцати пяти лет.

— Молодец, сержант! — сказал генерал.

И, обращаясь к Наумову, добавил:

— А вы должны ему помогать. Держите этот дом, крепко держите Здесь очень важная для нас позиция.

Медаль, за которой Павлов прибыл в штаб дивизии, — прямой результат того, что генерал тогда своими глазами увидел в «Доме Павлова». Пожимая теперь руку сержанту, Родимцев не преминул сказать ему несколько теплых слов.

Товарищи устроили Павлову теплую встречу. Начались поздравления, шутки. Каждый норовил прикоснуться к новенькой медали, блестевшей на груди у сержанта.

— Молодец, Павлов! Чего доброго, еще и Героем станешь, — сказал Авагимов, не подозревая, что произносит пророческие слова.

Напряжение в Сталинграде нарастало. Круглые сутки шли ожесточенные кровопролитные бои в районе тракторного завода. Стремясь выйти к Волге в районе «Красного Октября», гитлеровцы бросали в бой все новые и новые силы.

Наступило седьмое ноября.

Работы в этот день прибавилось. Все отлично понимали, что в такой день от противника можно ждать всякое.

В «Доме Павлова» еще раз осмотрели укрепления. Для противотанкового ружья и для пулемета соорудили новые запасные позиции, тщательно проверили оружие, подготовили диски, ленты, гранаты.

Но день прошел тихо. Даже минометный обстрел оказался слабее обычного: немцы выпустили десяток мин и умолкли. В доме шутили, что «концерт» не состоялся.

Как только стемнело, появились гости. Пришел Кокуров, потом Наумов. Начальник штаба полка капитан Смирнов принес гвардейские значки. Старшины позаботились о праздничном ужине. Все, кто мог освободиться от постов — таких оказалось человек десять, — собрались на торжественное заседание.

Мерцают каганцы. Сегодня ради праздника их вдвое больше, а один фитиль, воткнутый в снарядную гильзу, разгорелся, словно факел.

Уселись за письменный стол. Казалось, это президиум большого собрания. А залом была страна. Вся страна слушала в эти дни защитников Сталинграда.

Старший политрук Кокуров говорит о двадцать пятой годовщине Октября.

Доклад его очень короток:

— Вот, товарищи, собрались мы здесь из разных мест. Кто — с Валдая, кто — с Украины, кто — из Абхазии, кто — из далекого Таджикистана, кто — из Татарии… Вот уже сорок с лишним суток, как вы живете тут. Бьете фашистов. Делаете свое солдатское дело, и на вас смотрит Родина! Ведь вы, товарищи, и есть тот утес, про который поется в песне. И еще много таких утесов стоит здесь на Волге, в нашем Сталинграде. Стоят они и на других фронтах. О такие утесы разобьется хваленая гитлеровская армия. И тогда, дорогие товарищи, наступит мир. Поздравляю вас с праздником, товарищи, и да здравствует победа!

Слово берет начальник штаба полка Смирнов. Он зачитывает приказ Родимцева № 44. Командование дивизии напоминает о переживаемых Родиной тяжелых днях и поздравляет тех, кто не допустил врага к великой русской реке…

Большой группе — ста двадцати воинам — командир дивизии объявляет благодарность. Трое из них присутствуют здесь: лейтенант Дорохов, сержант Воронов, солдат Иващенко.

О тех, кто особо отличился, сказано отдельно: «За мужество и отвагу, проявленные в боях за Сталинград, награждаю денежной премией и объявляю благодарность». Таких в дивизии восемнадцать человек, и двое из них сидят здесь за столом: это командир роты Наумов и сержант Павлов.

Смирнов вызывает лучших воинов и передает им личные поздравления генерала Родимцева.

Через все фронты пронес Яков Павлов этот драгоценный листок…

Каждому из них вручается листок тонкой желтоватой бумаги. Получил такой листок и Павлов. На машинке напечатано:

«Тов. гвардии сержанту ПАВЛОВУ

Поздравляю Вас с днем XXV годовщины Великой Октябрьской социалистической революции.

Желаю новых боевых успехов в борьбе с ненавистным врагом. За мужество и отвагу, проявленную Вами в борьбе с немецкими захватчиками, от лица службы ОБЪЯВЛЯЮ ВАМ БЛАГОДАРНОСТЬ. Будьте и впредь стойким до конца. Помните, что к нашей героической борьбе прикованы взоры и надежды всего нашего народа.

7.11.42 г.

г. Сталинград».

И простым карандашом размашистая подпись: «РОДИМЦЕВ».

После торжественной части капитан Смирнов положил на стол свою пухлую полевую сумку. Люди один за другим поднимались со своих мест, подходили к нему, и на их гимнастерках загорались алые флажки с гордым словом «Гвардия».

Потом начальник штаба идет на посты. Он обходит поочередно бронебойщиков, минометчиков, опускается в дровяник, где возле «максима» дежурит весь пулеметный расчет.

Непривычная тишина стоит в этот час над площадью. Лишь ухают далекие пушки, да зарево не прекращающейся в районе заводов битвы отражается в гонимых ветром густых облаках.

В конце тоннеля, проложенного под площадью, напряженно вслушиваются в коварную тишину два гвардейца — Глущенко и Мосияшвили. Это секрет — самая близкая к врагу точка обороны. Впереди своих нет.

Но вот рядом появляется начальник штаба полка. Он шепотом поздравляет воинов с двадцать пятой годовщиной Октября и вручает им гвардейские значки. Глущенко и Мосияшвили молча принимают маленькие картонные коробочки.

После торжественной части, как и полагается, состоялся концерт. Снова — в который раз! — зазвучали любимые песни и про степь широкую, и про утес…

Когда кончилась пластинка, Кокуров поднял руку:

— А теперь, друзья, споем про утес иначе, по-сталинградски!

И в воцарившейся тишине раздался его густой баритон:

Есть на Волге утес, он бронею оброс,

Что из нашей отваги куется.

В мире нет никого, кто не знал бы его,

Он у нас Сталинградом зовется…

Затишье на площади продолжалось недолго. На рассвете из дома военторга зазвучал громкоговоритель:

— Рус! Почему не играешь? Скучно на пустой живот? Иди к нам, покушать хлеб…

— Сейчас услышишь нашу музыку, — проворчал Сабгайда.

Бронебойщики начинают нащупывать гитлеровский громкоговоритель, в «разговор» вступают немецкие минометы. Чернушенко не остается в долгу, и вот уже «беседа» в полном разгаре. Она длится до вечера, а после перерыва на ужин — враг педантичен! — начинается с новой силой и затягивается далеко за полночь.

Впрочем, выкрики гитлеровского громкоговорителя о пустом желудке не такая уж выдумка. В эти дни и вправду пояса затягивали потуже. Приближался ледостав, на Волге уже появилось «сало», и переправа была затруднена. Пришлось налегать на вареную пшеницу. Груда зерна на мельнице таяла на глазах.

Но недолго осталось уже терпеть голод. На это намекнул и сам Родимцев при посещении «Дома Павлова».

Обходя дом, он заглянул в комнату, где со своим ружьем обосновались Рамазанов и Якименко.

За окном, в осеннем небе, висела осветительная ракета. При ее свете можно было разглядеть обоих бронебойщиков. Распростершись рядом с ружьем, они вглядывались в амбразуру — надо было использовать для дела минутку, пока «свеча» еще горела в небе.

— Ну, как, гвардейцы, с питанием, с куревом? — спросил генерал.

Разглядев генерала, Якименко вытянулся:

— Хорошо, товарищ генерал.

— Хорошо-то хорошо, да вижу харчей у вас не густо… — Родимцев бросил взгляд на стоявший рядом котелок, из которого еще клубился пар, и протянул руку.

Якименко понял жест и подал генералу лепешку из вареного пшеничного зерна. Родимцев отломил кусочек, пожевал…

— Еще немного потерпите, друзья, — сказал он, помолчав. — И курево будет, да и харчи хорошие…

Вскользь брошенные генералом слова в действительности имели глубокий смысл. Дело в том, что как раз в эти дни заканчивалась длительная подготовка к захвату Дома железнодорожника. Успех этой операции должен был значительно обезопасить переправу через Волгу на участке сорок второго полка.

Дом железнодорожника стоял почти на самом краю крутого волжского берега, в ста — ста двадцати метрах от спуска к воде. Примерно столько же было от этого дома и до мельницы — главного опорного пункта полка. Дом был не достроен. Секция, обращенная к мельнице, представляла собой только наполовину возведенный первый этаж, но другая, северная, часть дома имела четыре этажа. Отсюда немцы и держали под огнем переправу в районе Соляной пристани.

Штурмом взять дом не удавалось.

Стали искать другие пути.

Из саперной бригады группа бойцов привезла взрывчатку с зарядами замедленного действия. Оставался сущий «пустяк»: внести все это в дом, занятый немцами.

Елин резонно возразил:

— Если уж удастся войти в дом, то как-нибудь обойдемся и без ваших замедленных взрывателей…

Тогда возник новый проект: предпринять подземно-минную атаку — так на языке саперов называют подкоп, который втайне ведут под занятые противником позиции. С таким предложением прибыл в полк дивизионный инженер. Эту идею Елин поддержал, и саперы принялись за дело. То был тяжелый и опасный труд.

Прежде всего надо было составить точный план дома. Эту, казалось, невыполнимую задачу возложили на полкового инженера старшего лейтенанта Керова. Как узнать план дома, занятого врагом? Не войдешь ведь туда с рулеткой в руках! Вглядываясь в очертания здания, Керов старался разгадать его внутреннее расположение. Неожиданный успех облегчил задачу. Бойцам второго батальона удалось проникнуть в южную, недостроенную часть дома. А достаточно было снять план одной его части, чтоб иметь полное представление о другой.

Теперь выяснялся объем предстоящей работы. На глубине пяти метров надо прорыть тоннель сечением один метр на восемьдесят сантиметров. Но удастся ли неслышно пройти под землей, когда над тобой враг? Где гарантия, что лопата ни разу не ударится о камень?

В полк прибыл саперный взвод.

Работа шла круглые сутки, но из-за недостатка места в забое одновременно могли находиться только два сапера. По мере того как уходили вперед, стало труднее дышать, керосиновые лампы гасли от недостатка воздуха.

На четырнадцатый день прошли сорок три метра. Дальше рыть было рискованно: галерея пойдет как раз под центром занятого противником дома, и очень мало шансов остаться необнаруженными.

Днем еще риск невелик: гул в Сталинграде стоял такой, что различить удары кирки где-то в глубине невозможно. Другое дело ночью, когда наступала относительная тишина. Тогда условия для подслушивания становились идеальными. Пришлось применять звуковую маскировку. Минометчики второго батальона, на участке которого стоял дом, всю ночь вели методический огонь с интервалами в несколько минут. Кроме того, по ночам в минной галерее время от времени делали короткие перерывы в работе. Все это позволило подобраться к самому дому незамеченными.

Выкопали минную камеру и через подземную галерею неслышно перенесли в нее полторы сотни ящиков — три тысячи килограммов взрывчатки. От подрывной станции, устроенной на мельнице, к минной камере протянули электропровод.

Когда все было готово для взрыва, наши бойцы, засевшие в южной части Дома железнодорожника, незаметно оттуда ушли. Все близлежащие траншеи надежно перекрыли — ведь полетят камни, да еще какие!

Одновременно готовилась атака: она должна была начаться сразу после взрыва.

Ждали взрыва и разведчики Лосева. Их расчет был прост: ошеломленные немцы обязательно побегут — тут и лови «языка»! Представив себе все возможные пути, по которым бросятся наутек перепуганные фрицы, Лосев расставил четырнадцать своих ребят по нескольким засадам.

Наконец все приготовления кончились.

На подрывной станции Керов не отнимал телефонной трубки от уха.

— Через минуту! — услышал он голос Елина.

Керов подал знак саперному офицеру с подрывной машинкой в руках.

Раздался взрыв.

Как только осел выброшенный грунт, началась атака. А в стороне, в угаданном Лосевым направлении, разведчики захватили вражеского ефрейтора. Немец, в сущности, не пострадал от взрыва, а, как и предполагалось, бросился в испуге бежать куда глаза глядят, но на его беду поблизости оказался сам Хватало…

Воронка имела в глубину пять метров, а по диаметру раза в два — три больше. Немало фашистов оказались погребенными под развалинами, но часть четырехэтажной стороны дома все же уцелела.

Выжить оттуда немцев удалось несколько позже. То был знаменитый штурм Дома железнодорожника, вошедший славной страницей в историю Сталинградской битвы. Три штурмовые группы по 6—8 человек стремительно ворвались в дом еще до того, как немцы успели опомниться от мощного артиллерийского налета и интенсивного пулеметного обстрела. Уже через тридцать минут боя пали все очаги сопротивления и фашистский гарнизон, состоявший из двух рот пехоты и роты тяжелого оружия, был полностью уничтожен.

