Злобин Анатолий

Повести

НАВОДКА НА РЕЗКОСТЬ

Городские монологи

1

Согласно расписанию рейсов снова поступаю в распоряжение героев. Сначала они владеют моим воображением, захватывая его самим фактом собственного существования. Затем начинается испытание чувств, в худшем случае проверка на интеллект. Сколько бы я ни пытался быть умозрительным, мне не удается. У чувства есть то невосполнимое преимущество, что оно всегда субъективно и первое впечатление может оказаться решающим, вот почему стоит приберечь его до лучших времен.

Зато дальше само пошло. Не успел оглянуться, как ты уже в плену собственных впечатлений. Домашние заготовки не пригодились.

Я приземлился на эту землю — и больше не принадлежу себе. Вручив отвлекающий букет благоухающих гвоздик, герой тут же хватает автора мертвой хваткой за руку, чтобы вести его по тропам своей приукрашенной судьбы.

На бетонных плитах совершается заранее отрепетированный парад персонажей. Осталось последнее мгновение до решающего выбора, не мне принадлежащего: еще можно ускользнуть в соседний ряд, спрятаться за могучие спины товарищей — но уже уверенный голос дает завершающую команду:

— В шеренгу, друзья, в шеренгу! Взялись за руки, пошли на меня.

Современный летописец не утруждает себя муками слова. Достаточно нажать кнопку, творя застывшее изображение эпохи, и назавтра оно размножится миллионным тиражом на первой полосе с незатейливой виньеткой подписи, что-нибудь этакое: «Первые минуты на гостеприимной волгодонской земле». Кнопочное искусство защищает себя полным совпадением с действительностью.

Но кто же все-таки ведет инсценировку? Кто возьмет меня за руку, совершив окончательный выбор? Судя по всему, ныне творческие браки действительно совершаются на небесах, ибо сценарий встречи разработан и утвержден в высших инстанциях и потому подлежит неукоснительному исполнению.

Но знают ли они, кого выбирают? Что здесь от инсценировки, что от интуиции?

Рыжеволосая головка мелькнула под острым углом к моему шагу, зацепив меня локоном и хрупкими фиалками, неслышно прилипшими к руке. У рыжей головы немыслимые ноги и бежевая юбка с боковым разрезом, уходящим в бесконечность. И тут же исчезла, оставив за собой звуковые следы в виде шепота:

— Зоя. Я живу на третьем этаже, квартира номер пять.

Вдогон надвигается нога в полосатой брючине с резко выраженной складкой и модным тупым носком башмака, успевшим несколько запылиться под местными ветрами. В такт движению ноги возникает рука с раскрывающейся ладонью.

— Григорий Сергеевич. Если вы не возражаете, я буду вашим гидом средь наших металлических джунглей.

— Теперь по группам, лицом ко мне. Разговаривайте, улыбайтесь друг другу, беру вас крупным планом.

Коверкаем лица в надежде придать им наиболее благоразумное выражение, с любовью смотрю на героя, одновременно и незаметно косясь на фотокамеру.

Вот кто наш истинный властитель. Все наше поведение на бетонных подмостках аэродрома определяется неутоленным желанием: какими бы мы хотели выглядеть в глазах других, выставленные перед вечностью с выдержкой в одну двухсотую долю секунды. Наводка на резкость совершается автоматически.

Трехглазый летописец взмок от напряжения, но продолжает стараться, сопровождая свою работу натужным пощелкиванием. Солнце печет, создавая искомый контраст света и тени.

Энергично работая локтями, к объективу протискивается молодая женщина в оптимистичных кудряшках. Первым на поводке ее красноречия оказывается розовощекий здоровяк из старшего поколения акселератов.

— Познакомьтесь, пожалуйста, Петр Григорьевич Пономаренко.

Поводок знакомства кажется нескончаемым.

— Леонид Иванович…

— Валерий Григорьевич…

— Александра Ивановна…

Следую сквозь строй героев, к которым отныне приговорен вышестоящими инстанциями.

— Станислав Александрович…

— Галя и Наташа.

— Николай Иванович Рулевский, мы, кажется, знакомы?

— Меня зовут Инкогнито. Но вы меня сразу узнаете, ибо я требую для себя места в следующей главе. Если вы хотите знать правду, слушайте меня. И только меня!

— Прежде должен выступить я, ибо у меня план горит, мы обязаны выявить причины и во всеуслышание заявить о последствиях. Личное потом…

Кто говорит? Я оглянулся в поисках голосов, но кругом меня сплошь ворох приветственных шумов, иллюстрируемый улыбками, протягиваемыми руками, шелестящими на ветру призывами, среди которых выделялся самый радостный: «Добро пожаловать на донскую землю».

Чуть ниже стояло: «Вход по пропускам».

Значит, я слышал внутренние голоса моих героев?

Меня отвлекла очередная команда:

— По машинам, товарищи, по машинам, нас ждут голубые дороги.

Меня влечет вперед уверенная рука, но я уже запутался, кому она принадлежит. Не все ли равно: передняя рука обязана знать, что хочет задняя.

Прощай свобода! До последней страницы я уже не принадлежу себе. Иные силы властвуют надо мной.

Герои со мной не церемонятся. Я должен выслушивать и запоминать их самые интимные тайны, предварительно дав расписку в неразглашении их чувств. Я выступаю судьей в их раздорах, где они пытаются доказать свою правоту ссылками на меня, о которых я и слыхом не слыхивал. Они самовольно составляют распорядок моего времени на неделю вперед, записывая на 7.20 утра посадку дерева в парке Дружбы, а на 20. 30 поход на бахчу, затаскивая меня в такие железные дебри, из которых нет обратного хода, ну, зачем мне обечайка? Что я обечайке?

Но они неугомонны. Имя им — гегемон. Даже у генерального директора прием по личным вопросам раз в неделю: понедельник, 16. 00. А ко мне идут в любое время с любой заботой, по любому поводу, не заботясь о предлоге. Я должен стать последней инстанцией, к чему я вовсе не приспособлен.

— Жду вас завтра в 6 утра. Машина за вами придет.

А если я люблю ходить пешком? Увы, моего гегемона это не волнует. Он интересуется только собой.

— Так что вы мне скажете: уехать или остаться? Остаться или уехать? Как вы скажете, так и будет.

Она не догадывается, что и передо мной стоит тот же вечный вопрос: остаться или уехать? — но кто ответит мне?

— Он сам виноват, умоляю вас, поговорите с ним.

— Завтра рыбалка? Что ты посоветуешь мне надеть?

Наутро на асфальтовой тропе возникает ослепительное желто-брючное чудо на двух каблуках.

Очарование подобного плена оказывается обременительным, но я уже не в силах сбросить его с себя. Кто знает, может быть, я уже не желаю быть спасенным? Разве мои герои не одаряют меня своей щедростью? Они распахнуты и безбрежны. Я уже сам набиваюсь к ним.

— Расскажите что-нибудь.

— О чем вам?

— Все равно. Хоть про брызги по асфальту.

— Подарите на память свой монолог.

— Итак, сегодня мы останавливаемся на одном конкретном вопросе: самый счастливый день. Так сказать, счастье крупным планом.

— Бог мой, а я и не помню. Неужели самый счастливый день уже прошел?

— Обязаны вспомнить.

Кто будет говорить первым? Что сложится из этой мозаики? Они ведь такие чуткие и чувствительные, они такие живые, все из плоти и крови. Их так легко уколоть пером, задеть нечаянным словом, обидеть недостоверным эпитетом. Чтобы этого не случилось, я обязан хранить тайну исповеди, упрятав их подлинные имена в мешок свой памяти.

Кому же дать слово вначале?

Я выбрался из бетонных нагромождений и снова оказался на перепутье. Из мозаики бетонных плит слагается взлетная полоса. А ведь она сама не взлетает.

Так что же было вначале: действие или состояние?

2

— Разрешите присесть с вами рядом? Не удивляйтесь, я Инкогнито, если вам угодно, можете звать меня Верой, я отзовусь. Погода нелетная, дождь зарядил, вылет отложен до 15. 00. Что делать в зале ожидания? Будь моя воля, я назвала бы его залом скуки.

А вот Волгодонск был для меня в самом деле городом ожидания. Чего я ждала? Сама не знаю. Все прошлые надежды кажутся по крайней мере опрометчивыми. Больше я уже ничего не жду, кроме самолета. Я прощаюсь с Волгодонском одна, никто меня не провожает.

Мы приехали сюда два года назад. Грише предложили повышение, сорок рублей прибавили плюс интересное дело, что-то связанное с улучшением технологии, к тому же с автоматизированной системой, сейчас это модно. Я, как верная жена, последовала за мужем, но пребываю на том же уровне, без финансовых прибавок и технологических дотаций. Как была экономистом, так и осталась. И дома при том же звании, правда, несколько изменяется окончание. На работе я старший экономист, дома — старшая экономка. Не я выбирала свой жребий, слепая судьба, обрядившая меня в юбку.

Подумать только, променять Ленинград на Волгодонск. Несколько лет назад был такой случай: кто-то решил обменять отдельную двухкомнатную квартиру в Волгодонске на любую площадь в Ленинграде. Объявление безответно висело восемь месяцев, чудаков не нашлось. А мы ринулись сюда прямо с улицы Пестеля. Не буду утверждать, что я коренная ленинградка, но все же. Первым там появился Григорий в качестве студента, меня он вывез с практики, подобрал, что называется, у расточного станка. Так что мы ленинградцы с двадцатилетним стажем, могли бы перейти в разряд коренных, если бы вдруг не явился миру великий «Атоммаш».

Возможно, на свете есть города лучше Ленинграда — не знаю. Зато точно знаю — мне лучшего города не надо. Ленинград — это даже не город, это состояние. Всего чего хотите. Состояние моей души. Состояние русской истории. Состояние нашего будущего. Мы вот жили на Пестеля, 22, пятый этаж с видом на воду. Как можно жить в этом городе без воды? Гулять всегда ходили на Фонтанку. Однажды идем по набережной. Григорий говорит: «На той неделе улечу на несколько дней в Волгодонск». «Что ты там потерял?» — спросила я беспечно. «Хочу людей посмотреть и себя показать». Я насторожилась: «Кстати, где это? Никогда не слышала о столь шикарном городе — верно, дыра порядочная». — «Между прочим, не исключено, что в эту дыру мы поедем работать». — «Григ, это несерьезно. Никогда не поверю, что ты сможешь расстаться с Ленинградом». — «Издали будем любить его еще крепче. Мне предлагают интересную работу. Я разработаю новую технологию». — «Разве нельзя разрабатывать новую технологию, не покидая Ленинграда?» — я еще пыталась трепыхаться на поплавках беспомощных вопросов: а как же квартира? а как Юрочкина музыкалка? — но это уже было полной капитуляцией. Ведь у нас на первом месте работа — и нет другого слова.

Дома я пыталась отыскать Волгодонск на карте: не обнаруживалось такого города. Но самолеты туда летают, и это мне ответили в справочной Аэрофлота. Странно. Как они туда долетают, если данный город даже не нанесен на карту.

Впрочем, будем объективны, на более крупных картах Волгодонск все же обнаружился, этакий крошечный, даже не имеющий точки кружочек, примостившийся в правом нижнем углу Цимлянского моря. Сколько таких серийных кружочков рассыпано на карте. Почему мне достался именно этот? Неведомый и далекий, занимающий наипоследнее место в ряду условных обозначений?

Но что делать, коли я всего-навсего старшая экономка? Покорно отстояла в очереди за билетом. Григорий должен был нас встречать на месте, а мы с Юрой летели, предварительно отправив малой скоростью всю нашу обстановку, среди которой мы жили. Но ведь не отправишь малой скоростью Фонтанку?

И вот прилетели. Здравствуй, Волгодонск. Тогда этого здания с залом скуки и в помине не было. В чистом поле торчали три вагончика на железных колесах.

В памяти осталась мощная плотина гидростанции с водопадами, перехлестывающимися через щиты, мы как раз ехали в небольшом грузовичке по нижнему бьефу, и казалось, вода клокочет и рушится на нас, а ветер сносил на дорогу брызги и пену. В жизни всегда великое и горькое рядом. На ребрах щитов висели белые тушки перебитых, обезглавленных судаков, засосанных этой неумолимой великой стихией, бедные рыбки, но это я уже про себя подумала.

Мы поселились на втором этаже с видом на строительный забор, за которым вырастал универсам, мне даже нравилось поначалу наблюдать за переменами его силуэта. Увы, стройка оказалась бесконечной, больше я на нее не глазела.

Я впервые попала в строящийся город и не переставала удивляться: чем дальше строят город, тем больше в нем образуется пыли. Отчего так? Потом мне объяснили научно: увеличивается количество сдираемой земной поверхности. А прикрывать содранную землю не дело строителей, для этого существует следующая инстанция, неведомо как называющаяся.

Ленинградскую квартиру нам поставили на броню. Прибыла малой скоростью наша обстановка. Разместили ее. Квартира, в сущности, такая же, тут и там две комнаты. Только вид из окна поменяли.

Вы знаете, тут неплохой климат. У меня прошли головные боли. А база отдыха на берегу Дона — так это просто прелесть. И снабжение хорошее.

Не подумайте, будто я ищу смягчающие обстоятельства. Я знаю, что заранее обречена на роль отрицательной героини, не понимающей устремлений мужа и пытающейся по низменным мотивам сбежать от трудностей.

Я нарушила долг — так по-вашему? В таком случае выслушайте и пострадавшую сторону. Это не система доказательств, вместо системы координатная сетка эмоций, с помощью которой я хотела бы объясниться если не перед историей, то хотя бы перед вами.

Мой дед воевал на гражданской, был ранен, заработал инвалидность и в тридцать втором году умер. Отец родился в год, когда началась первая мировая, и погиб на второй мировой, в сорок третьем году под Ленинградом, я даже не знаю, где его могила, похоронен в братской. Я родилась в тридцать девятом, отца не помню. От войны остались в памяти платформы с танками, которые стояли на нашей станции.

Я не раз слышала, нам говорили сызмалу, что и дед мой, и отец отдали свои жизни за счастье своих детей, то есть за меня. А теперь вдруг выясняется, что и я должна пожертвовать своим будущим во имя какого-то «Атоммаша» и тем самым ради счастья моего сына. А Юре во имя кого придется жертвовать?

Так вот, заявляю официально и категорически: не желаю жертвовать своим будущим. А главное, не вижу в этом смысла. Сейчас мирное время, мы разоружаемся. Кому полезны наши жертвы?

Моя вина лишь в том, что я не родилась крестьянкой. Выросла на перекрестке железных дорог на узловой станции рядом с депо, а мимо проносились поезда, зовя меня в неведомые, абстрактные дали.

Я заядлая урбанистка первого поколения. Мне вонючий гараж под окном милее лесной опушки, воспеваемой поэтами. Все урбанисты сейчас заболели березовой ностальгией, но я этой модной болезнью никогда не страдала.

Куда деваться, коль я уже избалована моим Ленинградом? Что есть вершина человеческой цивилизации? Заводы, домны, шахты? Их все время достраивают, модернизируют, а в конце концов неизбежно снесут, чтобы поставить на их место еще более огромные корпуса. Нет, это не заводы и не шахты. Тогда, может быть, гидростанции, затопившие лучшие земли, отнявшие у рыбы ее вековые пути? Прекрасное не должно причинять вред. А лучшее, что создано на земле цивилизацией, это города. Они стоят веками, перешагивают в другое тысячелетие. Слава богу, Волгодонск не кичится своей уникальностью. Он довольствуется скромным положением серийного города, сошедшего с домостроительного конвейера. И потом — разве это город? Это жалкий эмбрион города, и еще неизвестно, кого примут на свет повивальные бабки, мальчика или девочку?

С утра я влезаю в резиновые сапоги и топаю вдоль забора. Ночью прошел дождь, правда небольшой, грязи всего по щиколотку. Но она такая жирная, въедливая. Долго стою на остановке, ибо автобусы подходят набитые битком, а я не такая резвая, чтобы соперничать с молодыми парнями и девчатами, спешащими, как и я, на смену.

Хорошо, я втиснулась, доехала до своего корпуса, двадцать минут отмываю сапоги. Вечером все повторяется в обратном порядке с добавлением второй серии в виде магазинных очередей. Я стала жаловаться Григорию: грязно, далеко. Хорошо, он пошел к начальству — и скоро мы перебрались в новую квартиру на проспекте Строителей, седьмой этаж, где из окна не видать ничего, кроме горизонта, а лифт работает только по четным дням.

Мне начали сниться ленинградские сны. Я иду по Литейному проспекту под дождем. В правой руке у меня зонтик, в левой сумочка — и больше ничего, как легко шагать. А дождь чисто ленинградский, обложной, знаете, такой бисерный, асфальт матово блестит. Я иду и удивляюсь про себя: зачем это я надела вечерние туфли на высоком каблуке за 45 рублей, ведь я промокну, надо было надеть уличные, на микропорке. Но я почему-то не промокаю, это же сон, подошла к остановке, меня догоняет троллейбус, светлый, красивый, свободный. Дверцы с легким шорохом распахиваются, приглашая меня, но я не спешу садиться, мне так хорошо пройтись под дождем, снова шагаю по блестящему асфальту мимо светлых витрин.

Ах, зачем этот жестокий сон, зачем я жила в Ленинграде? Григорий почувствовал мою антипатию к Волгодонску, пытался меня развлечь, но у нас даже кинотеатра нет, а ехать в старый город — это все равно что совершить путешествие за три моря.

Мы поехали в отпуск к морю. Юру отправили в лагерь. Но ведь жизнь состоит не из отпусков — наоборот, отпуск есть исключение из жизни, а дальше снова трудовые будни, снова резиновые сапоги — и бурые струи воды стекают в раковину.

Григорий увлекся рыбалкой, я ушла в книги, начала организовывать заводскую библиотеку. Разослали письма писателям, многие откликнулись, я пробивала фонды.

К нам все время приезжают представители культуры, мы сейчас в моде. Правда, чаще всего это получается поверхностно, но все же. Однажды я набралась духа и даже выступила на обсуждении, сказав совсем не то, что думала.

«Вы, — говорю, — прибыли к нам на экскурсию в диковинный уголок. А вы поживите здесь, поработайте рядом с нами, порадуйтесь нашими радостями, потоскуйте нашей тоской. Да, да, — говорю, — мы не только реакторы строим, мы тут и тосковать умеем, и по грязи шлепаем. Вы нас без нашей тоски не поймете. Мы тут по культуре тоскуем, но не желаем, чтобы она была привозной. Пусть она будет наша».

Мне хлопали. Потом столичный поэт подошел ко мне и пожал руку. Оказывается, я говорила глубоко и взволнованно. Я даже удостоилась приглашения на банкет, состоявшийся на теплоходе «Севастополь» в честь нашей высококультурной встречи.

Слушайте. Передают объявление. Мой рейс! Снова откладывают на два часа, до 17. 00. Неужто я никогда не улечу отсюда? Ведь я давно загадала, едва ли не с самого начала. Какой день в Волгодонске был для вас лучшим? Ответ: день отъезда.

И вот он пришел наконец. И я уже наверняка знаю, нет, это не лучший мой день в Волгодонске. Мне грустно. Я взлохмачена чувствами. Не было здесь у меня лучшего дня. А ведь мне еще нет сорока, я еще ничего и могу производить впечатление даже на столичных поэтов. Я пропадаю в этой дыре. Как мне жить дальше? Ожиданием следующего культурного диспута, который состоится через полгода?

Так развеялось мое книголюбство. У мужчин рыбалка, охота, а мне что? Пойти на курсы кройки и шитья?

Я вам говорила, мы были на море. Приехали домой, Надя, моя подруга, пристает ко мне:

«Посмотри, Вера, как все переменилось кругом, правда? Четвертый корпус уже облицевали до половины».

Я смотрю кругом — и не вижу никаких перемен. Те же тучи пыли, рычащие самосвалы, та же грязь, толчея на остановках.

Может быть, Наде проще? Она восторженная, но не дура, ибо научилась довольствоваться малым. А я все жажду.

Под Новый год состоялось объяснение с Григорием. Я заявила, что уеду. Конечно, до конца учебного года я дотерплю, потому что Юра уедет со мной, это решено, он уже вторую зиму не ходит в музыкалку, а ведь у мальчика способности, это преступно, если он вместо серьезной музыки растратит их на магнитофон.

Я чувствовала, Григорий отдаляется от меня, но не могла понять причины. Он твердил: у него интересная самостоятельная работа, о которой он мечтал всю жизнь. Они уже много сделали, и он останется здесь до конца, пока новая технология не будет отлажена.

«Мы рождаем новую структуру, и она рождается в муках. Мы не нуждаемся в обезболивании».

«Я утверждаю: служба должна служить прогрессу, но не наоборот».

«Мы создаем принцип в реальном масштабе времени. Реактор — наша первая проблема, но отнюдь не последняя».

«Пусть будут высокие температуры, мы выдержим. Но выдержит ли металл? При той структуре, которую вы предлагаете, я в этом не уверен».

«Стружка! Сколько стружки вы настрогали, подумать и то страшно. А ведь это только на бумаге. Что будет в натуре?»

Ну скажите на милость, кого могут волновать подобные проблемы? Я уверена, это не для белых людей. А они спорят об этом неделями, месяцами. Григорий горит, готов пожертвовать семьей во имя высоких температур. Цель у него такая — разработать технологию цели. Современная алхимия.

Конечно, я совершила ошибку, пойдя на экономический факультет, в результате полная трудовая апатия. Следовало посвятить себя филологии.

Нет, Григорий не приедет провожать меня. У него как раз сегодня очередное сверхважное совещание, и вообще… Мы же культурные люди, порешили мирно, без надрывов и взаимных упреков. Через месяц кончается срок брони на квартиру, надо лететь. А вещи обратно — той же малой скоростью. У нас на Пестеля остался старый диван, пока проживу.

Скорей бы под дождь, пройтись по мокрому асфальту.

3

Покажите, покажите, что вы здесь изобразили. Первый этап — изучение натуры — кончился вполне благополучно, все остались целы, никто не убежал. Второй этап: осмысление. И причем не только зрительное. Вы обязаны представить в мое распоряжение художественный прием, чтобы я на него опирался.

Так что же вы предлагаете? Понимаю, понимаю: первый вариант, так сказать, предварительная прикидка великой мысли.

— Наслаиваются этажи. Движение совершается снизу вверх, символизируя тему роста. Это дом на проспекте Строителей.

Аппарат панорамирует вправо, горизонтально скользя вдоль окон и лоджий, которые кажутся обжитыми и приветливыми.

Панорама доходит до угла дома, за срезом фасада раскрывается широкий вид на Новый город с его всегдашним оживлением и четким ритмом.

Закадровый голос:

— Сколько лет этому городу? В самом деле интересно: давно ли он стоит на этой древней донской земле?

Быстрый наезд на фасад двухэтажного здания с веселым подъездом. Читаем наверху надпись «Электрончик». Это детский сад, — по дорожке топает ножками Вова Груздев, ради оживления можно дать ему в руки воздушный шар на ниточке.

Закадровый голос:

— Они ровесники. Вове Груздеву и Новому городу нет еще пяти лет. Новый человечек учится ходить по земле, город Волгодонск учится жить и трудиться.

Камера переносит нас в учебную аудиторию городского техникума. Сосредоточенные лица парней и девушек, конспектирующих лекцию.

Широким людским потоком рабочие идут к заводской проходной, сначала как бы в тумане, затем с наводкой на резкость.

Закадровый голос:

— Волгодонск учится, Волгодонск живет, Волгодонск трудится. Это город молодых. Средний возраст жителя здесь двадцать четыре года. Им принадлежит этот город и его будущее.

Для первого варианта не плохо. Не знаю, что скажет худсовет, а я готов это снимать. Я это вижу. А главное, чувствую прием: кадр раскручивается метафорически. Вовик и город — это проходит, я вам гарантирую.

Я понимаю, к металлу мы подойдем потом. Металл от нас никуда не денется. Начало должно быть человеческим, мало того — человечным. Это говорю вам я, Игорь Соколовский.

Перелистываем несколько страниц, пробуем наугад. У вас первый вариант, у меня первые впечатления от первого варианта. Что скажут на худсовете? Основополагающий вопрос. Все мы ходим под худсоветом.

Общий план и проезд по второму пролету, где расположены сварочные линии, — чур, загрохотало железо, отскочим чуть назад, ближе к исходным позициям.

Закадровый голос:

— «Атоммаш» столь огромен, что с земли его не охватить одним взглядом. И нам потребовалось подняться в воздух…

Стоп! Кадр отменяется. Лучше всего на свете быть закадровым голосом, который ни за что не отвечает. А вы подумали, где я возьму вертолет? Кто мне его даст, да еще на целый съемочный день, чтобы я дополнительно успел слетать на рыбалку? Во всем мире разразился чудовищный энергетический кризис, а вы записываете мне в сценарий вертолет. Как и чем мы будем его заправлять? С помощью пол-литра? И вообще, я уже вышел из этого возраста, мне трудно летать на вертолете, болтанка страшная, а если я вместо себя отправлю в воздух Колю, то нам пленки не хватит.

Мой вам решительный совет: прежде чем писать про общие и средние планы, познакомьтесь со сметой. Мне ее опять срезали. Они хотят железо, как можно больше железа, но при этом чтобы оно ничего не стоило. Мне нужен порыв, вдохновение — но в пределах сметы. Я должен снять красиво и дешево, в этом великая цель нашего искусства.

Открою вам небольшой производственный секрет: самые дешевые планы крупные. Станок — крупным планом, руки рабочего — крупным планом, обечайка — крупным планом. Дайте мне как можно больше крупных планов, кидайте мне их пачками — и я вам конфетку сделаю.

Предупреждаю, натура здесь невыгодная. Ну что за радость: колоссальные станки, рентгеновские камеры, гигантские краны. Обечайка крутится на станке. С начала недели мимо нее хожу, а эта дылда все крутится, не переставая, сплошная стружка.

Где динамика, я вас спрашиваю? У них цикл изготовления реактора три года — как я покажу на экране? Закадровым голосом? Так ведь изображение обязано соответствовать голосу, иначе будет смех, много смеха.

Хорошо снимать нефтепроводы, рудные карьеры, гидростанции — вот это натура! Сама в руки идет. Кто мне тут подобную натуру поднесет на блюдечке с голубой каемочкой?

Придется пробивать вертолет. Так сказал Соколовский.

4

— Ловись рыбка, большая и малая. Судак заморский, лещ валютный, карп карпович родимый. Как это получается в природе, ума не приложу. Закидываешь ничто, вытаскиваешь нечто. А ведь бывает и человек на пустую приманку попадается, сам, случалось, на крючке висел.

Но с рыбой играю по-честному, на червяка не скуплюсь. Рыба любит терпеливых, я вам сообщу: к терпеливому она сама идет. В том и секрет: кто кого перетерпит.

А я смотрю: кто это по берегу шастает? Знакомая личность, я вас сразу узнал, вы в День машиностроителя во Дворце культуры выступали. Вот видите, у меня глаз безошибочный. А теперь у нас, как говорится, научно организованная уха.

Нет, вы меня не знаете, я человек будничный, хоть и имею свое разумение о нашей процветающей действительности. Я вам открою: у рыбы свои секреты, у человека — свои, с рыбой не соприкасающиеся.

Но я своих секретов в уме не держу. Где я состою, интересуетесь? Вы с Варварой Семеновной встречались? Конечное дело, та самая Варвара Семеновна, она у нас на всех одна. Она же вас сопровождает, вашу программу утверждает и вообще — бдит. Выражаясь современным языком, она вас курирует.

Варвара Семеновна большой человек в нашем городе. Именно она и ведет нас к процветанию.

Увы, я ей не брат и не сват. Я состою в должности мужа, лучше или хуже, думайте сами. Вообще-то я сам Иван Петрович, но все меня так и зовут — муж Варвары Семеновны. Я откликаюсь.

Только на данный момент сам запутался: чей я муж? кто моя жена? где она? И рыба на этот счет молчит.

Разрешите доложить — гиблое дело быть мужем руководящей женщины. С утра до ночи она горит на работе. Четыре года, как ее выдвинули, и все это время я ее практически не вижу. Разве что во время праздничной демонстрации пройду мимо нее в колонне трудящихся, и она мне с трибуны ручкой помашет. Тогда и на улице и в душе праздник. А ведь была такая же, как все, голенастая девчонка с веснушками; как все, по родной станице бегала. И на тебе — вознеслась на трибуну.

А между праздниками терплю. Кто кого перетерпит. Я ведь тоже служу, но у меня служба нормальная, в городском банке, с девяти до шести. Работа рядом, десять минут седьмого я уже дома, положил портфель, выхожу из подъезда с авоськой, за моей спиной голоса: «Муж Варвары Семеновны в универсам пошел».

В универсаме в это время как в театре. Разглядываем, что перед нами выставлено, друг дружку приветствуем, свои же кругом.

Смотри-ка, опять клюнула. Лещина попался, это же надо, экземпляр. Тоже, наверное, у них верховодил, а теперь у меня на крючке.

Ничего не попишешь — круговорот судьбы. Только что был в реке, свободный и ловкий, — и на тебе!

Так и моя свобода. Работа — дом — универсам — дом — телевизор — газета — диван — работа. А где Варвара Семеновна — ведать не ведаю. Разве по городскому радио услышу, что она делает, чем в данный момент руководит.

Так вот и был свободным, плавал в реке жизни. Но вышел я в шесть тридцать из универсама и встретил Полину Васильевну, нашу Полю, у нее в руках как раз колбаска в бумажку завернута. А Поля вроде меня бедолага, полный товарищ по несчастью, жена Сергея Сергеевича, нашего старого приятеля, который взлетел на высокую должность и с той поры пропал с горизонта.

«Здравствуй, Поля, говорю. Как живешь? Сильно ли терпишь?»

«Ах, Иван, — это она отвечает. — Я уже на исходе».

«Где твой-то?»

«Поехал к твоей. Она его телефонограммой вызвала. Накачку ему дает».

«Ах, Полина, — говорю. — Что же это за жизнь у нас с тобой? Нечеловеческая это жизнь. По такому случаю предлагаю обменять бутылку кефира на что-нибудь более приличное и отправиться ко мне в гости».

«Я согласная, Ваня, — отвечает, — но только прошу ко мне, тут ближе, и я плитку не выключала, у меня как раз солянка дозревает».

«И я согласен, — говорю. — О чем же мы раньше думали, Поля? У нас обе квартиры свободные».

Взял я две бутылки нашего родного «Цимлянского», пришли к ней, накрыли белую скатерть в столовой, я сто лет такой благодати не видел.

Человеком в доме запахло.

«За что же мы с тобой выпьем? — спрашиваю. — Да вот за наших. Я за твоего выпью, ты за мою. Трудная у них жизнь. Горят на работе».

Чокнулись, выпили. Никуда не торопимся. Закусываем.

«Я, — говорит, — своего пять лет не вижу».

«А я свою четыре года. Как избрали ее в обед, а утром подали машину к подъезду — и баста, не вижу».

«А меня ты видишь, Ваня?» — и так она ласково спросила, что у меня мурашки в определенных местах зашевелились. Я ж еще мужик в соку, а четыре года женской ласки не слышал, разве что в телевизоре.

«Вижу тебя, Поля, очень даже распрекрасно вижу, как только раньше не замечал. Ты такая ладная, гладкая, мне на тебя буквально сладко смотреть».

«А теперь еще раз посмотри на меня внимательнее, Ваня, где я?»

«Ты передо мной, Поля. Совсем рядом. И не исчезаешь. Готов на тебя без конца смотреть».

«И я на тебя, Ваня. Ты вон какой ладный, весь в соку. Ты когда с работы приходишь?»

«Десять минут седьмого», — отвечаю.

«А я в половине шестого. Значит, как раз успею в универсам сбегать и тебя в окне встретить. И снова будем друг друга видеть».

«Правильно, — отвечаю. — Давай хоть мы с тобой будем друг друга видеть. Это же невозможно, чтобы все люди на земле вдруг пропали на работе и перестали видеть друг друга. Что же это за жизнь — все работают и никто никого не видит. Это не наш с тобой путь, Поля».