Штурм Г-образного дома.

Фото Г. Зельма.

В семидесяти метрах севернее Дома железнодорожника находился так называемый Г-образный дом. Из этого хорошо укрепленного мощного узла сопротивления немцы контролировали Волгу на важнейшем участке, просматривая, а значит и простреливая подходы к реке. Штурмовая группа овладела им после ожесточенного боя, который длился двадцать шесть часов подряд.

Сорок второй полк вздохнул свободнее: наконец он получил на своем участке самостоятельную переправу через Волгу.

Лишь теперь все в «Доме Павлова» поняли, что именно имел в виду генерал Родимцев, когда сказал бронебойщикам: «Еще немного потерпите, друзья»…

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

БОЙ ЗА „МОЛОЧНЫЙ ДОМ“

В три часа ночи 19 ноября старшему лейтенанту Керову, оперативному дежурному по сорок второму полку, позвонили из штаба дивизии:

— Доложите полковнику Елину: предстоят большие события.

Вскоре появился связной с приказом командующего Сталинградским фронтом. Приказ заканчивался словами: «Настал час расплаты с врагом».

Это не явилось неожиданностью. Каждый сердцем чувствовал, что все эти долгие недели и месяцы, пока здесь, у берегов Волги, перемалываются гитлеровские полчища, где-то там готовятся силы для контрнаступления.

И вот оно — началось!

В «Дом Павлова» радостную весть принес Авагимов.

— Товарищи, наши идут в наступление!

И он прочел приказ.

Люди забыли обо всем на свете, кроме самого главного, самого радостного:

— Наступаем!

Где тут думать об осторожности! Кое-кто даже открыто вышел на улицу. Но таких быстро призвали к порядку.

После полудня пришел Кокуров и сообщил:

— Наши уже прорвали оборону, вклинились на пять километров.

Затем через каждые час — два приходил кто-нибудь из политработников:

— Продвинулись еще на два километра.

— Еще на два…

К вечеру стало известно, что за первый день наступления советские войска продвинулись на двадцать километров.

Бои продолжались.

Защитники «Дома Павлова» находились в состоянии нетерпеливого ожидания.

Немцы, засевшие в соседних домах, вели себя непонятно: вот уже четвертые сутки они не проявляли никаких признаков жизни.

Чего же медлить?

Но из батальона отвечали:

— Обождите, придет и ваше время…

Вскоре это время пришло.

23 ноября войска Юго-Западного, Донского и Сталинградского фронтов замкнули кольцо вокруг гитлеровских войск. Двадцать две немецкие дивизии оказались в западне.

На помощь окруженным поспешила группировка немецкого фельдмаршала Манштейна. Изнутри кольца навстречу Манштейну были двинуты войска Паулюса.

В эти напряженные дни 62-я армия, в которую входила дивизия Родимцева, получила задачу: перейти в наступление и тем самым не дать гитлеровцам возможности снять войска для задуманной ими операции.

Приказ получил и сорок второй гвардейский полк.

Было решено завязать бой за «Молочный дом» — так называлось длинное здание на площади 9 Января, находившееся в ста семидесяти метрах от «Дома Павлова». Когда-то этот дом был выкрашен в молочный цвет, отсюда и пошло его название. Но теперь от него, сожженного и разбитого, осталась только коробка. Лишь в одной его стороне сохранилась часть второго этажа. Фашисты основательно укрепились здесь и, ясное дело, будут упорно драться. А этого и добивалось наше командование. Главное — сковать как можно больше сил противника.

В ночь на 24 ноября в «Дом Павлова» стали прибывать бойцы седьмой и восьмой рот, назначенных в наступление. Появился заместитель командира батальона капитан Жуков — ему было поручено руководить боем.

Наумов собрал седьмую роту. «Не густо», — подумал он, оглядывая свое войско. Рота вместе со всем, что ей было придано, состояла из стрелкового отделения сержанта Павлова, отделения бронебойщиков, нескольких минометчиков во главе с Алексеем Чернушенко и пулеметного взвода Афанасьева.

Командир роты поставил задачу: в темноте сосредоточиться на площади — в развалинах нарсуда и в воронках — и ждать команды. Павлов и минометчики пойдут влево, пулеметчики — вправо. Их поддержат бронебойщики. С пулеметчиками пойдет он сам и политрук Авагимов.

Свое отделение Павлов вывел через окно в подвале.

— Давай, Глущенко, вперед!

С Волги дул холодный ветер. Густой мелкий снег засыпал глаза. Глущенко обо что-то споткнулся и, отводя душу, обругал саперов: многометровая спираль из колючей проволоки преградила путь к заветной воронке. Ничего не оставалось, как отойти назад и с разбегу перепрыгнуть эту чертову спираль…

В воздухе повисли гроздья ракет.

Заговорили немецкие пулеметы, минометы, автоматы.

Пулеметчики залегли в развалинах нарсуда. Появились раненые. Воронов, действуя как заправский санитар, проворно накладывал повязки.

Вот прямо в развалины угодил артиллерийский снаряд и… не разорвался.

— Дай бог счастья тому, кто готовил этот снаряд, — проговорил Афанасьев, рассматривая увесистую чушку, врезавшуюся носом в землю.

Кто он, тот мужественный человек, который, рискуя головой, обезвредил этот снаряд? Украинская ли дивчина, насильно оторванная от материнского гнезда, старый ли чех, работавший под дулом эсэсовца? Или, может быть, попавший в плен француз? Кто бы он ни был — большое ему спасибо! Как обрадовался бы он, если бы узнал, что тайный его подвиг сохранил жизнь десятку советских людей…

Бой разгорался. Надежно укрывшись в запасном дзоте, за подбитым танком и в развалинах нарсуда, роты вели непрерывный огонь. Но и немцы не оставались в долгу. Двигаться дальше возможности не было. Тем не менее пробная вылазка удалась: ведь задача была выполнена — активные действия батальона сковали неприятеля.

День уже был на исходе, когда Жуков дал отбой. Послышались команды Павлова: сержант собирал свое отделение. Вот он окликнул Черноголова, еще кого-то, а потом над площадью раздалось:

— Глущенко, давай сюда!

Глущенко пополз на голос командира. Когда до дома было уже совсем близко, кто-то словно ударил палкой по ноге. Потом пришла сильная щемящая боль. С большим трудом добрался он до подвального окна.

Санинструктор Калинин занялся его раной. На диване с перевязанной ногой, насупившись, лежал Черноголов. Он был ранен осколком мины, когда со своим ручным пулеметом перебирался через не убранную саперами спираль.

Черноголов лежал и думал грустную думу о превратностях войны. Столько раз ходил он под пулями за водой к Волге; не взяла пуля и в памятной разведке зеленого дома, а вот тут — на́ тебе!

— Ну, сержант, моя песенка спета, — горестно сказал он Павлову.

— Зря ты себя отпеваешь, Никита Яковлевич, — хмуро ответил сержант, следя за Калининым, мастерившим из досок костыли. — Еще догонишь нас. Нам ведь еще топать и топать… Знаешь, сколько до Берлина верст?

И правда, вернулся Черноголов в строй. Но до Берлина не дошел…

Сколько друзей приобрел Павлов за это трудное время! Никогда не забыть ему Петра Давыдова — с ним он служил на авиабазе еще перед войной. Шальная пуля прервала их боевую дружбу… А Колька Формусатов, с которым они скитались в поисках своей дивизии? Но эти двое, Черноголов и Глущенко, эти двое — совсем другое дело. С ними связано самое большое в жизни — два долгих-долгих сталинградских месяца в этом навеки памятном доме.

Костыли готовы.

— Як-нибудь дошкандыбаемо, Микита Якович, — обращаясь к Черноголову, произнес с горькой усмешкой Глущенко и поднялся с кровати.

В сопровождении Калинина оба направились к выходу, чтобы покинуть дом, который они шестьдесят два дня назад захватили в смелой стремительной разведке.

Вечером пришло пополнение — рота автоматчиков. В «Доме Павлова» сосредоточилось уже три роты. «Три роты» — звучит громко, а на самом деле все они вместе едва насчитывали сто человек. Все же никогда еще в доме не было так людно. Все подвалы и комнаты на первом этаже были заняты. Шла подготовка ко второй вылазке на «Молочный дом».

Глубокой ночью, как и в прошлый раз, штурмовые группы начали сосредоточиваться на площади. Погода за сутки мало изменилась. Снег, правда, больше не валил, но порывистый ветер со стороны Волги пронизывал насквозь.

Только один пулеметный расчет Ильи Воронова сопровождал штурмующих. Остальные станковые пулеметы должны были поддерживать наступающих с места. Оголять дом было нельзя: не ровен час — атака захлебнется, и тогда враг в пять минут добьется того, чего не смог сделать за два месяца.

Иващенко, Хаит и Свирин вытащили разобранный пулемет через окно подвала. В воронке они стали собирать свой максим. Кто-то неправильно вставил соединительный болт, и щит не становился на свое место. Иващенко приподнялся, чтобы присоединить щит, но в этот момент огненный след трассирующей пули словно ножом полоснул пулеметчика по глазам.

— Ой, ослеп! — вскрикнул он.

Воронов поспешил на помощь товарищу, но уже через минуту выяснилось, что все в порядке — легкая контузия.

Вслед за пулеметчиками со своим поредевшим отделением выбрался из подвала Павлов; петеэровцы перетащили в развалины нарсуда длинные противотанковые ружья; на исходные позиции вышли автоматчики; младший лейтенант Аникин вывел людей из «Дома Заболотного»; капитан Жуков занял свое место на командном пункте в канализационном колодце.

Все было готово для атаки.

Светало.

Взлетели условные ракеты, и Наумов из развалин нарсуда подал команду:

— Вперед!

Первыми ринулись пулеметчики. Увлекаемые примером Воронова, они поднялись с максимом на катках, а за ними последовали автоматчики. Первые тридцать — сорок метров были быстро преодолены, и вся группа во главе с Наумовым и Авагимовым собралась в полуразрушенном домике, на который немцы тотчас же перенесли шквальный огонь.

Притаившись за малонадежными стенами, бойцы залегли. А на другой части площади, несколько левее, поднялись остальные группы атакующих.

— Ох, и накроет нас тут, — встревожился Воронов, — лучше б отсюда убраться.

— Воронов дело говорит, — согласился Наумов, — надо, ребятки, еще вперед!

Но вражеский огонь, особенно один пулемет из «Молочного дома», никак не давал поднять головы. Воронов посмотрел на Мосияшвили. Взгляды их встретились, и они без слов поняли друг друга. Протиснувшись через пробоину в стене, Воронов пополз по-пластунски вперед: за ним последовал Мосияшвили. Всем было ясно намерение двух смельчаков: впереди, метрах в тридцати, валялась разбитая полуторка. Укрывшись за ее кузовом, можно было хорошо разглядеть расположение вражеской огневой точки.

Первым обнаружил немецкий пулемет Мосияшвили.

— Считай, Илья, окна слева, — крикнул он, — раз, два, три… четвертое! Там он, гляди!

— Вижу, вижу, не шуми…

В ответ раздался громкий стон: Мосияшвили схватился за плечо.

— Ползи скорей назад, видишь — место пристрелянное.

Мосияшвили послушно развернулся, прополз несколько метров и застыл. Еще три раны лишили его последних сил.

Подобравшись к раненому товарищу, Воронов взвалил его на спину и, придерживая одной рукой — в другой был зажат автомат, — втащил в укрытие. Санинструктора поблизости не оказалось, и Воронов принялся за перевязку сам.

…Второй команды «Вперед» командиру роты подавать не пришлось. Воронов сам окликнул своих ребят. Стремительный рывок — и вот уже весь расчет как один человек очутился в укрытии за разбитым грузовиком.

Воронов взялся за гашетки. Несколько длинных и точных очередей в то самое четвертое окно, которое отметил Мосияшвили, — и вражеский пулемет замолк.

— Вперед! За Родину! Ура-а-а!

Голос Воронова гремел над площадью и, казалось, перекрывал шум боя.

Пулеметчики поднялись из-за разбитой автомашины и снова рванулись вперед. Двинулся со своим отделением Павлов, побежали автоматчики.

Метрах в пятнадцати от дома Павлов со своими людьми — они ведь были налегке — обогнал Воронова.

Немцы пытались отбиваться гранатами, но безуспешно.

Еще минута — и Павлов, а за ним и остальные штурмующие ворвались в здание, которое в сводках именовалось «Молочным домом».