«Как хорошо ты говоришь. В таком случае, возьми тапочки, Ваня, я тебе телевизор сейчас включу. Я люблю, когда мужчина у телевизора сидит, это значит — в доме мир».

И остался у Поли. А моя Варвара всю ночь Сергея у себя продержала, стружку с него снимала. Люди потом рассказывали, выговор она ему влепила за недовыполнение.

Моя Варвара даже не заметила, что я от нее перешел в другое место. Сергей, правда, раза два приезжал к нам среди ночи, но сразу заваливался отсыпаться в своей комнате. Мы его не тревожили, пусть отдохнет. Он заслужил, ему в пять утра снова уезжать по объектам, ведь он строит — и все для других.

Зато Поля моя буквально расцвела, да не только дома, но и на работе. Чем прекрасно наше счастье? Исключительно тем, что оно не вечно.

Прихожу я, значит, домой как обычно, десять минут седьмого. А Поля меня в окне не встречает. Что за оказия?

На столе записка: «Щи в холодильнике, разогрей. Меня срочно вызвали на совещание, когда приду, неизвестно, целую, твоя Поля».

Присел я в кресло и задумался от тоски. Что же это получается? Одной жены не видел четыре года. Другую нашел, не выпадающую из поля зрения. Теперь и ее не видать. Ушла на выдвижение. Так не все ли равно, кого мне не видеть? Махнул рукой на щи, у меня свои в холодильнике стоят.

Только Варвара меня опередила. Утром приходит на работу телефонограмма: явиться к ней в 11.00. Что такое? Неужто она меня разоблачила? Я заробел, еду на троллейбусе, поднимаюсь в ее кабинет.

Варвара Семеновна самолично меня встречает. Приглашает к столу.

«Где это вы пропадаете, Иван Петрович? Большим начальником стали. Третий день вас по всему городу разыскиваю, уже хотела в милицию подавать».

«Варвара Семеновна, больше не буду, — говорю, а сам потом покрылся. Все время дома пребываю — и в ожидании».

«А ведь у меня к вам дело. И срочное. Есть такое мнение, Иван Петрович, — это она мне говорит, — выдвинуть вас на руководящий финансовый участок, который оказался в тяжелом положении, и мы на вас рассчитываем».

«Варвара Семеновна, — говорю, — Варварушка моя, да у меня же опыта ни на грош, никогда не руководил. Не потяну я».

«Иван Петрович, надо. К тому же вопрос решен. Нам нужна там твердая рука. Если что, мы поможем, подскажем».

Вышел я из кабинета на ватных ногах. Лучше бы она меня принародно разоблачила.

Но приказ! Стал я начальником. Сутками пропадаю на вверенном участке. И что бы вы думали — вывел из прорыва.

Свою выгоду получил. Как-то сижу в зале на очередном совещании, смотрю, а рядышком со мной, под боком прямо, Полина устроилась. На два ряда впереди Сергей сидит. А Варвара свет Семеновна перед всеми нами на сцене за столом президиума красуется: и какая статная стала, прическа высокая, очи умные — сплошное загляденье.

Со временем мы освоились, стали рядом садиться, то сессия, то семинар, то банкет, то выездная рыбалка — а мы вместе. Пусть мы дома друг друга не видим, зато на работе реванш берем, гляди, любуйся, сколько твоей душеньке угодно.

Ага, сейчас клюнет. А ну, еще, вот она. Это, доложу вам, сазан. От него особый аромат в ухе совершается. Ну слава богу, за уху я теперь спокоен, ведь у меня высший приказ был — обеспечить.

Пойдемте к костру, что ли. Познакомлю вас со своими. Вот они, все при деле: Сергей главный истопник, а Варя с Полей старшие кухарки, сегодня как раз по графику выездная уха. Вон как шуруют — мелькают перед глазами.

Знаете что, скажу вам по секрету: я на них уже нагляделся. Как было хорошо: от девяти до шести…

5

— Разрешите представиться: Григорий Сергеевич, мне поручено сопровождать вас по заводу. С чего начнем наши показы? Что вас интересует больше: технология или оборудование? О-о, тут колоссальная разница. Наша технология вот она, в этих белых металлических шкафах, тут все вычислено до микрона, грамма, градуса, до тончайшего завитка. Тут наш поиск, наши бессонные идеи, выверенные на самых чутких приборах. А там, в пролетах и цехах, всего-навсего оборудование, потребное для исполнения замысла. Итак, в нашем распоряжении всего одна альтернатива: а) предварительные пояснения, б) знакомство с натурой. Или наоборот: а) знакомство с натурой, б) попутный пояснительный текст.

Прекрасно, так я и думал, вы избираете второй вариант, прошедший под рубрикой «наоборот». Мы, технологи, в любом случае остаемся за кулисами, всем подавай готовый результат. Вы знаете, я не ропщу, я смирился. К тому же готовый результат всегда выразительнее замысла.

Следуйте за мной, машина на улице. Сейчас мы едем в первый корпус. Он заглавный по порядку и определяющий по значению. Здесь, собственно, и будут производиться энергетические реакторы.

Смотрите вправо, он стелется перед нами. Поэты называют его не иначе как «голубое чудо». Я технократ, для меня это просто производственные площади для осуществления технологических идей. Приходилось видеть корпуса и побольше. Но и наш не из малых, длина семьсот метров, ширина четыреста. Значит, мы накрыли единой крышей двадцать восемь гектаров земной поверхности.

Вы записываете нашу беседу на пленку? У меня возражений нет, но это вовсе не обязательно, я потом дам вам справку по любому процессу: размеры, вес, количество и все прочие параметры.

Мы поворачиваем. Прямо по курсу появился памятник нашему основателю, Игорю Васильевичу Курчатову, создателю первого атомного реактора, который, как вы знаете, начал работать в 1954 году, открыв тем самым эру атомной энергетики.

Следуем дальше, мимо вертушки, это наша проходная. Товарищ со мной пропустите.

Спускаемся в тоннель. Вам не низковато? Тоннель идет поперек первого корпуса. Эстетично? Вы так находите? Я считаю: прежде всего это целесообразно. Тоннель автономен: от погоды, атмосферных условий, производственного шума, транспорта и тому подобное.

Вы что-то сказали? Какова пропускная способность тоннеля? К сожалению, еще не подсчитали, но я полагаю, что не меньше чем пропускная способность подземного перехода в Москве или Ленинграде. Под Невским проспектом прекрасные переходы.

Откуда я знаю? Так мы же из Ленинграда приехали: я, жена, сын. Где жили? На улице Пестеля. Вы там бывали?..

Где работает моя жена? Она экономист. По-моему, вполне довольна своей работой.

«Откуда он знает про улицу Пестеля? Ведь Вера улетела, рассказать некому. Вера уехала. Вера уехала. Теперь задача — вернуть Веру. Как же так: Вера была тут и Вера улетела? Как же так: я без Веры? Минутная пауза останется невысказанной. Пусть Вера тревожит мои мысли, но не моих попутчиков, которых я сопровождаю по приказу свыше».

Вы что-то сказали? Простите, я задумался на темы дня. Совершенно верно, поднимаемся по лестнице и попадаем в царство технологии: пролеты, краны, стальные сплетения.

Внимание! Перед нами обечайка, наша жизнь, наша гордость, наша надежда. Слово это старое, я пытался докопаться, что оно означает, откуда происходит, но у нас на «Атоммаше» никто этого не знает. Пришлось перейти на семейные связи, попросил жену — и вот что она выяснила. Происхождение слова до сих пор остается неизвестным. Д. Н. Ушаков в своем словаре дает версию областного происхождения. В. И. Даль считает, что «обечайка» — слово восточное, а этимологический словарь русского языка А. Преображенского анализирует оба эти предположения, не отдавая предпочтения ни одному из них. «Обечайка» сводится к глаголу «вести», «веду обод» и прочее. Это необъяснимо в звуковом отношении, утверждает Преображенский. Тогда была бы «обичайка» или «обвичайка». Но это тоже сомнительно; во-первых, «вица» это гибкий прут, а не луб; во-вторых, это противоречит диалектному «обечка», как говорят на Севере. По Далю, «обечайка» получилась из цепочки слов: «ячейка», «ячея», «глазок невода». А может, это заимствование? — спрашивает Преображенский.

Одно несомненно: «обечайка» старое слово и означало оно лубочный обод на сите, решетке, коробе. Оттуда и перешло на металл. Наша обечайка — это огромное кованое кольцо высотой до трех метров и весом до трехсот тонн. Обечайка — основная часть реактора, из них он и сваривается. Можно сказать, обечайка — ведущий смысл нашего производства. И наша цель.

Вот они! Всюду! Кругом нас! Обечайка плывет на кране. Обечайка крутится на расточном станке. Обечайка завалена набок и сваривается со своей сестрой на специальном аппарате, доставленном из Италии. Обечайка здесь, обечайка там. Когда первый корпус начнет действовать на полную мощность, в работе будет одновременно более сотни обечаек.

Посмотрели мы проект и ахнули: технологический маршрут обечайки по корпусу составляет двадцать семь километров. Главный инженер завода Елецкий задался целью: а нельзя ли сократить эти дорогостоящие переноски и перевозки? И что же? Переставили оборудование — путь обечайки стал около двенадцати километров, это огромный выигрыш.

Вас интересует, когда я впервые попал на завод? Про «Атоммаш» я прочитал в газете и заинтересовался, хотя скорее платонически. А потом в Ленинград приехал мой товарищ из Харькова. Он и соблазнил меня «Атоммашем». Вера, это моя жена, сначала ни в какую. Решаю лететь в разведку. Попал прямо к Елецкому, он самолично потащил меня по корпусам.

Ничего подобного тогда не было, никакой технологической мощи. Мы шагали меж колонн по распоротой земле, и Елецкий рисовал передо мной захватывающие технологические дали. «Здесь встанут термические печи, вы знаете, какой они глубины? Двенадцать метров. Это же вещь! А тут, на сто шестой оси поднимется пресс, какого в мире нет: на пятнадцать тысяч тонн. Мы сможем создавать металл самой высшей структурой, — говорил Елецкий. — Мы обрабатываем металл на уровне атома».

А на месте будущего пресса зияла рваная дыра, на дне которой копошились машины. Строители забирались в земные глубины. По-моему, первый корпус производил тогда более сильное впечатление. Сейчас все упорядочено, все по ранжиру. А тогда все клокотало и сопрягалось. Я сразу понял про Станислава Александровича Елецкого: это энтузиаст. Мне захотелось работать под его началом.

«Ваше мнение?» — спросил он меня. Как сейчас помню, мы стояли тогда на сто шестой оси. «Согласен на восемьдесят процентов. Остальное зависит не от меня». — «Понимаю, двадцать процентов приходится на половину, у нас же равноправие».

Вера, разумеется, сначала в штыки, но я, что называется, развернул перед ней красочные перспективы — согласилась.

Странный вопрос — где сейчас моя жена? Я полагаю, на работе, где же ей быть, она находится в другом корпусе, если вы желаете, можем к ней позвонить, справиться о самочувствии.

А вот и сто шестая ось. Японский пресс во всем своем великолепии. Высота — десятиэтажный дом.

Хотите с кем-либо поговорить? Извольте, вот как раз стоит Михаил Федорович Грибцов, мастер-бригадир монтажного управления, они здесь, что называется, от первой гайки? Вот она, кстати, прямо по курсу. Не верите, что это гайка? Осмотрите внимательно: внутри резьба, снаружи шестиугольник. Типичная гайка. А то, что в ней двенадцать тонн веса, так это всего-навсего дополнительная деталь, придающая некоторую пикантность. Это гаечка как раз от японского пресса.

Михаил Федорович, можно вас на минутку? Вот товарищ из Москвы хочет познакомиться с вами.

Не стану вам мешать. В сторонку отойду.

«Почему он про Веру спросил? Что-то знает или просто так? Откуда он может знать? Случайные вопросы. Впрочем, я дал ему понять, что не намерен развивать эту тему.

Да, Вера уехала, но это наше личное дело, я не нуждаюсь в советчиках, тем более в летописцах. Всю неделю я был занят, мы даже не успели поговорить толком перед отъездом. Она улетела, я даже не проводил.

Однако не надо кривить душой перед самим собой. Пусть так и будет, я сам хотел того. Пусть она побудет одна, чтобы самой решить, где ей лучше. Пыль, грязь, дождик — все это дамские разговоры. А истинная причина в том, что между нами наступило отчуждение.

Когда это началось? Первый разговор состоялся сразу после Нового года, а сколько размолвок было до того… Возьмем те случаи, когда виноват был только я. Юра получил двойку по литературе, и вечером я решил защитить мужчину: мой сын будет технократом, он вполне обойдется телевизором, литература ему ни к чему. И вообще не стоит время терять на эти слюни. Вера смертельно обиделась, все воскресенье не разговаривала с нами. Потом она попросила меня после работы съездить в химчистку, это в Старом городе, и надо ехать на троллейбусе. Я ответил, что это слишком далеко, а я взял с собой работу, я занимаюсь сейчас обечайками, а в химчистках ничего не смыслю. Ответ показался мне бравым, и в голосе моем, видимо, звучала особенная лихость, я бы с удовольствием повторил.

Тогда Вера не обиделась, она заплакала. А я хлопнул дверью и ушел на улицу. Слава богу, Юры не было дома, я опозорил себя в отсутствие главного свидетеля.

Каким же ничтожеством я был. И даже не просил потом прощения, считая, что и так все сгладится. А почему, собственно, я должен просить прощения? Они забывают вовремя строить кинотеатры и прачечные, а мы потом с самым серьезным видом обсуждаем статистику разводов, сетуем об оскудении нравственности. Если бы химчистка была за углом, разве я не сходил бы?

Жалкая цепочка причин и следствий. Вера уехала, а виноват в этом управляющий трестом, не построивший вовремя баню. Зато я снова выгородил себя: отважный рыцарь.

Поехали на рыбалку большой компанией. Улов удался, и я получил назначение на главного уховара. Мне помогали два ухаря, Петр и Василий. Женщины чистили добычу, подтаскивали воду.

Юра пропадал на берегу. Явился переполненный информацией.

— Папа, ты знаешь, в чем состояла истинная трагедия Ивана Сусанина? Что же ты молчишь?

— Пока не знаю. Дай мне соль.

— Истинная трагедия Ивана Сусанина в том, что он действительно заблудился.

— Да-да, сынок, это уже было. Где же соль? Не вижу соли. Товарищи, у нас нет соли, это же трагедия. Ох, вот она, ну, слава богу. Подбросим дровишек.

А Юра переключился на Василия, к нему прилип.

— Дядя Вася, в чем истинная трагедия Ивана Сусанина, вы знаете?

Я в запале колдую над котлом.

— Не чувствую перца, пожалуй, подбавим. Юра, не тереби дядю Васю, сходи лучше за дровами, у нас кончаются, да смотри не заблудись.

Вера вмешалась, подойдя к нам:

— Юра, оставь дядей, они оглушены ухой. Пойдем, я выслушаю твою историю.

Бедный мальчик, ему так хотелось покрасоваться перед нами, но взрослым нет никакого дела до старых легенд, трансформированных в современные анекдоты. Никогда не забуду горького лица, с каким он отошел от костра.

Во всем виновата наша суетность, которую мы обрядили в тогу динамизма. Мы оглушаем себя действием, но куда мы идем? Ведь еще Паскаль двести лет назад говорил: „Разуму легче идти вперед, чем углубляться в себя“.

Остановка случилась вынужденная, но мне не хочется стоять на месте, мне лень стоять, я слишком динамичен для этого, я рвусь вперед. Дилемма такова: а) беру административный отпуск и лечу в Ленинград, чтобы повлиять на Веру: „Прости меня, дурака старого“… б) позвонить Зое и договориться с ней на вечер.

Увы, тут нет альтернативы. В чем истинная трагедия Григория Пушкарева? В том, что он всегда избирал самые резиновые варианты».

— Ну как, вы уже наговорились с бригадиром монтажников? Сейчас попробую показать вам нечто интересное. Пройдемте к тому зеленому вагончику, здесь сидит шеф-монтажник господин Судзуки, я вас познакомлю, у мистера Судзуки припрятана тут одна занятная штучка — действующая модель пресса.

Неудача. Дверь на замке. Судзуки-сан отбыл в кафе «Наташа» на обеденный перерыв, который полагается ему по контракту.

В таком случае: вперед! Шагаем вослед за современной технологией. Перед нами расточной станок, прибывший с Апеннинского полуострова. Высота двенадцать с половиной метров, диаметр вращающегося круга — восемь метров. Недаром итальянцы прозвали эту махину: «Русский бык». Обечайка любого размера и профиля разместится тут как на ладони, да еще останется резерв для грядущих реакторов повышенной мощности.

— Разве вам мало этих тонн и этих метров? — спросил автор, нарушая границы жанра и тем самым оказываясь неким бесцеремонным образом непосредственно на месте действия под сводами первого корпуса.

— К чему вы призываете нас? — забеспокоился Григорий Пушкарев. Топтаться на месте? Помните, еще у Паскаля было сказано…

— Позвольте, Григорий Сергеевич. Вы же прекрасно помните, Паскаля я вам сам приписал, так что не козыряйте им. Ваше дело стремиться вперед.

— А ваше, товарищ автор? — ревниво спросил он. — Вы призываете нас углубляться и углубляетесь сами — но куда? но в кого? Вы хотите углубиться — но не в себя, а в меня. Для вас это не углубление, а движение вперед, против которого вы протестуете. Вы хотите стать глубоким — но за счет своих героев, так я вас понял?

Незапланированная перепалка автора и героя была сродни обеденному перерыву, записанному в редакторском контракте. Впрочем, мы уже насытились взаимными обвинениями и вступали в стадию поисков общего языка.

— Вы технократ, Григорий Сергеевич. Мне трудно углубиться в вас. Вы прошли хорошую закалку, термообработку. Вы стали как броня и способны говорить вслух лишь о прессах, станках и прочем железном скрежетании. А где при этом ваше сердце? Если я спрошу напрямик о ваших семейных неурядицах, вы же мне не расскажете?

— Конечно, не расскажу. Я не обязан. Вам палец в рот не клади, вы тут же откусите его, мало того, размножите мой откусанный палец тиражом два миллиона экземпляров.

— Профессиональная тайна ваших воспоминаний гарантируется. А если я все же напишу, то заменю ваше имя, чтобы снять все ваши нарекания на сто страниц вперед.

— Все равно. Наш читатель дошлый, он узнает по деталям.

— Они-то мне и требуются.

— Для вас это художественные детали, а для меня надрез по живому сердцу, сквозная рана. Впрочем, я понимаю, это и есть ваша технология. Предпочитаю иметь дело с металлом…

— Чтобы не углубляться в себя?

— Кажется, мы начинаем по второму кругу. В таком случае вперед! Сейчас я посмотрю вашу программу на сегодня, утвержденную Варварой Семеновной. Вот она. Через сорок минут у вас назначена встреча с нашим замечательным строителем Николаем Ивановичем Рулевским. Он настолько прекрасен и чист, что выступает под собственным именем. А мы тем временем продолжим наш осмотр.

И мы бодро зашагали вперед, углубляясь в технологические пущи.

6

— Поехали, Иван. Мчи сначала на бетонку — и сразу в горком. Через двадцать две минуты совещание. А я пока помолчу, сосредоточусь. Если бетонку к празднику не дадим, нам счастья не видать.

Опять в этом году отпуск пропустил. Прошлым летом уехал в Крым почти тайно, даже название санатория не оставил. На одиннадцатый день дежурная приносит телеграмму. Ну, думаю, устроили всесоюзный розыск, а после узнал: меня в постройкоме выдали — ведь я у них путевку брал — и корешок от нее остался. Всюду мы пускаем если не корни, так корешки…

В телеграмме, известное дело, полный панический набор: «График сорван, необходимо ваше присутствие…»

Рядом с почетными грамотами можно вывешивать неиспользованные путевки на бездельную жизнь.

А ведь есть время и в этом году. Сдам бетонку и напишу заявление: прошу предоставить за неиспользованное время… И пущусь в погоню за прошлогодним снегом.

Я знаю, куда мне ехать. Не теплые края меня зовут, а дальние и давние. Увы, сейчас меня призывает горком. Осталось двадцать минут. Надо сосредоточиться, ведь в горкоме — как на духу, могут задать вопрос на любую тему. Поэтому туда являешься чистенький, как из баньки, при себе только тонны, кубометры, гектары и центнеры — ничего отвлекающего.

«Итак, товарищ Рулевский, чем вы нас порадуете к праздникам?»

Вечный вопрос, ответ на который всегда подвешен под потолком.

Поэтому отвечаю бодро:

«Бетонку я сдам. Как раз к празднику. Даже на сорок восемь часов раньше». Однако негоже открывать свои резервы даже в горкоме.

А дальше что? Форсировать газопровод? Ах да, я же в отпуск собрался. Хотя бы на пять дней. И не в Крым. Сяду в другой самолет. Первая остановка в Ташкенте, но я там не задержусь, сразу — в местный самолет. Еще полтора часа лета — и я в Чимкенте, ловлю попутную машину — и дальше. Уже показались горы, иду параллельным курсом. Люди должны чаще видеть горы, тогда они становятся сильнее. А если горы далеко от тебя, надо всегда помнить о них. И вот я вернулся к моим вершинам, с которых пустился в большую жизнь.

Впрочем, еще не вернулся. Еще мечтаю о том, чтоб вернуться, а сам еду на бетонку, которую надо сдать к праздникам и даже чуть быстрее, ибо бетонка нужна нам для скорости.

О возвращении в родную школу остается лишь мечтать. Машина выехала в поселок. Наверное, теперь ходят рейсовые автобусы, тогда их не было. Я выхожу на остановке и прямо через сад спешу к школе, скорей, скорей.

Тихо подойду, ни у кого ничего не стану спрашивать, помню все до последней щербинки в дощатом полу, давно бы следовало перестелить, да руки никак не доходят. В коридоре может показаться директор Дмитрий Павлович, я прошмыгну мимо, будто не узнал его.

Скорей в класс. Третья дверь налево. Хорошо, что я попал во время урока. Войду в класс и тихо сяду на заднюю парту. Надежда Ивановна ведет урок географии. Она увидит, что в класс вошел посторонний, но меня не узнает.

«Коля, сынок, что же из тебя получится?» — причитала она над моим бывшим чубом, а я топтался перед ней, мечтая скорей удрать во двор, чтобы продолжить там наши игры.

«Товарищ, вы откуда?» Нет, конечно, она меня не узнала.

А я и ей ничего не отвечу, только сделаю знак, что все хорошо и правильно, я, мол, буду сидеть тихо и слушать ее рассказ про Южную Америку, это очень далеко от Вановской средней школы — и от меня тоже.

Так приятно сидеть и слушать ее родной певучий говорок. Наконец-то можно отвлечься и сосредоточиться на самом главном: зачем я есть на белом свете?

За окном школы, за листвой сада угадываются белоснежные вершины. Зачем живут горы? Для других гор? А для чего я?

«Товарищ, я снова к вам обращаюсь, откуда вы?»

Ах, Надежда Ивановна, разрешите пока не отвечать, мне так важно сосредоточиться, ведь я приехал за тысячи километров, до конца урока еще пять минут, я успею сосредоточиться и все пойму, вот сейчас, сейчас, через минуту. А после мы поговорим, я попробую ответить на ваш вопрос.

Учитель вправе спрашивать и ждать правильного ответа. За ложный ответ выставляется двойка, и я мечтал попасть в родную школу вовсе не для того, чтобы лгать самому себе. На этот раз правильный ответ нужен не моему учителю, но мне самому. И я готов еще раз преодолеть тысячи километров пространства ради такого ответа, столь необходимого мне теперь, на сорок третьем году жизни.

Звонок! Опять не успел. Хорошо, попробую сосредоточиться на следующем уроке.

«Здравствуйте, Надежда Ивановна. Вы еще спрашивали о том, что из меня получится? Помните?»

«Кто же ты? Никак не узнаю. Стара стала, на пенсии уже».

«Рулевский я. Коля Рулевский из детдома. Ни отца, ни матери не имею, только вас одну. Вы же меня сынком называли, помните?»

«Так это ты, сынок? Хулиганил ты, помню. Учился так себе, тоже помню. От хулиганства учился неважно, это точно. Ты же способный. А теперь в окно смотрю и думаю: кто это подкатил к нам на белой „Волге“? Значит, это твоя машина? В большие люди вышел, сынок».

«Разве в том дело, Надежда Ивановна? В машинах разные люди ездят».

«Не говори, сынок. Вот ты же приехал ко мне. Ведь не все ко мне приезжают. И гостинцы небось привез?»

«Так я еще не приехал, Надежда Ивановна. Я только мечтаю. И про гостинцы даже не подумал. Но я скажу водителю, пусть заедет в универсам».

«Кем же ты стал, Коля?»

Что ответить старому учителю? Я ушел из школы без сожаления, удачно поступил в Чимкентский политехникум. Меня все мотало — то в технику, то в спорт. В 59-м получил звание мастера по боксу, рвался в олимпийские чемпионы. Бил всех своих дружков, пока меня самого не побили.

Победила дружба. Замелькали поселки, города. Арысь, Миргалимсай точка на карте, зарубка в душе. Отслужил в армии на востоке, вернулся было в Казахстан, но все не сиделось на месте, еще не нашел конечного дела.

Начал складывать жизнь из крупных блоков. Семь лет отдал КамАЗу, и вот уже четвертый год на «Атоммаше». На КамАЗе Карина родилась. Чем «Атоммаш» одарит?

Решение было правильное: я строитель. На КамАЗе увлекся сваями, из-за них сюда и приехал.

А если хотите, Надежда Ивановна, было и того проще. Начальник строительства Чечин Юрий Данилович позвал сюда и работу обещал хорошую. Вылетел из Набережных Челнов на разведку. Полдня ездили с Чечиным по площадке.

«Что же вы мне дадите, Юрий Данилович?»

«Вот это и дам. Первый корпус».

«Где же он?»

«Прямо перед нами». И рукой в голое поле показывает.

«И весь мне?»

«Весь. От первой оси до сто двадцать пятой. Все двадцать восемь гектаров под одной крышей».

«Ого! И быстро надо его на ноги поставить?»

«За два года».

«Тогда согласен».

А про себя прикинул: Валентине здесь должно понравиться, вода рядом, климат добрый. Детский садик для Каринки сам закончу. С садиками у нас пока не густо, все на потом откладываем. А бедные дети этого не понимают и продолжают множиться.

Жена у меня верная, двадцать лет душа в душу. А мне, кроме раскладушек и аквариума, ничего не надо. Люблю рыбок.

И полетел за своими.

Дни и годы закружились, словно сидишь в машине времени, и белые солнечные полосы сливаются с черными полосами ночей, при таком ускорении жизнь приобретает серенький оттенок, как раз под цвет бетонного цветка, распускающегося в земле по моей воле.

И кто хоть раз залез в эту чертову машину времени, тому хода назад не дано. Новый год встречали в середине октября. Когда это было, сразу не сообразишь — октябрь семьдесят седьмого. Сколотили трибуну, вывесили транспаранты. К тому времени пришлось взять в штат специального художника, который расписывал наши успехи и призывал к новым. Дед Мороз прикатил на вездеходе с мешком новогодних подарков. Пригласили на концерт киноактера Рыбникова, пришлось поломать голову, по какой статье его пригласить, чтоб не скупо было.

А кругом вздыбленная земля, ямы, колонны, своды. То поле, которое показывал Чечин, уже перестало быть полем, хотя еще не сделалось первым корпусом. Мы засевали поле железом, всходы у нас не такие скорые, оттого мы и спешили обогнать время.

Нас ведет вперед тема: дать как можно больше мощностей.

«Это ты правильно, сынок. Все верно. Я учить тебя не имею права, хотя и была твоей учительницей. Но спросить-то могу. Тебе не кажется, сынок, что вы слишком стремитесь вперед, все стремитесь, а сколько хлама всякого остается за спиной, вы и не оглядываетесь, времени все нет. Что ты об этом думаешь, сынок?»

«Я строю, Надежда Ивановна. Мне думать некогда. Если мы все сядем у самовара размышлять, то и работать некому станет, от этого получится экономическое торможение, и свет может потухнуть, так как энергетический кризис не ждет».

«Хорошо, сынок, это мне понятно. А как же наши дети?»

«Мой лозунг такой: делать сегодня то, что ты знаешь. Размышления потом. Для них мы запланируем специальное время в будущем. Так и обозначим: пятилетка размышления. А что касается хлама за спиной, то это исключительно от ошибок, допускаемых в планировании. Мы сознательно хлам не планируем. Может быть, наши дети научатся строить по-другому, а мы слишком глубоко сидим в истории. Нам архитрудно, но мы делаем все, что можем делать на сегодня. А наши дети будут делать то, что смогут завтра».

«Ты очень умно говоришь, я готова поставить тебе „оч. хор.“, урок ты приготовил прекрасно, это чувствуется. Но все-таки один вопрос: каким будет конечный результат?»

«Простите меня, Надежда Ивановна. Вы моя учительница, и я не смею вас учить. Но мне почему-то кажется, что у вас философия стороннего наблюдателя. А я признаю одну философию трудностей. Как мы живем? Трудности не дают нам расслабляться. Вас интересует конечный результат. А меня начальный. Я смотрю туда, где начинается наше сознание. 724 метра на 400 метров — вот моя геометрия на земле. Я слагаю железную песнь первого корпуса. Я рвусь к центру земли, откуда начнет вырастать небывалый пресс. Вы смотрите на дом — и морщитесь: отделка плохая, рамы не так покрасили. А я смотрю на дом и вижу поле, которое тут до того было, вижу, как этот дом из грязи рос и распускался этажами. А рамы мы потом докрасим. Мы принимаем философию действия. Это мы XXI веку даем мощности, не спрашивая о том, что получили от века XIX. Мы у прошлого не берем взаймы. Вот вы собрались поставить мне „оч. хор.“. А ведь я не заслужил. У нас другие оценки: почетные грамоты да выговоры. У меня счет такой: 10:9 в пользу выговоров. Один выговор даже от начальника главка, это считается особой честью. От главка выговор, от обкома партии переходящее Красное знамя. Вот и считайте теперь, какой я руководитель: хороший или плохой?»

Задумалась Надежда Ивановна, не отвечает. Далеко осталась родная школа, за морями, за долами — не долететь.

Начальство меня не отпустит в дорогу. А мне без разрешения не положено.

Тогда тоже начальство призвало. Я вел планерку, справа на тумбочке прямой телефон из горкома. И звонок по-особому отрегулирован, чтобы сразу знать, кто и что.

Словом, призвали. Сидит первый секретарь. Рядом с ним Чечин, начальник строительства.

«Как первый корпус?»

«Сдаем», — отвечаю.

«А тепло там будет, как вы думаете, Николай Иванович?»

«Так я тепло не веду, товарищ секретарь. Об этом другая голова заботится».

«Этой головы уже нет, Николай Иванович».

«Было бы дело, а голова найдется».

«Вот мы и собираемся поручить вам теплотрассу, Николай Иванович».

«Так морозы на носу, она ведь должна уже подходить к корпусу».

«А вы не интересовались, где она на самом деле?»

«Как-то выходил смотрел. Не видать что-то. Сколько там по проекту отпущено?»

«Это деловой разговор: восемь месяцев».

«А у нас в запасе?..»

«Полтора. Не знаю, правда, сколько по вашему календарю получится. Я слышал, вы уже Новый год справили».

И взвалил себе на шею еще и теплотрассу. Перво-наперво засел за проект. День сижу, второй — и глазам не верю. Что я рассчитывал найти в затрепанных папках с засаленными тесемочками? Гениальное озарение мысли, взлет инженерной идеи — и сроки спасены. Но я смотрел листы — и покрывался пятнами. Проект был бездарен, как мусорная яма, как городская свалка, как отбросы гнилого мышления, и столь же зловонен. Его составлял тупица, безмозглая дубина, протухший окорок, лишенный всякого намека на воображение. Даже разметку норм этот дуб делал по старым справочникам, о новых материалах он не имел ни малейшего понятия, будто с луны свалился.

На КамАЗе мы тянули похожую теплотрассу, я знал, как это делается. Но теперь меня спасал не гений, а бездарь, безымянный тупица, чью подпись я так и не смог разобрать. Добросовестная дубина, хорошо, что никто не раскрывал его вонючих листов, лишь начальник замарал своим размашистым крючком верхнюю часть листа, не вникая в суть. «Сколько там у вас получилось? Восемь месяцев? Ну и хорошо». Спасибо бездарю. Слава тупице! Я посидел две ночи, выбросил всю его недоумочную технологию. Восемь месяцев я умял до трех. Теперь выиграть еще месяц на энтузиазме — и я уложусь в назначенный срок.

Лишь бы эта бездарь не вошла в комиссию о приемке теплотрассы. А то ведь еще начнет кричать: «Сделано не по проекту».

Теперь видите, Надежда Ивановна, откуда у нас хлам берется?

Признаться, я первый и последний раз выезжал на чужой бездарности. Это не мой стиль. У меня помощники толковые, зубастые, с такими не закостенеешь.

Снова планерка. И снова прямой звонок. На проводе Первый: «Не могли бы вы ко мне приехать?»

Иван домчал за двенадцать минут. Поднялся на второй этаж. Расстановка та же: секретарь, рядом с ним Чечин, два члена бюро.

Первый, как всегда, к истине подбирается с дальних позиций.

«Мы вот выбирали-выбирали, Николай Иванович, и никак не можем остановиться на правильном решении. Нужен нам Промстрой-два, чтобы форсировать инженерные сети. Что вы на это скажете?» — а сам коварно улыбается.

Я же человек простой, к дипломатии не приучен. Рублю им правду-матку:

«На два года раньше такой Промстрой был нужен».

«Это можно понять так, что вы согласны?»

«На что?» — спрашиваю.

«На Промстрой-два. Организовать его и принять под свое начало».

Первый корпус мы тогда уже сдали. Гремела музыка, звучали елейные речи. И снова будни мешаются в серое — под цвет бетона — до следующих праздников. Только с Промстроем мне праздников не видать.

Когда приехал сюда, под моим началом было двести человек, а сейчас три с половиной тысячи, это рост или не рост? Но кто растет? Я вообще думаю, что рост зависит не от силы, а от самостоятельности.

В одном я начисто лишен самостоятельности — домой вовремя приезжать. Уж на что моя Валентина Андреевна ангел, но тут и она не выдержала.

«Надо уметь, — говорит, — организовывать свой рабочий день. Это, говорит, — признак стиля и умения руководителя. Я читала в одной книжке».

Карина привела свой довод:

«Папа, я тебя так жду, так жду».

«Хорошо, Кариночка, постараюсь исправиться».

«Папа, — продолжает она, — я хожу в детский садик, а вот Оля из второго подъезда не ходит. Почему она не ходит? Она не хочет?»

Как ей объяснить? Строим мы последовательно, а проектируем параллельно. От этого совершаются некоторые перекосы, и мы стараемся привести их в нормальное состояние, применяя те же методы: то последовательно, то параллельно — как скорее. Во всех случаях принцип быстроты играет определяющую роль. Вот отчего иногда опаздывают детские садики.

Такое объяснение не всякий взрослый поймет, но более ясного я не знаю.

Карина тем временем продолжает свои вопросы:

«Папа, а правда, что сейчас международный год защиты ребенка?»

«Правда», — отвечаю. Вопрос не трудный.

«А от кого нас защищают, папа?»

Вот это вмазала! Если наши дети в пять лет способны задавать такие вопросы, то что же они через двадцать лет спросят? От чего же мы своих детей защищаем? Ведь дети с детьми никогда не воевали. У меня под началом целый Промстрой: я даю людям тепло, воду, даю дороги. Что я могу еще дать? Ведь я не бог. Но разве не сумею я поставить на земле детский сад на двести восемьдесят мест, даже если его нет в плане?

Я человек дела. Достали типовой проект и начали класть детский сад, лишь забор повыше сделали, чтобы никто не видел. Теперь эти методы широко освоены.

И назвали его «Электрончик». Вот и Оля из второго подъезда туда пошла. Начали тянуть бетонку на атомную станцию. Как какая шероховатость в работе — я к Ивану: «Мчи на бетонку». Правую полосу уже почти положили. Иван сразу берет скорость сто сорок. Парю над бетонкой. Такая скорость все шероховатости сглаживает.

Что я говорил: попал-таки в родную школу. Подвернулись длинные праздники, у начальства отпрашиваться не надо. Долетел удачно, на автобусе успел, все идет по программе. Уже и школа за садом проглядывает.

Как сад разросся! А что же школа? Подхожу ближе — и душа у меня в пятки. На школьной двери деревянный крест: две доски набиты.

Как же я теперь попаду в свой класс, чтобы там сосредоточиться и все понять?

Показался пожилой мужчина, видимо сторож. Подошел ближе, ба, ведь это же наш директор Дмитрий Павлович. Он посмотрел на меня и не узнал. Я тоже не спешу. Что-то такое-этакое — подспудное — мешает мне открыться.

«Что со школой? — спрашиваю. — Закрыли ее?»

«Проклятые строители. Второй год не могут настелить новые полы. А дети при чем?»

«Понятно, — говорю. — А я-то думал».

«Вы кто такой будете?»

«Нет-нет, не подумайте, — и руками замахал. — Я не строитель…»

Что, Иван? Руками зачем махаю? Разве я руками махал? А где же бетонка? Уже проехали? Ну тем лучше. Скоро горком, надо сосредоточиться.

Значит, не судьба побывать в старом классе. Полы осели, а новых никак не настелют. Вечный вопрос — где доски достать?

Размечтался я сегодня. Хорошо бы стройку получить. Чтобы весь комплекс — от первого колышка. Чтоб пришли мы в чистое поле — а там ничего нет.

Но все будет! Срок отмерен.

С чего начать? Вот в чем вопрос. В наше время вечных вопросов скопилось столько, что дальше некуда.

Еще недавно я не колебался бы. Посмотрел в проект — и начинай: первый корпус, второй корпус, сто восемнадцатый…

А теперь сам знаю, с чего начну. Я новое качество построю на земле.

Мне лишь одно условие нужно. Чтобы там ничего не было, и вот встает в чистом поле пестрая игривая коробка: не завод и не плотина, не домна, но и не депо.

Удивляются люди: «Что это в чистом поле растет? Чуден терем-теремок, не иначе».

А раз он один в чистом поле растет, то для него и забора не надо. Пусть встает теремок у всех на виду.

А от него во все стороны дороги расходятся. Пять дорог звездой — в любые концы.

И поднялся терем-теремок, типовой, панельный, но ладный и опрятный. Окна светлые, лестница парадная. А рядом качели, горки, карусели.

Стало людям ясно: вырос в чистом поле детский сад, здесь и будет центр нашей будущей жизни, начало нового города.

Радуется местное население, матери и отцы: «Кто же поставил на земле это детское чудо?» — «Как? Вы не слыхали? Это великий строитель Николай Рулевский так решил. Его работа».

Пусть расходятся во все стороны света проспекты и улицы, встают вокруг садика дома, универсамы, кинотеатры.

И станут через сто лет вспоминать: с детского садика все началось.

А пока стоит «Электрончик» один в чистом поле. Рано утром папаши со всех сторон ведут за руки детишек — и скорей на работу, строить новый город.

Кто знает, может, повезет мне в жизни. Поеду на новую стройку — и встанет в чистом поле терем-теремок, панельное чудо.

7

Здесь я должен воспользоваться теми малыми авторскими правами, какие у меня есть, чтобы на время приостановить своих героев и вступить в действие самому, иначе останутся нераскрытыми те загадочные обстоятельства, которые предшествовали моему появлению на сто шестой оси.

Впрочем, если смотреть в корень, и тут во всем распорядились герои. Так что же было?

Мы ехали с Николаем Ивановичем Рулевским в городской комитет партии к первому секретарю, у которого было назначено совещание с повесткой дня «на месте».

Николай Иванович выглядел несколько утомленным и не был расположен к разговорам. Он сидел на переднем сиденье в глубокой задумчивости, подбородок его некоторым образом даже на грудь склонился. Я же, как и полагается преданному летописцу, занимал заднее сиденье, где и пребывал в позе кропотливого наблюдателя, стараясь не упустить ни одной детали, которые пробегали мимо нас по обе стороны дороги. Я с полным основанием считал себя летописцем жизни Н. И. Рулевского, ибо записываю ее, эту примечательную жизнь, свыше десяти лет с момента нашей первой встречи в Набережных Челнах, где мы познакомились в тесном строительном вагончике. С той поры я регулярно писал о Рулевском со средней цикличностью 1,5 раза в 2 года. Затем образовался непредусмотренный перерыв, пока Рулевский перебирался с КамАЗа на «Атоммаш», но недаром говорится, что мир тесен — мы снова встретились.

Это не загадка, а всего подступы к ней. Продолжая перемещаться в пространстве, мы подкатываем к беломраморному подъезду горкома, дружно поднимаемся на второй этаж, перекидываясь малозначащими фразами, не сумевшими зацепиться в памяти.

Стоим в приемной. Сюда съехались все герои, цвет и краса города Волгодонска: генеральный директор завода, секретарь партийного комитета, главный инженер, начальник строительства. Все бодрые, подобранные, волевые — такого собрания положительных героев хватило бы на три современных романа, уверяю вас.

Я предвкушал всю сладость задуманного совещания с волнующей повесткой дня: «на месте». Сейчас я попаду в святая святых, услышу, что говорят в узком кругу сильные мира сего, ну если не всего мира, то во всяком случае волгодонского. Наконец-то я увижу в работе первого секретаря, назовем его Докучаевым, а то все получаю сведения о нем из вторых рук.

Но товарищ Докучаев рассудил иначе. Точно в назначенную минуту он появился в приемной, чтобы пригласить гостей в свой кабинет. Я был представлен и соответственно моменту охарактеризован. Продолжая улыбаться и радуясь нашему знакомству, Докучаев отвечал, что он слишком ценит мое время, а совещание у них сейчас произойдет нехарактерное, более того, скучное, исключительно цифирное, и потому лучше всего как-нибудь в другой раз и так далее и тому подобное.

Я уже писал о том, что автор обязан прислушиваться к голосу своих героев, а первый секретарь, вне всякого сомнения, был таковым с такой же степенью определенности, с какой я был автором.

Тезис о диктате героев над автором подкреплялся неукоснительно, при этом герой с завидной легкостью отказывался от своего звания, не желая попадать в книжку.

Приглашенные просочились в заветный кабинет, а я остался в полном одиночестве среди наспех примятых окурков, с трудом успев зафиксировать торопливую реплику Рулевского, что я могу воспользоваться его машиной, поставленной на прикол.

Почему Докучаев рассудил именно так, а не иначе? Это есть загадка № 1, после которой последовали все остальные.

Так я никогда не узнал о том, что же было на том нехарактерном совещании, а спросить об этом у Рулевского всякий раз забывал, так как события начали разворачиваться стремительно.

В моей напряженной программе образовалось непредвиденное окно, и я задумался на пороге приемной: куда же теперь направить свои стопы?

И раздался отчетливый голос, прозвучавший внутри меня: «В первый корпус».

Не могу объяснить, каким образом я сей голос воспринял, во всяком случае не через уши, но отчетливость его не оставляла сомнений. Я торопливо спустился вниз и сел в машину.

Что означал сей голос? Почему я решил ехать именно в первый корпус, а не в кабинет партийного просвещения, скажем, где ждала меня прекрасная девушка Галя, обещавшая подобрать подшивки местных газет? Это есть загадка № 2, и мне потом пришлось виниться за нее перед Галей.

Я и не заметил, как домчался до первого корпуса. Прошагал по тоннелю, повернул налево, поднялся по ступенькам и оказался под сводами корпуса.

А теперь куда?

И тот же отчетливый голос сказал: «Иди прямо к сто шестой оси».

И я двинулся туда. Почему? Это есть загадка № 3.

Сто шестая ось прорастала из земли, устремляясь в поднебесные сферы. За моей спиной горделиво высился японский пресс, отсвечивая маслянистыми округлостями поршней. Прямо свисал с перекладины кусок опоэтизированного ситца.

Чтоб работа наша шла

Продуктивно и гладко,

Выполняй правила

Внутреннего распорядка.

Зачем я запоминал эти никчемные детали? Это есть загадка № 4. Зато отчетливо помню, как меня поразила неизбежность перескока дактилической рифмы в мужскую в третьей строке. При этом условии стихи приобретали необъяснимое эпическое звучание и философскую глубину.

И это все, за чем я спешил сюда? Я провел более пристальным взглядом вдоль оси, ощупывая ее от самого подножия до верхних перекладин. На высоте примерно трех человеческих ростов я обнаружил в гладкости металла некоторую шероховатость, дверцу, что ли, а может, дупло.

Как же я туда доберусь?

И тут же слева от себя заметил железную стремянку, прислоненную к другой стороне оси, мне даже показалось: только что стремянки не было. Но я не стал мучиться над безответными загадками. Я полез вверх по стремянке, стараясь дотянуться до дупла. Рука нащупала легкий свиток, теплый и податливый.

На меня надвигался мостовой кран с раскаленной обечайкой в когтистых лапах. Я поспешил убраться на землю.

Обдавая меня жарким дыханием, двухсоттонная обечайка проплыла мимо и тюкнулась в бассейн с водой, вознеся вверх незначащее облачко пара, тут же растаявшее.

Я поспешил назад, сжимая в руках теплый свиток.

8

Это был хороший диск, нисколько не заезженный до той степени варварства, когда звуковая дорожка вконец стирается, иголка то и дело соскакивает и начи-начи-начинает плести несу-несу-несусветицу. Я еще ни разу не клал этого диска на сладостное вращающееся ложе проигрывателя, но уже любил его.

Он назывался: «Новые вариации», фирма «Мелодия», стерео, ГОСТ 5780-79, С60-0869, 1-я сторона, вторая группа.

Странно было лишь одно: почему это сорокапятка? Я всегда считал, что фирма «Мелодия» не выпускает сорокапяток. Во время войны сорокапятки выпускали на Урале, их ставили на прямую наводку и били немецкие танки, которые, в свою очередь, пытались раздавить гусеницами беззащитные сорокапятки, за что последние были прозваны «прощай, родина». Ко времени Курской битвы сорокапятки были заменены на более дальнобойные пушки калибра 76 миллиметров. С ними мы и дошли до победы.

В развитии дисков наблюдается обратная тенденция: от 78 оборотов к 45-ти и наконец — к 33-м, так появились долгоиграющие диски.

Выходит, теперь «Мелодия» освоила сорокапятки. Тем лучше. Различные скорости нужны как в жизни, так и в музыке.

Я положил диск на стол, он снова свернулся в свиток. Взял его в руки стал диском.

На круге проигрывателя свиток тотчас расправился и закрутился соответственно числу оборотов.

Увы, там ничего не было, кроме электрического потрескивания. Я ожидал услышать музыку, а вместо этого слушал шорохи космоса, которые мне ничего не говорили.

Разряды становились более продуманными, возник некий ритм, кратный трем. На фоне этого ритма зазвучал голос, далекий и протяжный, заунывно выводящий гласные.

Что было вначале, слово или песнь? Мне вдруг показалось, будто я присутствую при рождении слова — из песни.

И тут сорокапятка внятно объявила:

— Даю настройку, раз, два, три, четыре.

Я нисколько не удивился. Нынешние приключения только начинались, я отчетливо сознавал это.

— Просим не ругаться за несоответственность падежов, — продолжал неведомый голос. — Записи даются в машинном переводе с электромагнитного языка, трудности и прочие искажения зависят от нестабильности электрического поля. Слушайте все, кто может. Мы совершили посадку на вашей планете, мы готовы оказать вам помощь, если вы в ней нуждаетесь. Мы попали на планету, атмосфера которой густо насыщена электромагнитными сигналами, имеющими явно искусственное происхождение, сейчас эти сигналы поступили в отдел расшифровки, посылаем вам встречный сигнал, следите по нашим каналам.

Голос внезапно смолк, продолжались разряды.

Снова зазвучал:

— Аэрофлот приносит вам свои извинения за некоторую задержку рейса и непредвиденные атмосферные осадки.

9

— Посадка + 2 света. Программа выполнена с максимальным приближением к расчетной. Мы проникли внутрь устойчивой структуры, и я закрепился на твердом предмете явно искусственного происхождения, уходящем в коренные породы планеты.

В течение двух лун согласно инструкции я не смею покидать корабля и потому должен оставаться в замкнутом пространстве.

Планета обитаема, это несомненно. Здесь живут разумные существа, достигшие высокой степени развития, если судить по их материальной культуре.

Наконец-то мы встретили во Вселенной наших братьев по разуму!

Но — терпение! Я включил регулятор пространства и потому остаюсь невидимым для коренных обитателей, а сам могу вести наблюдение в секторе полной сферы.

В первую очередь предстоит определить — кто же является носителем разума на этой планете и степень развития данного разума. Иначе я не смею выходить на контакты.

4 света после. Продолжаю исследования. Действуют все датчики и излучатели.

Планета Зина, так она именуется во всех космических каталогах, сконструирована не самым лучшим образом. У Зины всего одна звезда, что приводит к неизбежному чередованию света и тьмы, тепла и холода, добра и зла, а это, в свою очередь, вызывает пульсацию энергии ее обитателей. Удалось установить, что в темное время пульсации эмоций заметно ослабевают, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Здесь все не так, как на моей родной Светлании, где светят три солнца и царят вечный день, вечное тепло и вечный покой.

Однако здешние существа обладают достаточной степенью стабильности своих эмоций, что свидетельствует о высоком нравственном уровне данной цивилизации, примерно 15-й разряд. С появлением темного периода они впадают в спячку, а когда светило появляется над горизонтом, приступают к разумной деятельности. Иногда они продлевают светлый период с помощью искусственных источников освещения.

Природа создала разумные существа, наградив их сверхпрочной устойчивой структурой, что является наиболее целесообразным на Зине-планете. Здешние обитатели не боятся огня, не страдают от холода. Они обладают внушительными формами и по специальным полозам передвигаются в двух направлениях с помощью колеи. Они принимают электронную пищу, издают сигналы. Весьма разумны и подвижны. Я записал их в каталог так: существо Колесноравнобедренное армированного напряжения, сокращенно КРАН. Таким образом, нашему кораблю удалось обнаружить несомненно редчайший случай электронной цивилизации.

КРАНы все время заняты созидательной работой. Они выпускают щупальца и баюкают в них младенцев и малышей, перенося их по дому в требуемое место.

Младенцы имеют форму круглого обода с плоской поверхностью. Такое причудливое сочетание кривизны и плоскости является несомненным свидетельством высокого разума. Я полагаю: такое кольцо есть не что иное, как первоначальная молекула жизни. На некоторых молекулах начертаны знаки, которые я пока не могу расшифровать и фиксирую их для памяти: а) обечайка, б) негабарит I степени.

Возможно, таким образом разум обозначает себя. По другой гипотезе, это может делаться для более низких существ.

5 светов после. Пробовал вступить в контакт с ближайшим разумным существом. С этой целью повторил его сигнал на четверть октавы ниже. Он тут же двинулся на меня, демонстрируя свою агрессивность, а затем отступил на исходные позиции, чтобы показать миролюбие. Однако 17 второй межзвездной инструкции запрещает нам вмешиваться в развитие коренных цивилизаций, и я прекратил свои попытки. Он так и не понял, кто же излучал полученный им сигнал, и долго елозил взад-вперед в полном недоумении.

А кто это такие — двуногие существа из мягкоструктурного материала, передвигающиеся внизу по нулевой поверхности? Я лишь теперь заметил их, поскольку они не высылают во внешнее пространство никаких излучений.

10-й свет. Удалось сделать важное открытие: на Зине существует социальное неравенство, что тотчас отбрасывает данную цивилизацию на семь разрядов назад.

Оказалось, что эти двуногие существа с некрасивым утолщением наверху, обладающие слабой, предельно размягченной структурой, есть не что иное, как живые роботы, находящиеся в услужении у КРАНов и обечаек, которые они обслуживают.

Я произвел эксперимент «меченый робот». Таким образом удалось установить, что каждая обечайка владеет собственными роботами, которых она каким-то образом отличает от остальных и запоминает своей электронной памятью. Каждое утро роботы являются к своей владычице и начинают служить ей, чтобы она скорей пробудилась для плодотворной деятельности. При этом мягкоструктурные роботы страшно суетятся, лопочут, однако все то, что они при этом произносят, бессвязно и лишено существенного смысла. Наиболее употребительны у них следующие звукосочетания: «Давай-давай!», «Перекур».

Обечайки медленно вращаются, производя на свет толстые вьющиеся нити, напоминающие спираль нашей далекой галактики. Мне удалось установить, что вьющиеся нити — это извилины разума, ибо они являются носителями тепла. Мягкоструктурные роботы относятся к извилинам разума весьма почтительно, собирая их в большие короба, которые затем вывозятся из дома разума, видимо, на продажу.

Во всяком случае, несомненно, что данные извилины разума являются основной и конечной продукцией, выпускаемой в данном замкнутом пространстве. Эксперимент «меченая обечайка» показал, что 0,7 ее первоначальной массы было превращено в извилины разума.

Впрочем, разумные существа обращаются со своими роботами довольно сносно. Я боялся, что они начнут тянуть из них жилы, но ничего подобного наблюдать не пришлось. Мягкоструктурные роботы то и дело отходят в стороны, вытягивают нижние конечности и пускают из своих верхних отверстий сизый дым, обладающий определенным наркотическим действием, потому что после этого они в состоянии снова вскочить и бежать к своим властелинам. Видимо, с помощью дымящих наркотиков роботы заглушают тоску о социальном неравенстве. Их поведение крайне однотипно. И вообще, они весьма однообразны и неразвиты по сравнению с обечайками.

15 свет. В первой половине света мне удалось наблюдать, как на планете Зина совершается процесс размножения. Этот весьма ответственный процесс КРАНы не могли доверить другим и осуществляли его сами. Две обечайки на щупальцах сблизились, издав при этом торжествующий клич радости, похожий на удар. Соединившиеся обечайки легли на специальное ложе и начали любовно вращаться. Затем вспыхнул огонь страсти, срастающий их в единое целое. Плоды этого любовного экстаза появляются, видимо, не сразу. Я зарядил обечайки электростатическими элементами, чтобы провести эксперимент «меченая любовь».

Во время этого любовного акта Мягкоструктурные роботы долго кричали и размахивали верхними конечностями, выражая радость. Они начинают мне нравиться, в них есть что-то симпатичное и доверчивое.

После этого КРАН повесил на самом видном месте любовный призыв: «Темп, темп, качество!»

И снова роботы радовались и размахивали конечностями.

22 свет. Передвинул индикатор времени на 988 светов вперед, чтобы посмотреть, что же из всего этого получится? Куда идет цивилизация Зины-планеты? Какова цель ее развития?

Я попал удачно. «Меченая обечайка» не ошиблась, указав свои координаты во времени. Мы оказались в другом замкнутом пространстве, где эта обечайка путем любовного размножения была уже слита с семью другими.

На ограничивающей пространство перекладине висел призыв, установленный КРАНом: «Первый реактор досрочно!»

Значит, реактор и есть конечная цель этой высокоразумной электронной цивилизации? Однако мне не удалось установить, что означает термин «досрочно». И зачем оно?

Итак, реактор был погружен вертикально ниже нулевой поверхности. Им управляли КРАНы. Вокруг реактора собралось огромное множество мягкоструктурных роботов. Они чего-то ждали и ничего не делали.

Я понял, что присутствую при зарождении новой жизни на планете Зина, но меня волновал другой вопрос, и я усилил индикацию.

Самый главный КРАН медленно опустил в реактор длинные черные стержни, я тотчас обнаружил электронное излучение внутри реактора, рождающее большое количество тепла, которое по специальным волноводам выходило за пределы данного пространства и преобразовывалось там в электромагнитные импульсы.

Реактор разумен!

Более того, он есть верховный жрец разума, ибо он производит электронную мысль, управляющую всеми другими разумными существами Зины-планеты: КРАНами, обечайками и всем остальным. Лишь мягкоструктурные роботы, в силу своей нравственной недоразвитости, не желают воспринимать эти электронные мысли и отскакивают от них прочь, если они каким-либо образом попадают в их размягченную структуру.

Реактор работает не останавливаясь и производит электронную мысль в огромных количествах для управления обширной территорией. Воистину он неутомим и вечен, как вечен атом. Он управляет всем живым.

Какой сверхмощный интеллект!

24 свет. Во второй половине света единственное солнце Зины закрылось, воздух потемнел и с небес неожиданно полилась жидкость, которая начала проникать в наше замкнутое пространство. Я в это время отдыхал, отключив себя от источника питания, а когда пробудился, в моей нише скопилось более сорока мер жидкости. Я кинулся спасать приборы и датчики, но, кажется, опоздал.

Примерно такая же картина наблюдалась по всей плоскости нулевой поверхности. Всюду сверкали лужи, два ближних КРАНа вышли из строя и сердито гудели.

Еще более оригинально вели себя роботы. Они неритмично размахивали верхними конечностями, тыкая ими друг в друга и издавая сигналы недовольства. Видимо, таким примитивным путем они пытались выяснить, кто виноват в протечке, что свидетельствует об их крайне низкой интеллектуальной организации и повышенной агрессивности, совершенно не присущей высшему электронному разуму.

Дальнейшее наблюдение за поведением мягкоструктурных роботов вынужден прекратить, так как аппаратура отказалась работать. Моя изоляция не выдержала контакта с вышеназванной жидкостью, продолжающей падать сверху из глубин космоса. Выражаясь вульгарным языком, я начисто промок, а это мне категорически запрещено 24 третьей межзвездной инструкции.

25 свет. Падение жидкости продолжается в усиливающемся темпе.

Все погибло! Приборы и датчики вышли из строя. Ни одна шкала не реагирует на внешний мир. Единственный выход для меня: отключить источник питания и впасть в анабиоз. Но кто тогда меня разбудит?

Разумные существа выходят из строя один за другим. Только мягкоструктурным роботам ничего не делается от соприкосновения с жидкостью, льющейся на них. Они без устали продолжают размахивать верхними конечностями, издавая бессмысленные звуки: «От такого слышу!» — «Сам такой!» — «Заделывай сам, я уже сделал».

Кто знает, может, это и есть наиболее живучий вид на Зине-планете?

Отказал последний контакт. Моя цивилизация не выдержала сурового соприкосновения со здешней цивилизацией. Я отключа…

10

Проигрыватель продолжал вращаться. Скрипучий голос пришельца резко оборвался на полногласной фонеме, однако же диск найденного мною свитка не дошел и до половины и вращение его не замедлилось.

Я с трепетом ждал продолжения. Диск потрескивал, — то лопались в лад вращению космические пузыри.

Женский голос возник так неожиданно, что я едва не вздрогнул, мне даже показалось, что я узнаю эту знакомую певучую интонацию. Но где же я слышал этот голос? Среди каких плит?

«Здравствуй дорогая Наташа!

Как обещала, пишу тебе сразу по приезде. Устроиться пока не удалось, зато я познакомилась в столовой с Ларисой, и она провела меня в общежитие. У них как раз кровать свободная, так как Рая в отпуску, а вахтерша даже не спросила, кто я такая. Она парней ловит.

Знаешь, Наташа, здесь хорошо. Правда, иногда поднимается пыль, но этого скоро не будет, когда насадят деревья и разобьют газоны, сейчас у строителей на это просто не хватает времени. А главное, здесь сплошная молодежь, я прошла по проспекту Строителей и встретила четырех девчат моложе меня — и все с детскими колясками.

Приезжай, Наташа, наши шансы повышаются.

И еще одно — из области неблагоприятного. В Новом городе нет кинотеатра и танцевать негде, надо ехать в так называемый Старый город на троллейбусе — а там билетов может не быть. Мы поехали и попали только на другой сеанс. Но там парк неплохой, давно посажен. Смотрели кинокомедию „Жандарм женится“, милая штучка.

Больше писать пока нечего. С волгодонским приветом. Твоя Зоя.

25 мая».

«Дорогая Наташа.

Уже устроилась на работу — и вовремя. Оформили меня и дали дату. Ты спросишь: какая разница, 26 или 28 мая? Отвечаю: день поступления на „Атоммаш“ считается и днем записи в очереди на жилье.

Ты не хуже меня знаешь, зачем мы с тобой сюда собирались ехать. Я пока оформилась лаборанткой на 110 р. Если тебя такие условия устраивают, складывай чемодан и отбивай мне телеграмму, а там будем с тобой вместе дружно идти на повышение — как-никак, у нас техникум за плечами.

Поселилась пока в общежитии на третьем этаже. Но ведь теперь я в очереди на жилье записана, общежитие к этой очереди не относится. Может, мне однокомнатную квартиру дадут, на худой конец — отдельную комнату в малосемейке, как повезет.

Дом у нас красивый: 9-этажный, башенного типа. Рядом стоит такой же. На крышах смонтирован лозунг: „„Атоммаш“ зовет“. Я живу в том доме, где „зовет“, квартира № 17. Это я тебе на тот пожарный случай, если ты вдруг решишь приехать, а меня не окажется на месте.

Вчера на танцах познакомилась с Петром, инженер из прессового цеха. Вот умора, Наташка, как я пожалела, что тебя со мной нет. Спрашивает меня этот Петр: „Вы одна?“ Я отвечаю: „Подруга, — ты то есть, — в отъезде“. Он смеется: „А мы с Петром-вторым одни“. Пошел меня провожать и сразу начал демонстрировать, какие у него хваткие руки. Я, конечно, дала ему по рукам. Ты знаешь, Натали, я не ханжа, но я твердо знаю: нет меньше сладости, чем поцелуй без согласия. По-моему, согласие — это тот минимум, за который должна бороться женщина. Он обиделся, ушел, не попрощавшись. Подумаешь, здесь молодежи знаешь сколько. Мне Лариса сказала: по здешней статистике на одну девушку приходится 1,14 парня.

Выводы делай сама.

Твоего ответа еще не получала, надо вообще вычислить, сколько времени идет письмо от меня до тебя и обратно. Пиши мне сразу о своих дальнейших планах и возможностях. Подала ли ты заявление на уход? Действуй решительнее.

Я тебя обнимаю. Твоя Зоя.

30 мая».

«Дорогая моя Наташенция!

Наконец-то получила твое письмо, и все во мне всколыхнулось: родная Каменка, надежды и разочарования. Однако ты делаешь большую ошибку, что не подаешь заявление об уходе. Держать тебя они не имеют права, сейчас не те времена, а мы живем в свободном государстве, у нас незаменимых нет. Так что приезжай скорее, первое время остановишься у меня.

Но, может, ты мне не все пишешь? Зачем ты ездила на ярмарку в Чухлому? И с кем? Что ты там потеряла? Надо действовать решительнее, иначе останешься на задворках действительности. А здесь жизнь в кипении.

У меня заведующая Нина Петровна, она заведует нашей лабораторией, пока не конфликтуем. Так вот, на днях она послала меня отнести спецификацию в первый корпус.

Тут недалеко, всего две остановки, можно и пешком пройти.

Под корпусом идет подземный тоннель — красиво. Словно в московском метро.

Слушай! Поднялась я из тоннеля — и ахнула! Снаружи он не производит особенного впечатления, так себе, стены и крыша, обыкновенная коробочка, даже не похоже, что в ней 52 метра высоты. Зато изнутри неизгладимое впечатление. Станки высотой с 5-этажный дом. Над головой краны плывут, мне иногда даже кажется, что они живые — такие они солидные и уверенные в себе.

Никогда не видала такой мощи. Мы с тобой на практике были на ростовском „Сельмаше“, совсем не то впечатление, уверяю тебя.

Иду задрав голову, от движения кранов оторваться не могу.

Вдруг над ухом голос:

— Здравствуй, красавица.

Смотрю — Петр, о котором я тебе писала, мы с ним после танцев поругались. Вообще-то он мне нравится — но не терплю настырных. Я сама умею выбирать.

Подходит ко мне как ни в чем не бывало:

— Хочешь, проведу тебя по корпусу?

— В другой раз, — отвечаю. — Не хочется портить первого впечатления. Скажи лучше, как пройти в прессовый?

— Так я сам оттуда, я же тебе говорил. Мы спецификацию ждем.