К Жукову немедленно был послан связной Коля Воедило. Он добрался благополучно. Капитан доложил по телефону Елину:

— Дом взят!

— Спасибо! Молодцы! — услышал Жуков в трубке голос полковника.

«Молочный дом» представлял собой разгороженную на клетушки каменную коробку без перекрытий и подвалов. Немцы, долгое время державшие его в своих руках, не сидели в нем постоянно. Их оборона проходила позади дома — в дзотах и траншеях.

Как бы то ни было, а пока надо было готовиться к отражению контратаки.

Воронов установил пулемет у окна, в других комнатах расположились бронебойщики и автоматчики, у пробоины в стене примостились с ручным пулеметом Павлов и Шаповалов.

Гитлеровцы не заставили себя долго ждать. Две их атаки удалось отразить, но потом положение усложнилось. Немцы стали забрасывать мины через верх — дом ведь был без крыши! — как в колодец, а в окна швыряли гранаты. С гранатами, правда, наловчились управляться: их удавалось тут же выбрасывать назад, прежде чем они успевали взорваться; но мины нанесли немалый урон. Чтобы хоть как-нибудь обезопасить себя от осколков, вдоль стен соорудили из кирпича нечто вроде загородок.

Воронов был ранен осколками мины в руку, ногу и живот. Прижавшись в уголке, он едва успел кое-как перевязаться, как разрывная пуля задела раненую руку… Но времени на новую перевязку не было. Немцы снова полезли — с шумом, с гиком…

— Огонь! — скомандовал Воронов своим пулеметчикам, а сам стал здоровой рукой кидать в окно гранаты. Кольца пришлось вырывать зубами.

Нет ни минуты передышки. Вот он заметил, что немцы выдвигают легкую пушку. Сейчас они ударят прямой наводкой…

— Снимай пулемет! — крикнул он.

Но было поздно: в тот самый момент, когда все кинулись к пулемету, в помещении разорвался снаряд.

Иващенко, Бондаренко и Свирин получили ранения. Еще один осколок впился Воронову в ногу…

Обливаясь кровью, он пополз к Афанасьеву — тот находился в соседней клетушке. Но добраться туда не успел: уже дважды раненную ногу оторвало совсем… Воронов лишился чувств.

Не меньшие потери понесли и бронебойщики. Был убит Сабгайда, ранен Мурзаев, обвалившаяся стенка засыпала Рамазанова. Якименко откопал своего друга — Рамазанов остался жив, но получил контузию.

А на другой половине дома бок о бок с минометчиками дрался сержант Павлов. Его отделение совсем растаяло: Шаповалов и Евтушенко — вот и все, кто остался в строю после четвертой атаки гитлеровцев. Погибли Василий Сараев и Семен Карнаухов — один из братьев, земляков Василия Глущенко, провоевавших вместе с первых дней Сталинградской битвы. Не было больше в живых и Алексея Чернушенко — девятнадцатилетнего командира «бобиков» — минометов. Ранило Павлова: пуля попала в стопу правой ноги.

Старший политрук Кокуров был в окровавленных бинтах. Его огромная фигура весь день мелькала то в одном, то в другом крыле дома. Добрым словом, а то и ловко пущенной в немца гранатой или очередью из автомата политработник воодушевлял бойцов.

Телефонист на командном пункте подал Жукову трубку. Послышался резкий голос Елина:

— Что же ты? Взял, а удержать не умеешь?

— Не удержать, товарищ полковник: большие потери. Убит Наумов, ранен Кокуров — он там все время… Никого почти не осталось…

Минута молчания. Потом снова решительный голос Елина:

— Отводи людей…

— Побьют и тех, кто выжил, — ответил Жуков. — Подождем до темноты.

— Пускай, когда стемнеет, — согласился командир полка.

С таким приказом и послал Жуков в обратный рейс связного.

Еще рано утром, как только «Молочный дом» был занят, туда попытались протянуть провод. Трех катушечных одного за другим сразило на площади, и пришлось отказаться от телефонной связи.

А Воедило совершал в тот день чудеса. Он метеором носился под пулями, каким-то особенным чутьем угадывал, когда именно надо прыгать в воронку, и за весь день не получил ни единой царапины, как, впрочем, не получил их и потом, на других фронтах. Пули прошивали у него и ушанку, и шинель, и голенище, а осколок мины даже застрял однажды в противогазе…

Так и провоевал он до последнего дня войны.

Это Воедило принес Жукову весть о Кокурове и Наумове. Он же отправился назад с приказом об отходе из «Молочного дома».

А немцы, засевшие в траншеях, атак не прекращали. К вечеру, когда они в который уже раз атаковали дом, невредимыми там оставались только трое: Афанасьев, Аникин и Хаит. Уже и отбиваться было нечем. Давно израсходованы патроны, собранные у раненых и убитых. Даже камни пущены в ход. Да еще моральное оружие: крики «ура!». Во весь голос, чтоб создать у врага впечатление, что не трое здесь…

Кричали и раненые: они лежали вдоль стен, загороженные от осколков наскоро сложенными стопками кирпичей.

Кажется, отбита еще одна атака. Во всяком случае, стало тихо. Трое уцелевших лежали на площадке второго этажа. Хаит приподнялся: надо было посмотреть, что делается у противника.

— Хаит, куда ты? Ложись, убьют!.. — дернул его Афанасьев.

Не успел он произнести последнее слово, как все пошло ходуном. Где-то совсем рядом грохнуло — снаряд или тяжелая мина. Казалось — рушился весь мир…

Уже совсем стемнело, когда немцы выдохлись. Мерещилось им, видно, что в этой «коробке» засели крупные силы — такой отпор получали они весь день. Разве могли они предполагать, что последнюю контратаку отразили трое храбрецов?

…Очнувшись после того, как ему оторвало ногу, Воронов израненными руками снял с себя ремень и потуже стянул окровавленную культю, а с наступлением темноты, несмотря на страшную слабость, сам пополз к «Дому Павлова». Совсем обессиленный, достиг он, наконец, входа в знакомый подвал, но дальше уже двигаться не мог.

Авагимов первым заметил его, втащил в дом и сдал на руки Маше Ульяновой. Она сделала перевязку, закутала раненого в плащ-палатку и вдвоем с солдатом понесла его по ходу сообщения в тыл.

— Там не добило — тут добиваете, — еще хватило у Воронова сил пожурить санитаров, когда те в узком проходе неосторожно толкнули его.

— Лежи уж! Теперь будешь живой, — успокаивала его Маруся.

Позже, когда Илья Воронов очутился на операционном столе, даже видавший виды военврач поразился: двадцать пять осколков — целую груду металла извлек он из ран пулеметчика-героя.

Эти осколки хирург потом показывал товарищам, с восхищением рассказывая о Воронове, проявившем неслыханное мужество.

…Почувствовав, что он ранен в ногу, Павлов отполз на лестничную клетку второго этажа, где уже было полно раненых. Окон на площадке не было. Здесь самое безопасное место, удобное для перевязки.

Вскоре на площадке показался Кокуров.

Получив приказ Елина об отходе, он стал собирать людей. На втором этаже он негромко повторил команду:

— Кто может двигаться — давай в «Дом Павлова»!

— А Павлов сам тут лежит, — послышался чей-то голос.

Эти слова вызвали всеобщее возбуждение. Не обошлось и без шуток:

— Может, он и нас переправит в свой дом?..

— Сейчас вам крытый фургон подам, — отозвался Павлов.

Кокуров нагнулся над сержантом. Только теперь старший политрук разглядел его в полумраке лестничной площадки.

— Ты чего это под дурную пулю голову подставил? — пожурил он Павлова.

— Я не голову, товарищ старший политрук, а ногу. Голова еще цела. И еще пригодится…

И сержант Павлов пополз в «Дом Павлова».

Сколько времени пробыл лейтенант Афанасьев без памяти, он и сам не знает. Когда пришел в себя — обрадовался: жив! Стал ощупывать руки, ноги — целы! Но попробовал подать голос — не может. Рядом Аникин, тоже контуженный.

А внизу, под площадкой, лежал убитый Хаит.

Услышав команду Кокурова, Афанасьев и Аникин тоже стали выбираться. Патронов не было. Подобрали автомат Хаита, но и тот с пустым диском. Так вдвоем, контуженные и безоружные, двинулись они в путь. Чтобы вылезть на площадь через окно, надо было миновать длинный коридор. Вот в нем-то Афанасьев и столкнулся лоб в лоб с немцем. Лишь впоследствии Аникин рассказал о том, что произошло тогда в темном коридоре: сам Афанасьев действовал машинально и ничего не запомнил.

Два врага столкнулись так неожиданно, что оба оторопели. Но Афанасьев опомнился первым, стукнул гитлеровца прикладом по голове, а когда тот упал — перескочил через него. Аникин последовал за Афанасьевым. Немец, уже лежа, дал очередь из автомата, но, к счастью, промахнулся…

К вечеру все раненые собрались в «Доме Павлова». К ним пришли политработники из полка.

Батальонный комиссар приказал, чтобы Павлова и других раненых отправили в госпиталь без задержки. На прощанье он крепко обнял сержанта:

— Ну, комендант, кому дом передаешь? Райжилуправлению? Или нам доверишь, пока тут полный порядок наведут?

А бой за «Молочный дом» возобновился на следующий и продолжался на третий день.

26 ноября Елин ввел в действие второй батальон, расположенный правее мельницы, ниже Г-образного дома. Людей отсюда повел старший лейтенант Драган, один из немногих оставшихся в живых после гибели первого батальона.

Перед вторым батальоном была поставлена задача: выделить группу для разведки боем, выявить ожившие немецкие огневые точки и сковать силы врага.

Группа выполнила свою задачу.

Не вернулся из этой разведки возглавивший ее лейтенант Кубати Туков, комсомолец из Нальчика: на обратном пути он был убит недалеко от «Дома Павлова». Верный сын кабардинского народа нашел вечный покой в братской могиле на той же площади, где он погиб за Родину…

На этом временно закончились атаки сорок второго полка на «Молочный дом».

Батальоны, полки и дивизии 62-й армии с честью выполнили приказ командующего фронтом: тормошить и тормошить врага, не давать ему ни минуты передышки, не допустить переброски ни одного немецкого солдата к внешнему кольцу окружения, которое все теснее и теснее сжималось вокруг армии Паулюса.

После трехдневных боев седьмая рота вернулась на исходные позиции. Командиром роты вместо погибшего Наумова был назначен старший лейтенант Алексей Драган. Роту пополнили — ведь из тех, кто провел здесь долгие два месяца обороны, остались в строю считанные люди: трое бронебойщиков — Рамазанов, Якименко и Турдыев, да двое из славного отделения сержанта Якова Павлова — Шаповалов и Евтушенко. И это — все!

Хотя самого Павлова уже здесь не было — он залечивал свою рану в госпитале за Волгой, — дом, который получил его имя, продолжал жить и бороться. На всех картах, во всех сводках, как и прежде, фигурировал «Дом Павлова»…

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

СТО ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ

О «Доме сержанта Павлова» немало писали и во время Великой Отечественной войны, писали о нем и в послевоенные годы. И всегда при этом отмечалось, что оборона дома длилась пятьдесят восемь дней.

Лишь через пятнадцать лет, когда были разысканы оставшиеся в живых участники боев на площади 9 Января, появилась возможность существенно уточнить эту цифру.

Нет, не пятьдесят восемь, а сто тридцать дней этот зеленый дом облпотребсоюза — «Дом сержанта Павлова» — служил одним из главных опорных пунктов сорок второго гвардейского полка.

Сто тридцать суток — начиная с того сентябрьского вечера, когда четверка храбрецов разведала и захватила дом, и вплоть до последнего дня января, когда закончились бои в центральной части города, — «Дом Павлова» стоял неприступной крепостью на площади 9 Января.

Первые тридцать дней были самыми тяжелыми. Гитлеровцы беспрерывно атаковали, но все их попытки ни к чему не привели. Вероятно, именно в те октябрьские дни и появилась на личной карте Паулюса пометка, что дом обороняет целый батальон советских войск, тогда как в действительности там было немногим более двадцати человек…

19 ноября 1942 года наши войска начали свое великое контрнаступление, и инициатива на участке сорок второго полка окончательно перешла в руки гвардейцев. Начав упорные бои за «Молочный дом», полк уже не прекращал активных наступательных действий.

На внешнем обводе сталинградского окружения шли жестокие бои с врагом, пытавшимся вырваться из железных тисков, а 13-я дивизия продолжала сковывать силы врага здесь, в центре города, на берегу Волги.

Именно в это время были взяты Г-образный дом и часть Дома железнодорожника, уцелевшая после подземно-минной атаки.

В «Доме Павлова» напряженная боевая жизнь текла своим чередом.