— Можешь получить. Утверждена и подписана.

Очень мило поговорили. Вполне современный технологический диалог. Под конец он спрашивает:

— На танцы придешь сегодня?

— Барабанщик на бюллетене, — отвечаю. — А я туфли в ремонт отдала.

Отшила его. С той поры в прессовом не была.

Последняя новость. Огорчительная весьма. Нынче опять была в первом корпусе, бродила под сводами. Смотрю, у входа в тоннель список вывешен очередники на жилье. Первым стоит какой-то Скалиух, зато последний имеет номер 4717 — Стяпунин.

Как же я себя найду среди этих тысяч? Списки сделаны на таких больших листках, приклеенных к толстому картону, и все это как бы скреплено в альбом — листай, ищи.

Смотрю по дате поступления, по алфавиту, так и сяк. Зоя Гончарова, ау? Нет меня. Так и ушла, ничего не поняв. Мне потом объяснили. Одиноким женщинам отдельную комнату не дают до 28 лет, жилая площадь до этого срока предоставляется только семейным. Зато после 28 лет могут дать комнату и одинокой, официально признавая тем самым, что у нее уже не осталось никаких шансов выйти замуж. Шансов нет — получай свою малосемейку.

Мне 23. Значит, еще 5 лет ждать, пока приобрету все шансы на жилье.

Вот как получается. Чтобы получить квартиру, надо прежде выйти замуж. И чтобы выйти замуж, надо прежде иметь отдельную комнату, ведь с комнатой совсем иной разговор, дураку ясно.

Как разрубить сей заколдованный круг? В кустах мужа искать? Петр, например, уже интересовался, где я живу. Он сам тоже в общежитии, тоже стоит на очереди.

Зря я его отваживала. Будешь слишком гордая, не получишь свои квадраты.

Меняю тактику.

Обнимаю тебя. Твоя Зоя.

14 июня».

«Наташенька, прости меня, я страшная эгоистка, не ответила на два твоих письма.

Я пошла по твоим стопам. Ты совершенно права, когда пишешь: не все ли равно, где влюбиться, на „Атоммаше“ или в Каменке? Вот и я втюрилась вслед за тобой.

Шансов — ни малейших. Ноль целых и ноль десятых, может быть, две сотых, не более того. Познакомилась с ним в аэропорту, когда встречали бригаду писателей и поэтов из нашей столицы. Они прилетали спецрейсом, а меня и Ларису определили для встречи от комитета комсомола.

Приехали на аэродром, а они еще из Москвы не вылетели, ждут кого-то.

Пошли в буфет кофе пить. А он уже там. Тоже прибыл на встречу — от имени начальства. Угощает нас жевательной резинкой, доказывая при этом, что жевательные движения сублимируют в человеке умственные способности. Веселый, я тебе не могу передать. „У меня, — говорит, — рыба в котле готова, а рыба не может понять, кого она ждет. Как я ей объясню?“

И сам весь такой — многослойный. Начнешь снимать с него шкуру, а под ней другая, никому не дано докопаться до последнего слоя. Я сразу почувствовала, что, несмотря на свою веселость, он держит в себе какую-то горькую тайну.

Он тут же пригласил меня на утреннюю рыбалку — вставать надо в четыре утра, а я, дура, тут же согласилась. А ведь он старик, ему за сорок, жена, дети, малый джентльменский набор.

Но я уже закружилась. Как глянула на него, тут же загадала: поцелуемся мы нынче или не поцелуемся? Никогда не думала, что в сорокалетнего втюрюсь.

Сидели в буфете до самого вечера. Наконец прилетели наши родные писатели, я одному из них цветы сунула. Если спросишь, какие они, отвечу честно: пока не разглядела. Люди как люди.

Едем на базу отдыха. А Григорий в наш автобус поднимается, его Григорием зовут, понимаешь? Я, говорит, обещал некоторым из присутствующих рыбалку. Но получается некоторая перестановка: сначала будет уха.

Натка, это же было три недели назад, сто лет прошло. Уха оказалась великолепной. Произносили тосты за гостей и хозяев. Я кухарила у костра, и он меня хвалил. А у меня сердце замирало: сбудется ли то, что утром нагадала? Нарочно оставила компанию, пошла на берег Дона. Долго стояла над водой — не сбылось.

По Дону теплоход плывет, сам огнями залит и речку искрами засыпал, в каютах светло, уютно. Годы идут, уплывает мое счастье вниз по реченьке.

Я даже не услышала, как он подошел. А я вся такая, сама не знаю какая — из одного слоя.

— Ты что дрожишь? — спрашивает.

— От страха, — отвечаю. И стали мы целоваться, со мной никогда такого не было.

Потом я вырвалась, убежала. Когда уезжали, спряталась от него в другую машину.

Еле ноги унесла.

А после думаю: дура. От чего я спасалась? Разве от этого спасаться надо? Чаще всего мы спасаемся как раз от того, к чему надо стремиться.

У Григория отдельная двухкомнатная квартира на седьмом этаже, много книг, ковров, телевизор, автомобиль — словом, большой джентльменский набор. Я пришла к нему через неделю, ни о чем не спрашивала. Он сам рассказал. Конечно, он женат, вернее — был женат, но полтора месяца назад его жена оставила эту шикарную квартиру и улетела в Ленинград, здесь ей пыльно, грязно и вообще химчистка далеко. Сына с собой забрала.

Теперь мой Григорий не женатый и не холостой, сам не знает. Если она подаст на развод, даст согласие, а первый подавать не станет, так он говорит.

Кто же я теперь? Тут уж все ясно: заурядная любовница. Не подумай, будто я прячусь и страдаю. Я просто счастлива. И Григорий меня любит, я это чувствую как женщина. Он просто не отходит от меня. Теперь он ждет письма от Веры (это его жена) — что она решит?

Видишь, как меня закружило и понесло против течения. Желаю тебе успеха и полного счастья (не как у меня — тайного). Обнимаю тебя, твоя Зоя.

28 июня».

«Дорогая Наташа.

Все пошло кувырком. Никогда не думала, что мое счастье окажется таким незадачливым. Все время приходится скрываться, таиться, по телефону говорить — и то шифром. Я ведь начинающая дрянь, во мне еще совесть бродит.

Григорию легче. У него работа. Он крупный технолог, все время изобретает прогрессивные процессы. Задумал создать совершенно новый реактор, но сам еще не знает какой.

А я зареванная живу. Все! Решила бросить. Не могу я так. Вчера только пришла к нему, соседка из 6-й квартиры тут как тут: „Григорий Сергеевич, у вас нет соли в долг? Ах, у вас гости, извините, пожалуйста“. А сама так и зыркает. Я оставила ему купленную колбасу и побежала куда глаза глядят…

Наташа, не сердись, я тебя совсем забыла. Две недели письмо валялось в шкатулке недописанным, теперь продолжаю, хотя особых перемен у меня нет и не предвидится.

Первую неделю я мужественно держалась. Григорий человек чуткий, он меня разыскивал. Однако же не настолько упорно, чтобы я на него рассердилась. В это время мне Петр подвернулся, даже в кино с ним сходила, но никак на него не реагировала, так как полностью к нему равнодушна.

Иду мимо базара, а навстречу Григорий:

— Хорошо, что я тебя встретил. Шагом марш за мной.

— Куда?

— Пойдем, сама увидишь.

Пришли на переговорный пункт. Разговор был уже заказан. И он говорит своей благоверной: „Когда ты приедешь? Как никогда? Какая грязь? Никакой грязи, у нас три недели дождей не было“. Григорий нарочно оставил дверь кабины открытой. Но я вышла на улицу. „Когда приедешь?“ — „Никогда!“ — я не могла этого слышать. А они проговорили на эту тему 34 минуты по автоматическому счетчику. Если люди так долго договариваются о расставании, значит, это гиблое дело. Я встала со скамейки и пошла через дорогу. Он догнал меня у молочного магазина:

— Хочешь, я первый на развод подам?

Я молчу.

— Я ей позвоню и скажу про тебя.

Я молчу. А ноги сами идут к его подъезду. Едва вошли, я сразу к нему на грудь:

— Не могу без тебя.

Вот какая гордая я теперь стала. Но и вечер тот был самый счастливый в жизни.

Утром просыпаюсь, Григорий уже что-то пишет за столом — опять про свои процессы?

— Знаешь, — говорит, — я по телефону ей не смогу сказать. Пороха не хватит. Вот я написал письмо и адрес моей рукой. Тут все сказано, как есть. Возьми опусти в ящик.

И протягивает мне конверт: Ленинград, улица Пестеля, 22. Я скорей его в сумочку, а дома, в общежитии своем, заложила в самую толстую книгу „Политическая экономия“, а книгу — в чемодан на замок. Чтобы от греха подальше.

Никогда не опущу. Эх, Наташка, желаю тебе счастья, но не такого, как у меня. Обнимаю тебя, твоя Зоя.

24 июля.

P.S. Напиши мне что-нибудь скорей, посоветуй. Трудно мне».

11

Теперь мне оставалось полеживать на диване. Диск крутился беспрерывно. Герои сами являлись ко мне на пятый этаж. Каждый раз «новые вариации» начинались с новой главы.

Единственное неудобство подобного метода изучения жизни состояло в том, что я никогда не знал, чей монолог прозвучит следующим?

Но разве в реальной жизни было по-другому? Герои сами хватали меня за руку, сами решали, кто из них будет говорить первым.

В конце концов дело обстояло таким образом. Я обрел диск, но не получил свободы от героев. Так пусть же недостаток моей сорокапятки обернется достоинством, надо лишь набраться терпения и ждать решения самого диска, ведь я еще не выяснил до конца, насколько он разумен.

И снова нажимаю кнопки пуска:

«Вот пресс, он перед вами. И он моя любовь. Как? Разве я еще не представился: Петр Боярчиков, старший мастер пресса, которым вы интересуетесь. Понял вас, поправка совершенно справедливая, учту на будущее, вы интересуетесь не прессом, а людьми, которые на нем работают. Так ведь и пресс у нас уникальный, второго такого в мире нет, японская фирма „Айчай“ изготовила его для нас по особому заказу. Я вам назову основные технические параметры: усилие 15 тысяч тонн, размер выдвижного стола 9 на 9… Что вы сказали? Поэзия цифр вас не волнует? Понял, весь внимание. Вам про личную жизнь? Я вам скажу, к нам многие ходят, но все интересуются исключительно прессом, такой он уникальный. А вот про личную жизнь еще никто не спрашивал, я лично к этому не приучен, прямо не знаю, что вам рассказать.

Слушаю внимательно ваши вопросы. Какой день самый счастливый в моей жизни? Тот самый, когда я на этот пресс пришел. Видите, снова я на прессе замыкаюсь. А личного в моей жизни еще ничего не совершилось, хожу холостым. Была, правда, девушка, но так, ничего серьезного, даже не поцеловались ни разу, так что дальше намерений дело не дошло. Живу в общежитии, далеко не разбежишься.

Сам-то я пензенский, 55-го года рождения. Кончил Куйбышевский политехнический по специальности „обработка металлов давлением“, словно рассчитывал: я диплом получу, а тем временем в Японии пресс построят.

Сто шестая ось? Мы как раз на этой оси стоим. От оси до оси шесть метров, вот пресс и занимает пролет от 103 оси до 111, это примерно 50 метров. А что на сто шестой оси? Нет, ничего такого не замечал, там все в полном порядке. Правда, кое-что было, но это абсолютная мелочь, уверяю вас. После сильных дождей, когда были протечки, с третьей колонны на сто шестой оси вдруг вода пролилась, много воды, но ее быстро собрали насосом. Мы еще удивились, отчего это вдруг пролилось единовременно так много воды, будто шквал какой, проверили всю сто шестую ось, но ничего не обнаружили, кроме непонятного дупла на третьей колонне, откуда все это и пролилось. Так что это все. И никаких последствий.

Давайте я лучше про пресс вам расскажу. Как по-вашему, какая у него высота? Вот и ошиблись, не 20, а ровно 25 метров, десять современных этажей. Вы знаете, что обечайки мы не делаем, мы получаем в виде поковок и ведем механообработку, сдираем стружку. Из обечаек варится корпус реактора. А где взять донышко реактора, да еще такое, чтобы оно радиоактивное излучение выдерживало? Наш пресс и будет давить эти донышки как блюдечки. Каждое такое блюдечко на 200 тонн, кривизна идеальная. Уникальность пресса в том, что он напряжение держит. Такой пресс сначала надо смонтировать. На эту процедуру отводится год.

Монтаж ведут наши, Ростовское монтажное управление № 7, сорок шесть человек. Старший у них Михаил Федорович Грибцов, ас монтажного дела, подлинный новатор. Наблюдают шеф-монтажники, четыре японца.

Знаете, какие страсти тут разгорелись. Я как раз к началу подоспел. Проект сборки пресса был, разумеется, разработан соответствующим институтом, но монтажники его забраковали.

Главный вопрос упирался в поднятие тяжестей. Смонтировали нижние опоры. Надо ставить нижнюю траверсу, которая собирается в стороне в полном виде. А траверса весит 740 тонн, с такими весами еще никто в мире дела не имел.

Как же ее на место доставить, если кроме всего прочего кран берет всего 600 тонн? Проект отвечал: соединяем два крана специальным креплением и принимаем на него траверсу. Два крана по 600 тонн, итого 1200 тонн, никакого риска. А синхронность двух кранов? А соединительное крепление? Это же полтора месяца работы как минимум. Но японские шефы тоже были за этот проект.

А Грибцов сказал:

— Будем поднимать одним краном.

Тут секрет такой: всякий кран имеет в паспорте гарантию — 25 процентов нагрузки. Выходит, 600 проектных тонн, да 150 гарантийных, итого 750 тонн. А у нас 740. Тютелька в тютельку.

До этого был мировой рекорд, где-то в Германии поднимали одним краном 600 тонн. И теперь такой скачок.

Вторая сложность: центр тяжести. При подъеме одним краном мы обязаны знать центр тяжести, а то мы поднимем, а траверсу перекосит.

Обратились к японцам. Те дали эпицентр тяжести диаметром сто миллиметров. У них как раз старший Судзуки-сан, башковитый мужик.

Надо сказать, что Грибцова поддержал главный инженер управления. Объявили они о своем решении японским шефам. И как раз такое время выбрали, в пятницу, когда японцы на уик-энд собрались, экскурсия на теплоходе у них была.

Судзуки-сан спрашивает через переводчика:

— Когда вы собираетесь производить этот подъем?

— Сегодня вечером, — Грибцов отвечает.

Судзуки-сан походил вокруг траверсы, осмотрел крепления и говорит:

— У вас еще много подготовки. Мы вполне успеем вернуться к понедельнику и посмотреть, как вы начнете поднимать траверсу.

И уплыли на свою экскурсию. Некоторые даже утверждают, что та экскурсия была специально организована генеральной дирекцией; лично я думаю, что имело место случайное совпадение.

Вечером начали подъем. В корпусе народа почти не было, лишние глаза в таком деле ни к чему. Михаил Федорович потом рассказывал, что труднее всего дался первый волосок. Скомандовал он, кран тянет, мотор гудит, блоки вращаются, а траверса — ни с места, словно примерзла.

Уже потом сообразили — там 32 троса, а высота натяжения около 25 метров. Это же восемьсот метров чистого троса. Кран его тянет, а трос-то новый, необработанный, он растягивается. А мы от волнения этой вытяжки не учли. И тут я вижу: между нижней поверхностью и сборочным стендом с правого угла волосок просветился.

Оторвалось!

Ну и пошла. Высоко не поднимали, это же нижняя траверса. Через 4 часа она уже стояла на месте. По монтажной традиции распили две бутылки вина.

В понедельник утром японцы пришли на работу, сильно удивились. А главный инженер управления за превышение власти заработал выговор, до сих пор не сняли.

Нижнюю траверсу поднимали в мае, верхнюю в сентябре, вот как время уплотнили. Скоро начнем наладку.

С этими траверсами я вам так скажу: внешнего эффекта почти никакого, поднимаем железяку и ставим на штыри. Подъем идет со скоростью пять миллиметров в секунду, это же почти не видно. Но внутренняя экспрессия колоссальной силы, все в тебе как натянутый трос.

Теперь уже японские шефы наши полные сторонники, они тоже скорей хотят, скучают без своего дома. А когда верхнюю траверсу установили, устроили небольшой праздник на верхней площадке. Послали к шефам.

— Судзуки-сан, вас срочно требуют на верхнюю площадку.

Тот срочно полез по леерам.

— Что такое? — спрашивает по-японски и по-русски.

Монтажники в ответ:

— Судзуки-сан, просим принять в честь успешного подъема.

И подносят ему стопку — сто грамм.

За нижнюю траверсу монтажники заработали выговор, за верхнюю получили премию. Я вам скажу — это моральная победа.

Вы правы, о прессе я могу рассказывать бесконечно. Простите, ко мне посетитель, вот эта девушка с косой, она уже пять минут перед вагончиком стоит, я в окошко вижу. Она сама из лабораторного корпуса, спецификации нам носит.

Зоя? Ты ко мне? Пройди, пожалуйста. Присаживайся. Мы с товарищем прервемся. О, у нас разговор долгий, говорим о житье-бытье. Принесла спецификации? Увы, мы от вас уже ничего не ждем. Пожалуйста, вот расписка. Что у вас еще? Прекрасно. У меня тоже все. До новых спецификаций. Алло, Зоя, Зоя, одну минутку, у меня билет на завтра есть. Зоя, билет на завтра… Ушла. Вас тоже эта девушка интересует? К сожалению, имею о ней весьма скупые сведения. Я не отрицаю, красивая, но ведь красота — это лишь оболочка, общаемся с ней исключительно на служебных основаниях.

Мы тоже свою гордость имеем. Уверяю вас, ничего интересного для вашей литературы вы тут не найдете, давайте лучше поговорим о прессе».

12

— Стойте, гражданин. Ваше разрешение на вход. Вы папаша или гость? Что-то вашего лица не припомню. Если папаша, обязаны предъявить документ. А гостя я сама на заметку беру. У нас имеется книга для почетных гостей. Не думайте, я на возраст не смотрю, нынче такие седые бодрячки пошли, двадцатилетнему сто очков вперед дадут.

Ага, значит, вы к Зое Гончаровой с третьего этажа. А ее, между прочим, нет в наличии, второй день не является. Если так и дальше будет, я подам ее на совет подъезда. Вот я и говорю, одни от себя бегают, другие к себе тащат. А я тут с утра до вечера за ними бдить приставлена. Сквозь меня многие хотели бы проникнуть, весь подъезд до девятого этажа добром набит. А мне директива спущена, видите, на стене указано: в 22. 00 конец свободе. Ну если свой и обходительный, я тоже на лишний часик могу его уважить, а дольше не мечтай, да и то смотря к кому пришел. Я их всех знаю, как в отделе кадров. Сама тут третий год, с основания данного подъезда, если желаете, зовите меня Лидия Тихоновна, мы с вами сейчас чайку сообразим. Я здесь не за деньги сижу. Оклад восемьдесят рублей, немного, зато регулярно. Две благодарности от старшего коменданта имею, одна особая — за бдительность. Предотвратила пьяный дебош. А как же, надо знать свои кадры. Как только она начинает юбкой крутить, мгновенно ее учитываю. Даю полную справку: ваша Зоя спокойная, непьющая, некурящая, к себе никого не приглашает, ей за это четыре плюса. Но на каком основании она исчезает? Я, говорит, у подруги. Мы это проверим и запишем. Обязана возвращаться на свою койку до 24.00. Но это еще не первый грех, я за пределами подъезда ответственности не несу. А высший грех: пьяный дебош, когда он с выпивкой к ней проникает, с такими мы отчаянно боремся вплоть до совета подъезда. Для первого раза записываем на доску позора, рисунок соответствующий с изложением:

Катя, Катя, как же ты живешь?

Снова ты устроила дебош.

Это у нас Элла сочиняет, ее стихи особенно действуют. А дальше — прочь из нашего социалистического общежития, мы за звание боремся, у нас достойные кандидатки стоят на учете, а тебе туда и дорога. Я вам так скажу, это есть чисто педагогическая профилактика. Я всю жизнь на ниве просвещения тружусь. Двадцать лет в детском садике, теперь сюда перебросили, у меня опыт всеми уважаемый, меня даже лекцию читать приглашали, мы кандидаты на первое место в городе, тогда меня месячным окладом наградили. А кто в терпимость попадет, так это же отрицательный показатель для отчетности. Не подумайте про меня плохого, мы еще ни одной из нашего подъезда не изгнали. И не потому, что мы такие добренькие. Так они же исправляются. Кому охота на улицу идти? Они выбирают другой путь. В этом году и у меня уже шестая. Что шестая? Да на букву «б» — брак.

Замуж их выдаю. Вот как они исправились. Без меня ни одна свадьба не обходится: и поднесут и накормят. А как расписались, они уже полноправные кандидаты на отдельную площадь, я даю им справку, что они законные. Ну первое время он у нее поживет, я допускаю — законному это можно. А со всеми прочими продолжаю бороться, через меня еще никто не преступал. В ноль часов дверь на крюк. Закрыто в обе стороны. Если своя возвращается, я ее пущу. А после двух лучше не являйся, все равно не открою, я в это время уже сама засыпаю. Что же ты, душечка, до утра гулять? Нет и нет. Почему я их не допускаю? Так ей же завтра с утра на завод, и она пойдет туда не выспавшись. У нас же производство тонкое, атомное, при таком производстве сон надо иметь здоровый, не отвлекаться в сторону любовной бессонницы, чтобы трудиться с высшим вниманием. А она у станка носом клюет. Я этого не допущу, как полная патриотка «Атоммаша». Недаром у нас на крыше лозунг смонтирован. Я его периодически от пыли обметаю. В шесть часов утра пожалуйста — снимаю крюк. И начинает дверь до ночи хлопать. У меня ухо наметанное. По хлопку узнаю, кто идет. Друг он мне или враг? Пока он от двери до моего столика шагает, я обязана его вычислить по всем параметрам. С какой целью пожаловал? Степень агрессивности и подпития. Ведь имели место инциденты — на прорыв шли. Да у меня не очень прорвешься. Однажды выхожу, а он по балконам лезет, уже до шестого этажа добрался, верхолаз несчастный, вон как его любовь гонит. На шестом этаже осел в лоджии. Пускай их по стенкам лазают, лишь бы не через мой подъезд. Наш-то дом башня, это хорошо, а то бывают лежачие небоскребы, в каждом пять подъездов, два мужских, три женских. Так они через чердак лаз проложили, и он с крыши прямо к ней сигает. У меня тоже казус был, в прошлом году еще. Слава богу, не дошло до гласности, а то бы лишилась премии. Что за казус? Так ведь они все рационализаторы, спасенья нет. Жила на третьем этаже Любка, так она повадилась им веревочную лестницу выбрасывать — в телевизоре подглядела. А лестницу они сообща раздобыли, из цирка списанную. И вот лезут по этой лестнице, Любка их всех через себя пропускает: к Вере, Ларисе, Гале, Александре. Сначала он по веревочной лестнице к Любке шмыг, а дальше как ни в чем не бывало своим ходом по этажам. Мне и невдомек. Только однажды смотрю: спускается. А мимо меня вовнутрь не проходил вроде. «Ты как сюда попал?» А он еще смеется: «На вертолете». Я пошла на дознание, обход вокруг дома совершила. И что же вижу? К Любкиной лоджии уже народная тропинка протоптана. Ну думаю, я против тебя свою рацию применю, подрежу твои цирковые веревочки. Переломаешь ноги раз-другой, не станет охоты. Но Любка недолго их через себя пропускала, один сварщик под задержался. Так и осел на третьем этаже, сейчас у них первенец растет, настоящий бутуз. А веревочную лестницу они, говорят, в другой город передали в порядке обмена опытом. Я вам так скажу: они меня уважают за справедливость. И не забывают. Вот хоть сегодня Анастасия прибегала: «Лидия Тихоновна, посидите с моим маленьким». Я им не отказываю. Но все-таки трудновато становится. Я женщина в возрасте, а тут такие нервные перегрузки. Каждую минуту начеку. У меня мечта: вернусь к своим деткам, организую прогулочную группу. Все-таки, пока они не выросли, они лучше.

А что касается Зои, так вы ее теперь не дождетесь. Скажу по секрету: она сейчас на проспекте Строителей на 7-м этаже. Ищет там то, чего не теряла.

13

Дорогие сограждане!

Разрешите считать наш торжественный митинг открытым. Мы собрались в этом Сводчатом зале по знаменательному поводу — достижению конечной цели, о которой веками предупреждали нас лучшие умы человечества. Наконец-то мы ее достигли, хотя футурологи не раз ошибались в своих прогнозах. Но теперь это все-таки свершилось.

Итак, сегодня из недр нашей планеты добыта последняя тонна нефти, даже несколько меньше, до полной тонны не удалось дотянуть, согласно последнему исчислению, добыто 31 тысяча 243 унции. И скоро они будут доставлены сюда, к нам, чтобы все мы имели возможность самым достойным образом отметить это событие и принять в нем непосредственное участие.

Сограждане! Миллиарды лет природа готовила человеку свои кладовые: нефть, уголь, газ. Но до поры до времени мы были бессильны справиться с природой. Человек становился все более могущественным и наконец рванул как следует. Много веков мы бесшабашно и решительно прожигали наше прошлое, мы шли вперед, не оставляя за собой никаких мостов. Вернее будет сказать так: мы клали новые ступени лестницы к вершине, снимая при этом те ступени, по которым уже прошли. В конце XX века человечество было уже в состоянии поставить перед собой небывалую задачу: как можно быстрей высосать из недр земли и сжечь все запасы полезных ископаемых, в первую очередь нефти и газа.

Мы не только прожигали собственное прошлое, но и сами приближались к нему. Сначала мы жгли день за день, но никоим образом не смогли удовлетвориться достигнутым результатом — по сути, это было топтанием на месте. Чтобы ускорить наше движение, пришлось изобрести двигатель внутреннего сгорания. И вот уже за день мы сжигали год нашего прошлого. Но и этого оказалось мало. Прогресс был необратим. Ускорение продолжалось. Были включены на полную мощность все котлы, сопла, двигатели, форсунки, турбины, горелки. Полезные ископаемые горели всюду, где только могли гореть, даже зажигали особые факелы, прозванные в народе вечными огнями. Теперь мы знаем, огни оказались отнюдь не вечными. Технический прогресс ускорился настолько, что за одну минуту мы сжигали целый век. Иными словами, то, что природа готовила для нас в течение ста лет, мы сжигали за одну минуту.

Мы стремительно приближались к достижению конечной цели, и не было на земле такой силы, которая могла бы нас остановить. Мы высасывали нефть из земли, где только можно было: в песках пустынь и за Полярным кругом, под слоем вечной мерзлоты, мы доставали ее со дна морского, качали в горах.

Такова была диалектика нашего движения: мы не могли стремиться в будущее, не пожирая собственного прошлого. А так как наше прошлое было конечным, то и будущее оказалось невечным. В конце XX века был установлен рекорд пожирания прошлого: за десять секунд мы сжигали век. Когда мы спохватились, оказалось уже поздно. Движение несколько замедлилось, но ведь остановиться оно уже не могло.

Да и зачем?

И вот мы достигли предела, заключительной точки. Остались 31 тысяча 243 унции черного золота, и скоро они поступят в наше распоряжение. Транспорт с нефтью приближается.

Предвижу ваши вопросы, особенно со стороны молодых участников нашего собрания, которые не столь хорошо знакомы с историей. Вот вопрос: а как же атомная энергия, ведь она беспредельна и запасы ее неисчерпаемы? Увы, конечными оказались запасы металла, который был необходим для обечаек и реакторов, ведь и руду, накопленную в недрах планеты, переплавляли с такой же скоростью. А сколько тысячелетий нашего прошлого ушло в стружку.

Прежде чем перейти к практической части нашего высокого собрания, разрешите мне вкратце напомнить о некоторых вехах славного пути, пройденного нашими дедами и прадедами.

Голоса из зала. Если можно, скорее. Регламент соблюдай.

Другой голос. Посмотри на часы. Закругляйся.

— Да, я знаю, сограждане. Светлого времени осталось не так уж много и мы должны успеть. Постараюсь уложиться. Еще на исходе XX века образовалось две партии: защитники будущего, футуристы, и защитники прошлого, нефтисты. Футуристы восхваляли неисчерпаемые запасы ядерной энергии. Нефтисты же действовали практическим путем — они повышали цены на нефть. За четверть века цены поднялись в четыреста сорок раз и продолжали расти. Но случилось невероятное: чем дороже становилось черное золото, тем больше его продавалось и, следовательно, сжигалось.

Это был стимулятор прогресса. Человечество не желало останавливаться на своем пути к конечной цели. Нефтистами был выброшен лозунг, в самое короткое время ставший необыкновенно популярным: «Вперед, к последней тонне нефти!» Правда, с течением времени этот лозунг подвергался естественной модификации. Кончилось золотое время, когда нефть исчисляли на тонны. Перешли на барели. В 2013 году была введена новая единица — литр. А затем, как вы знаете, — унция. При переводе остающихся запасов с тонн на унции получались весьма благоприятные астрономические цифры, вполне способные усыпить общественное мнение. В запасе у человечества оставались квадрильоны унций черного золота.

Голос в зале. Это мы уже слышали. Давай скорее!

— Я уже кончаю, сограждане. Еще полторы минуты, и я скажу вам все, что хотел сказать. В середине XXI века нефтистам удалось открыть несколько крупных месторождений, а футурологи нашли новый метод получения золота непосредственно из морской воды. Прогресс разгорелся с новой силой. Были изобретены и пущены в дело новые сверхмощные насосы для более плодотворного высасывания недр планеты. Нефти становилось все меньше, а золота все больше. За унцию золота давали сто унций нефти, потом десять, пять… Наконец настал великий день на бирже благородных металлов: одна унция черного золота, то есть нефти, стоила одну унцию обыкновенного золота. Это был труднейший шаг к достижению конечной цели. Изменилась система денежного обращения. Появились нефтоллары. Человечество процветало, как никогда.

И вот теперь в нашем распоряжении остались последние унции. Что же мы сделаем с этой реликвией? Обратим ее в движение? Но куда нам теперь двигаться, если конечная точка достигнута? Запустим очередную ракету? Но есть ли в том смысл, мы так и не нашли во вселенной братьев по разуму. Может быть, сдадим эту нефть в национальный музей, чтобы хранить ее там под стеклом? Или разольем в пробирки и отправим на исследования? Нет и нет! Мы поступим с нею точно так же, как поступали наши деды и прадеды. Мы превратим это черное золото в другой вид энергии, чтобы защитить самих себя.

Внимание, сограждане, караван с черным золотом приближается, я уже вижу его с высоты своей трибуны. Они уже близко. Но что это? Почему их так мало? Когда они уходили, в Караване было двадцать верблюдов, а теперь идет всего четыре.

Голоса.

— Что такое?

— С ними что-то случилось.

— Скорей, скорей, помогите им.

— Что же случилось? Почему они молчат?

— Спокойно, сограждане. Сейчас мы все узнаем. Слава богу, все погонщики живы и невредимы, никто не пострадал. Вот идет старший погонщик Алан, бывший пилот первого класса, сейчас он нам все расскажет. Я слушаю тебя, Алан.

— Сограждане, сообщаю вам информацию. На караван было совершено нападение. Футуристы в черных масках напали из укрытия и похитили черное золото вместе с верблюдами. Лишь передним верблюдам удалось скрыться от преследования, — таким образом, у нас осталось 4 канистры или 2140 унций черного золота.

Ну что же, тем скорее мы достигнем конечной цели, сама судьба помогает нам в этом. Сколько трагедий свершилось в мире из-за этой проклятой нефти: заговоры, перевороты, войны, да что там говорить. Скоро с этим будет покончено, наша цель близка.

Совет старейшин принял решение: две унции черного золота на каждого члена. Видимо, придется его пересмотреть в сторону сокращения. Разумеется, никто из нас не получит этих унций на руки. Мы будем использовать их коллективно.

Разрешите на этом закончить торжественную часть, чтобы приступить к практической. Садитесь ближе в кружок у этого камня. Солнце село, скоро начнет холодать, в этом отопительном сезоне наш Сводчатый зал не получит никакого централизованного отопления, все эти райские сказочки кончились, мы можем надеяться только на свои силы. Совет призывает всех к строжайшей экономии, чтобы ни одной капли черного золота не пролилось на землю. Малейшее нарушение будет караться изгнанием из Сводчатого зала.

Что? Уже холодает? В таком случае приступаем. Совет старейшин рекомендует новый прогрессивный способ превращения энергии, до сего времени почему-то ускользавший от внимания наших предков. Но теперь наш прогрессивный способ — и только он! — спасет современное человечество. Видите эту лунку, выбитую в граните? Пол-унции черного золота надо вылить в эту лунку, после чего черное золото рекомендуется зажечь от постоянного огня, хранящегося в соседнем зале. Сгорая на камне, черное золото отдает часть своего тепла последнему и таким путем камень аккумулирует тепло. Расчеты показывают, что при этом коэффициент полезного действия каждой унции увеличивается на 33 процента, наши деды и мечтать не смели о таком высоком КПД. Тут мы сделали им большой втык.

Внимание, приступаем. Закройте полог, чтоб не дуло. Я выливаю черное золото из пробирки в лунку. Смотрите и запоминайте: вот они, драгоценные капли, хранящие нашу жизнь. Недаром эту жидкость прозвали черным золотом: как она играет, как переливается всеми цветами радуги. А какой аромат! Ее любят и ненавидят, но не могут жить без нее. Смотрите, я прикасаюсь запальным огнем. Раз-два — вспыхнуло.

До чего красиво горит. Изумрудный переливающийся огонь, колебание языков, отблеск на стенах. Так-так, а это что такое? Кто посмел нарисовать на стене это? Ага, снова пятилетний Дим, сын Алана. И хоть бы рисовал, то бишь царапал что-то приличное, а он снова выцарапал на стене контуры этого огнедышащего дракона, этого четырехколесного чудища, не убеждайте меня, я же отчетливо вижу четыре колеса, на которых мы со скоростью шесть веков в минуту неслись к собственному прошлому.

Стереть! Ах да, я забыл, высечено в скале, не сотрешь. Я сам замажу это известкой.

Испортил огонь, безмозглый кретин! Я даже не успел полюбоваться отблесками — потухло! Одна пробирка, полунции горят в течение трех минут, зато тепло на камне сохраняется еще семь минут. Можете погреть руки, только не толпитесь, по очереди, сначала женщины и дети, потом остальные. Дима не пускать. Ты наказан, Дим. Неужели ты не мог выцарапать на стене что-либо приличное: птичку, рыбу, бизона, наконец? Иди в угол, Дим.

Такая вот се ля ви, так говорили в древнем городе Париже. И никуда не денешься, нельзя слагать с себя обязанностей, я есть свободно избранный президент. И это мой долг.

Мы должны выстоять хотя бы эту зиму. А там настанет теплый сезон. И пещер на всех не хватает.

Стало труднее дышать? Вы тоже заметили? Что делать, листьев на земле почти не осталось, кислорода становится все меньше. А мы еще эти унции сжигаем, это же окислительный процесс. Ха-ха, этот чудик спрашивает меня, что такое окислительный процесс?

Кто ему ответит, сограждане мои?

14

Стенограмма заседания мозгового центра от 21 сентября с. г. Присутствовало 12 человек (перечисляются фамилии). Начало заседания 17. 00, окончание 20. 12.

Председатель. Очередное заседание мозгового центра считаю открытым. Пусть будут услышаны все. Положение на заводе сложное, на грани с тяжелым. Годовой план поставлен под угрозу, монтаж совершается методом золотой лихорадки, текучесть ниже всякой критики. Жилья нет, впрочем, вы знаете это не хуже меня, распространяться не буду. Срочно требуются свежие идеи, желательно нешаблонные, иначе мы пойдем ко дну медленно, но верно. Принимаются идеи всякого назначения и вида, многоцелевые, долгосрочные, в крайнем случае бредовые, однако предпочтение отдается идеям быстрого действия, для них мы создаем режим наибольшего благоприятствования. Подавайте идеи в любом виде, устном и письменном, но предпочтительно без упаковки, а то ведь наше время упаковочная промышленность достигла таких высот, создала такие образцы оберточных материалов для многослойной упаковки, что для перевозки одного спичечного коробка, упакованного таким методом, требуется пульмановский вагон. Помните, к нам на завод пришел контейнер из некой страны. Три дня распаковывали стружку и оберточные материалы, пока не извлекли на свет несколько приборов, а к ним в придачу контрабандные магнитофоны. Не уподобляйтесь таким фирмачам. Нам не нужны контрабандные идеи. Наш идеал — идея в голом виде, чтобы ее тут же можно было пощупать.

Регламент: пять минут. Если у вас есть хорошие идеи, больше времени не потребуется. Я давно заметил: когда нечего сказать, говорят часами.

1-й оратор. Планирование отстает от потребностей. Как наше, так и над нами. Почему создалось напряжение с планом? Мы не сумели разместить заказы. Нас боятся. У нас новое оборудование, которое осваивают новые люди. Можно понять заказчика, который не желает выступать в качестве подопытного кролика и думает примерно так: «Пусть они поупражняются без меня, а когда они освоят свою электронную технику, я с удовольствием дам им заказ». Ведь это факт, что мы запороли одну обечайку, такие вести разносятся по беспроволочному телеграфу мгновенно. Правда, мы поставили обечайку на термообработку, она раздалась на 23 миллиметра. Россия спасена, но было бы лучше не спасать ее таким экстравагантным способом. Итак, я выдвигаю идею № 1 — качество. Идея не новая, но тем не менее вечная. Мы должны разработать собственную структуру управления качеством. Я думаю, у нас уже имеется некоторый опыт, которым мы могли бы поделиться с другими. Идея № 2 теоретическим путем мы никогда не добьемся высокого качества. Мы пустили по цехам технологические обечайки — обработка шла прекрасно, все перевыполняли нормы. Но вот приступили к обработке реальных обечаек, из которых будет свариваться реактор. Скорость обработки замедлилась в два раза. Надо как можно скорее и решительнее преодолеть этот психологический барьер. Мы на верном пути. Корректировать курс нам не надо — да и некуда. Нам самим, я имею в виду руководство, не хватает смелости, как тем расточникам, когда они приступили к обработке реальных обечаек. Мы должны смелее смотреть вперед, иначе можно оказаться в положении того руководителя, которого спросили: «Удается ли вам планировать завтрашний день?» — и он ответил: «Только сегодняшний. И только на два часа вперед».

О планировании над нами. Мы должны дать первый реактор в 1981 году, а деньги за него нам могут быть перечислены только во втором квартале 1982 года, я имею в виду Энскую атомную, на которой строительные работы уже развертываются. Наша же, местная атомная, на которую мы тянем бетонку, еще в зачаточном состоянии, и даже неизвестно, попадет ли она в пятилетку. Но даже при самом благоприятном стечении обстоятельств первый реактор понадобится им не раньше 1983–1984 года. Нам придется принимать реакторы на сохранность, и мы должны быть готовы к этому экономически. Идея тут долгосрочная — ставить вопрос перед министром. Разумеется, нам пропасть не дадут, но желательно, однако, чтобы прежде мы все-таки успели кое-что совершить. План на будущий год нам утверждают в размере тридцати миллионов.

Председатель (перебивает). Позвольте! Как же так? Ведь мы считали двадцать три миллиона.

1-й оратор. Получилось все-таки тридцать. Ведь деньги обладают одним свойством: они резиновые.

Председатель. Не может быть! К нам же приезжал товарищ В. Пьет нормально, и закусывает хорошо. И тут же свинью в ответ подкладывает видно, у него аппетит от наших слов разыгрался.

1-й оратор. Я считаю, мы должны принять тридцать миллионов. Идея здесь такая: чем больше, тем лучше. Если мы на будущий год не создадим сами себе напряжения, то не выясним своих слабых мест. А слабые места выявляются только в том случае, когда план заваливается и надо его спасать. Что мы знаем сейчас о наших слабых местах? Рентген, флюсы, ну еще немного — краны. Скоро мы эти слабые места ликвидируем, это же монтажные неувязки. А дальше какие пойдут слабины? Вношу предложение: не отказываться от повышенного плана на будущий год. Регламент кончился.

2-й оратор. С жильем, конечно, у нас получился, мягко выражаясь, некоторый конфуз. Сейчас у нас сентябрь, а строители до августа латали прошлогодние дыры, иными словами — доделывали то, что мы от них приняли под давлением год назад. Несмотря на это, мы неплохо справились с ростом численности, я приведу данные за несколько лет.

Но вот некоторый анализ за последний год, который заставляет насторожиться. Численность возросла на 2080 человек, а было принято на работу 3422 человека. Следовательно, 1340 человек уволились, из них 825 по собственному желанию. Это означает, что мы своими действиями пробудили в них такое желание. Главные причины ухода: нет жилья, не устраивает заработная плата, нет мест в детском садике для ребенка. Несмотря на то что процент текучести у нас вполне приличный, ниже, чем в целом по отрасли, наша увольнительная комиссия работает с предельной нагрузкой. Мы стараемся дойти до каждого, остановить человека, оставить у себя. Радуемся каждой удаче. В соответствии со сказанным я выдвигаю идею, надеюсь, моя обертка получилась не слишком увесистой. А идея такая: мы должны форсировать строительство техникума, детских садов, общественного центра и прочего соцкультбыта. Надо повернуть интересы строителей в нужную нам сторону.

Председатель. Прекрасно. А когда мы все это построим, вы обещаете нам, что текучесть исчезнет?

2-й оратор (живо). Возникнут новые проблемы. Непременно. Тогда мы их изучим, проанализируем и доложим нашему мозговому центру.

3-й оратор. Проблема нашего роста упирается в структуру, сколь бы жесткой она ни была. Структура нашего дела, структура технологии, структура рабочих мест, структура самой структуры, наконец. «Атоммаш» посажен на острие технического прогресса. Он задуман с самым широким интеллектуальным размахом как завод XXI века. Мы готовы к усвоению любой идеи. Если завтра наука откроет невиданный способ получения энергии, «Атоммаш» все равно удержится на своей вершине, мы лишь изменим технологию. Но ведь технология обязана быть служанкой, только в этом случае возникает цивилизация. Нам важно одно условие — сохранение материала. Наша структура замешана на металле. Мы железный завод, к тому же весьма прожорливый, две трети металла превращаем в стружку. Подобная технология неизбежно находится под угрозой потенциального уничтожения. Поэтому я спрашиваю: готовы ли мы к новым принципам и методам? И как мы должны к ним готовиться?

От любых возможных потрясений в будущем нас может спасти объективная структура, и только она. Поэтому я предлагаю принцип системы автоматизированного управления. Иногда можно слышать довольно распространенное среди дилетантов мнение, будто применение АСУ в наших условиях затруднено именно из-за объективности последней. Один академик даже изрек: «Невозможно автоматизировать беспорядок». Позволю себе усомниться в справедливости данного постулата. Невозможных задач не существует, все зависит от способа принимаемого решения. Хаос является конечной целью разрушения, он есть вершина беспорядка, его идеал. Но попробуйте-ка пойти в своем разрушении еще дальше. Дудки! Можно разрушить все, кроме хаоса. Сам же хаос не поддается разрушению, он неделим и вечен. Отчего так? Ибо хаос обладает железной суперструктурой. Сила хаоса в его структурности, пока не познанной, увы. Точно так же и с нашим родным беспорядком. Мы обязаны исследовать его, выявить закономерности, вектор, периодичность, связь с внешними факторами, как, скажем, сезонность, солнечная активность и т. д. В порядке творческого инженерного бреда: нам вообще бы стоило завести институт хаоса. Тогда мы откроем структуру беспорядка и подчиним ее себе.

Пожалуйста, не улыбайтесь, мои коллеги по мозговому центру. Моя идея не столь далека от конкретного исполнения, как это вам кажется. Постараюсь быть более доступным. Предположим, что перед нами находится непроходимое болото. Что надо сделать, чтобы его преодолеть, задача именно такова. Можно осушить болото, но это долго, не хватает средств и ресурсов. Как же его преодолеть? Да очень просто: настлать гать. На сегодняшний день это вполне осуществимо. Я даже уверен: мы в состоянии настлать не жердевую гать, трясет уж очень, а, что называется, современную гать с асфальтированным покрытием и двухрядным движением.

Наши автоматизированные системы управления и будут такой двухрядной гатью через болото действительности. Мы создадим 82 такие системы. Может возникнуть вопрос: почему так много? Я противник стратегии большого риска. Секрет в том, что мы не создаем собственной структуры, но познаем ее. Даже если завтра будет открыто пятое измерение, структура обязана уцелеть, ибо она существует объективно. Вот почему мы отказываемся от единой глобальной системы управления и вместо нее предлагаем 82 частные системы. Это стратегия частного риска, при исполнении которой повышается степень объективности. Наша гать будет складываться из 82-х дорожек. Мы обязаны мыслить структурно. Мои идеи существуют в письменном изложении в виде докладной записки, которую я раздал членам мозгового центра. Спасибо за внимание.

4-й оратор. После такого пламенного выступления говорить трудно, но все же попробую. На советах мозгового центра принят принцип: не заниматься критикой высказанных идей, что нарушило бы чистоту нашего замысла, ибо невозможно высказывать новаторские идеи с оглядкой: «А что станет говорить княгиня Марья Алексевна?» Поэтому я оставляю в стороне структурные восторги предыдущего оратора и сразу перейду к своей теме.

Моя идея — человек. Более того, всего одна половина рода человеческого, именуемая прекрасной половиной, и еще того уже, я говорю о наших женах, верных спутницах и помощницах. Это наш истинный тыл. Мы сидим здесь после конца рабочего дня, а они в настоящий момент ждут нас дома. Кстати, я бы внес предложение: не созывать мозговой центр в конце трудового дня, когда мы все измочалены. Мозговой центр должен собираться в 7 часов утра, вот тогда мы действительно нафонтанируем идей.

Итак, о наших женах. Они нас берегут, но бережем ли мы их? Должен сообщить присутствующим один факт, возможно неизвестный. У трех руководящих работников нашего завода в этом году жены уехали из Волгодонска; подчеркиваю, я говорю о руководящих работниках и руководящих женах. Все они имели квартиры, работу. Разумеется, тут нет и не может быть одной причины, но следует задуматься: не виноваты ли мы сами в этом уходе? Наша вина в невнимании. Потом выясняется, что любимая женщина уехала от бытовых неудобств, пыли и грязи — но что было вначале? Руководящие работники «Атоммаша» не уходят домой раньше восьми, девяти часов вечера. Это есть свидетельство нашей неорганизованности, но, с другой стороны, в этом как бы концентрируется напряжение пускового периода, который мы сейчас переживаем. Пока это печальная необходимость. А дома порой и телефона нет, позвонить некуда. И сидит она, бедняжка, в полном одиночестве, проклиная тот день и час, когда сюда приехала. Жены не чувствуют своего места в системе «Атоммаша», они не заражены заводом.

Моя идея быстрого действия и не требующая капитальных вложений. В ближайшее же время собрать жен руководящих работников, я думаю до уровня начальников, цехов, устроить во Дворце культуры вечер, и пусть генеральный директор и секретарь парткома прочтут небольшую лекцию на тему: что такое «Атоммаш» и как он преодолевается? На этом вечере наши женщины познакомятся и посмотрят друг на друга.

Мы вступили в эпоху сплачивания коллектива. Но наш коллектив складывается не единственно в цехах и отделах, лабораториях, он складывается также и дома, куда мы приносим с работы наши огорчения, радости, страсти. Предлагаемая идея защиты наших жен укрепит тылы и, следовательно, наши ряды.

Другая идея — зоны отдыха. Я имею в виду не берег Дона, а наши цехи. Тут мы до сих пор на нуле, хотя средства нам отпущены, и немалые. В каждом цехе должна быть своя зона отдыха.

Первый корпус! Это же 28 гектаров супержелезного пространства — а есть ли там хоть один зеленый листочек? Микроклимат среди железа играет особую роль, это давно доказано научно. У нас запланированы комнаты технологической разгрузки — но где они? Словом, идею следует запустить на орбиту. Это должно быть сделано завтра, ибо требовалось еще вчера.

5-й оратор. Разрешите мне? Я очень коротко. В прошлом году строители провалили план жилья; видимо, провалят и в этом. Давайте построим стоквартирный дом методом самостроя. Хоть немного рассосем очередь, закрепим кадры. Мое подразделение могло бы выделить 20 человек на это строительство — при соответствующем количестве квартир, разумеется. Сейчас начнем, к Новому году кончим. У меня все.

6-й оратор. Предлагаю в первом корпусе покрасить полы. Краска на складе имеется: салатная, голубая и беж. Выпишите мне двести килограммов, я начну завтра же.

7-й оратор. К нам часто приезжают бригады артистов, писателей. Мы проводим встречи, семинары — это хорошо. Это оживляет нашу работу. Но мне кажется, мы забыли об одном важном моменте. «Атоммаш» есть не только прямое следствие научно-технической революции, он есть ее прямое продолжение в металле. Мы призваны утолять энергетический голод стран содружества. Да! Но это не единственная наша задача. Мы всеми силами гоним план, а наши научные интересы отодвинуты в дальние дали. К нам уже приезжали ученые, но я считаю: этого мало. Мы должны выйти на прямую связь с Академией наук. Мы могли бы стать технологической базой науки. И не только это. Со своей стороны мы могли бы предъявить ученым наши технологические претензии. Ведь у нас даже в штатном расписании сказано: такую-то должность занимает кандидат наук. Скидка дается исключительно на молодость «Атоммаша». Всесоюзная летучка журналистов — это, разумеется, хорошо и полезно, но научный симпозиум энергетиков или физиков был бы не менее продуктивным, уверяю вас.

Следующая проблема. То и дело восклицаем о XXI веке. Но давайте прежде осмыслим, где сами пребываем. Что мы, по сути, производим? Не что иное, как паровые котлы со всякими там патрубками, задвижками, заглушками, рассчитанными на работу в условии радиации и потому нуждающимися в металле особого качества. Далее: какова наша цепочка? Атомы выделяют тепло своих ядер — нагреваем этим теплом воду — превращаем ее в пар — пар крутит лопатки турбины — получилась электрическая энергия. В начале цепочки вроде в самом деле XXI век, хотя давайте не будем навязывать ему своих колоколен, может, он, двадцать первый, такое учудит, что нас начисто зачеркнет и заново перекроит. Но что мы имеем в середине цепочки? Дремучий пар, XIX век, тут уж никуда не денешься.

Вы скажете, мы технари. Пусть ученые найдут новые переходы одного вида энергии в другой, а мы поставим это на поток. А пока наука не нашла нового способа, будем производить паровые котлы и давать при этом 70 процентов стружки, об этом здесь уже говорилось. Когда «Атоммаш» заработает на полную мощность, мы будем производить десятки тысяч тонн стружки из особокачественной стали. А ведь уже сегодня известен способ сандвича, когда корпус реактора накручивается из рулона и сам становится как бы рулонированным. Я понимаю: моя идея о новой технологии равносильна предложению реконструировать «Атоммаш». Но я подал свою идею без обертки, в голеньком виде, не прикрытом даже экономическими наметками. Но все равно рано или поздно мы придем к новой технологии, мы не сможем быть столь расточительными, тут миллиарды превращаются в стружку.

И еще немного о качестве. Как можно так строить? Иду по первому корпусу. Дошел до сто шестой оси, смотрю на третью половину, а там раковина зияет, даже не раковина, а дупло какое-то. Этак и колонка может обрушиться. Необходимы срочные меры.

Председатель. Как мы договорились, оценки здесь не выставляются. Слушали прилежно. Будем размышлять. Следующее заседание мозгового центра состоится в семь часов утра, о дне будете предупреждены. А сейчас время позднее, не пора ли к нашим женам. Этот вопрос мы действительно проглядели. На наших глазах совершились три трагедии, но никто и бровью не повел. Приложим все силы, чтобы вернуть беглянок. Вечер жен организуем на той неделе.

Далее. Полы покрасим. Дом построим. Давайте даже два дома возьмем на себя. О других, более долгосрочных идеях подумаем сообща, когда приготовят стенограмму и мы ее изучим. Причем ораторам дается право отредактировать свои идеи.

Теперь относительно стружки. Хочу задать вам одну задачу. В вашей квартире на кухне установлена электрическая плита. Вдруг вам захотелось выпить чаю. Вы идете на кухню, наливаете чайник, ставите его на плиту. Потом садитесь за стол и наслаждаетесь крепким горячим чаем — картина знакомая. Так вот, спрашивается: сколько чайников требуется вскипятить на тепловой электростанции, чтобы на вашей кухне вскипел один чайник воды, учитывая, что вы живете на девятом этаже, а расстояние от вашего дома до тепловой электростанции составляет пятьсот километров? Кто готов ответить? Ага, вы уже решили. Прошу.

(4-й оратор показывает председателю листок бумаги с написанным на нем ответом.)

Ответ близкий, но заниженный. Вы учли коэффициент полезного действия парового котла, паропроводов, турбины, трансформаторов, линии электропередачи на пятьсот километров и, наконец, КПД самой электрической плиты у вас на кухне. Но в задаче имеется также условие о девятом этаже. Сколько чайников воды надо вскипятить, чтобы подать один чайник холодной воды прямо к вам на дом на девятый этаж? Это ведь тоже требует энергии. И все начинается сначала. В итоге получается ответ — 33 чайника, да и то при условии, что на станции действует наиновейшее оборудование. Вы готовы невольно воскликнуть — как много! Кто бы мог подумать?! Я вам отвечу: чем цивилизация богаче, тем она расточительнее. Иными словами — чем выше цивилизация, тем ниже ее коэффициент полезного действия, отдаваемый ради комфорта. Когда-то, еще на нашей с вами памяти, отправляясь в дорогу, мы брали с собой чайник, чтобы бегать с ним на станции за кипятком. Соскакивали на ходу, мчались наперегонки, маялись в очереди у кипятильника, чтобы получить желанную порцию кипятка и успеть вернуться в свой вагон. Теперь кипяток едет вместе с нами в одном вагоне. Подходи и поворачивай краник. Очевидно, что это менее экономично, нежели централизованные титаны на больших станциях, но зато пассажир обеспечивается комфортабельным кипятком.

А теперь представьте, что вы захотели вдруг выпить чаю, но вам надо отправиться за чайником кипятка на электростанцию, где вода уже вскипела. Ну в крайнем случае пойти в город на центральный кипятильный пункт, где кипяток раздается бесплатно. Вряд ли вы согласитесь признать такую цивилизацию разумной. Кипяток доставлен нам прямо на дом, он всегда готов вскипеть — это нас вполне устраивает. Ради такого комфорта мы не считаемся с затратами. И ту цивилизацию, которая способна затратить 33 вскипяченных чайника ради вскипячения одного на вашей кухне, мы называем высокоразвитой и передовой цивилизацией, хотя, разумеется, этот процесс расточительства не вечен, и мы уже сейчас начинаем говорить о разумном ограничении потребления, об экономии энергии.

При чем тут стружка? А при том, что мы будем ее производить, мы просто обязаны это делать. Ведь чтобы изготовить один чайник, мы, выражаясь фигурально, пускаем в стружку всего два чайника. Видите, с каким опережением мы работаем, что, естественно, не освобождает нас от поиска. Ведь может случиться и так, что и чайник на нашей кухне начнет закипать сам по себе, от солнца, например, или от брошенной туда таблетки. Но пока до этого не дошло. 33 чайника уходят в воздух — один вскипает. Мой приятель, ученый-гуманитарий, как-то поделился со мной, каков средний КПД всего человечества. 100 000 жителей планеты за 100 лет производят на свет одну бессмертную мысль. А в результате за всю историю человечества произведено и накоплено столько мыслей, что мы должны 10 лет учиться в школе, потом 5 лет в институте, чтобы усвоить самое главное. А вообще всей человеческой жизни не хватит, чтобы узнать все мысли, произведенные на свет человечеством.

Так что давайте думать о КПД нашего слова и не пускать слова в стружку.

Заседание мозгового центра, вне всякого сомнения, было полезным и ярким. Спасибо за внимание.

15

— Тихо, дети. Раскрыли тетради, взяли ручки. Начали. Учтите, это городская контрольная с присуждением мест. Я диктую. «С бетонного завода отъехал самосвал, который вез три кубометра бетона. Задняя стенка кузова имела щель и часть бетона в количестве одного кубометра пролилась на дорогу. Спрашивается: сколько кубометров бетона записал в сводке получатель прораб Петров, если дырявый самосвал совершил за день 8 ездок, а в вечернем рапорте прораба Петрова было указано, что план выполнен на 144 процента?»

Пишите дальше. «Технологический процесс превращения руды через обечайку в реактор занимает 3 года, причем обечайка стоит в середине процесса. Для дальнейшей обработки обечайки на Энском заводе инженером Петровым был составлен сетевой график и за 40 рабочих дней отставание от графика составило 52 дня. Требуется определить, в какую сторону движется обечайка — к реактору или обратно? И второе: если Энский завод и дальше будет действовать в том же темпе, когда обечайка полностью превратится обратно в руду?» Записали? Всем понятно условие?

Диктую третью задачу. «Обечайку нагревали в нагревательной печи в течение 3 часов 20 минут. За один час в печи сжигается 5600 кубических метров газа. В результате неисправности датчика был допущен некоторый перерасход сжигаемого газа, равный горению печи в течение 48 минут. Спрашивается: сколько газа сожгли в печи за всю смену, если мастер Петров получил премию в размере 30 процентов от своего оклада?»

Тихо, дети. Полная тишина. Вы должны обратить все свое внимание на математическую сущность задачи. Вопрос о законности премии мастера Петрова нами сейчас не обсуждается. Это мы обсудим на обществоведении. А сейчас у нас математика, дети. Тут действуют особые законы, точные и непререкаемые, независимые от человеческих эмоций. Эти три задачи являются обязательными. Для отличников дается дополнительная задача; в случае ее решения вам будет обеспечена поездка на областную олимпиаду.

Диктую дополнительную задачу. «Из священного писания известно, что господь бог сотворил мир за 7 суток. Пять первых дней он, не отдыхая ни минуты, творил свет, твердь, море и сушу, светила и луну, птиц и рыб, животных, человека, а также прочих земных тварей. В течение шестого дня господь бог устранял недоделки, а на седьмой день устал и прилег отдохнуть. Спрашивается, сколько энергии затратил господь бог на сотворение мира, если планета Земля каждую минуту получает от Солнца 2^1025 эрг энергии и сколько лет должен работать завод „Атоммаш“, чтобы произвести такое же количество энергии, если в течение года он производит 8 реакторов мощностью 1 миллион киловатт в каждом».

Записали, дети? Засекаю время. Для решения вам дается 40 минут, так что не спешите, сосредоточьтесь, вспомните все, о чем я вам говорила на уроках, — и решайте. Что, Павлик, у тебя вопрос? Ага, ты хочешь выйти, у тебя острая нужда. Ну, я за тебя спокойна, ты на олимпиаду не попадешь, вместо этого окажешься в коридоре. Сидоров, не зыркай по сторонам. Петренко, положи на место шпаргалку, все равно там ничего не найдешь. На этот раз вам шпаргалки не помогут, дети, я сама составила задачи, они нестандартны, хоть и просты. Но требуют творческого подхода. Симоненко, зачем ты сосешь авторучку, разве она сладкая? Ах, у тебя вопрос? Слушаю тебя. Почему во всех трех задачах действует один и тот же персонаж? Хотя это не относится к делу, могу тебе объяснить. Это не один человек, а три. Прораб Петров — это один человек, инженер Петров уже другой, а мастер Петров третий, на что указывают их должности. Понял? Тогда не соси ручку. Валера, что у тебя? Уже готово? Подойди и сдай тетрадку, я посмотрю. Интересно. Весьма. Мне, однако, непонятно, отчего у тебя получается так много бетона? Понимаю, ты вводишь в задачу допущение, будто прораб Петров собрал тот бетон, который был разлит по дороге к нему. Это занятно, Валера. Ах да, я и забыла, что твой папа сам прораб. У тебя тут есть второй вариант решения, без такого допущения? Молодец, Валера, ты предусмотрительный мальчик, иди отдыхай, пока эти оболтусы будут биться над ответами.

Машенька, что ты хочешь? Вторая задача не решается. Вот как? Там же поставлены четкие условия, она обязана решаться, даже если ответ окажется весьма большим. Это я не вам говорю, дети, я не подсказываю, просто мы с Машенькой советуемся. Ага, ага, понимаю тебя. Ты хочешь сказать, Машенька, что из руды можно сделать обечайку, обратный же процесс превращения обечайки в руду невозможен. Точно так же, как нельзя сгоревшую нефть обратить обратно в листья и растения? Возможно, ты права, Машенька, но, во-первых, обечайка не адекватна сгоревшей нефти, а во-вторых, у нас сейчас не урок ботаники, а математика. Вот Скворцов мне подсказывает, что как раз твой папа инженер — и он составлял этот сетевой график. Именно поэтому, Маша, ты решила деморализовать класс? Придется тебе все же решить задачу и скорей! Осталось восемь минут. Симоненко, опять ты сосешь авторучку, оболтус этакий. Спрашивай. Возможны ли варианты? Отвечаю, Симоненко: в нашей жизни нет ничего невозможного. Из всех представленных ответов будет определяться оптимальный, по нему и выводятся оценки. Тодик, ты уже сделал? Сдавай. Ай-ай, в задаче с богом у тебя получается такое большое число, что ты не знаешь, как его выговорить. Написать можно, а вслух произнести нельзя. В математике так бывает. Правда, мы этого еще не проходили, но пусть вас это не смущает, дети, пишите это число в алгебраическом виде, если оно действительно такое большое, чего я сама не знаю, не имею права знать. Спешите, дети, сдавайте тетради. Хорошо, Оля, поторапливайся, вас осталось всего трое. А это чья тетрадка? Почему она не подписана? Что здесь? Какая-то чужая задача.

«28 оболтусов из З-б решали по 4 задачи каждый. 19 оболтусов решили по одной задаче, 5 оболтусов решили две задачи и 4 оболтуса не решили ни одной задачи. Спрашивается, сколько задач было решено и когда будет решена главная задача — когда же наконец прораб Степан Петрович Петров на своем дырявом самосвале приедет за нашей учителкой и увезет ее в другой город?»

Кто написал эту гадость? Признавайтесь! Я знаю, кто это сделал. Симоненко! Где он? Кому я говорю? Все ушли, сдав тетради. Негодные дети. Что это там шумит? Спасибо, Машенька, спасибо, ты умница, ставлю тебе пять, я вижу: самосвал подъехал. Это Степа, конечно, он! А я вся лохматая.

С какой бы радостью укатила от этих оболтусов. Пусть решают свои задачи без меня.

16

Кабинет заместителя генерального директора по кадрам Петра Григорьевича Пономаренко. Стол в виде буквы «Т», во главе стола сидит хозяин кабинета, красивый мужчина 38 лет. Вдоль приставного стола сидят члены увольнительной комиссии, их пять человек, в том числе женщина, ведущая протокол. На скромном стуле у стены примостился автор.

Заседание продолжается третий час. На лицах присутствующих написана некоторая усталость, лишь Петр Григорьевич бодр по-прежнему, как в первую минуту заседания.

Пономаренко. Попросите следующего.

Зритель наглядно наблюдает процесс, обозначаемый в официальных бумагах текучестью кадров, термином сугубо бюрократическим, но в данном случае не лишенным некоторой метафоричности.

В кабинет входит женщина в легком пестром платье с авоськой в руках. Садится в конце стола.

Пономаренко. Товарищ Никонова? Расскажите членам комиссии о цели своего прихода.

Никонова. Я уйти хочу. За документами пришла.

Пономаренко. Почему же вы хотите забрать документы? Чем вам у нас не нравится?

Никонова (с улыбкой). Так я обманутая. Квартиры вы мне не дали.

Пономаренко. Где вы сейчас живете?

Никонова. В общежитии, четыре койки в комнате. А мне уже 29, я из срока вышла. В этом году опять не обещают. Сплошным обманом занимаетесь.