Новый командир седьмой роты старший лейтенант Драган еще раз проверил состояние обороны дома и кое-где ее усилил. Огневую точку с двумя максимами соорудили посредине хода сообщения из «Дома Павлова» в роту, на том примерно месте, где прежде находилась злополучная часть фундамента, причинившая столько бед.

В новом дзоте обосновался командир взвода Афанасьев, довольно скоро оправившийся после контузии. Не усидели долго в медсанбате и пулеметчики Иващенко и Свирин. Только эти три человека и остались от прославленного Ильей Вороновым пулеметного взвода.

Подошли зимние холода, а с ними прибавилось хлопот и у санинструкторов Марии Ульяновой и Вали Пахомовой. Даже в те дни, когда не случалось раненых, у девушек не оставалось ни минуты свободного времени — надо было предупреждать обморожение. Они пробирались с банками мази в самые опасные места, появляясь по нескольку раз в сутки в каждом секрете.

Одно время в развалинах «Дома Заболотного» почти бессменно находился в боевом охранении Тимофей Карнаухов. С тех пер, как его брат Семен погиб, Тимофей стал напрашиваться на такие посты, где больше вероятности встретить фашиста. Таким местом и был этот секрет в сотне метров от занятого гитлеровцами дома военторга. И хотя у Карнаухова был только обыкновенный автомат, солдат явно обладал талантом снайпера. Он доказывал это не раз.

Приходя в этот секрет, Маруся старалась принять вид посерьезней: солдат был почти вдвое старше ее, а кроме того, она хорошо знала, как он скорбел о погибшем брате. Тем не менее и тут она произносила свою стандартную фразу:

— Береги нос в большой мороз.

Поскольку, впрочем, немцы были очень близко и разговаривать приходилось шепотом, шуточный тон у Маруси не получался. Не в пример другим, Карнаухов не уклонялся от неприятной процедуры. Не успевал он, как говорится, и ухом повести, как все лицо покрывалось густым слоем мази. Напоследок Маруся стаскивала с бойца рукавицы и смазывала его озябшие руки.

В напряженные декабрьские дни настроение в третьем батальоне, как и во всех частях Сталинградского фронта, было приподнятое.

На участке полка в эти дни немцев сильно потеснили. Стремительным ударом их вышибли из «Молочного дома» и здания военторга, отогнали от Дома железнодорожника и от Г-образного дома подальше туда, за Пензенскую улицу.

Приближался новый, 1943 год.

Его ждали с нетерпением. Казалось, что с последним листком календаря уйдет все горькое и тяжелое, что было в суровом сорок втором году. Все понимали, что до полной победы еще далеко — очень далеко! — но все видели, что у зверя уже надломлен хребет, и это наполняло сердца радостью.

Новому году решили устроить торжественную встречу.

В канун праздника заместитель командира батальона лейтенант Дорохов — он сменил уехавшего на учебу Жукова — обошел огневые точки в «Доме Павлова». Вдвоем с командиром роты Драганом они побывали в секретах, поздравили бойцов с наступающим Новым годом и проверили оружие.

Стоял ясный морозный вечер. Причудливые каменные коробки зданий нарядились в зимнее убранство. Недавно выпавший снежок еще белел во всей своей пушистой свежести на изрытой воронками площади, на остовах разбитых танков и автомашин.

В «Дом Павлова» пришли гости из роты и штаба батальона.

Завели патефон. Дорохов и Драган, земляки с Черниговщины, оба из Прилукского района, затянули свою, украинскую:

Повій, вітре, на Вкраїну,

Де покинув я дівчину,

Де покинув карі очі,

Повій, вітре, опівночі.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

Коли ж мене позабула

І другого пригорнула,

То розвійся по долині,

Не вертайся з України…

Песня о девушке, оставшейся на занятой врагом земле, навеяла грусть… Все как-то притихли, каждый задумался о своем, сокровенном…

Тишину нарушило звонкое контральто санинструктора Вали Пахомовой. Она слыла актрисой и знала множество забавных частушек. Приходилось только удивляться, откуда все это приходит к ней сюда, в окопы Сталинграда. Не сама ли черноокая их и сочиняет?

На этот раз песенка оказалась, так сказать, по специальности — про двух парней, безнадежно влюбившихся в медсестру:

Жили два товарища на свете,

Хлеб и соль делили пополам.

Оба молодые, оба Пети,

Оба гнали немца по полям…

А когда их ранило, то

Оказались оба в лазарете

В той палате светлой и большой.

Оба молодые, оба Пети

Полюбили девушку душой…

Но сложилось так, что, хоть «девушка по имени Людмила, отдыха не знавшая сестра», и кормила обоих Петь с ложечки, кроме обычного участия к раненым, никаких других чувств не высказывала. И когда они выздоровели, то Людмила обоих

Молча проводила до вокзала

И махнула каждому платком…

Валя своей песенкой внесла оживление, а кое-кто даже усмотрел в ее словах, если не прямой намек, то во всяком случае предостережение.

Пока Валя пела, Дорохов с опаской поглядывал на часы — приближалась полночь. К счастью, романическая история «неудачливых Петь» закончилась вовремя, и Дорохов многозначительно сказал:

— Товарищи! До Нового года остается две — три минуты… Выйдем на воздух.

Все поняли: готовится сюрприз.

И действительно, ровно в двенадцать часов через мощные громкоговорители, установленные за Волгой, было произнесено поздравление войскам с Новым годом, а затем последовала команда — открыть по врагу огонь из всех видов оружия.

Сразу же на всей линии обороны заговорили пушки и минометы, бронебойки и пулеметы, свой смертоносный груз послали в стан врага «катюши». Под громкие возгласы «ура!» люди стреляли из автоматов и карабинов… Весь этот шквал огня одновременно обрушился на заранее пристрелянные позиции противника.

Восьмого января Верховное Главнокомандование Советской Армии предъявило гитлеровцам ультиматум о капитуляции сталинградской группировки. А когда немцы отклонили ультиматум, Советская Армия приступила к ликвидации окруженных гитлеровских войск.

10 января рано утром снова заговорили тысячи пушек и минометов. В девять часов передний край гитлеровской обороны был перепахан снарядами. В атаку пошла советская пехота. Удары небывалой силы обрушились на гитлеровцев со всех сторон: с севера, с северо-запада, с запада, с юго-запада, с юга…

С востока наступала 62-я армия, шаг за шагом очищая город от захватчиков.

Долго держались фашисты в районе заводов. Здесь их приходилось выбивать буквально из каждого дома, из каждой «коробки». В районе поселка завода «Красный Октябрь» принял участие в боях и сорок второй полк, передавший свои опорные пункты на площади 9 Января другой части.

Эти две недели изобиловали кровопролитными боями. Из участников обороны «Дома Павлова» были ранены Афанасьев, Рамазанов, Якименко, Свирин…

Особенно трудным был штурм «Дома со скворешней». Немцы упорно обороняли этот дом, а в одном месте даже отрезали горстку наших людей. Пробраться к ним на помощь не было возможности: подступы простреливал снайпер и держал под огнем пулеметчик. Два или три связных не прошли и половины пути. Тогда возглавлявший штурм Дорохов обратился к Воедило:

— Ну, Коля, наберись храбрости… Тяжело мне тебя посылать, а надо!

Юркий Воедило снова — в который раз! — показал свое бесстрашие. Он не только сумел невредимым пробраться сквозь расположение противника, но на обратном пути еще и выследил вражеского снайпера.

Как только Воедило доложил обстановку, Дорохов ринулся вперед. Метким броском гранаты он уничтожил снайпера, а потом вступил врукопашную с пулеметчиком. «Храбро дрался Дорохов» — так озаглавила заметку о бое за «Дом со скворешней» солдатская газета.

26 января войска Сталинградского фронта соединились с войсками Донского фронта, шедшими с запада. Окруженная группировка немцев была рассечена надвое. Первыми на соединение двух фронтов вышли гвардейцы Родимцева.

Гитлеровцы сдавались теперь в плен целыми частями и соединениями. Но в районе поселка завода «Красный Октябрь» они дрались до последнего.

30 января разрывная пуля перебила правую руку командиру батальона Дронову, и он навсегда оставил свой батальон, которым командовал десять самых трудных месяцев войны.

Замолкла не прекращавшаяся много месяцев канонада. В Сталинграде установилась непривычная тишина.

Сорок второму полку было приказано вернуться на свой старый участок, в район мельницы и «Дома Павлова». Надо было похоронить погибших товарищей, разминировать улицы и пустыри, подобрать разбросанные повсюду снаряды. Это была тяжелая и опасная работа.

В эти же дни по местам недавних жестоких боев прошли люди с краской и кистями. Чья-то рука вывела надпись на стенах дома, изрешеченного пулями, пробитого снарядами, обожженного пламенем:

«Мать-Родина! Здесь героически сражались с врагами гвардейцы Родимцева».

Ниже были выведены еще две строки:

«Этот дом отстоял гв. сержант

Яков Федотович Павлов!»

23 февраля на площади в Красной Слободе за Волгой состоялся парад частей 13-й ордена Ленина гвардейской стрелковой дивизии.

А вечером ветераны сорок второго полка — солдаты, сержанты, офицеры — собрались на торжественный ужин в «Доме Павлова».

Памятные надписи на стенах «Дома Павлова».

В начале вечера почтили память товарищей, отдавших жизнь за Родину. Вспомнили тех, кто залечивал свои боевые раны. Вспомнили и храбрых девушек, которые шли в разведку через площадь 9 Января, и разведчиков Лосева, И снайперов, и артиллерийских наблюдателей.

Кто-то затянул полковую песню — хоть с незатейливыми, но зато теплыми, душевными словами о дружбе солдатской, о воинском товариществе:

Сорок второй гвардейский полк

Теперь моя семья.

Так, значит, мы всегда вдвоем,

Моя любимая…

На вечере присутствовали гости из штаба дивизии, из политотдела, из редакции газеты. Пришла и Валя Пахомова: с тех пор, как при политотделе был создан ансамбль художественной самодеятельности, «актрису» прикомандировали туда одной из первых.

Вместе с друзьями по ансамблю она исполнила несколько концертных номеров. А потом участники вечера объединились в импровизированный хор и под аккордеон запели традиционный «Марш гвардейцев Родимцева» — гимн 13-й дивизии, сложенный местным поэтом.

Над Волгою пламя пылает, как знамя,

Которому клятву даем:

Врагу не уступим, вовек не отступим,

А смерть — по-гвардейски умрем.

Вперед, гвардейцы, назад — ни шагу!

За нами город и река.

Пусть нашу доблесть и отвагу

Народ запомнит навсегда.

Вперед, гвардейцы, на врага!

Полки огневые, бойцы боевые

Все помнят и Киев и Тим.

Преграды ломая и смерть презирая,

Мы снова, друзья, победим.

Ватагам злодейским ударом гвардейским

Покажем, каков Сталинград.

Стеной нерушимой ведет нас любимый

Родимцев — комдив и солдат.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ЗОЛОТАЯ ЗВЕЗДА

Уже совсем стемнело, когда Павлов очутился у Волги. Ступать на простреленную ногу было трудно, но к посторонней помощи прибегать не хотелось: и без того хватало кого носить! До берега сержант добрался ползком. А вот и щель, вырытая в прибрежном обрыве. Здесь пункт сбора раненых — он набит до отказа. Был здесь и старший политрук Кокуров. Весь в повязках, он довольно крепко держался на ногах и даже шутил.

Встрече с Павловым он обрадовался. Он искренне любил шустрого и бойкого на язык сержанта, в котором все, казалось, говорило о солдатской деловитости.

— Ну, как, сержант, выходит, отвоевались пока? — проговорил Кокуров, пробираясь поближе и усаживаясь рядом на свободное место. Если б не полумрак, можно было бы заметить, что даже улыбка стоила ему немалых усилий: раны давали себя знать.

— Что поделать, товарищ старший политрук! Набежит беда и с ног собьет, — в тон ему ответил Павлов. Он тоже давно уже полюбил этого храброго и душевного человека.

— Беда, Яша, невелика, — не сдавался тот. И уже серьезно добавил: — Малость подлатают нас, а там… Мы с тобой еще заставим его рылом хрен копать, — закончил Кокуров.

Вскоре пришел бронекатер. Заторопились с погрузкой. Тяжелораненых снесли в трюм, а остальные — Кокуров с Павловым в их числе — устроились на палубе.

Целую ночь катерок боролся с рекой. Небольшому суденышку приходилось с трудом пробираться сквозь густо покрывшее Волгу «сало». Правда, ему помогли сами немцы. Противник вел непрерывный огонь, и снаряды то тут, то там разбивали ледяные заторы. Ухнет разок поблизости — и вот уже новая полынья, и можно продвинуться хоть на несколько метров вперед. Само собой разумеется, что от такой «помощи» все же было не очень-то весело…

Утром бронекатер прибыл, наконец, в Ахтубу.