Пономаренко. Критику признаем. Некоторый элемент агитации действительно имел место. Но и мы не виноваты. У нас строители отобрали два готовых девятиэтажных дома, иначе вы как раз бы получили свою малосемейку. Подождите еще немного.

Никонова. Я ухожу, это бесповоротно.

Член комиссии. Она к строителям уходит.

Пономаренко. Они вам что-нибудь обещают?

Никонова. За обещания разве пошла бы. Они дают. В том самом доме.

Пономаренко. Отпускаем вас с болью в сердце.

Если через некоторое время надумаете к нам, милости просим, ведь вы тогда уже с жильем будете.

Женщина уходит. Ее место на стуле занимает сероглазый паренек с насупленным лицом.

Пономаренко (читает заявление). «…по собственному желанию». Скажите, товарищ Лукин, откуда у вас возникло собственное желание?

Лукин. От жены. Она и говорит: «Если через тринадцать дней не приедешь, подаю на развод». У нас дочка, второй годик.

Пономаренко. Где же она живет? Зачем вы ее отпустили отсюда?

Лукин. Хозяйка она. Двор у нее.

Пономаренко. Давайте мы ее сюда вызовем, поговорим с нею по душам.

Лукин (смеется). Да вы что? Она тут всех разнесет. Не зовите ее, предупреждаю.

Пономаренко. Ну тогда вы сами подождите еще немного, может, она передумает. Как-никак, у вас тут квартира. Верно, обстановку уже приобрели.

Лукин. Не могу я. Сегодня двадцатый день, мне уже ничего не осталось. А то приеду, а на моей подушке чужая голова лежит. Тут квартира, а там дом от родителей. Хозяйка она у меня. И я теперь, выходит, в крестьяне подамся.

Пономаренко. Я даже не радуюсь, что вы оставляете нам квартиру. Чувствую, что теряем хорошего человека. Подписываю ваше заявление.

Лукин. Вот спасибо. Вы уж извините, я побежал.

В кабинет входит высокий подтянутый красавец с густым чубом, лекальщик пятого разряда Сергей Петрович Крючков, 30 лет. Уверенно садится на стул. Теперь они смотрят в глаза друг другу, заместитель генерального директора по работе с кадрами П. Г. Пономаренко и лекальщик 5-го разряда С. П. Крючков. Оба полны напора. Между ними члены комиссии.

Пономаренко. Так, так, товарищ Крючков. От трудностей бежите?

Крючков. Я от трудностей не бегу.

Пономаренко. Заявление это вы писали?

Крючков. Я писал.

Пономаренко. Значит, все-таки бежите?

Крючков. Но не от трудностей. Я от трудностей никогда не бегал.

Пономаренко. Отчего же вы бежите, хотелось бы знать?

Крючков. От беспорядка. Меня мама еще в детстве учила: всюду должен быть исключительный порядок.

Пономаренко (взрывается). Так кто же этот беспорядок создает?! Вот вы бежите от нас и тем самым увеличиваете количество общего беспорядка. Да, сейчас у нас организационные трудности, у нас трудности роста. Про «Атоммаш» даже говорят, что здесь собралась толпа в 11 тысяч человек. Чтобы закрутить «Атоммаш», заставить его работать на страну, одной толпы мало, нужен сплоченный коллектив, сплоченный организационно и социально. А вы теперь приняли решение сбежать из этой толпы, вместо того чтобы помочь ей превратиться в коллектив. Где ваша гражданская совесть? Чем вас обидели на «Атоммаше»? Квартирой? Зарплатой?

Крючков. Квартира есть: на троих две комнаты.

Пономаренко. Вот видите, «Атоммаш» квартиру вам дал.

Крючков. Квартиру я получил не от «Атоммаша», а от государства.

Пономаренко. Но ведь посредством «Атоммаша». Мы вас отстаивали, рекомендовали. А зарабатываете сколько?

Крючков. Двести рублей.

Пономаренко. Вот видите! Вы же благополучный человек. Квартира есть, зарплата высокая — при чем тут беспорядок? Нет, я вас не отпускаю. Только по суду. Расскажете на суде, какой вы есть благополучный и гладкий. Пусть закон на вашей стороне и вы это знаете, пусть у меня шансов один процент, что вас не отпустят. Но все равно — суд. Пусть в суде тоже узнают, какие благополучные люди от нас бегут. Построили себе карьеру на «Атоммаше» — и дальше бежать. Я даже знаю, куда вы бежите. Сказать? Вы бежите в «Южстальконструкцию». (Переходит на «ты», с иронией). И сколько же тебе там обещали, многоуважаемый товарищ Крючков?

Крючков (невозмутимо). Гарантированных триста, но я рассчитываю выработать четыреста.

Член комиссии. Я тоже получаю двести рублей и никуда не бегу.

Крючков. Видимо, вы двести рублей и стоите, больше вам не предлагают.

2-й член комиссии. Типичное рвачество.

Крючков (взрывается, не теряя, однако, чувства собственного достоинства). По-вашему, я рвач? Так я вам скажу, кто я такой. Я рабочий. Я лекальщик. Вам не надо объяснять, что это такое. Я рабочий высшей квалификации эпохи НТР. Я «сотку» кожей чувствую. Я тоже мог бы стать синим воротничком, родители меня в институт тянули, а Иван Спиридонович на уроках труда меня разглядел: «У тебя, говорит, золотые руки, такие руки, говорит, два раза в сто лет рождаются. Ты будешь руками думать и руками кормиться». Я пошел на завод, в инструментальный цех, учился только своему делу. У меня уже пять лет пятый разряд, и руки мои еще 25 лет будут чуткими. Я в Курске работал, все имел — квартиру, триста рублей с гаком. Прочел в газете про «Атоммаш», загорелся, все бросил. А теперь не выдержал.

Пономаренко (не теряя задора). А зубы стиснуть ты не мог?

Крючков. Так зачем, скажите, непрерывно жить со стиснутыми зубами? Что у нас сейчас: война? Недород? У нас сейчас мирное время. Я же не от работы бегу, от работы я еще никогда не бегал, мне чем труднее, тем интереснее. Я бегу от безделья. Утром прихожу в цех, а работы мне нет, два часа сижу ожидаю, полдня ожидаю, когда мне работу дадут. Заняться, конечно, можно. Козла забивать, как многие, но я как-то не приучился.

Член комиссии. А ты требуй работы.

Крючков. Почему я должен ее требовать? Что я — безработный? Я рабочий. Мое дело работу исполнять. А начальников надо мной вон сколько, ниже меня никого нет, все наверху. Я их работу делать не умею, сам бы тогда сидел в начальниках и поучал бы подчиненных: ты сам работу ищи. А я буду лишь зарплату получать.

Пономаренко. Вы в каком цехе, Крючков?

Крючков. В инструментальном корпусе.

Пономаренко. Давайте мы вас в первый корпус переведем.

Крючков. Там точно такая же картина. Скоро вы и оттуда заявления получите.

Пономаренко. Огорчили вы нас, Крючков. Руки у вас золотые, это верно, такие руки дороже стоят, тоже верно. Но я огорчен, Крючков, сильно огорчен. И оттого мне горько, что вы у нас такой благополучный.

Крючков. Вы ошибаетесь. Я вовсе не считаю себя благополучным. Мне еще детей надо вырастить и ремесло им передать. Я мечтаю много хорошего инструмента сделать, дом на берегу реки построить. А вот бездельничать я не хочу и не умею, вы уж извините.

Автор (выскакивает из своего тихого угла). Нет уж, не извиняю. То есть, конечно это вы меня извините, а я вас извинять не желаю. Я долго молчал, пока герои изливались передо мной, диктовали свою волю, не давая слово молвить. Сидел на совещаниях, читал письма, слушал исповеди, я хотел понять ваши души, хотел узнать, чем вы живы. Куда мы движемся? На чем стоим? Ради этого я перестал принадлежать себе и принадлежал только вам. Вот почему я молчал и не вмешивался, даже если видел, что совершается ошибка. Я хотел создать объективную систему наблюдения. Не знаю, насколько мне это удалось. В литературе всякая объективная система имеет право на субъективность. Но точно знаю: сто страниц молчания — это чересчур. Тут никакой автор не выдержит. Не могу молчать. Теперь вы меня послушайте, я тоже имею право на свой монолог. Внимание, я обращаюсь к вам, мои герои. К вам, Сергей Петрович Крючков. Вы великий лекальщик, и я знаю, вы еще докажете это, прославите не только себя, но и свой завод. И вы, Петр Григорьевич Пономаренко, великий кадровик. Я восхищен вами обоими. Так кто же из вас прав? Я заявляю ответственно: вы оба правы. И не надо вам спорить. Вам вообще не о чем спорить. Вы оба молодые, красивые. Петр Пономаренко красив идеологической красотой, у Крючкова красота нравственная, рабочая. Так что же делать? Чья красота сильнее? Вот что я вам скажу, ребята. Посмотрите вы друг на друга, улыбнитесь один другому. Вы же общее дело делаете. Красота у вас разная, а дело-то одно. И нет у нас другого дела. Ведь мы воспитаны, мы живем в атмосфере уважительных отношений между людьми. А вам вообще нечего делить. Сергей Крючков, ты срочно должен перевоспитаться. Задумано — сделано. Силой своей авторской власти объявляю: ты уже перевоспитался, Сергей, в тебе проснулась общественная жилка. Заяви об этом публично перед членами уважаемой увольнительной комиссии, которые тоже уважают себя и, несмотря на жертву, пришли сюда в надежде перевоспитать тебя. Ты осознал, Сергей, свои прегрешения?

Крючков. Хорошо. Уважаемые члены увольнительной комиссии, вы меня здесь убедили. Беру свое заявление обратно. Остаюсь на заводе и ничего не буду делать, только выколачивать работу для самого себя. Отдайте мое заявление, Петр Григорьевич, пойду обрадую свою жену Клаву. Не будем вспоминать об этом прискорбном эпизоде. Хотел я лодку моторную купить, гори она синим пламенем.

Пономаренко. Зачем же так, Сергей? Никто тебя ущемлять не собирается. Мы тут тоже погорячились слегка, так ты не обессудь. Партия неуклонно повышает рост благосостояния советского народа, а народ это мы с тобой и есть. Так что ты свои четыре сотни получишь, мы тебя работой обеспечим на полную катушку. Золотые руки не смеют оставаться без дела. Правда, сейчас у всех на заводе работы мало, но мы это выправим, уверяю тебя. Скоро пойдет настоящая работа. Ты купишь свою лодку и, надеюсь, пригласишь меня на рыбалку.

Крючков. Зачем же спешить, Петр Григорьевич, пусть все идет своим чередом. Знаете поговорку? Где бы ни работать, лишь бы не работать. Вот мы и освоим этот метод под руководством автора, решившего нас перевоспитать.

Автор. Не чувствую энтузиазма, Сергей. Ты перевоспитываешься с иронией. Я же являюсь принципиальным сторонником реалистического метода отражения действительности. Всем ясно, что русский умелец Сергей Крючков перевоспитался лишь на бумаге, от этого проистекает двойная неправда: первая — в искусстве, вторая — в реальной жизни. Очень легко предаваться перевоспитанию на бумаге, в жизни этот процесс куда сложнее. Поэтому вы вправе считать мой пламенный монолог непроизнесенным. Действие продолжается по законам действительности, а я — обратно в свой безмолвный авторский угол.

Пономаренко. Ох, Крючков. Ты неисправим. Твоя беда в том, что ты слишком хорошо знаешь наши законы. Но я тебя заверяю: придется тебе побегать ради собственного благополучия. Я тебе отказываю. Крючков (пишет резолюцию на заявлении). Получай свои бумаги и подавай на нас в суд. Пусть я проиграю это дело, но с музыкой. Мы возьмем себе лучшего адвоката, мы будем защищаться от твоего благополучия. А если ты передумаешь, Крючков, мы тебя не возьмем обратно. У меня все.

Крючков (многозначительно). Я не передумаю. До свидания. (Уходит.)

Пономаренко (в сторону автора). Прокурор на меня давно зубы точит. Ведь все это мы незаконно делаем. И комиссия наша, по сути, на граня закона существует. Есть кодекс законов о труде — КЗОТ, там сказано четко: подал заявление, тридцать дней — и ты свободен. Но мы хотим разобраться с каждым случаем, нам важно знать каждую причину, чтобы потом анализировать все это. Наша комиссия общественная, она кодексом не предусмотрена, так и существуем в непредусмотренном виде. Но если мы установим причины, нам легче будет избежать последствий. Вы не подумайте, у нас текучесть снижается. Если бы нам до конца года сдать три детских садика, мы вообще были бы на коне. Что, товарищи, на этом заканчиваем?

Члены комиссии покидают кабинет. Пономаренко и автор остаются одни.

Пономаренко. Честно сказать, трудно стало с людьми работать. С металлом работать становится все легче — вон сколько станков наизобретали, а с людьми труднее. Человек становится все более неподатливым. Эх, брошу все, пойду к генеральному директору, попрошусь на металл. Буду снимать стружку с обечаек. Я понимаю, времена меняются. И люди сейчас другие. У Крючкова своя гордость, я его уважаю. Но мне с ним трудно. Возможно, он меня перерос. А что делать? Положение, прямо скажем, безвыходное. Мне как-то мой старый товарищ, начальник цеха, жаловался: «Рабочие стали капризные, требовательные». А я ему говорю: «Петя, — его тоже Петей зовут, — рабочий класс у нас один, у меня других рабочих для тебя нету, придется тебе работать с теми рабочими, которые есть в наличии». Умом я это понимаю, а вот сердцем… Так и тянет иной раз кулаком по столу хлопнуть. Я знаю, что вы скажете: ностальгия по кулаку, кулак-де, отжил свое. Но где выход? В доброте? Проиграйте вариант доброты, сами увидите, что получится. Я с Крючковым держался жестко. Пусть мы с ним сейчас не сошлись, но, я уверен, он одумается, он вернется к нам. Он оптимист. Там ему не дадут такой работы, какая ему по душе. А мы показали, что ценим его. Так что я не считаю это дело проигранным. Это уже не первый сигнал из инструментального корпуса, придется поговорить с ними по-серьезному. А к нам народ хороший идет. Каждый день десятки писем. Вот хоть это. Послушайте (достает из папки письмо, читает):

«Уважаемая дирекция!

Пишут вам воины Заполярья. Этой осенью мы заканчиваем срочную службу, очень много слышали, читали в газетах, журналах о вашем городе, о новостройке, об „Атоммаше“. Как комсомольцы, мы хотим принять участие в этой гигантской стройке, хотим попробовать свои силы и энергию.

Просим вас ознакомить нас подробно с вашим предприятием, где мы можем приложить свой труд, условия поступления на работу.

С уважением группа воинов-комсомольцев: мл. сержант Моравский, мл. сержант Коробейников, рядовой Титов и многие др.»

Правда, здорово? Это же от души написано. А вот такие, как Крючков, портят нам радужную картину. Это точно.

Автор безмолвствует в своем углу.

17

— Хорошо, я расскажу вам, чем все это кончилось, но с одним условием: вы не задаете никаких вопросов. Я устала от вопросительных знаков, расставленных вдоль всей моей судьбы. Одно неосторожное слово — и я умолкаю. Не оттого, что я такая своевольная. Мне хочется хоть немного побыть в собственной шкуре. Так трудно, когда вокруг тебя нескончаемое окружение. Нас в комнате пятеро: Галя, Лида, Люба черненькая, Люба беленькая и я. Пять голосов, пять причесок, пять запахов, пять гримас по-моему, этого более чем достаточно. Правда, Лида сейчас в отпуску, но это мало что меняет.

Вы не подумайте, будто я какая-нибудь ущербная. Я красивая, мне все говорят. На автобусе до работы доехала — с тремя могу познакомиться. По лабораторному корпусу прошла с этажа на этаж — еще двое предлагают свои услуги. Но мне от этого никакой радости, потому что Глеб высчитал мое будущее по машине, это вам не кофейная гуща.

Мне тесно от людей. Я хочу быть одна.

Но, увы, это невозможно, во всяком случае в текущем веке — так объявила Глебова машина.

Вот, слушайте. Нас сейчас 269 миллионов. Каждому требуется по комнате, это как минимум. В каждой комнате по 14 квадратных метров, тоже как минимум. Значит 269 миллионов комнат множим на 14 метров, тут уже пошли миллиарды, но Глебова машина управляется с ними шутя. А ведь еще необходимо учесть рост народонаселения, к концу века нас станет уже 300 миллионов словом, Глеб точно вычислил на своем компьютере, не помню этих цифр, я вообще с миллиардами путаюсь; в общем, эта история протянется как раз до конца века при условии, если я доживу до него и у меня не будет двух детей, требующих нового жилья.

Конечно, строят очень много, колоссально. И многие получают — миллионы семей. Об этом широковещательно объявляют. Но и нас, очередников, миллионы. Сколько нас, стоящих в очереди на морозе? Этого еще никто не сосчитал. Глеб сделал первую попытку. Мы течем из деревень, из маленьких поселков в большие города, на новые стройки, заводы. Нас миллионы. Мы с легкостью бросаем избы наших отцов и дедов, и они стоят с забитыми окнами. Мы с легкостью бросаем отцовские гнезда — скорей в город, там много строят, нам дадут. Но нас миллионы, кто же нам даст? Кто будет все это строить? А как быть тем, кто жил в больших городах? Они ведь тоже хотят улучшить свои условия — какими глазами они смотрят на нас, пришлых? Это Глеб так говорит, но этого, увы, уже не вычислишь на машине. Во мне теплится лишь одна надежда — что его машина ошиблась.

Кто такой Глеб? Я предупреждала: никаких вопросов. Пусть я плохая рассказчица, терпите.

Глеб — это молодой специалист, мы с ним работаем в лабораторном корпусе, иногда обедаем вместе, между нами ничего серьезного, одни разговорчики. Он на 12 сантиметров выше меня, не скрою, эта чисто плоскостная деталь мне приятна.

У Глеба теория: человечество погибает от скученности. Не от переизбытка людей, нет, именно от скученности. Мы почти не остаемся одни. На работу приехал — в зале сорок письменных столов, и за каждым торчит голова, пошел в столовую — вставай в хвост себе подобных, сел в троллейбус — не продохнуть. К тебе прикасаются одновременно 6–7 человек, купил билет в кино — за чужими шапками фабулы не видеть, на экране, между прочим, тоже люди, толпы людей. Ладно, думаю, приду домой, укроюсь от чужих голов и глаз. Вхожу в комнату, а там Лиза в подушку ревет, Галка на картах гадает, Люба черная в чемодане копается, добро перекладывает.

Сейчас все заговорили хором: защита природы, охрана окружающей среды. А я вам скажу, не пора ли поставить вопрос так: охрана внутреннего мира человека.

Это не Глеб, это я сама. На своей шкуре придумала. Природу мы повредили с помощью человека. А разве самому человеку не вредим?

Вы можете спросить: как же охранить внутренний мир человека от внешних посягательств? Надо создавать общественное мнение, что человек имеет право на охрану своего «я». Плюс материальные предпосылки. Вот в новой Конституции записано, что мы имеем право на жилище, это уже серьезная постановка вопроса, хотя и тут подождать придется. Ну, так мы терпеливые. Вы не подумайте. Моя несчастная любовь тут вовсе ни при чем. И потом почему несчастная? Эти недели я много думала, совершенствовалась в себе. Тянулась за Григорием.

А началось с писем. Вы, конечно, догадались, что письма, которые я вам дала, никогда не были отправлены. Но это и не черновики, самые настоящие оригиналы. Я действительно писала их Наталье, своей лучшей подруге, но у меня не было ее адреса, мы в один день отбыли из Каменки. Наталья отчаянно полетела на БАМ, я, как более осмотрительная, сюда, на «Атоммаш». Поэтому я придумывала ее ответы, которых на самом деле не было, но вчера от нее пришло первое письмо на «До востребования». Вряд ли я теперь отправлю ей ее письма. Ведь я писала их самой себе. Это был период первоначального осмысления, довольно наивный, не правда ли? Писала глупые письма в никуда, смех и слезы.

Григорию за все спасибо. Я могла бы полюбить его до конца, если бы он был более искренним и прямым. Я его ни в чем не корю, положение, в которое он попал, было не из лучших. Первая трещина пробежала от соседки, фуганувшей меня на лестничной площадке, но не в соседке дело. Она просто залезла в чужую душу своими немытыми руками. Мы все любим предаваться этому сладостному занятию. А вот когда Григорий дал мне свое письмо Вере, чтобы я своими руками отправила его, это была уже не трещина, это было бездонное ущелье.

Но падала туда я одна.

Я не угадала родиться. То ли опоздала, то ли поспешила, сама не знаю. 56-й год рождения — это же действительно ни туда, ни сюда. Мой отец тридцатого года, даже он на войну не успел, не говоря уже обо мне. Кто знает, может, я стала бы Лизой Чайкиной и меня проходили бы в школе. А выросла никому не ведомая Зоя Гончарова, явная неудачница, ставящая перед собой самые немыслимые вопросы в надежде спастись от самой себя.

Григорий все допытывался: «Ты опустила? Опустила?» Я отвечала: да. «Почему же она не реагирует?» — удивлялся он. Я уходила от этих разговоров. Никогда не читала, что было написано в том письме, и оно продолжало лежать в чемодане.

Григорий написал приговор, предоставив мне роль палача.

По-моему, он так и не понял этого. Взамен у него появилась новая игра, в которую он играл до самозабвения: «Почему же оно не дошло? Почему она не реагирует?»

Я больше не ходила к нему домой, и наша вахтерша тетя Лида уже не задавала контрольных вопросов на свою вечную тему: «Когда ты вернешься?»

Потом мы встретились на теплоходе «Севастополь». Приехала очередная группа артистов. Их поселили на «Севастополе». Я снова представляла общественность с цветами, на сей раз это были астры, осенние надежды.

После спектакля поехали на теплоход, в кормовом салоне был банкет. Артисты произносили задушевные тосты, седой красавец взял гитару и запел старинные гусарские песни, у него была хорошо поставленная интонация, глубокий голос. За мной ухаживал трагик средних лет, жалующийся на то, что он одинок и никто его не понимает. Он хотел впустить меня в свой неповторимый внутренний мир, а начал с того, что потянул меня в постель. Я выбежала на палубу. Наконец-то я одна, никто не потревожит моего одиночества.

Тут было хорошо. Далекие огни на воде, задумчиво-мягкий вечер, неназойливое дыхание теплохода под вздрагивающей палубой. Сама природа стала на охрану моего «я». Это мой мир, и никто не войдет туда без моего разрешения. И эти огни на воде — только мои.

Уже через пять минут я начала беспокоиться: почему никто за мной не приходит, чтобы поинтересоваться моим состоянием? Неужто я никому не нужна? Даже двинулась на корму, чтобы заглянуть в салон сквозь занавески. Седой аристократ продолжал петь. Мой трагик переместился в кресло и, кажется, настолько ушел в самого себя, что уже ни в ком другом не нуждался.

Григорий спас меня от долгожданного одиночества, возникнув за спиной как дар судьбы. Я вдруг остро почувствовала, что нужна кому-то. У Григория оказался ключ от каюты. Он был всегда таким предусмотрительным. Мы пошли в коридор и долго искали свой номер. При известном усилии можно было вообразить, что мы плывем в неведомую даль, но манящие огни ничуть не приближаются и продолжают звать.

Это было начало конца. Я проснулась глубокой ночью, словно от толчка. Я не сразу поняла, что толчок и в самом деле был.

Послышались голоса. Топанье ног. Наш теплоход занимал чужое место у причала, и теперь рейсовый дизель-электровоз из Москвы причалил прямо к нам, он и разбудил меня своим толчком. Я вскочила испуганная, будучи не в состоянии понять, зачем я здесь. Григорий спал на соседнем диване. Я оделась, выскочила на палубу. Горизонт был закрыт причалившим «Сергеем Есениным», который никуда не плыл сейчас, но все равно полон жизни, ритмического света, внутренней упругости, уверенно дышавшей в его глубинах. Грузчики слаженно и без лишнего шума затаскивали через нашу палубу ящики с продовольствием. Пассажиры спали, но все равно они и во сне продолжали двигаться к избранной цели. Только мой теплоход никуда не плыл, топку забыли разогреть.

Я проскочила по трапу меж двух ящиков и побежала не оглядываясь к элеватору, громада которого чернела впереди.

«Свобода, наконец-то свобода», — с отчаяньем думала я, продолжая поспешно удаляться от рокового теплохода, списанного на берег по старости, и удивляясь про себя, почему меня никто не догоняет.

Потом перешла на шаг, ведь до дома было далеко, километров восемь, как я преодолею их на каблуках?

Но теперь решение было принято. Теория одиночества была готова подкрепиться практикой. Мрачный элеватор остался позади, я свернула на большую дорогу, обсаженную деревьями. Сбоку светила луна, поднявшаяся за это время. Дорога уходила за горизонт.

Щеке стало холодно. Я провела ладонью по лицу. Неужто я плачу? Сама не почувствовала, как заплакала. И даже не знаю, какие это слезы: радости или тоски?

Ведь я свободна и могу начать жизнь сначала, могу улететь к Наталье, которая зовет меня. Я все могу.

В чем смысл жизни? В техникуме мне поручили провести анкету с этим вопросом. Нынче все стали грамотные, читают газеты, сидят у телевизора. Отвечали с точным прицелом: а) смысл жизни в том, чтобы приносить пользу обществу; б) трудиться; в) открывать неизвестное; г) смысл жизни в любви. Вот какие мы грамотные, любовь у нас уже на четвертом месте. Одна Оля ответила без обиняков:

«Смысл жизни в том, чтобы воспитывать детей».

«Своих или чужих?» — нагло спросил Василий, один из наших заводил, когда я зачитывала в аудитории ответы.

«Разве я не способна рожать? — невинно удивилась Оля. — Откуда ты взял, Вася?»

Оля добилась высшего смысла: у нее уже трое, второй раз она родила двойню.

А ведь никто не написал в анкете: смысл жизни в том, чтобы получить отдельную комнату. Какая чушь! Как может комната стать смыслом? Тогда и гарнитур может. И любая деревяшка. А в чем же тогда смысл? Почему я никак не изберу его?

Ага, смысл жизни — в поиске смысла. Завтра иду в комитет комсомола и прошу дать мне самое трудное поручение, желательно неисполнимое.

Ноги начали уставать, но я не останавливалась. Навстречу показались огни, и скоро мимо пронесся «КамАЗ», могучий грузовик с высоченным кузовом, я даже отскочила в сторону. Я сообразила, что грузовики работают в ночную смену, забирая из порта гравий.

Первый «КамАЗ» догнал меня в километре от элеватора. Я принялась голосовать загодя, чтобы у него было время затормозить, но он промчался мимо, не сбавляя хода, лишь обдал меня противной гарью. Вот, оказывается, в чем истинный смысл жизни: на полной скорости промчаться мимо ближнего.

Я покорно шагала. Второй грузовик тоже промчался, исполнив свой смысл, на третьем я смирилась, перестав верить в человечество. Но он остановился передо мной как гора. Дверца распахнулась на недосягаемой высоте. Я полезла по скобам, цепляясь за поручни.

Оказывается, водитель был в кабине не один. Рядом с ним сидела молодая женщина в ситцевом платье. Я удивилась: куда она едет так поздно и так налегке?

Между тем, прижимая к животу сумочку, в которой наибольшей ценностью был пропуск на завод, я взгромоздилась на свою долю сиденья и захлопнула дверцу. Мы тронулись. «КамАЗ» упруго потряхивало на дороге.

«Вам куда?» — спросил водитель, не поворачивая головы; есть в этой настороженной позе особый водительский шик.

Куда мне? Если бы я знала это? Кто меня ждет? Где можно приклонить голову кроме той каюты, которая никуда не плывет? Что в старом теплоходе выходит из строя сначала: двигатели или каюты?

«В Новый город, — ответила я, твердо зная, что и там никому не нужна. — А вы куда?»

«На Химкомбинат, в Каменск-Шахтинский», — сказал он, глядя на дорогу.

А мне не давала покоя глупая мысль: куда едет эта женщина, сидевшая между ним и мной? Между прочим, Химкомбинат не самый удачный пункт назначения. Скоро будет развилка: мне дальше налево, водителю — направо.

Но куда она едет?

Скосив глаза, я пыталась незаметно наблюдать за ней и тут же испуганно съежилась, будто меня застали за стыдным занятием.

Она никуда не ехала! Положила голову на плечо водителя и спокойно, равнодушно даже, следила за дорогой, которая, судя по всему, была ей знакома до последнего колышка. Все-таки она заметила мое невольное подглядыванье и задвигалась на сиденье, как бы утверждая свое право на данное место. Я сидела не дыша, вцепившись обеими руками в переднюю скобу, не сводя глаз с дороги. Пятно света, исходящее от нас, скакало по асфальту до грани темноты и все время оставалось там словно на привязи. Деревья неслись навстречу, разваливаясь стволами по обе стороны.

Я скорее почувствовала, чем увидела боковым зрением, как что-то переползает под моим левым плечом, и, хотя все поняла, не имела сил пошевельнуться, больше того, отводила взгляд правее, смотря за кювет, куда меня скоро сбросят как лишний балласт, когда грузовик остановится.

«Ты что?» — спросил водитель.

«Я пошла», — ответила она, перелезая через мое плечо. При этом она слегка задела ремень сумки и ускорила свои движения. Я невольно обернулась в ее сторону. Все так и было, как я подумала. Один мимолетный взгляд через плечо, тысячная доля секунды — и соседняя со мной судьба осветилась и навек запечатлелась на черно-белом экране памяти.

Там, позади водителя, за спинками сидений, было спальное место, полка из поролона, как в купированном вагоне.

Полка шла во всю ширину кабины, от дверцы до дверцы. Она была обжита и ухожена. В изголовье за подушкой стояла бутылка кефира, к стенке прикреплена цветная картинка с изображением популярного певца, над картинкой даже плескалась занавеска, обрамляющая эту семейную идиллию.

Женщина забралась на полку, головой к водителю, натянула на себя легкое пикейное одеяло и покойно лежала на спине, закрыв глаза. Водитель сбавил ход, сберегая покой своей спутницы.

Я сидела молча, боясь неосторожным словом, даже вздохом разрушить хрупкое видение. Невольная спазма сжала мне горло. Я плакала о скудной своей судьбе, от зависти к чужому счастью, тряскому, но все равно единственному и вечному.

Грузовик выкатился на обочину и затормозил. Мы стояли на развилке. Я безмолвно полезла вниз по скобам, задыхаясь от слез, стоявших в горле. На дверце кабины четко впечатаны цифры: 5410, шифр этого серийного счастья, мне недоступного. Они свернули направо, а я все стояла, глядя им вслед. Сначала затих шум мотора, затем угас хвостовой огонек.

Не помню, как я добралась домой, как утром пошла на работу, да это и не имело теперь значения. Письмо Григория я выбросила на другой день, с ним самим встретилась спустя неделю в первом корпусе. Все было настолько ясно, что нам не потребовалось и десяти слов, чтобы поставить завершающую точку. А еще через месяц, в День машиностроителя, я увидела его во Дворце культуры. Он был с невысокой стройной женщиной со сложной прической на голове. Они стояли в очереди за шоколадными конфетами. Я взяла себе кисленькую.

Как-то в автобусе встретила парня, которого до этого видела в комитете комсомола. Мы сошли у лабораторного корпуса, он говорит:

«Между прочим, меня зовут Григорием».

«Ты что, товарищ Григорий, в комитете комсомола нагрузки распределяешь?»

«Конечно. А в свободное от комсомола время вожу грузовик».

«КамАЗ?» — не удержалась я.

«Приличная машинка».

Я буквально затряслась от нетерпения, схватила его за руку. Хоть сию минуту готовая на край света.

«Пятьдесят четыре десять?»

«Если бы, — он вздохнул. — Очень редкая модификация. А я всегда ходил в неудачниках».

Ничего не ответив, я пошла через дорогу. Он окликнул меня:

«Ты куда?»

«На работу опаздываю».

«Как зовут-то?»

«Потом скажу, сейчас некогда».

Я не собираюсь защищаться. Ничтожество моей души имеет четкие границы: четырнадцать квадратных метров, хотя бы девять, согласно санитарной норме, хотя бы закуток, полка из поролона поперек собственного счастья. Уверяю вас, осознав свое ничтожество, я не сделалась лучше — даже не отказалась от плоской своей мечты, измеряемой квадратными метрами.