Тяжелоранеными занялись санитары, а для остальных последовала команда:

— Кто в состоянии — пошел своим ходом!

В толпе высыпавших на берег людей Кокуров глазами отыскал Павлова, протиснулся к нему и подставил свое здоровое левое плечо:

— А ну, Яша, берись! Словно знал немец, что делал, когда разукрашивал нам разные бока…

— И на том спасибо ему большое, — отозвался Павлов, цепляясь правой рукой за плечо Кокурова. Боль в раненой ноге приутихла.

Так и брели они, здоровенный старший политрук и чуть не повисший на нем маленький сержант, все полтора километра до медпункта. Здесь раненых рассортировали, и вскоре Павлов с Кокуровым расстались.

На этот раз они расстались навсегда…

Потянулись скучные госпитальные дни, скрашиваемые встречами с боевыми друзьями.

На одном эвакопункте, когда Павлов на костылях входил в перевязочную, оттуда выкатывали носилки. Человек с перевязанным лицом — то был Воронов — сразу узнал сержанта. После тяжелой операции пулеметчик был еще слаб, но, как всегда, бодр духом. Он попросил санитаров остановиться и стал расспрашивать однополчанина о делах в роте, совсем позабыв, что ранены они были в один день.

В городе Энгельсе, куда напоследок перевели Павлова, он оказался в одном госпитале с Василием Глущенко.

Лежа на койке, Глущенко услышал разговор о каком-то Павлове, появившемся в соседней палате.

— Павлов! Не наш ли? — воскликнул он.

Павлов сразу узнал знакомый голос и прискакал на одной ноге. То-то было радости! Сержанту оставалось долечиваться дней семь, и все это время он не отходил от постели друга. Когда Павлов выписывался, Глущенко еще оставался в госпитале. Друзья трогательно распрощались, чтобы снова встретиться только через четырнадцать лет в Москве.

Этот снимок сделан в Сталинграде через пятнадцать лет после того, как раненый Василий Глущенко покинул «Дом Павлова».

Фото С. Курунина.

К концу декабря рана зажила, и весь январь Павлов провел в команде выздоравливающих. Оттуда сержант был направлен в запасный полк и с ходу, не успев оглядеться, попал на лесоразработки в качестве старшего группы солдат. Для Павлова это было чуть ли не самой крупной неприятностью за всю войну. Заготовка дров, хоть и нужное дело, была ему совсем не по душе. Тогда он стал бомбардировать начальство рапортами: «Прошу отправить на фронт!»

Один из рапортов подействовал, и Павлова вызвал командир батальона, хмурый капитан. Уже стоял апрель 1943 года.

— Имеется требование на желающих учиться артиллерийскому делу. Пойдете?

— С превеликим удовольствием, товарищ капитан! — ни секунды не раздумывая, гаркнул во все горло Павлов.

Так Павлов попал в Гороховецкие лагеря — один из крупнейших центров подготовки резервов. Советская Армия уже начала очищать от захватчиков нашу землю. Но силен еще был лютый зверь, и фронт беспрерывно требовал подкреплений. Шло формирование новых дивизий, бригад, полков. В одну такую часть, в 288-й иптап — истребительный противотанковый артиллерийский полк — был направлен и Павлов.

Естественно, что среди необстрелянных солдат воин с гвардейским значком и медалью «За отвагу» на груди привлекал внимание. Поступавшее в Гороховецкие лагеря пополнение состояло главным образом из зеленой молодежи или из людей, прежде служивших в тылу. Все они с большим интересом слушали увлекательные рассказы Павлова о сталинградских боях.

Однажды в полк пришел номер центральной газеты, в котором говорилось о «Доме Павлова».

— Так то ж про нашего Яшу пишут! — воскликнул кто-то.

Вспомнили, что Павлов действительно рассказывал нечто подобное.

Заместитель командира по политчасти узнал об этом и удивился. Странным казалось, что боевой сержант скромно служит здесь в полку и даже не награжден за свой широко известный подвиг.

Замполит учинил Павлову форменный допрос, после которого у того вообще пропало всякое желание говорить. Обычно бойкий на слово, он на этот раз повел себя более чем сдержанно.

Скупые и сбивчивые ответы только усилили подозрение: парень сгоряча сболтнул, а теперь виляет, решил замполит. Какой из него герой!

У Павлова остался от этого разговора неприятный осадок, и он дал себе зарок — больше о своих сталинградских делах не распространяться: еще самозванцем сочтут.

Окончились напряженные дни формирования, и 25 октября 1943 года полк отправился на 3-й Украинский. Теперь Павлов был уже старшим сержантом — замковым и наводчиком.

Под Кривым Рогом полк получил боевое крещение. Потом были сильные бои возле станции Апостолово. За храбрость и находчивость при отражении танковой атаки Павлова наградили второй медалью «За отвагу», а за подбитый вражеский танк выдали денежную премию.

В феврале 1944 года Павлов подал заявление о приеме в партию. На заседании парткомиссии он рассказал о себе, но подробностей боев на площади 9 Января не касался. Вообще о прошлом большого разговора не было. Так как Павлов хорошо проявил себя в недавних боях, то парткомиссия тем и ограничилась.

Но слава все время стучалась в двери…

Как-то пришел парторг батареи Строковский, тоже Яков. Взволнованный, он протянул старшему сержанту свежую газету — там была новая статья о «Доме Павлова».

— Смотри, тезка, про тебя опять пишут! Давай скажем командиру, что это ты…

— Ну вас к богу! — огрызнулся Павлов. — Походил уже в самозванцах, хватит…

— Ох, и спесив ты, тезка, — пожурил его тот. — Ладно уж, сам скажу.

Но тут пошли бои, забылся и этот случай.

Прошло еще несколько месяцев, и в полк прибыла третья по счету газета со статьей о «Доме Павлова». Теперь за дело взялся командир взвода лейтенант Журавлев. Но Павлов был непоколебим.

— Не хочешь, Яша, — дело твое, — сказал лейтенант. — А мне запретить писать не можешь.

Журавлев не только написал отклик, но и приложил к нему фото Павлова. Письмо долго колесило, пока не пришло по адресу — в сорок второй гвардейский полк. Это было в ноябре 1944 года, когда гвардейцы воевали в Польше, на Сандомирском плацдарме. Заместитель командира полка по политической части майор Лезман, к которому попало письмо лейтенанта Журавлева, в дни Сталинграда был политработником отдельного саперного батальона. А поскольку саперы принимали самое активное участие в оборонительных работах на площади 9 Января, то вся боевая деятельность Павлова проходила у Лезмана на виду.

Получив фотокарточку, майор сразу узнал знакомое лицо. Утерянный след нашелся.

А ведь как Павлова искали! Одни говорили, что после боя за «Молочный дом» его видели в медсанбате. Другие утверждали, что он вообще не дополз до берега и умер от ран. «Дом Павлова» стал символом непоколебимой солдатской стойкости, домом солдатской славы. Воины законно гордились своим однополчанином и не могли быть равнодушными к тому, что судьба его оставалась неизвестной.

Искали героя не только однополчане. С первых же дней после освобождения города сержанта Якова Федотовича Павлова усиленно стали разыскивать жители Сталинграда. С берегов Волги полетели письма в разные воинские части.

Запросы из Сталинграда приходили и в сорок второй полк. Но что здесь могли сказать? Сами, мол, ищем? И лишь теперь Появилась возможность ответить Сталинградскому горсовету: жив Яков Павлов! И вот номер его полевой почты — 22109-Е!

Как раз в эти дни, когда в сорок втором полку было получено письмо лейтенанта Журавлева, в полк прибыл Родимцев, в ту пору уже генерал-лейтенант, командир корпуса. Ему рассказали о том, что Павлов нашелся, что он служит все в той же 8-й гвардейской армии — так теперь стала называться легендарная 62-я.

Генерал очень заинтересовался сообщением.

— Да вы вытребуйте его к себе, — посоветовал комкор. — Где еще ему служить, как не в своем родном полку. — И немного подумав, добавил: — А его хоть наградили? Проверьте, всякое бывает…

Оказалось, что Павлов так и не награжден. В горячке сталинградских дней как-то не позаботились об этом, а потом и вовсе забыли.

— Вот видите, — укорил комкор, когда ему об этом доложили. — А ведь человек заслужил! — И тут же распорядился: — Подготовьте наградной лист на Героя. Я сам представлю.

В тот же день все было оформлено и документы на присвоение Павлову звания Героя Советского Союза пошли по назначению.

Всего этого Павлов, разумеется, не знал. Он продолжал воевать в своем иптапе. Правда, в декабре 1944 года произошел странный случай, но Павлов не придал ему значения.

Вызвал его как-то командир полка:

— Ты, Павлов, где хочешь служить — в артиллерии или пехоте?

— Мне непонятен ваш вопрос, товарищ полковник, — искренне удивился Павлов.

— А все-таки?

— Что касается меня, то я предпочитаю артиллерию… Но если у командования имеются другие соображения, то как прикажут.

— Значит, разговор окончен, — с облегчением заключил полковник.

А случилось вот что. Командир полка получил запрос — не откомандирует ли он старшего сержанта Павлова по месту его прежней службы, в сорок второй стрелковый полк? Причина в письме указана не была. А поскольку хорошего воина отпускать никому не хочется, то командир полка как патриот артиллерии рассудил: человек в пехоту не стремится, зачем неволить?

Так Павлов и остался в своем новом полку. Вскоре его повысили в должности, он стал командиром отделения разведки.

Жестокие бои продолжались. Советская Армия приближалась уже к фашистскому логову. В боях Павлов продолжал совершать новые подвиги. За смелую разведку в районе города Торунь он был награжден орденом Красной Звезды. И не знал он тогда, что совсем рядом воюет его давний друг Василий Глущенко, артиллерист соседнего полка. О том, что Павлову и Глущенко довелось еще раз участвовать в одном и том же бою, но уже не в Сталинграде, а в Польше, друзья узнали лишь много лет спустя.

Второй орден Красной Звезды Павлов — уже старшина батареи — получил за подвиг, совершенный им в бою у польского города Гдыни.

Пока Павлов ратным трудом «зарабатывал» новые награды, в тылу своим чередом шли события, связанные с его розысками.

Приближалась вторая годовщина освобождения города. Сталинградцы готовились торжественно отметить славную дату. К этому времени они уже получили от майора Лезмана радостную весть — Павлов нашелся! — и сразу же послали герою обороны приглашение приехать.

Верный данному себе слову — не распространяться о своих сталинградских делах, Павлов промолчал о приглашении, а сталинградцам послал теплое письмо. Он горячо поблагодарил за радушие, но объяснил, что приехать на торжество никак не может. На фронте сейчас жаркая боевая страда, Советская Армия наносит последние удары по врагу. Ездить по гостям не время… Вот придет победа, тогда — с большим удовольствием!

Об этой переписке напечатали в газетах, и все узнали, что Павлов нашелся.

И тогда хлынул поток писем.

Одним из первых пришло письмо из Саратова:

«Здравствуй, Яша!

Прими горячий привет от сталинградки Зины — помнишь дом на площади 9 Января, который зовется твоим именем?

Помнишь меня, худую, замученную, с моими малышами Леной и Левой? Ведь мы провели в этом доме сорок дней и сорок ночей. И ты знаешь и помнишь, как мы переживали те тяжелые дни 1942 года в Сталинграде. Я случайно узнала из газеты «Коммунист» о том, что тебя приглашают в Сталинград, и была очень рада.

В Саратове я встретила одного бойца вашей части, фамилия его Маркаров, он мне рассказал все подробности вашего пребывания в этом доме. Он мне рассказал, что из тех, кто проявил столько душевной заботы о моей семье, только ты один остался в живых. И тебя видели раненым в Ленинском. А Наумов и лейтенант Чернушенко погибли.

Навсегда у меня осталось воспоминание о самых дорогих людях, которые спасли нашу жизнь. Это вы, бойцы 62-й армии.

Как я вам благодарна за все!

Мы, выехав из того ужаса, долго не верили своим глазам, не верили, что все уже кончилось. Мы очень много пережили еще за время эвакуации и в Саратов добрались только 1 декабря… Здесь мы обосновались, и я начала строить новую жизнь. За эти два года дети мои подросли, дедушка тоже с нами, а бабушку мы похоронили. Она так и не смогла оправиться от тех переживаний. Муж мой после ранения находится сейчас в тылу. Он нас с трудом разыскал.