Чур, я предупреждала: никаких вопросов. И без того выболтала больше, чем следовало ради сохранения спокойствия. Я знаю, о чем вы хотели: призыв к одиночеству как форме защиты от собственных неудач? Что? Угадала? Не совсем? А жаль. Именно это я и имела в виду. Когда нам нечего сказать другим, и даже самим себе, мы начинаем кричать о невмешательстве в свой внутренний мир. Моя сегодняшняя исповедь не опровергает этого вывода, теперь опять замолкну надолго.

Не думайте, будто я жалею, что приехала на «Атоммаш». Я же здесь себя разоблачила. И для этого даже не пришлось идти на край света.

18

— Вот видите, снова мы с вами в зале ожидания. Мир тесен, а зал ожидания и того теснее. Опять нелетная погода. Как вы думаете, долго мы еще будем закрыты? Небо низкое, без просветов.

Сама не заметила, как надвинулась осень, вся моя грязь впереди.

Что? Вы подумали, будто я опять улетаю. Увы, я уже прилетела, я приземлилась — и на сей раз окончательно. Более того, все пути отступления отрезаны. Мы сдали ленинградскую квартиру. Прощай, улица Пестеля! Разве что в командировку слетаю туда. Нет хуже связывать свою судьбу с Аэрофлотом. Когда прилетишь — неизвестно. Когда вылетишь — тем более. Все опутано нелетным мраком. На этот раз я встречаю, что отнюдь не облегчает моей задачи.

Как вам сказать. Моей любви к Волгодонску не прибавилось, точно так же, как не убавилось в нем пыли. Что происходит? Громогласно задумывается новый прекрасный город, самый красивый, самый чистый, самый-самый. Об этом многократно объявляется в газетах, по радио, телевидению, а дальше все успокаиваются, полагая, что дело сделано: самый-самый явился миру. Когда же этот громогласный город возникает в натуре, выясняется, что он как две капли воды похож на другие новые города, которые провозглашались прекрасными до него. А деваться уже некуда, город населен, его уже не сдвинешь. Тогда все надежды и провозглашения переключаются на новый, еще где-то не построенный город. Кто-то сказал: «Вся страна застраивается одним городом, все города застраиваются одним домом». Что поделаешь, таково свойство крупнопанельной цивилизации.

Таким образом, я вернулась сюда, к типовым панелям. Нет смысла скрывать причину — возможно, вы даже слышали. Во всяком случае, по моим сведениям, Григорий этого не скрывал. У него появилась женщина. Он хотел, как теперь выражаются, пережениться. Я ее видела. Случайно во Дворце культуры. Весьма вульгарная особа. К тому же, говорят, она без диплома. Правда, молодая, этого у нее не отнимешь. Своей молодостью она и спекулировала.

Поэтому я не могла допустить разрушения семьи. Я вызвала Григория телеграммой. Он прилетел. Сначала отнекивался, а через два часа раскололся и начал замаливать грехи — пошел за картошкой.

Обратно мы прилетели вместе, распаковали вещи. Каждый вечер в спальне свежие цветы. Смешно даже подумать, что он мог уйти от меня. Мы прожили 18 лет, я знаю все его слабости, все грехи. Он без меня не может ни шагу. Юрочка уже в шестом классе, мы все трое единая волгодонская молекула, не смеющая думать о распаде.

На что она могла рассчитывать? На квартиру ее потянуло? На чужие кастрюли? Я всегда говорила, что следующее за нами поколение воспитало в себе дух голого потребительства.

Словом, операция была болезненной, но тем не менее успешной. Я устроилась на то же место, оказалось, что оно не занято, нужного человека подобрать не просто. Настропалила Григория, он пошел в дирекцию и выпросил трехкомнатную квартиру, скоро переезжаем.

Теперь они начали работать с женами руководящих работников, и мое возвращение записали себе в актив, поставив соответствующую галочку. Я их не разубеждала. Нас уже собирали на вечер. Генеральный директор прочитал дельный доклад о текущих задачах. Потом показали фильм «Жандарм женится», который год его крутят.

Мы нынче в цене, я имею в виду законных жен. Меня избрали в совет по поэзии. Наметили перед Новым годом симпозиум.

Нам теперь в Волгодонске жить, другого места нет. От нас самих зависит, каким станет наш город, я теперь — на все воскресники, ни одного не пропускаю. Как видите, стала порядочной патриоткой своего города. Только и надо, чтобы нас тряхнуло хорошенько.

Вы не поверите. Начала заниматься языком. Выбрала итальянский. Я же сейчас сваркой занимаюсь, рассчитываю всякие там прогрессивные методы. А итальянцы — наши шеф-монтажники. Так что у меня и практика есть. Они зовут меня синьора Вера. Я отвечаю: си, синьор. Через три месяца буду сдавать экзамен.

Приняли с Григорием решение: откладываем деньги на машину, будем путешествовать по стране. Так что программа нашего будущего весьма обширна.

Жаль, что вы улетаете, я бы пригласила вас домой, познакомила бы с Григорием. Как? Вы уже знакомы. И молчали! А, понимаю: тайна литературной исповеди. Неужели Григорий ничего не говорил? Ну как о чем? Что я уехала? О своих отношениях с этой рыжей женщиной? Вы же должны выслушать и вторую сторону. Понимаю, в самом деле это справедливо: существует и третья сторона. Так вы и с ней знакомы? Удивительно многосторонний автор, простите, это я так, про себя. Не смею даже задать вопроса: что же она вам рассказывала, эта так называемая героиня, если выражаться терминологическим языком.

Так, так, стараюсь понять и проникнуться. Тайна исповеди адекватна тайне литературного материала, который может быть видоизменен и трансформирован. Тайна сохраняется на уровне замысла, но в тот момент, когда произведение подписывается в свет, тайное становится явным. Однако оно уже настолько трансформировалось в сознании автора, что бывшие прототипы, превращаясь в персонажи, сами оказываются на распутье: они ли это?

Если я вас правильно поняла, можно сказать и так: реальные прототипы как бы становятся отражением литературных персонажей. Иными словами, мы обязаны стать такими, какими вы нас задумали. На современном языке это называется обратной связью, не так ли?

В таком случае остается лишь прочитать ваш опус, чтобы решить окончательно, захотим ли мы под вас подделываться. Что касается меня, я уже достаточно закостенела, чтобы мне меняться, возраст, понимаете ли, уже не тот.

А самолета все нет. Когда же он прилетит. Я встречаю своего ленинградского сослуживца, он прилетает в командировку. Буквально на несколько дней, еле вырвался. Не задавайте деликатных вопросов, все равно не отвечу. Если бы я знала ваши литературные принципы раньше, ни слова бы не сказала. Вы же все равно по-своему переиначите. Уже наверняка решили завести для меня ленинградского любовника, так ведь?

Ага, что-то показалось. Летит! И по радио объявляют самолет на наш рейс. Этот же самолет и повезет вас обратно, только заправится.

Будем считать, что наш разговор прерывается по вине Аэрофлота на полуфразе. Невысказанного осталось больше, чем было сказано. Прилетайте снова, чувствует мое сердце, у нас появится масса новостей.

А теперь мне пора к самолету.

19

— Внимание, мотор. Дубль первый. Начинаем проезд. Света достаточно. Кран идет плавно, изображение не должно прыгать.

Ага! Сначала я возьму обечайку средним планом. Кольцо обечайки — и в этом кольце на втором и дальнем плане перспектива пролета. И мы сейчас плывем на кране над этой перспективой. Мы показываем «Атоммаш» глазами обечайки.

Даю команды, как это должно происходить в идеале, создаваемом для зрителя.

— Внимание, платформа с заготовками пошла вперед.

— Вращение! Жду вращения. Почему эта дылда перестала крутиться?

Здесь трудная натура. Она поражает своим гигантизмом — и в такой же мере своей статичностью. Обработка, сварка, контроль в гигантских рентгеновских камерах — все процессы совершаются в глубине материи. Как их показать на экране? Атом крупным планом с максимальной наводкой на резкость. И что же мы там увидим? Уверяю вас, там будет такая же статичность, ленивое хождение электронов по своим кругам. Это я, Игорь Соколовский, вам говорю, но вам слушать меня вовсе не обязательно, вы получите свое, когда будете смотреть меня на экране, ради этого я мотаюсь по верхотурам, летаю на вертолетах, живу в холодных равнодушных номерах, заставленных стандартной мебелью с бирками.

Ну, как проезд по первому корпусу? Кажется, получился. Тридцать метров проезда, тут есть на что посмотреть. Организовали поперечное движение, вращательное, проходы людей, сбоя, кажется, не было.

Теперь сделаем второй дубль.

— Начали. Мотор!

Ничего, ничего, расходы по пленке принимаю на себя. У меня кое-что имеется в загашнике. Тридцать метров пленки для меня ничего не значат.

Здесь надо делать игровую ленту. Вот бы где я развернулся. Он станочник, она рентгеновский контролер. Он точит обечайку, она ее просвечивает. Любовь на фоне обечайки. Поцелуй крупным планом сквозь обечайку. Сцена ревности сквозь обечайку. Она проверила рентгеновскими лучами обечайку, которую он точил, и обнаружила брак. Назревает конфликт. Что ей делать? Как спасти своего Петю? Любовь и долг — вечная тема, из которой мы с такой лихостью научились производить вечную бодягу.

Обечайка — обручальное кольцо «Атоммаша». Придется отдать это закадровому голосу. Может прозвучать свежо. Как всегда, автор бросил нас на самом интересном месте. А расплачиваться мне.

Каждому свое. Один получает смету сорок миллионов на две серии и в течение двух лет пускает их на ветер, создавая так называемую нетленку. Он нанимает лучших актрис, у него самые искусные операторы. Он говорит только через микрофон, не иначе. Потом мы рвемся на просмотр в Дом кино — и видим фигу в кармане, которую приходится разглядывать под микроскопом.

А Игорь Соколовский получает тридцать тысяч на три части и за две недели должен превратить их в конфетку. Про меня говорят: набил руку. А ты попробуй не набей.

— Стоп! Почему платформа не двигается? Как это тормоз отказал? Меня тормоз не интересует. Протащи ее хотя бы на три метра. Давай.

Неужто я не смог бы сделать своих двух серий, чтобы мир содрогнулся. Поздравительная телеграмма от Феллини, старик Бергман пожимает руку.

Но, черт возьми, я люблю эту железную грохочущую натуру. Мне живые лица милее, нежели профессионалы с их заученными гримасами и жестами. Я дам прекрасный зрительный ряд: лица рабочих, думающие, сосредоточенные, красивые нравственной красотой. И другой зрительный ряд: руки, трудовые руки восьмидесятых годов, сильные, уверенные в своих движениях, умные руки современного рабочего нажимают кнопку пульта, держат измеритель, сварочный аппарат, крепят деталь. И никакого закадрового голоса. Тут интеллектуальная пауза, все должно быть ясно без слов. Говорит изображение.

— Внимание, конец проезда!

Дубль второй сделан. Съемочный день закончен. Спускаемся вниз.

Кран поработал нынче на совесть. Иногда мне вообще кажется, что он одухотворен — так он чуток и ловок.

Я думаю, у нас неплохо получается. Полгода утверждали сценарий, а потом все пришлось поломать, снимали событийно, вообще считаю, что событийная съемка — основа нашего жанра. Без события мы становимся мальчишками, которым не разрешили пойти на демонстрацию, это я, Игорь Соколовский, говорю вам.

Но разве мог «Атоммаш» обойтись без события? В конце года строители сдавали производственникам очередной миллион киловатт мощностей. Разумеется, досрочно.

Я поначалу растерялся. Они сдают очередной миллион киловатт — а как я вам его покажу? Ведь он незрим, ваш киловатт разлюбезный. Вон сколько их уже накрутили. А где они в натуре, я вас спрашиваю?

Зато само событие выглядело вполне прилично. Сколотили трибуну, портреты повесили. Начальство прилетело. На два самолета хватило; жаль, что мы самолет на посадке не сняли, это всегда красиво.

Но на митинг я не поскупился. Вот когда пошел метраж. Синхрон начальника строительства. Второй синхрон — говорит генеральный директор. Третий синхрон, самый главный, — министр. Двести метров синхрона. И люди слушают, десятки, сотни слушающих лиц. Одних аплодисментов набрали на сто метров.

Начальник строительства вручает генеральному директору символический ключ от символических мощностей. Это тоже внушительно получилось. Эту сцену мы озвучим глубокомысленным закадровым голосом, доставленным с помощью курьера от автора.

Но что можно открыть символическим ключом? Разве что символическую дверь, ведущую в символическое пространство? Покажу я вам тот же символический ключ через обечайку — а дальше что? Откуда взять метафору?

И тут меня осенило. «Игорь Соколовский, — сказал я себе, — покажи им разность потенциалов и все то, что возникает в результате этой разницы. И сделай это резко, контрастно».

Просторный зал атомной электростанции. Люди в белых халатах управляют реактором.

Центральный диспетчерский пульт энергосистемы. Операторы регулируют потоки энергии.

А вот и река по имени Мощь. Мачты электропередачи идут через поле, идут над лесом, идут под каналом, пересекают государственную границу.

Включаются моторы, компьютеры, ткацкие станки. Рулон ткани накручивается на барабаны. Накручивается на вал бумажная полоса. Печатная машина печатает газету.

Крупно газетная шапка: «„Атоммаш“ рапортует».

Атомоход прорубается сквозь льды, круша их своей мощью. Река по имени…

По вечернему городу катится новогодний троллейбус. Зажигаются огни в домах. Наслаиваются освещенные этажи — конец привязывается к началу. Стыковка кадров.

Хорошо бы еще детишек показать вокруг елки. А на елке мигают цветные лампочки, они ведь тоже от «Атоммаша».

Это будет энергетический зрительный ряд, финальная иллюстрация к символическому ключу, мажорная и динамичная.

Но ведь кроме разницы потенциалов, дающей нам движение, существует сумма потенциалов, слагающая этажи цивилизации. Материальный потенциал соединяется с духовным потенциалом. Из суммы этих потенциалов рождается наше будущее.

И не будет большого греха, если мы поторопим его хоть на немного, хоть на часок.

<1980>

БОЙ ЗА СТАНЦИЮ ДНО

ПОСВЯЩАЕТСЯ ЗИНЕ

1

ЧТО Я ТУТ ПОТЕРЯЛ

В пространстве возникает исходный кадр, непредусмотренный постановщиком: Аркадий Сычев бодрой утренней походкой шагает по перрону, несколько согнувшись под тяжестью красной сумки, на пухлом боку которой начертано популярное импортное слово, заброшенное к нам в период разрядки. Кадр контрастно ограничен рамками окна. Я еще толкусь в проходе, а Сычев вот-вот уйдет. Пытаюсь стучать по стеклу, получается царапанье, он не слышит, вышел из кадра.

Собственно, мы и знакомы не настолько, чтобы я решился окликнуть его по-свойски. Аркадия Сычева знают многие, практически все, но это вовсе не означает, что и он обязан знать всех, в том числе и меня. Иногда кивнет на проходе — на том спасибо.

Ну что ж, снова мне суждено остаться в тени. Не мне достанется слово истины — а тому, кто в большей степени владеет им, нашему прославленному и возвышенному властителю дум, только ему — Аркадию Мироновичу Сычеву.

Спеша выбраться из вагона, мысленно утешаю себя. Не в том главное, кому пальма первенства. А в том главное, что мы оба приехали сюда по общему делу, за нашей нестареющей молодостью.

Такая вот вступительная заставка. Аркадий Миронович шагает по перрону впереди своего незримого ока. Он пребывает в мрачном настроении. Плохо спал в поезде. Пошаливала печень. Место досталось на колесе. На последних пяти шагах Аркадий Миронович окончательно прозрел, решив мстительно, что приехал сюда зря. Ничего путного из этой затеи не получится.

Для утешения оставалась запасная мысль о том, что он не просто приехал в Белореченск, а сбежал из дома. Пусть его поищут.

Аркадий Миронович Сычев уже не молод, зато элегантен до чрезвычайности. Заморская куртка в молниях и накладных карманах, замшевое кепи на благородной седой голове, лощеный носок башмака, который Аркадий Миронович осторожно вытягивает вперед, испытывая твердость местного перрона. В ответ его шагу ожил репродуктор на столбе.

— Доброе утро, дорогие ветераны сто двадцать второй Стрелковой Дновской бригады. Жители Белореченска приветствуют вас на нашей древней земле. Сбор ветеранов у здания вокзала.[1]

Говорила женщина, по всей видимости, средних лет. Репетировала по утвержденному тексту.

Сказала без помарок.

Аркадий Миронович посмотрел вдоль перрона: где же сопровождающие лица?

В целях экономии встречают голосом.

Перед ним вырос подполковник в синем кителе, сплошь усеянном орденами и знаками.

— Кажется, Сычев? Привет, старик.

— А вы? — неуверенно спросил Сычев, не ожидавший подобного наскока. Вы из делегации?

— Я Неделин, ПНШ-два, неужто не помнишь?

Аркадий Сычев привык к тому, что его узнают на улице. Поэтому он молча, но с подтекстом пожал протянутую руку.

— Проходи к вокзалу. Сейчас будет построение.

А там уже разгорались ветеранские страдания, которых Сычев опасался больше всего, клубился ворох застоялых страстей, состоящий из человеческих тел, вскриков, топтаний. Незнакомые люди кидались друг на друга, картинно раскидывали руки, лобызались, хлопали по спинам. Средоточием этой сумятицы был упитанный седой полковник, уже согбенный, но еще боевитый. Он стойко сдерживал напор ликующего клубка, присосавшегося к нему с трех сторон. Некто нерадивый пристроился возле хлястика.

Цепочка привокзальных зевак, полукольцом окружившая ветеранов, молча наблюдала за этим бесплатным представлением, даваемым в честь ожидаемого юбилея. По площади вприсядку метались фотографы в поисках наиболее сентиментальной точки. Телевизионных камер, заметил Сычев, тут не было — и благоразумно отошел в сторону, оставаясь примерно посередине между всхлипывающим клубком и цепочкой зевак, так сказать, в нейтральной полосе.

Позиция, избранная Сычевым, оказалась правильной, ибо в этот момент он увидел на вокзальной стене картину. Еще не зная ничего о той роли, которую сыграет эта картина в его ближайшей судьбе, Аркадий Миронович непроизвольно ощутил два чувства, едва ли не противоположных: тревогу и радость.

«Как он посмел пренебречь?» — недобро подумал Сычев о неведомом ему художнике и тут же восхитился виденным.

Картина нарушала все, что можно нарушить: не только законы создания картин, но и законы их вывешивания. Тем не менее картина была создана и вывешена на городской площади. Лишь отдаленностью от культурных центров можно было объяснить подобный результат.

Аркадий Миронович вгляделся пристальнее: а ведь она не вывешена на стене, она просто на ней написана, следующий этап после наскальной живописи.

Картина была яркая и озорная. Художник не изображал пространство, но подминал его под себя. Пространство существовало не в качестве натуры, оно было всего-навсего строительной деталью. На стене написана панорама города, по всей видимости, Белореченска. Но это был город без улиц. Тротуары текли по местности как ручейки. Веселые фигурки прохожих сновали по тротуарам. Не менее веселые, принимающие форму дороги автобусы катились с холма на холм. Обвешенное воздушными шарами такси взбиралось на горбатый мост, тут и там разбросаны отдельные дома, а над холмами течет Волга с белым теплоходом. Волга текла смешно, даже нелепо, сначала вверх, на холм, а после стекала с него.

Поплыву в Москву на теплоходе, с облегчением подумал Аркадий Миронович, вот будет славно.

Тем временем действие развивалось своим чередом. Первыми насытились фоторепортеры. Увидев, что их перестали снимать, ветераны покончили с поцелуями и объятиями и вытянулись цепочкой, расположившись как раз под картиной. Аркадий Сычев, не сходя с места, оказался с края, но, кажется, не попал в кадр, во всяком случае впоследствии на пленке на этом месте не удалось ничего обнаружить.

Говорили речи. Аркадий Миронович слушал вполуха, чувствуя, что его уже начинают узнавать. Очень жаль, но придется выходить из подполья. А сам он пока никого не мог узнать. Разве что комбрига Шургина, так ведь от рядового до полковника огромная дистанция. Это сейчас у нас иные ранги, а тогда…

Честное слово, поплыву на теплоходе, что я тут потерял, думал Аркадий Миронович, постепенно примиряясь с действительностью. И еще раз посмотрел на картину, но название теплохода написано слишком мелко, не прочитать.

К тому же до реки далеко, а команда была: «По машинам».

Первым — и не без торжественности — погрузили в автобус Семена Семеновича Шургина, комбрига-122, под командованием которого мы вели бой за станцию Дно.

Аркадий Сычев продолжал медлить, ожидая, что вот-вот к нему кто-то подойдет, пожмет руку, поздравит с приездом, пригласит — возникнет свита, и все войдет в свою колею.

Никто не подошел, не спросил: как доехали. Пришлось втискиваться в автобус последним. Под левым ухом сипло дышал мужичок от сохи с крепкими надутыми щеками.

— Откуда сам-то? — спросил мужичок между вдохом и выдохом. — Никак из Москвы?

— Из пригорода, — отозвался Сычев, подделываясь под мужичка, но тот оказался не так-то прост.

— Понимаешь, какая незадача, — дышал он в ухо. — Сам-то из Сибири. Из Крутоярска. Прибыл с дарами нашей земли. Знал бы, у тебя остановился. А то ночь на вокзале провел.

— Авось не в последний раз, — ободрил его Сычев, пытаясь рассмотреть в окно автобуса улицы, по которым они проезжали, но ничего не вспоминалось. Тротуары текли как ручьи.

— Конечно. Ты потом дашь адресок, я запишу. В какой части служил?

— В первом батальоне.

— Я в минометном дивизионе, вторая батарея. Все-таки выжили мы с тобой, приятель. Значит, было за что. Зови меня Григорием Ивановичем. Давай вместе держаться, а то я смотрю, тут одни доходяги. Номер возьмем на двоих — забито?

— Спасибо за приглашение. Я подумаю.

Гостиница оказалась вполне веселенькой, словно с открытки. У окошка тотчас наросла очередь. Подполковник Неделин опять наскочил на Сычева.

— Чего стоишь, действуй! Только не бери четвертый этаж, вода не достает.

— А душ в номере есть? — спросил Сычев.

— Между прочим, разведчик, сам мог узнать. После завтрака собрание в военкомате. К тебе просьба выступить. Обдумай тезисы. — Неделин погрозил Сычеву пальцем и побежал дальше, он был при деле.

Аркадий Миронович решительным образом толкнул дверь с матовым стеклом, ведущую за перегородку, и очутился перед женщиной в золотых кудряшках, демонстрирующих всесилие современной химии.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я к вам. Весьма срочно.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я вас ждала.

— Тонваген не приезжал? — спросил он, кивая в сторону улицы.

— Какой тонваген? — спросила она.

— Все ясно, — сказал он. — В таком случае будет передвижка.

— Скорей бы, — сказала она. — Ждем не дождемся, когда нас снесут. Или будет передвижка — как вы думаете?

— Я предлагаю построить новую коробку. На девять этажей. С лифтом.

— Значит вы «за»? — обрадовалась она. — Ведь здесь пройдет проспект Победы.

— Сначала решим наши вопросы. Тамара Петровна, это вам, — в руке Сычева оказалась ярко-рыжая банка. — Исключительно натуральный. Для бодрости.

— Какая интересная баночка, Аркадий Миронович. Спасибо. А это вам. Второй этаж, номер шестнадцатый, — и протянула ему ключ с деревянной грушей.

На лестничной площадке его остановил однорукий инвалид.

— Постой-постой. Знакомая личность, — говорил он, завороженно вглядываясь в Сычева. — Узнаешь?

— Простите, не узнаю, — сухо отвечал Аркадий Миронович. — Вечер воспоминаний состоится по программе.

— Во дает! — восхитился однорукий. — Ты же из первого батальона?

— Из первого, — неохотно признал Сычев.

— Так мы же с тобой из разведроты?

— Предположим.

— Ребята, — вскричал однорукий, оповещая собравшихся на лестнице. Это же Аркашка Сыч. Он меня раненого из нейтралки выволок.

— Не узнаю. Не помню, — ответил Аркадий Сычев, он и впрямь ничего не мог вспомнить при виде этого юркого крикливого инвалида.

— Я же Пашка Юмашев, — отчаянно причитал однорукий в надежде пробудить память криком.

— Давайте потом поговорим, — предложил Аркадий Сычев.

— И Сергея Мартынова не помнишь? — не унимался Юмашев. — Комбата нашего.

— Мартынова хорошо помню, — сказал Сычев. — Его ранило в бою за станцию Дно. Прекрасный был командир. Где он сейчас?

— Ищем. Не отзывается, — радостно говорил Павел Юмашев, довольствуясь и той малой частицей общности, какая пришлась на его долю здесь, на проходе, у лестницы, где, казалось, сам воздух был напоен воспоминаниями.

— Мы с тобой еще поговорим. Непременно, — крикнул он в спину Аркадия Мироновича.

Дежурная по этажу проводила его до дверей. Аркадий Миронович вошел в номер и тут же понял, что в его жизни все наладится: что надо — забудется, что надо — вспомнится. Перед ним, прямо от окна, лежала Волга, струилась Волга, изливалась Волга, бежала неоглядно и мощно. Она одна на всех нас, одна на 275 миллионов, какой же она должна быть, чтобы ее хватило на каждого из нас. Такая она и есть. Без Волги мы были бы другим народом.

Стоял на рейде сухогруз. Речной трамвай взбивал нервную рябь, которая тут же растворялась в спокойствии вод. Из-за дальнего мыса выступал белокрылый нос. На косогоре маячили деревушки. А я ведь не был на Волге много лет — как я смел? Как мог пробыть без нее? Но и вдали от нее я знал, что она есть, она струится и катится, и течёт — в моих жилах, в моей судьбе.

Так размышлял, стоя у окна, Аркадий Сычев, бывший разведчик, рядовой, а ныне ветеран 122-й бригады, он стоял и чувствовал, как эти мысли очищают его, освобождают от суетности и маяты. Итак, что же там было? От чего он сбежал? Тяжелый, практически беспощадный разговор с Васильевым. Ссора с Вероникой — и бегство в поезде. Вот что было за его спиной. Но это, если можно так выразиться, есть ближняя спина — спина недельной давности. Что от этой спины развеется, что останется через полгода?

Но есть за его спиной и другое прошлое. Оно незыблемо, как скала, — и вечно, как Волга. Этому другому прошлому сорок лет, оно никогда не переменится — оно навсегда.

Это мое эпическое прошлое. Мой эпос, мой зарок. Недельные воспоминания корчатся в судорогах боли, я перешагиваю через них, брезгливо, как перешагивают через грязный клопиный матрас — и попадаю в тихую спокойную комнату моей памяти, не все углы в ней высветлены, зато какой покой разлит вокруг, хотя тогда все вокруг грохотало — но воспоминания, как известно, беззвучны.

Пространство качнулось, задрожало, застучало на стыках. Теплушка моей юности стучит на стрелках судьбы. Роту курсантов подняли по тревоге в четыре часа утра. Эшелон шел на запад по зеленой улице. Без пяти минут лейтенанты — так и остались ими без пяти минут.

На войне солдат лишен права выбора, он действует как молекула войсковой части. От Казани повернули на Горький, оттуда еще правее, на Шую — и оказались в тихом затемненном городке на Волге.

Но коль солдат не выбирает, то он и не ропщет на судьбу. Попали на формировку, так давайте формироваться. Раз в неделю солдату полагалась увольнительная в город. На спуске к затону стоял покосившийся бревенчатый домик с почерневшей крышей из дранки. Калитка закрывалась на щеколду.

Все отстоялось, ушло, развеялось. К чему ворошить этот древний и пыльный матрас? Пробилась к свету новая жизнь. Внизу на скверике прогуливался папа с дочкой. Маленький такой карапуз в малиновом берете.

Аркадий Миронович вгляделся пристальнее. Папаша слишком стар, а дочка чересчур мала. Сколько сейчас этому папе, если он сорок третьего года рождения?

От окна дуло. Аркадий Миронович с сожалением захлопнул форточку воспоминаний. Облегчение было временным. Снова навалилась ближняя спина. Аркадий Сычев был раздосадован. Его никто не встретил, его запихнули в общий автобус. Тут нет ни одного интеллектуала. Он так не привык. Даже номер пришлось самому выколачивать.

А что если теперь всегда так будет? От этой мысли Аркадий Миронович зябко поежился. Так просто он не сдастся. Васильев еще спохватится — и тогда Аркадий Сычев продиктует свои условия.

Дверь неслышно отворилась. Но это был всего-навсего местный сквозняк. В глубине коридора женский голос настойчиво звал: «Мальчики, на завтрак!»

2

УТРЕННИЕ ПРОТОКОЛЫ

— А теперь поговорим об итогах и перспективах. Поскольку мы живем в обществе, устремленном в будущее, у нас всегда перспективы лучше итогов. Программа наших действий на эти четыре дня глубоко продумана и обоснована. Мы будем выступать на местных заводах и фабриках, в школах и училищах. Вот на послезавтра записана встреча в детском саду номер семь, к этому надо отнестись с предельной серьезностью, выделим для детского сада наиболее стойких товарищей. Наша встреча в Белореченске должна послужить дальнейшему расцвету военно-патриотического воспитания молодежи. К этому я призываю вас, как бывший ваш командир.

Интересно, какие слухи распространяются быстрее — плохие или хорошие? Лично я думаю, что у хороших слухов скорость распространения выше.

Не успели мы позавтракать в уютном кафе на первом этаже, как всем ветеранам стало известно, что комбриг-122 полковник Семен Семенович Шургин на сорокалетие победы будет удостоен звания Героя Советского Союза. Соответствующие бумаги не только посланы, но уже утверждены и подписаны, все затихло в ожидании торжественной даты.

Мы все тотчас признали: да, Семен Семенович достоин. Он был достоин и тогда, в годы войны, и тем более достоин сейчас, в дни мира, когда, не щадя своих сил, несмотря на свой преклонный возраст (82 года!), ведет такую огромную работу.

Вы только взгляните на него. Поел рисовой кашки и давай председательствовать. За столом президиума он просто великолепен. И выправка, и стать, и голос — хоть сейчас под телекамеру. И грима никакого не потребуется, разве что слегка подтянуть старчески дряблую кожу на шее. Получатся прекрасные кадры для рубрики: «В те огненные годы». Кинохроника добавляется по вкусу.

Под голос полковника, будущего Героя Советского Союза, переходим на панораму учебного класса, где мы собрались. Сидим попарно за учебными партами, прилежно внимаем речам. Все приоделись, привели себя в порядок после дороги — совсем иной вид, доложу вам.

И все наши боевые заслуги выставлены на груди, у кого как: натурально или в виде разноцветных колодок.

Картина пестрая.

— Вопросы по перспективам имеются? — спрашивает полковник.

У нас вопросов не имелось. Все было предельно ясно.

— Тогда я попрошу наших дорогих и заботливых хозяев, — Шургин поворотился к начальнику городского военного комиссариата и двум его помощникам, — попрошу на некоторое время оставить нас для сугубо интимного мужского разговора. Мы сорок лет не виделись и вот впервые встретились, у нас есть о чем поговорить с глазу на глаз.

Вот мы и остались одни, все из 122-й, Дновской, связанные единством военной судьбы. Я сидел на одной парте с Аркадием Мироновичем, за нами пристроился Павел Юмашев.

Смотрим на полковника. Он смотрит на нас.

— Я думаю так, товарищи, — начал полковник Шургин. — Протоколов вести не будем. Что нужно — и так запомним.

Услышав про протокол, я тотчас схватился за карандаш.

— Зачем тебе? — удивился Сычев.

— На всякий случай. Вдруг кто-нибудь чего-нибудь скажет, а я тут как тут. И вас я должен записывать, Аркадий Миронович.

— Разве ты меня узнал? — спросил он довольно.

— Кто же не знает вас в нашей великой телевизионной державе.