Мои дети часто вспоминают «подвал» — так они называют те дни, когда мы сидели в этом доме. Они помнят, как мы уходили по тем канавам, помнят, как вы угощали их шоколадом и водой. А вода — ты сам знаешь, как трудно нам было тогда с водой. Мне пришлось в двух случаях чуть ли не жизнь отдать за воду…

Я тебя благодарю как защитника моего любимого города Сталинграда, как защитника нашей Родины, как Героя. И прошу тебя: скорей, скорей закончите с истреблением фашистской гадины.

Если с тобой воюет кто-нибудь из прежних знакомых, то передай им мой горячий привет и искреннюю благодарность за все, за все.

С приветом  З и н а  М а к а р о в а.

г. Саратов, 23 января 1945 года».

Адрес на конверте был хоть и точный, но все же недостаточно подробный. Он гласил: «Сталинград. Защитнику города-героя Якову Павлову». И все. Но к тому времени работники сталинградской почты уже знали, что Павлов отнюдь не живет в «своем» доме. Согласно существующему у почты железному закону — как ни запутан адрес, а письмо надо вручить адресату — письмо Зины Макаровой дошло по назначению…

И еще и еще шли к Павлову письма. Из разных мест, от совершенно незнакомых людей. Писали воины с других фронтов, писали мужчины, женщины, юноши и девушки из глубокого тыла. Писали люди, которых наша армия освободила от фашистского ига. В иные дни почта приносила по пятьдесят, а то и по семьдесят писем. Чаще всего это были всем памятные треугольнички.

Многие адресовали свои письма еще более коротко, чем Зина Макарова, — просто: «Полевая почта (без всякого номера!), Герою-сталинградцу Якову Павлову». Но теперь работникам связи достаточно было и этого.

Одна мысль пронизывала все эти письма: «Скорей, скорей добейте фашистскую гадину!»

Яков Павлов читал эти письма вместе со своими новыми боевыми друзьями в окопах под Щецином. Письма согревали сердца, вдохновляли на новые подвиги.

Когда после победы началась демобилизация, первыми отправились домой воины более старших возрастов. Павлов пока оставался в армии, но получил месячный отпуск.

Ранним августовским утром он подъезжал к родным местам. За окном мелькали озера и перелески валдайского края — русская земля, воспетая поэтами. Вот знакомый лес, откуда в студеную зиму он изо дня в день делал два конца по пятнадцати километров. Отец-бедняк в ту доколхозную пору никак не мог прокормить пятерых детей. Для подспорья то сапожничал, то ходил на извоз. Двенадцати лет Яша уже стал помогать по хозяйству. Дрова на станцию возили в двух санях: в одни запрягали доживавшую век клячу — ее вполне можно было доверить мальцу; вторые розвальни везла норовистая лошадка, отец правил ею сам…

Поезд подошел к станции Дворец. Семь лет назад, таким же ранним, только сентябрьским утром после пышных проводов, которые в Крестовой устроили колхозному счетоводу — призывнику Яше Павлову, на эту станцию привез его отец.

Теперь отца уже не было в живых. Он умер в марте 1941 года — Павлов узнал об этом на военной службе…

А вот и бревенчатое строение станции. Такое же, как и семь лет назад, — словно не было их, этих долгих лет в огне и крови. И мать стоит на перроне такая же статная, какой он ее помнит, только морщины изрезали родное лицо. Видать, немало поплакала за эти годы.

От дома до станции — десять километров Анисья Егоровна шла пешком. Младший брат Вася и сестричка Лидуша не встречали: они с утра разошлись по своим бригадам.

— Мать, что же ты в колхозе коня не попросила? — удивился Павлов, взваливая на плечо чемодан.

— Совестно было, Яшенька, коней в колхозе мало, а теперь самая страда…

Все такая же она: тихая, совестливая, какой он ее помнит сызмала.

Дорога вьется перелесками, мимо озерец, мимо речушки Поломять, куда он бегал с удочками. Еще озерцо, и еще одно, и еще. От них веет прохладой в этот разгорающийся жаркий день. Вот и знакомая развилка у трех берез. Разрослись красавицы! В те зимы, когда крестовские ребята бегали в Моисеевичи в начальную школу, березки на развилке были совсем тоненькими…

Прошло несколько дней. Многое переговорено и с матерью, и с соседями. Больше, правда, со стариками. Дружков мало осталось в Крестовой… Старики могли без конца слушать и, главное, рассуждать о войне. Все они сами когда-то служили в солдатах, многие воевали, да разве те войны сравнить с этой?

Как-то утром мать выложила на стол груду бумаг:

— На-ка, Яшенька, разбери. Набралось тут всякого… Погляди, чего и пожечь можно.

Павлов стал разбирать семейный архив. Собственные письма с фронта… Письма от родни… Бумаги покойного отца… А вот этот штамп о чем-то напоминает. Ну да! Ведь это номер полевой почты сорок второго полка!

«Уважаемая Анисья Егоровна!

Сообщаю, что Вашему сыну Якову Федотовичу Павлову присвоено звание Героя Советского Союза…»

— Мать! Почему не сказала?! Ты знаешь, что тут написано?

Оказалось, сообщение пришло одновременно с телеграммой о приезде сына. В тот день на радостях старушка бумажку как следует не прочла, потом куда-то ее засунула и вовсе о ней позабыла.

Так Павлов впервые узнал о высокой награде.

— Хорошо помню, как я вручал Вам эту Золотую Звезду, — говорит Маршал Советского Союза В. И. Чуйков, встретившись с Я. Ф. Павловым в день празднования 15-летия славной победы.

Фото С. Курунина.

Вернувшись после отпуска в часть, он показал командиру батареи полученное матерью письмо.

— Так чего ж ты молчишь? — удивился тот.

— А зачем шуметь? Надо будет — найдут…

Вскоре пришло предписание: откомандировать старшину Павлова в распоряжение штаба армии, находившегося тогда в немецком городе Веймаре.

А еще через некоторое время командующий армией генерал Чуйков вручил младшему лейтенанту Павлову Золотую Звезду.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

СПУСТЯ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Такова история легендарного «Дома Павлова», снова ставшего обыкновенным четырехэтажным домом очень скромной архитектуры.

Как же сложилась дальнейшая судьба участников обороны «Дома Павлова»?

Спустя много лет после памятных событий мы сидели вдвоем с Яковом Федотовичем в его уютном домике на Советской улице в Валдае. Из окон открывался вид на чудесное озеро, о красоте которого летописец еще три столетия тому назад написал: «Аще кто — один раз нечаянно побудет здесь — никогда отсюда не уйдет…» Яков Федотович вернулся в родной Валдай после демобилизации, в 1946 году. Земляки избрали его депутатом Верховного Совета РСФСР, и Павлов остался в родном городе на советской работе.

Больше недели целыми днями мы вели «раскопки» в кладовых памяти. Память человеческая, говорят, волшебна: до нее только дотронься… Но разве может память одного человека удержать все?

Порасспросить бы друзей боевых, да где они теперь? Живы ли? Как ни старался Павлов, он так и не смог за все эти годы узнать, что сталось с теми, кто шел с ним в первую разведку дома. Где Никита Черноголов? Где Василий Глущенко? Где Иван Александров? Что сталось с героем-пулеметчиком Ильей Вороновым? Какова судьба неразлучных друзей-петеэровцев Григория Якименко и Файзерахмана Рамазанова?

Потерял Павлов и следы своих командиров.

Тогда возникла мысль: не откладывая в долгий ящик, зафиксировать хотя бы то, что удалось вспомнить. Возможно, товарищи прочтут, откликнутся и дополнят. Так родилась небольшая книжка «Дом сержанта Павлова», вышедшая в 1956 году в издательстве ДОСААФ.

Павлов написал для нее предисловие, в котором обратился с призывом:

«Живы ли вы, мои дорогие боевые друзья? Я потерял вас из виду в тот грозный день — 25 ноября 1942 года, когда меня, раненного, увезли за Волгу. И с тех пор все мои старания разыскать кого-либо из вас ни к чему не привели. Как был бы я счастлив, если бы узнал, что вы живы, если бы получил от кого-нибудь из вас весточку!..»

Не дожидаясь, пока книжку прочтут, нужно было предпринимать и другие меры к розыску героев-сталинградцев.

На помощь пришли работники архива Министерства обороны СССР. Они сделали, казалось, невероятное. Среди многих миллионов документов Великой Отечественной войны они все же сумели разыскать подробные данные о двадцати защитниках «Дома Павлова», установили имя, отчество, год рождения каждого воина, а также место призыва в армию. Это оказалось первой нитью. В разные концы страны пошло много писем. О том, что разыскиваются участники обороны «Дома Павлова», было напечатано в газете «Красная Звезда».

И вот стали поступать ответы. Зачастую подписывали их не сами участники Сталинградской битвы, а их родные и близкие.

Пишет Николай, сын Никиты Черноголова: «Отец мой погиб…»

Пишет Михаил, брат Ивана Александрова: «Брат погиб при освобождении Крыма…»

Пишут родственники бронебойщика Цугбы из Абхазии: «Брат наш Алексей с фронта Отечественной войны не вернулся…»

Прислали письмо Иван Яковлевич и Елена Артамоновна, родители бронебойщика Михаила Блинова: «Наш сын погиб за Родину…»

Отвечает дочь пулеметчика Ивана Свирина: «Наш папочка умер от тяжелого ранения в полевом госпитале…»

Сообщают с родины комиссара батальона: «Кокуров Николай Сергеевич с фронта не вернулся…» О том же пишут родственники отважного политрука Вадчика Авагимова: не вернулся он с фронта домой…

Печальная весть поступила из Грузии об автоматчике Николае Георгиевиче Мосияшвили: умер в 1953 году.

Наконец 7 июля 1956 года пришло письмо из села Ново-Романовки, Ставропольского края. Жив Василий Глущенко! Один из четырех воинов, которые первыми захватили дом, писал:

«Я действительно участник обороны «Дома Павлова». Близко знал командира отделения, ныне Героя Советского Союза Якова Павлова. Несмотря на прошедшие многие годы, сейчас мне отчетливо представляется Сталинградская эпопея и наши действия, связанные с обороной «Дома Павлова». В настоящее время живу с семьей. Являюсь инвалидом Отечественной войны (ампутирована левая нога выше колена)…»

3 сентября 1956 года почта принесла письмо из села Глинки, Орловской области: отозвался герой-пулеметчик Илья Воронов.

«Да, я был вместе с Павловым… — пишет Воронов, — я был старшим сержантом, командиром отделения пулеметчиков, был у меня станковый пулемет максим. Помню своих боевых товарищей — командира роты Дорохова, политрука Авагимова, командира взвода Афанасьева, бойцов Иващенко, Свирина, Бондаренко, сержанта Хаита, — все мы в этом доме вместе воевали, вместе 25 ноября 1942 года пошли в наступление. Я получил тогда тяжелое ранение — оторвало ногу, изранило живот, руку…»

Потом прислал письмо бронебойщик Файзерахман Рамазанов:

«Я был бронебойщиком… Враг кидался на наш дом, но всегда получал отпор. В то время в подвале этого дома находились жители города — женщины и дети, — которые не успели эвакуироваться. Их фамилий и имен я не знаю, возможно, они и сейчас живут в Сталинграде. Эти женщины помогали нам копать подземный ход, таскали ведрами и тазами землю в другое отделение подвала… Я часто вспоминаю тех двух девушек, которые уходили через наш дом в тыл врага для разведки. Мы их провожали и встречали. Это были бесстрашные девушки. Фамилии их я не помню. Думаю, что они должны остаться в живых… В январе 1943 года наша часть была брошена в район завода. Там при наступлении на рабочий поселок я был ранен и выбыл из строя. С того момента я не имею известий о моих товарищах Якименко, лейтенанте Афанасьеве, комбате Жукове…

В настоящее время я работаю в совхозе «Волжский», Енотаевского района, Астраханской области, кузнецом и плотником. Сейчас мне 51 год, здоровье неплохое, хотя последнее ранение в районе озера Балатон в Венгрии было тяжелым и иногда дает себя чувствовать…»

Откликнулись многие из тех, кто был причастен к боям на площади 9 Января. В городе Кирове, оказывается, проживает бывший командир прославленного сорок второго полка Иван Павлович Елин, а в Москве — начальник штаба этого полка Кузьма Алексеевич Смирнов. В Борисоглебске отыскался командир пулеметного взвода Иван Филиппович Афанасьев, в Харькове — политработник Иосиф Самойлович Лезман.

Офицеры и солдаты стали припоминать своих боевых друзей, и всплыли новые имена. Работникам архива и Главного управления кадров Министерства обороны СССР, многим военным комиссариатам снова пришлось потрудиться, и тогда стали отыскиваться новые и новые люди.

Нашлись следы Григория Ивановича Якименко, о котором писал бронебойщик Рамазанов. Его адрес — село Второе Красноармейское, Волчанского района — прислал военком Харьковской области. Очень скоро пришел ответ и от самого Якименко:

«Я жив, здоров и работаю в колхозе заведующим молочно-животноводческой фермой. Я получил ваше письмо и узнал, что вы пишете книгу о «Доме Павлова». Защищал этот дом и я — четыре месяца… Меня ранило 28 января 1943 года, и я не знаю, кто из моих товарищей остался в живых. Напишите мне, где Павлов? С приветом Г. Якименко».

Пулеметчик Алексей Иванович Иващенко живет в Луганской области.

«Я к вашим услугам, если это нужно, — пишет он. — Участников обороны Сталинграда я знаю многих, в том числе А. А. Дорохова, Афанасьева, И. Воронова, Аникина, Александрова, Калинина и многих других. «Дом сержанта Павлова» я защищал от занятия его группой сержанта Павлова и до ухода наших войск в район «Красного Октября». Вначале я был наводчиком станкового пулемета, а Воронов — командиром расчета, Афанасьев — командиром взвода, а потом и мне пришлось все эти должности исполнять…»

Из Лозовского района, Харьковской области откликнулся автоматчик Андрей Егорович Шаповалов: «Да, я участник обороны «Дома Павлова».

О себе Андрей Егорович сообщает:

«Я вернулся с войны в начале 1945 года, по демобилизации моего, 1910, года рождения. Был дважды контужен и один раз ранен. Лечился в госпитале, без отпуска домой. Пять лет работал в колхозе, затем учился в Купянской годичной школе ветеринарных фельдшеров, окончил хорошо, получил диплом, направлен в свой родной колхоз, где и работаю ветеринарным фельдшером… Дочь работает в Харькове на Турбинном заводе, сын служит в Советской Армии, второй сын заканчивает десятилетку, а еще один сын учится в восьмом классе… В нашем селе, — добавляет Шаповалов, — живет еще и Вячеслав Николаевич Евтушенко. Кроме того, погибшие Никита Черноголов и Антон Кононенко — тоже наши земляки…»

Так все шире становился круг. Выяснилось, например, что командир третьего батальона Виктор Иванович Дронов занимает пост военкома в Ольховском районе, Сталинградской области. В Минске отыскался полковой инженер сорок второго полка Петр Ефимович Керов. Подробнейшие письма и схемы, которые он впоследствии любезно прислал, помогли нам уточнить ряд важных обстоятельств.

А в одной только Черниговской области на Украине оказались сразу пятеро участников боев на площади 9 Января. В Чернигове проживает офицер запаса Иван Васильевич Лосев — командир полковой разведки, гроза вражеских «языков». В городе Прилуках на заводе строительных машин работает слесарем-сборщиком Алексей Ефимович Жуков. И не знал он о том, что в семнадцати километрах, в поселке Ладан, живет его фронтовой друг, бывший командир пулеметной роты Алексей Алексеевич Дорохов… Поблизости, в другом поселке, на станции Линовицы, проживает и Антон Кузьмич Драган, тот, кто в числе немногих уцелел после гибели первого батальона, а впоследствии стал командиром седьмой роты.

Герои-сталинградцы А. А. Дорохов, А. К. Драган и А. Е. Жуков оказались земляками. После войны они вернулись в свою родную Черниговскую область на Украине.

Фото А. Скрипки.

Но в доме-крепости был свой «фронт» и свой «тыл». В течение сорока — из ста тридцати — дней обороны проживавшие в подвалах женщины, старики, дети, подростки неутомимо помогали бойцам: строили укрепления, носили под пулями воду из Волги, перевязывали раненых, стирали белье, готовили пищу. Где теперь герои этого «тыла»? В частности, что сталось с неразлучными подругами Наташей и Яниной?

По длинной цепочке с помощью Зинаиды Ивановны Макаровой — она до сих пор живет в Саратове — адреса Наташи и Янины в конце концов были найдены. Подруги обзавелись семьями, разъехались в разные города и встречаются, пожалуй, лишь во время отпусков. Ольга Николаевна Адлерберг со своей дочерью Натальей Борисовной Андерсен живет в Риге; Янина Станиславовна Калиновская — в Киеве. Выросла и племянница З. И. Макаровой — бесстрашная девочка Маргарита, раненная в «походах» за водой к Волге. Теперь Маргарита Васильевна — инженер-текстильщик…

По мере того как участники боев на площади 9 Января обнаруживались, завязывал активную переписку со своими боевыми друзьями и Яков Федотович Павлов — три года он учился в Высшей партийной школе при ЦК КПСС в Москве, а закончив учебу, возвратился на партийную работу в свой родной Валдайский район.

Все же одних только писем оказалось недостаточно. Тогда был составлен кольцевой маршрут, и июньским вечером 1957 года поезд унес меня из столицы. Сначала — в Орел. Там, в семидесяти километрах от города, в селе Глинки, Шаблыкинского района, живет Илья Васильевич Воронов.

Деревенька, где родились и дед и отец Ильи Васильевича, слыла некогда глухоманью. Осенью и весной туда было ни проехать ни пройти из-за полного бездорожья и глинистой почвы (отсюда — название села!). Теперь же почти рядом пролегает прекрасное шоссе Брянск — Орел. Глинки давно уже не «медвежий уголок», и жизнь здесь течет полнокровная, обычная для советского села.

В день моего приезда Воронов находился на курсах автомобилистов. Сбылась его мечта — получена мотоколяска, которую для него выхлопотали сталинградцы. Вот уже которую неделю он овладевает искусством вождения.

Марфа Ефимовна, узнав о моем намерении отправиться в район на поиски ее мужа, категорически запротестовала:

— Илья Васильевич приказал, если появитесь — ни за что не отпускать. Погостите денек. Курсы вот-вот кончатся. Где вы там будете по району мотаться!

И правда, Воронов, сияющий, появился уже на следующее утро. С мотоколяской он совладал, сдал успешно экзамен и получил водительские права. Мы примостились в тени, на сложенных перед домом бревнах, и с места в карьер взялись за дело. Воронов начал рассказывать — только успевай записывать.

…Пока пулеметчик маялся по госпиталям, пока заживали его двадцать пять ран, Советская Армия гнала оккупантов прочь с нашей земли. Летом 1943 года очистили от фашистов и село Глинки. А когда пасмурным осенним днем Илья Воронов вернулся домой, он увидел сожженную улицу: от родного дома осталась лишь обуглившаяся печная труба. Кто-то успел сказать матери — запыхавшись, она выбежала навстречу. Но почему у нее забинтована голова?

Екатерина Герасимовна припала к костылям сына и, не в силах сдержать рыдания, поведала о большом горе: в один несчастный день малыши нашли на огороде гранату и притащили ее в землянку, куда семья перешла жить после того, как немцы спалили избу. Случилось самое страшное. Граната взорвалась. Две младшенькие сестрички Воронова — Надя и Валя погибли. Мать лишилась глаза.

— Злой пришел я с войны, — говорит Воронов, — а тут еще больше озлился…

Горе горем, но надо жить. Илья Васильевич стал мало-помалу налаживать хозяйство. Женился. Государство помогло отстроиться.

Илья Васильевич вспоминает новые и новые подробности о переправе через кипящую Волгу, о днях, проведенных в подвале «Дома Павлова», о последнем тяжелом бое…

Нашему разговору не видно было конца. И лишь по настоянию Марфы Ефимовны пришлось сделать перерыв. Она давно вернулась с поля. Собрались и остальные Вороновы — брат с женой и мать (она живет теперь с младшим сыном в новенькой избе на этой же улице). Все они трудятся в Хотьковском животноводческом совхозе.

Из взрослых членов семьи не работает в совхозе один только Илья Васильевич. Он — инвалид первой группы, получает пенсию и в меру своего здоровья копошится на пасеке. Ульи аккуратной шеренгой выстроились в саду между вишен, яблонек и кустов крыжовника. Остаток времени Воронов уделяет общественным делам: односельчане избрали его депутатом сельского Совета, а ребята окрестных сел, гордые своим земляком героем-пулеметчиком, зазывают его то в одну, то в другую школу. Они готовы без устали слушать Илью Васильевича, он так занятно рассказывает!

Герой-пулеметчик Илья Васильевич Воронов у восстановленного «Дома Павлова» рассказывает молодым воинам о боевых подвигах защитников Сталинграда.

Фото С. Курунина.

Подполковник Потехин — военком Репкинского района на Черниговщине — сообщил нам:

«Воедило Николай Петрович жив. Работает трактористом Петрушанской МТС нашего района. Служил в частях генерала Родимцева».

Тракторист Петрушанской МТС Николай Петрович Воедило в дни Сталинграда был связным у командира пулеметной роты Алексея Алексеевича Дорохова, по случайному совпадению своего земляка. После победы Воедило вернулся в родной Репкинский район и окончил курсы трактористов.

Очень захотелось встретиться с Воедило. Каков он теперь, тот щупленький, низкорослый паренек, неуязвимый связной?

Благодаря председателю райисполкома Ивану Артемьевичу Куксе отыскать Воедило удалось довольно скоро. Он живет, оказывается, вовсе не в Петрушах, как можно было заключить из сообщения райвоенкомата, и не в Гучине, как полагали другие, а в Быхольцоховке — большом, утопающем в зелени садов селе, получившем свое название после того, как две соседние деревни — Быховцы и Ольцоховка настолько разрослись, что слились в один населенный пункт. Товарищ Кукса хорошо знает Воедило.

— Это же наш коммунист, лучший тракторист!

Бывшего связного мы застали на стройке. Он рубил себе новый дом. МТС отпустила материалы, а товарищи по работе пришли в выходной день помочь. У Воедило своя семья, и он решил отделиться от отца — бравого и еще стройного старика, сражавшегося в первую мировую войну в пинских болотах.

— Тогда мы с пиками воевали, — вспоминает Петр Григорьевич. — Как только конная атака — от немца шмаття летели… Наша всегда брала.

Сын, прошедший сталинградское пекло, снисходительно слушает отцовские речи. Наша всегда брала… Это так. Но разве то «шмаття» от какой-то пики! Вот в Сталинграде от немца действительно летели «шмаття».

Как человек в прошлом военный, отец, разумеется, понимает что к чему. Но и честную пику ему все же немножко жаль. Он немало потрудился с нею, и в обиду давать ее не хотелось.

Закончены разговоры о днях Сталинградской битвы, записано, кажется, все, что могло удержаться в памяти за пятнадцать лет, и гостя уже зовут к столу вместе с друзьями-строителями.

Дымятся миски доброго украинского борща, а говор не смолкает — все о том же: чем живет в эти дни село, чем живет страна…

— Вот сейчас мы животноводство поднимаем…

Расчеты, выкладки, планы…

Цифры, по всему видать, пережитые, не с кондачка взятые, а из реальных возможностей.

И ответственность чувствуется великая.

— Все это выполните?

— А то ж ни? Америку ж надо догнать! Мы ж обязательство взяли — на сто гектаров пашни дать…

И снова цифры, и опять рассказ о том, какими путями это обязательство будет выполняться.

Из Репок через Чернигов путь лежит на Прилуки. Здесь, в семнадцати километрах от города, в поселке Ладан, живет Алексей Алексеевич Дорохов, бывший командир пулеметной роты, а затем заместитель командира третьего батальона.

Первым долгом передаю привет от Воедило.

— Так он помнит меня?

— Помнит, и очень хорошо. Даже рассказывал, как вы взяли его к себе в связные: знакомились с новым пополнением и признали в нем земляка…

— Было такое, было…

Алексей Алексеевич прошел через всю войну, закончив ее в звании майора. Последствия тяжелого ранения дают себя знать до сих пор. Но, даже будучи инвалидом второй группы, коммунист Дорохов не хочет покидать родной завод.

В дни, когда Дорохов воевал в Сталинграде, его жена Галина Ивановна тоже не оставалась в стороне от борьбы с врагом. Сынишке было всего четыре года, но она, тем не менее, вступила в партизанский отряд.

Алексей Алексеевич рассказал много интересных подробностей о защитниках «Дома Павлова».

Было о чем вспомнить и Галине Ивановне. Тяжело приходилось партизанам, а ей с малышом — и подавно.

Но все уже позади. Сын вырос, окончил десятилетку, а затем и техникум. Он — комсомольский активист, электромонтер того же завода, где работает отец, собирается в армию. Скоро и жилье станет более просторным: Алексей Алексеевич, как и его бывший связист Воедило, тоже строится. Семья с гордостью показывает уже почти готовый дом, где многое сделано своими руками. Новый дом расположен на горе, откуда открывается вид на исторические места: внизу в лощине протекает речка Удай — по преданию, именно здесь Петр Первый разбил шведов. С тех же петровских времен пошли названия окружных сел: Падыща — там шведы пали, Полонки — там враги, посягнувшие на нашу землю, сдались в плен русскому войску…

— Как в Сталинграде… — улыбаясь, заключает Дорохов свою краткую экскурсию по родному селу.

Но пришла пора расставаться. Провожая к отходящему на Прилуки автобусу, Алексей Алексеевич еще и еще раз просит обязательно передать сердечный привет его друзьям-однополчанам, встреча с которыми мне еще предстоит.

Украинское село Второе Красноармейское считается «глубинкой» Харьковской области. Оно находится на самой границе с РСФСР. Много пришлось выстрадать этому селу, живописно расположенному на склонах холмов, поросших кустарниками и мелколесьем. Здесь прошли большие бои, и тревога, охватившая бронебойщика Якименко когда он в Сталинграде об этом узнал, была не напрасной. Война пришла и к нему во двор. Снаряд угодил прямо в хлев. Убило корову. Пожар перекинулся на хату. Она сгорела вместе со всем добром — кому тушить! Жена Якименко Мария Сергеевна теперь уже и не помнит, как она с тремя малютками очутилась в погребе. Тем только и спаслись.

Дважды за войну Мария Сергеевна получала на мужа «похоронную». Во вдовах ходила, детей сиротами называла. А Григорий Иванович в это время боролся со смертью в госпитале для русских военнопленных на севере Норвегии. С сильнейшими ожогами на всем теле он попал к врагу, и там его самоотверженно выходил советский врач, тоже военнопленный.

Якименко выжил и вернулся домой. Ныне он заведует молочно-товарной фермой колхоза имени Ильича. Отстроена новая хата. Дети выросли и получили образование. Мария и Анатолий работают в колхозе, старшая дочь Ирина работает и учится в Харькове, а младшая Валюша — она родилась уже после войны — перешла в четвертый класс. Наступила жизнь, за которую пролито столько крови.

В доме праздник: я привез радостную весть — жив фронтовой друг Рамазанов! Жив и работает кузнецом в совхозе под Астраханью.

Якименко счастлив. Немедленно в Астрахань отправляется письмо.

— Когда будете у Рамазанова, обязательно расскажите, как я живу, — напутствует Григорий Иванович. — В прошлом году мы с женой и сыном (дочь Мария замужем и живет отдельно) заработали 1650 трудодней. Жена у меня звеньевая на бураках. Одного сахара за два года ей выдали пять с половиной центнеров. Пшеницы мы получили семь тонн — еще и теперь полно на чердаке, хватит на год или на два. Семь барашков — премия за животноводство… Да вы запишите, запишите, не то позабудете, — улыбается хозяин и пододвигает поближе блокнот.

Долгими оказались розыски санинструктора Чижика — Марии Ульяновой. Однополчане единодушно утверждали: жива Мария! Точного адреса не знает никто. Но она жива. Кто-то получил от нее после войны письмо… Есть к ней, правда, ход: по слухам, в Сталинграде, в Бекетовке, проживает некая Ладыченкова. В войну она тоже была санинструктором. Возможно, они с Ульяновой знакомы. Кстати, обе Марии.

И вот, когда была уже изъезжена Украина для встреч с Жуковым, Драганом, Лосевым, Лезманом, Шаповаловым, Иващенко, когда был проделан долгий путь к Василию Глущенко в глубь Ставрополя и к Рамазанову в Астраханские степи, когда уже состоялись встречи с Елиным в Кирове, с Дроновым в Ольховке, с Наташей и ее матерью в Риге, а с Яниной в Киеве, после всего этого знойным июльским днем я отыскал в Бекетовке Марию Ладыченкову — ответственного хозяйственного работника, секретаря партийной организации.

— Да, воевала в Сталинграде, в сорок втором гвардейском полку. «Дом Павлова»? Ну, как же! Скольких там перевязывала, сама ранена была…

— А Марусю Ульянову, часом, не знаете?

Круглое лицо светловолосой женщины расплывается в улыбке:

— Это моя девичья фамилия. Ладыченкова я по мужу.

Так постепенно выявлялись участники героической эпопеи. По крупицам собирались факты, в архивах изучались материалы, в результате все вместе взятое и дало эту документальную хронику.

Поиски участников обороны «Дома Павлова» не завершены. Многие из тех, кто мог бы дополнить историю боев на площади 9 Января, еще не найдены. Где, например, санинструктор Семен Сидорович Калинин, который находился в доме, когда там появилась четверка храбрецов? Именно Калинин доставил полковнику Елину донесение о том, что «Дом Павлова» занят. Известно, что, вернувшись с войны, он учился на межрайонных курсах специалистов сельского хозяйства в Сталинградской области. На этом следы затерялись…

Что сталось с бронебойщиком Мабалатом Турдыевым? На родине его пока не нашли.

Живы ли славные лосевские разведчики — Василий Дерябин, Григорий Сапунов, Геннадий Попов? Возможно, кто-нибудь вспомнит фамилию отважного Хватало? Где он сейчас?

Младший лейтенант Алексей Аникин, уроженец города Иванова, бронебойщик Талбай Мурзаев из Арысского района Казахстана и пулеметчик Бондаренко (ни имя его, ни место рождения с точностью не установлены) были ранены 25 ноября 1942 года. Что с ними сталось?

Жив ли связной Николай Формусатов?

Удастся ли что-нибудь новое узнать о судьбе героя первого батальона младшего лейтенанта Колеганова? Установлено, что в ту сентябрьскую ночь, когда два солдата вынесли своего тяжело раненного командира на плащ-палатке из гвоздильного завода, он был благополучно переправлен на левый берег Волги. Много месяцев Колеганов лечился в госпитале и уже после разгрома гитлеровцев под Сталинградом возвратился в родной полк. За новые боевые подвиги он был награжден орденом Красного Знамени и орденом Отечественной Войны I степени, а в августе 1944 года, когда бои шли на территории Польши, пропал вез вести.

Может быть, эти строки помогут найти остальных участников боев на площади 9 Января и в районе вокзала. И тогда народ узнает еще больше о делах, которые были совершены во славу нашей Родины.

* * *

В Сталинграде сложилась замечательная традиция — каждое 2 февраля торжественно отмечать годовщину разгрома немецко-фашистских войск.

В 1957 году, когда замечательная дата отмечалась в четырнадцатый раз, на празднование впервые приехали Афанасьев, Воронов, Глущенко и Дронов. Взволнованные и восхищенные, ходили они по улицам возрожденного города. Там, где после боев лежали груды развалин, где зияли воронки от снарядов и бомб, выросли кварталы жилых домов, лучшая улица названа улицей Мира и на много километров протянулся величественный проспект Ленина.

К новому вокзалу Сталинграда пришли герои-ветераны В. С. Глущенко, И. Ф. Афанасьев и И. В. Воронов.

Фото С. Курунина.

Одно из первых мест, куда поспешили бывшие воины, — конечно, «Дом Павлова»!

Вот и он. Стоит, словно именинник — свежеоштукатуренный, побеленный.

Глущенко подходит к стене и постукивает тростью по углублению у самого тротуара — там, где угадывается отверстие, заложенное кирпичом.

— А ну, Илюха медные котелки, погляди сюда: не забыл?

— И скажет же такое, чудак? Разве забудешь тот лаз, откуда начинался ход сообщения!

Утро для зимы выдалось теплое. Солнце мягко искрится в притоптанном снегу. Обычный городской шум: по Советской улице проходит трамвай «восьмерка», пофыркивая, проезжает грузовик, с гиком проносится стайка мальчишек. Но четверо, что с волнением замерли у стенки, не замечают городского шума. Теперь, когда в памяти встают картины незабываемого сорок второго года, все тут кажется объятым безмолвием. Необычность тишины подчеркивают израненные стены разрушенной мельницы.

— И сарай як стояв, так и стоить, — ни к кому не обращаясь, замечает Глущенко.

Под покровом этого сарая — тогда он назывался мельничным складом — Глущенко дожидался сигнала от Павлова, который вместе с Александровым и Черноголовым отправился в отважную разведку таинственного зеленого дома облпотребсоюза…

Внезапно из всех четырех подъездов «Дома Павлова» повалил народ. Слух о том, что ожидаются высокие гости, пронесся уже давно, и теперь все пришло в движение.

Жильцы встретили защитников дома по русскому обычаю — с хлебом-солью. Потом направились в красный уголок — в тот самый подвал, где некогда находился «штаб», где стоял стол-арсенал и где перевязывали раненых.

Митинг возник сам собой. Говорили очень коротко и очень взволнованно. Глущенко время от времени расправлял свои усищи, и тогда многие делали вид, что не замечают, как он смахивает слезу.

Все сожалели, что нет сейчас здесь Якова Павлова. Но причина отсутствия была уважительной: как раз в эти дни он отчитывался перед избирателями Новгородской области, которые в третий раз подряд избрали его депутатом Верховного Совета Российской Федерации.

Прошло пятнадцать лет — и снова вместе боевые друзья санинструктор Мария Ульянова (Ладыченкова), автоматчик Василий Глущенко, командир пулеметного взвода Иван Афанасьев, сержант Яков Павлов, бронебойщик Файзерахман Рамазанов, пулеметчик Илья Воронов…

Фото С. Курунина.

Встреча с Павловым состоялась годом позже. В следующее 2 февраля, когда Сталинградская победа праздновалась в пятнадцатый раз, в город-герой съехалось много участников великой битвы. В их числе были и те, кто воевал на площади 9 Января — Яков Павлов, Иван Афанасьев, Илья Воронов, Василий Глущенко, Файзерахман Рамазанов. К фронтовым друзьям присоединился электрик сталинградского завода тракторных деталей Евгений Трохимович — один из снайперов, чья огневая позиция находилась в памятном доме.

А накануне праздника в гостинице, где жили гости Сталинграда, появилась Мария Степановна Ладыченкова.

— Мария! Чижик! — в один голос воскликнули Воронов и Глущенко.

Они увидели ее первыми и сразу узнали в ней ту, которая пятнадцать лет назад перевязывала их раны.

* * *

Чередой проходят годы. Растет, хорошеет город-герой на берегу великой русской реки. Теперь здесь все дышит мирным трудом. Поднявшись из руин, он стал еще краше, чем был.

Раскинулись парки, скверы, бульвары. Гранитная лестница, украшенная огромными мраморными вазами, спускается к самой Волге, которая у стен Сталинграда слилась с водами тихого Дона.

Повсюду в этом чудесном городе можно увидеть теперь голубей. Их много. Они безмятежно разгуливают по возрожденному городу, спокойно летают над площадью Обороны — так теперь стала называться легендарная площадь 9 Января. И заботливо выводят они своих птенцов в гнездах под крышей обыкновенного четырехэтажного дома, которому народ дал имя: «Дом сержанта Павлова».

1954—1958 гг.

Примечания

1

…Отбушевал огонь войны. Давно залечены раны. Возродился легендарный город. Но на берегу Волги возле улицы сержанта Павлова сохранились священные руины. Их не восстанавливают. Пусть останутся нетронутыми израненные стены, и пусть люди, приезжающие в Сталинград со всех концов земного шара, с благоговением обнажают головы перед крепостью-мельницей, стены которой словно возвещают: «Вот какие люди были! Крепче нас, камней!»

Content

Дом сержанта Павлова

ГЛАВА ПЕРВАЯ НА ПОМОЩЬ СТАЛИНГРАДУ

ГЛАВА ВТОРАЯ БАТАЛЬОНЫ ИДУТ В БОЙ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ В ДОМЕ НА ПЕНЗЕНСКОЙ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ ДВЕ ГРАНАТЫ ВАСИЛИЯ САРАЕВА

ГЛАВА ПЯТАЯ ВО ВРАЖЕСКОМ ТЫЛУ

ГЛАВА ШЕСТАЯ БОИ ЗА ОПОРНЫЕ ПУНКТЫ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ НАСТОЯЩЕЕ ДЕЛО

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ДОМ ЗАНЯТ!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ИЛЬЯ ВОРОНОВ И ДРУГИЕ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ ГИБЕЛЬ ПЕРВОГО БАТАЛЬОНА

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ ПОДКРЕПЛЕНИЕ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ВРАГУ НЕ ПРОЙТИ!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ СТОЙКОСТЬ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ „ДОМ ПАВЛОВА“

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ БОЕВЫЕ БУДНИ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ОКТЯБРЬСКИЕ ДНИ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ БОЙ ЗА „МОЛОЧНЫЙ ДОМ“

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ СТО ТРИДЦАТЬ ДНЕЙ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ ЗОЛОТАЯ ЗВЕЗДА

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ СПУСТЯ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Примечания