Он сладко поморщился:

— Смотри, не выдавай меня. Не люблю этой шумихи.

Итак, мой карандаш наготове.

Полковник Шургин. Что мы с вами сделали на войне, всем известно. А вот что нами сделано за последующие сорок лет, это предстоит выяснить. Начну с себя. Имею двух дочерей, трех внуков. Из армии был демобилизован в пятьдесят восьмом году, когда меня поразил инсульт. Четыре года провел в инвалидной коляске, но, как видите, воскрес, снова приступил к трудовой деятельности, имею шесть благодарностей и две почетные грамоты.

Теперь я проверю вас, мои дорогие солдаты. У кого за последние сорок лет имелись административные взыскания, прошу поднять руку.

Мы молчим. Никто не решается выступить первым. Наконец, в соседнем ряду поднялась робкая рука.

Полковник Шургин. Кто такой? Доложите.

Рука. Младший лейтенант Рожков Алексей Егорович. Получил выговор с занесением.

Он стоит перед нами с понурой головой, круглолицый, седой, в дорогом костюме.

Полковник Шургин. В каком году вы получили выговор?

Младший лейтенант Рожков. В 1975-м.

Полковник Шургин. За что получили? Доложите своему командиру.

Младший лейтенант Рожков. За то, что я публично обозвал своего начальника дураком.

Учебный класс содрогается от хохота. Алексей Рожков стоит в прежней понурой позе.

Полковник Шургин (качает головой). Ай-яй-яй. Выговор ты получил, Рожков. А вину свою осознал?

Младший лейтенант Рожков. Так он в самом деле дурак, товарищ полковник. Его через год сняли.

Полковник Шургин. Разве так положено отвечать своему полковнику? Еще раз спрашиваю: ты осознал свой проступок?

Младший лейтенант Рожков (вытягивает руки по швам). Так точно, товарищ полковник, осознал.

Полковник Шургин. Вот сейчас ты ответил правильно. Недаром у тебя на груди два боевых ордена. А если ты знаешь, что твой начальник дурак, утешайся тем, что ты умнее его — и молча исполняй работу. Мы свое дело сделали, победу завоевали для грядущих поколений. А теперь мы не начальники, мы ветераны, сидим на пенсии. А нынешним начальникам как раз по сорок лет, они дети победы. И если мы их начнем дураками величать, то у нас в стране порядка не станет, и мы сами разрушим то, что завоевали. А если попадется иной раз глупый начальник, ты же сам сказал, что с ним будет его снимут и назначат на его место умного. Правильно я говорю?

Младший лейтенант Рожков. Так точно, товарищ полковник.

Полковник Шургин. Можешь сесть. Продолжаю опрос личного состава. Кто был осужден по суду? Отвечайте честно.

Встает высокий худой мужчина со скошенным плечом и ярко выраженным синим носом с мраморными прожилками. Но глаз не прячет, обводя нас по кругу дерзким взглядом, словно мы виноваты в том, что его судили.

Синий нос. Автоматчик второго батальона сержант Снегирев по имени Иван. Статья 172-я, товарищ полковник. Халатность в особо крупных размерах.

Полковник Шургин. На каком же поприще, автоматчик Снегирев, была допущена вами данная халатность? Расскажите своим боевым друзьям.

Сержант Снегирев (шмыгает синим носом). Работал я в цехе кладовщиком, ведал инструментом. Тут снимают у меня остатки. И у меня недостает инструмента ровно на 783 рубля. Там победитовые резцы, очень дорогие. Как они пропали, ума не приложу.

Полковник Шургин. Пропали материальные ценности, принадлежащие народу, это очень прискорбно. Сколько же вам дали? Три года?

Сержант Снегирев. Так точно, товарищ полковник, четыре года. Отсидел срок честно, как на войне. Факт хищения установлен не был. Только халатность.

Полковник Шургин. Хорошо, автоматчик Снегирев, мы вам верим, что вы честный человек. Сейчас на пенсии?

Сержант Снегирев. Сто пять рублей четырнадцать копеек. Восемнадцатого числа каждого месяца доставляет на дом почтальон Катя. Мой день!

Полковник Шургин. Следующий вопрос, товарищи ветераны. Вот были мы на войне, проявляли чудеса храбрости, шли на танки, в штыковую. А в мирное время кто из вас струсил — поднимите руку.

Поднимаются сразу две руки, одна из них принадлежит Алексею Рожкову, заработавшему выговор по административной линии; теперь выясняется, что он еще и трус.

Полковник Шургин. Снова младший лейтенант Рожков. С одной стороны, отчаянный малый, не боится начальника назвать дураком, с другой стороны… Что ж, послушаем вас. Как вы стали трусом?

Младший лейтенант Рожков. Разрешите доложить. Струсил перед начальником.

Полковник Шургин. Надеюсь, перед другим?

Младший лейтенант Рожков. Так точно. Сейчас у меня другой начальник.

Полковник Шургин. Когда же вы проявили трусость?

Младший лейтенант Рожков. Ровно десять дней назад, в понедельник.

Полковник Шургин. Что случилось в этот день?

Младший лейтенант Рожков. Начальник вызвал меня к себе в кабинет и предложил мне, чтобы я записал его в соавторы по своему изобретению.

Полковник Шургин. И что же ты ему ответил, Алексей Егорович?

Младший лейтенант Рожков. Я испугался, аж коленки задрожали. Я понимал: если я откажусь, мое изобретение будет погублено. Если же он станет соавтором, то окажет содействие по продвижению. И я ответил, что подумаю. После этого поехал на нашу встречу.

Полковник Шургин. Значит, ответа еще не дал? К чему склоняешься?

Младший лейтенант Рожков. Как вы скажете, товарищ полковник, так я и сделаю.

Полковник Шургин (жестко). У нас тут не воспитательный совет. Мы нравственной благотворительностью не занимаемся, мы собрались на встречу боевых друзей, перед нами стоят более серьезные проблемы. Разбирайтесь с этим вопросом сами, товарищ Рожков. Скажу одно: нам для нашей победы соавторы не нужны. Историю пишет тот, кто победил.

Открывается дверь. На пороге учебного класса появляется высокий мужчина в строгом костюме с медалью лауреата на лацкане. Лицо резко высечено из коричневого гранита. Имеет усики. Взгляд бесстрашный.

Усатый. Товарищ полковник, разрешите доложить. Майор медицинской службы, начальник медсанбата Вартан Харабадзе на встречу ветеранов явился.

Полковник Шургин. Здравствуйте, Вартан Тигранович. Мы ждали вас.

Майор Харабадзе. Я приехал на «ракете», оттого и задержался.

Полковник Шургин. Вы будете нашим сорок третьим ветераном. Скажите слово своим товарищам, ведь вас все знают, не так ли?

Ветераны молчат.

Как? Вы не знаете майора Харабадзе? Он был с нами от Старой Руссы до самой Германии.

Все молчат.

Ведь вы, наверное, все побывали в медсанбате. Я что-то не понимаю.

Майор Харабадзе. Разрешите мне ответить, товарищ полковник. Здравствуйте, дорогие товарищи ветераны. Примите мой самый сердечный привет и пожелания вам всяческого здоровья на ближайшие сорок лет. А теперь я хочу задать вам один вопрос. Кто из вас не ранен, не задет пулей или осколком, кто не горел в танке, не тонул в водных преградах, не был обожжен огнеметом, не получил ни одной царапины, не был оглушен или контужен? Пусть тот поднимет руку.

Все молчат.

Ну? Нет таких?

Ефрейтор Клевцов (вскакивает). Я. Ефрейтор Клевцов.

Майор Харабадзе. Ага! Нашелся-таки один такой умелец. Один счастливчик, не побывавший в моих руках.

Подполковник Неделин (из президиума). Как же это тебе удалось, Клевцов?

Ефрейтор Клевцов. Я же вон какой, сами видите, маленький, вес всего четыре пуда. Вот пуля и не попала в меня, все мимо летели.

Полковник Шургин (смеется). Захотелось отличиться? Подними-ка левую руку, ефрейтор, покажи ладонь.

Клевцов растопырил пальцы и смотрит на нас. Где же твой мизинец? Куда девал?

Ефрейтор Клевцов. Вот беда! Совсем забыл про мизинец, столько лет прошло. А ведь все верно. Как раз бой за станцию Дно. Какая-то дура прилетела — как рванет! Слава богу — мимо! А после боя смотрю — нет мизинца. Может, его и раньше не было.

Майор Харабадзе. Вот видите, все биты и перебиты. Все прошли через мои руки, ибо я сделал на войне больше пяти тысяч операций. Но вы не запомнили меня в лицо, дорогие мои, потому что в этот момент лежали под наркозом. А я был в марлевой маске. Я тоже плохо помню ваши лица, потому что смотрел не на них, а на ваши раны. Я помню ваши тела, молодые, сильные, белые прекрасные тела. Но как же кромсала их война, рвала на части, прошивала, резала и жгла. Поэтому вы должны помнить не меня, а мой нож. Китайская медицина, возможно, самая древняя в мире, знает два вида врачевателей врач по внешним болезням и врач по внутренним болезням. На войне я был врачом по внешним болезням, теперь стал врачом по внутренним болезням, занимаюсь сердечными проблемами. Вношу конкретное предложение: пока мы находимся здесь, я могу осмотреть всех наших славных ветеранов, выслушать, сделать назначения. У меня и лекарства есть, кое-что привез с собой. Я живу в двадцатом номере на втором этаже. Приходите ко мне.

Полковник Шургин. Думаю, что все мы должны поблагодарить майора Харабадзе за его любезное приглашение. Кто еще желает выступить со своими идеями?

Выступивший затем подполковник А. Г. Неделин охарактеризовал сложившееся положение как вызывающее тревогу. В процессе работы над книгой «Славный боевой путь нашей бригады» выяснилось, что мы никому не нужны. Приказом Верховного Главнокомандующего нам присвоено высокое наименование Дновской бригады, а формировались мы здесь, в Белореченске. Но ни в городе Дно, ни в Белореченске нет своих издательств и потому они не могут издать наш «Славный путь». Подполковник А. Г. Неделин доложил собравшимся, что он направил официальный запрос в город Псков, ибо город Дно входит в Псковскую область, но оттуда на официальном бланке было отвечено, что у них имеются свои дивизии и бригады, получившие высокие наименования Псковских, их славные боевые пути и будут издаваться в первую очередь, а нас — к следующему юбилею. Для нашего «Славного пути» не хватает бумаги и производственных мощностей.

Что же получается, товарищи? Мы их освобождали, а нам теперь от ворот поворот?

Получается, мы не тот город освободили.

Какие будут предложения в этой связи?

Голоса:

— Перепечатаем на машинке и издадим сами.

— Хорошо бы на ксероксе. Сто экземпляров.

— Надо определить конкретно: кто отличился в том или ином бою.

Полковник Шургин. Спокойно, товарищи. Давайте по порядку. Видимо, придется создавать редакционную комиссию, пусть она подработает вопрос, доложит нам в рабочем порядке. У кого еще имеются идеи?

Младший лейтенант Рожков (вскакивает). Вношу предложение послать телеграмму в Москву, в Политбюро.

Полковник Шургин. Это хорошая мысль. Вы уже подготовили содержание?

Младший лейтенант Рожков. Содержание примерно такое. Мы воевали за победу, мы шли в наступление. Приближается юбилей великой победы. А министерство наше называется Министерством обороны, будто сейчас все еще сорок первый год. Предлагаю так: мы, все ветераны, вносим предложение — в честь нашей великой Победы Министерство обороны переименовать в Министерство наступления.

Это будет по-нашему, по-ветерански. И все наши сорок три подписи.

Шум в учебном классе.

Полковник Шургин (поднимает руку). Спокойно. Сейчас разберемся. Куда же вы собираетесь наступать, младший лейтенант Рожков?

Младший лейтенант Рожков (у него все продумано). Куда прикажет партия.

Полковник Шургин. Я думаю, мы такой телеграммы посылать не станем. Мирная политика Советского Союза хорошо известна во всем мире. Мы никому не угрожаем, нападать ни на кого не собираемся. И название Министерство обороны отражает суть этой политики. Я предлагаю оставить название Министерства обороны без изменений.

Одобрительные возгласы, аплодисменты. Рожков обиженно садится на свое место.

Рядовой Юмашев. Имею предложение. Касательно Министерства наступления мы правильно решили. Нам нужно другое министерство.

Полковник Шургин. Какое же? Слушаем вас.

Рядовой Юмашев. Министерство Победы.

Полковник Шургин. Чем же оно будет заниматься?

Рядовой Юмашев. Было бы министерство, дела найдутся. Пусть они нами занимаются — ветеранами.

Полковник Шургин. Хорошо. Этот вопрос мы обдумаем. Поручаем вам, рядовой Юмашев, составить примерные штаты Министерства Победы. Кто еще?

Рядовой Сычев. Разрешите мне.

Аркадий Миронович отделяется от меня, решительно шагает по проходу.

Полковник Шургин. Слово имеет рядовой Сычев, разведчик первого батальона, захвативший на фронте шесть языков. Давайте смелее, Аркадий Миронович. Действуйте по-фронтовому.

Рядовой Сычев. Среди нас робких нет — так я считаю.

Гул одобрения.

Тут говорили о создании книги «Славный путь», правильно говорили. Но я бы поставил вопрос шире. Нам необходим журнал «Ветеран», вот там был бы самый широкий простор для публикации наших воспоминаний. Я вам скажу больше, Отечественная война была в 1812 году. А уже спустя три года, в 1815 году, вышли в свет шесть томов солдатских воспоминаний, я подчеркиваю: именно солдатских. Нас, ветеранов, остается все меньше. Правда, сейчас нас не так уж мало, несколько миллионов, не знаю точной цифры. Но мы быстро идем на убыль, это уж точно. А потом останутся на всю страну пять тысяч ветеранов, тогда спохватимся. Не следует доводить дело до крайности. Вот почему я говорю о создании нового журнала. И кабинет мемуаров нам необходим. Когда был жив Костя, мы с ним записывали воспоминания солдат, кавалеров трех орденов Славы, много записали, не все было показано, ждет своего часа. Но Костя умер и дело заглохло. Мы обязаны возродить кабинет мемуаров. Знаете как определяют классность электронных машин? По объему их памяти. Чем больше данных хранится в банке памяти, тем выше класс машины. Так и с народной памятью. Мы должны сохранить как можно больше для грядущих поколений.

Телекамер не было. Не светили жаркие перекальные лампы. И не было под рукой утвержденного текста. Аркадий Миронович говорил освобожденно, взволнованно и все более разогревался от собственных слов, чувствуя, что у него сегодня получается. Его вела интуиция.

Но объясните мне: почему он заговорил о картине? Ведь у него и в мыслях не было говорить о ней, когда он шел к трибуне.

— Но мы не только для грядущих поколений, — продолжал Аркадий Миронович по наитию. — Вношу предложение: создать на память о нашей встрече картину. Вы, конечно, знаете, как был создан всемирный шедевр «Ночной дозор» Рембрандта? Ветераны стрелковой гильдии, служившие в Амстердаме, решили заказать групповой портрет, обратились к мастеру, и Рембрандт написал по их заказу картину «Ночной дозор». Теперь этой картине триста сорок лет, и видел ее в Амстердаме — прекрасное полотно. Офицеры заплатили мастеру, кажется, всего полторы тысячи флоринов, а сейчас картина стоит два миллиона долларов.

В самом деле, какой-то странный разговор. Здесь, в этом учебном классе, где висели утрированные плакаты с изображением термоядерных взрывов, говорить о Рембрандте — с какой стати? Но еще более было странно то, что все мы слушали Сычева завороженно, словно он не говорил, но вещал. Была во всем этом какая-то магия, которая так и не прояснилась до самого конца.

Вот что мы слышали.

— У меня в Москве есть знакомые художники, с которыми мы не раз на вернисажах… А Юра Королев, например, просто хороший приятель. Так мы и сделаем. Закажем Юре наш групповой портрет, а потом подарим эту картину в государственный музей, так сказать — дар от ветеранов доблестной сто двадцать второй. Картина включается в экспозицию и висит в парадном зале. Я категорически заявляю: на запасник мы не согласны. Вы спросите: какая цена?

Голоса:

— Да, да, спросим.

— Сколько с носа?

— А подешевле нельзя?

Рядовой Сычев. Отвечаю. Давайте исходить из существующего исторического прецедента. Рембрандт получил полторы тысячи. Я думаю, и Юра согласится. Нас сорок три человека. Получается по четыре червонца с каждого ветерана. Я думаю, что в наших силах. Неужто не поднимем? Если же Юра занят сейчас государственным заказом, обратимся к другому. Поиск художника беру на себя в порядке общественного поручения. Спасибо за внимание.

И вернулся ко мне, снова сидит рядом, на привязи.

Полковник Шургин. Спасибо, товарищ Сычев. Вы все рассказали нам прекрасно и объяснили весь текущий момент — прямо как из Генштаба. Вопрос с картиной мы, естественно, должны обдумать — и мы сделаем это. Спасибо вам. Вот только один вопрос у меня остался неясным.

Рядовой Сычев (вскакивает). Слушаю вас, товарищ полковник.

Полковник Шургин. Кто такой Костя?

Рядовой Сычев (заливается краской). Это Симонов. Константин Михайлович Симонов, лауреат, Герой Труда и так далее.

Полковник Шургин. Вот теперь стало ясно, спасибо. Кто еще просит слова? Нет желающих? Итоги подводить не буду, ибо считаю преждевременным…

На этом протокол обрывается.

3

КРУПНЫЕ БЛОКИ ОДНОЙ СУДЬБЫ

Как же сладко он заснул, словно в детстве, когда безоглядно проваливаешься в темную пушистую бездну. Ведь годами привык жить на поверхности сна, без погружения в его очистительную глубь, или в грубом таблеточном сне с тычками, пошатыванием, воздушными ямами, перемежающимися картинками, взрывающимися как торпеда. Самое тяжкое во сне — принужденность пробуждения.

А ведь на войне спалось прекрасно: под пулеметные очереди, под недальнюю канонаду, под гулкие разрывы. Уходил в сон, едва смежив веки, припав щекой к стенке окопа. Самые мягкие песчаные окопы были в Латвии, а с Польши пошли пуховые перины.

На земле мир, а человечество разучилось спать. Куда ни придешь, всюду разговоры о бессоннице. Сосед по купе ворочается: не спится. Бродят по гостиничным коридорам тени бессонных. Кряхтит во сне старушка-планета. Два миллиарда таблеток еженощно. Или что-то случилось с нашей совестью?

И вот воистину царский подарок — три часа безоглядного детского сна.

Аркадий Миронович лежал в кровати, продолжая наслаждаться незаслуженным даром, — снова то и дело радостно проваливался в пушистую яму, а после всплывал к зыбким поверхностям яви.

Легкое царапанье в дверь окончательно приподняло его с постели. Аркадий Миронович приоткрыл дверь. Перед ним волнующе покачивались золотистые кудряшки.

— Аркадий Миронович, что же вы не сказали? — с упреком спросила она.

— Я все сказал правильно, Тамара Петровна, — сказал он.

— Но вы же не до конца сказали, — упрекнула она.

— Я никогда не говорю до конца, — сказал он.

Тут он заметил в ее руке казенный листок бумаги.

— Вам телеграмма, — объявила она. — Чайку не хотите?

— Спасибо, я вас потом позову, — ответил он машинально, и дверь послушно притворилась.

Вот и остался он один, впрочем, никак нет, с казенным листком бумаги, явившимся невесть откуда, но скорей всего из дома, от Вероники, она великая мастерица на такие штучки.

Оттого, верно, мы и спим плохо, что не можем ни на минуту остаться одни. Человечество потеряло сон, потому что стало единым человечеством. Все сделалось взаимосвязанным, цепочки причин и следствий проросли сквозь нас цепями. Один неврастеник не спит, от него просыпаются пятеро спящих. И пошла цепная реакция, взрывая наш покой.

Аркадий Миронович изучал открытую часть телеграммы, на которой был нашлепнут машинописными подпрыгивающими буквами его теперешний запутанный адрес, о котором он и сам не ведал.

Нет, это не Вероника.

БЕЛОРЕЧЕНСК ГОРКОМ КПСС ВЕТЕРАНУ 122-й СТРЕЛКОВОЙ ДНОВСКОЙ БРИГАДЫ ПОЛИТИЧЕСКОМУ ОБОЗРЕВАТЕЛЮ ГОСТЕЛЕРАДИО АРКАДИЮ МИРОНОВИЧУ СЫЧЕВУ.

Вот где я сейчас проживаю. Не затянулся ли мой визит к здешним властям? Я расшифрован, пора сматывать удочки.

Значит, это с работы. Ничего хорошего от начальства ждать не приходится.

Буквы уже не прыгали по строке, текст становился устойчивым, более того — непререкаемым.

ВТОРНИК ДВАДЦАТЬ ПЯТОГО СЕНТЯБРЯ СТРАНУ ПРИБЫВАЕТ ГЛЕН ГРОСС ДЛЯ УЧАСТИЯ КРУГЛОМ СТОЛЕ ПУБЛИЦИСТОВ ТЧК ВАМ ПОРУЧЕНО ВСТРЕТИТЬ ГРОССА СОПРОВОДИТЬ ЕГО ПОЕЗДКЕ ПО СТРАНЕ ТЧК ПРОШУ РАССМОТРЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ ОРГАНИЗАЦИИ ПЕРЕДАЧИ ВСТРЕЧИ ВЕТЕРАНОВ ПЕРЕДВИЖКА БУДЕТ ВЫСЛАНА ПО ТРЕБОВАНИЮ ТЧК ПОДТВЕРДИТЕ ПОЛУЧЕНИЕ ПРИВЕТОМ

ВАСИЛЬЕВ

И это все? Аркадий Миронович почувствовал запоздалое разочарование. Все-таки без него не могут. Васильев признал свое поражение. А удирать больше некуда.

Мысль тренированно заработала. Глен Гросс, звезда номер один американского телевидения, помогал вести предвыборную кампанию президента. И если он за два месяца до выборов отправляется в дальний вояж за океан, то это не просто так, а с подтекстом. Гросс прилетит с посланием — вот что! И значит, Сычеву оказана высокая честь не только встретить, но и сопроводить.

Представляю, с какой натугой писал Васильев этот скромный текст. Но Глен Гросс возник вполне своевременно. Васильев был приперт к стене, уж он-то знал о давнем знакомстве Сычева и Гросса. И вообще, этот приезд свидетельствует о потеплении международного климата. И Васильеву досадно, что опять лавры достанутся Сычеву. Нет, с нами еще рано прощаться. Наша вахта не кончена.

Однако все это, так сказать, первый слой, лежащий на поверхности текста. А что там, между строк? Как Васильев узнал его адрес? Созванивался с Вероникой? А кто придумал передачу с ветеранами?

А может, сделать вид, что я вообще не получал никакой телеграммы?

Аркадий Миронович невесело усмехнулся. Снова вышел конфуз воспоминания отменяются. На этот раз по директивному указанию.

Время еще есть — пять дней, чтобы отыскать золотую середину между прошлым и будущим, отладить бесперебойный поток воспоминаний наиболее благоприятного свойства.

Меж тем над сквером, над Волгой намечались предварительные сумерки. Аркадию Мироновичу захотелось на улицу.

Он спустился по лестнице, пересек холл. Кто-то окликнул его, он не остановился.

На улице было тепло и тихо, словно природа спала детским сном. Аркадий Миронович быстро пошел по направлению к центру, который безошибочно угадывался по скоплениям красных флажков, развешанных по городу в честь приезда Аркадия Сычева.

Улочка раздваивалась. Аркадий Миронович взял курс на колокольню в надежде выйти на прямую связь с богом.

Фасады бревенчатых домов угасали в лучах заходящего солнца. Крыши косо просвечивали сквозь рыжую листву. Излишки ее хрустко шелестели под ногами.

Улочка вливалась в площадь, вдоль которой шли скорбные приземистые лабазы. Аркадий Миронович быстро нашел то, что искал: магазин сувениров с деревянной хохломой, которой славился здешний край. Он приценился и уже готов был идти в кассу, как вдруг с осуждением самого себя вспомнил, что поругался с Вероникой.

Покупка не состоялась. Он радостно подумал, как будет потом рассказывать об этой несостоявшейся шкатулке с ликом русской лубочной красавицы — но ради этого вряд ли стоило мириться.

Мы живем с ней двадцать лет. Прожили ни шатко ни валко. Ни верности, ни дружбы не нажили. Почему? В чем корень?

Что выше — характер или судьба?

Аркадий Миронович при случае любил сделать на этот счет личное заявление:

— Моя судьба банальна как крупноблочный дом, — говаривал он, смотря на собеседника чистым взглядом. — А характер получился нетиповой.

Если справедливо утверждение о том, что наша старушка-земля держится на трех китах, то столь же верно то, что нетиповой характер Аркадия Мироновича держался на трех изречениях.

— Человеческое сердце является самым точным прибором на свете (I).

— Правда выше сплетен (II).

— Ничто так не размагничивает, как головотяпство (III).

Впрочем, это были домашние лозунги для складывания характера. В рабочем же кабинете Аркадия Мироновича висел определяющий стимул, собственноручно начертанный им на полосе ватмана розовым фломастером. И этот стимул направлял всю деятельность Аркадия Мироновича.

— Мир победит войну!

На противоположной стене висел портрет Бенджамина Спока с его дарственным автографом.

Если же мы обратимся к судьбе, банальность которой была провозглашена Аркадием Мироновичем не без лукавства, то перед нами предстанут четыре типовых блока, как наиболее выразительные для данного поколения. Эти блоки: школа — война — институт — работа.

Каждый типовой блок в свою очередь как бы складывается из типовых деталей, выпускаемых судьбой со своего бессменного конвейера. Набор деталей достаточно велик, но вместе с тем они выпускаются по определенному и словно бы в высших инстанциях утверждаемому эталону.

Школа. Этот блок открывается трогательной историей о любимом учителе, пробудившем в русоголовом мальчике (девочке с косичками) первый интерес к литературе (биологии, физике и т. д.), что и определило впоследствии выбор жизни. Сюда же примыкает новелла о первой влюбленности, о первой измене друга и первой преданности (добавляется по вкусу). Тут все первое — и оттого как бы не бывавшее раньше — так ведь и действительно не бывавшее, и потому это только мое, неблочное.

Война. Не правда ли, странно: каким образом война может выступить в качестве типового построения. Но если вспомнить, что речь идет об Аркадии Мироновиче Сычеве, 1924 года рождения, то многое станет понятным. Мальчишки вырастали как бы войне навстречу, достигнув к ее началу призывного возраста. Из двух десятых классов Ногинской средней школы № 12 Аркадий Сычев остался один. Нет у Аркаши Сычева школьных друзей, одни подруги.

Имелось единственное исключение. Женя Верник из 10 Б класса той же школы № 12 уцелел на войне, поскольку на ней не был. Папа Верник определил сына в военную ветеринарную академию, каковую Женя благополучно закончил в год Победы. А как он увлекался физикой. Но выбор был сделан. Лейтенанта ветеринарных войск послали на службу в Монголию, там он и пыхтел до середины пятидесятых годов, пока не удалось проскочить в аспирантуру по той же ветеринарной части — с помощью того же папы Верник. Способный ведь был, защитился, четыре своих куска имеет, но судьба-то антитиповая, нежеланная, если хотите, постылая.

За сорок лет Сычев и Верник встретились только раз. Верник заискивал перед Аркадием Мироновичем, плакался на судьбу. За четыре года неучастия в военных действиях пришлось расплачиваться четырьмя десятилетиями опрокинутой жизни. И с женами не заладилось, и дети получились какими-то недоделанными, скособоченными, один заика, второй альбинос.

— Я сам спустил себя в канализацию, — хлюпал Женя Верник. — Скорей бы на пенсию. Займусь физикой.

— Я не против ветеринарии, — бодро отвечал Аркадий Миронович, с болью глядя на однокашника и не узнавая его. — В нашей стране почетен каждый труд. А лошади это вообще прекрасно, я знаю по ипподрому. Мы ведь с Андрюшей Мякининым заходили к тебе перед военкоматом. Но ты уехал к маме в больницу.

— Я знаю, — с готовностью подхватил Женя Верник, проигрывая несостоявшийся вариант судьбы сорок лет спустя. — Я ушел из дома за 15 минут до вашего прихода. Конечно, я пошел бы с вами в военкомат и был бы призван. Эти 15 минут решили всю мою жизнь. Ты сомневаешься?

— В чем? — машинально переспросил Аркадий Сычев, думая о своем.

— В том, что я пошел бы с вами в военкомат. И вообще, дальше…

— До самого Балатона, — отрезал Аркадий Миронович.

— Почему до Балатона? — удивился Верник.

— Там остался Андрюха. Так что давай живи терпеливо.

На этом они расстались с Верником.

Минувшим летом встретил на Пушкинской площади свою первую любовь Аничку Орловскую. Дважды бабушка. Но еще смотрится. Проговорили с ней сорок минут. Вдруг Аня спрашивает:

— Где Женя Верник, ты не знаешь? Он, кажется, не воевал?

— Нет, не воевал. Он всегда был против войны.

Институт. Как известно, все журналисты делятся на две категории:

а) журналисты-международники,

б) и те, которым не повезло.

Но также известно и другое: журналистами-международниками, а тем более политическими обозревателями не рождаются. Ими становятся.

Аркадий Миронович с детства любил радио, еще в школе был внештатным корреспондентом местной радиоточки. Вернувшись с фронта, поступил в Полиграфический институт. Жил в общежитии на Дмитровском шоссе. Начал студентом подрабатывать на московском радио, делая крохотные тридцатисекундные заметки для редакции последних новостей, за которыми приходилось гоняться с высунутым языком.

Кончил институт, перешел на штатную должность, ибо был молод и дерзок в мыслях. Ему нравилось присутствовать при рождении наипоследнейших новостей. Только что ее не было. Но вот она вылупилась на свет, заголосила. И Сычев нарекал ее принародно. Если же новости не было, он, не мешкая, производил ее сам.

— Москва, Москва, когда дадите провода? У меня все готово.

Работа. Удивительно, сколь ладно у него все получалось, будто катилось само собой с горки. Я вам отвечу — таков удел всякой типовой судьбы.

Еще тогда Аркадий Сычев собственным умом дошел до следующего постулата:

— Важно не то, как сказано, важно то — что сказано!

Утвердив таким образом приоритет содержания над формой, Аркадий Миронович продолжал складывать крупные блоки своей судьбы: блок за блоком, блок за блоком…

Пошли поездки по стране: Волго-Дон, Братск, целина, Абакан-Тайшет где мы только не скитались в те обалденные годы. Хотелось всюду поспеть, обо всем рассказать.

Нынче молодые жалуются: трудно пробиться. Штаты всюду укомплектованы ни единой щелки. Проблема штатов подобна проблеме вооружения: все говорят о сокращении, принимают постановления, подписывают договора, а в результате совершается одно и то же — разбухание. Вот почему так трудно попасть в штат или получить субсидию на новые разработки.

А тогда, четверть века назад, массовое телевидение едва начиналось. Хватились: а где люди?

Штатные строчки не заполнены. В ведомостях заработной платы сплошные прочерки. Это был золотой век московского телевидения. На всех телезрителей была одна дикторша Валя, так она и вывозила всех.

Начались выезды за рубежи нашей великой родины, загра, или загранка, как нынче говорят. Бразилия — три года, Вашингтон — пять лет. Стало больше прозорливости, политической страстности. Аркадий Миронович изучал проблему проникновения мафии в синдикаты — и даже брошюрку написал на эту животрепещущую тему.

Короче, о нем стали поговаривать.

Это сейчас пошли новые проблемы — стариков затирают, пытаются задвинуть в сторону. Не прошло и двух недель после обильного, затянувшегося на полторы недели шестидесятилетнего юбилея, как Васильев спросил — словно бы между прочим.

— Пенсию-то оформляешь? Ты ведь засраб.

Я так и вздрогнул, мне показалось, что я ослышался. Мы обедали в нашем буфете, в комнате никого кроме нас не было. Заслуженного работника культуры я получил год назад — зачем он об этом спрашивает?

Я засмеялся.

— Можно подумать, — говорю, — что у тебя социальный план горит.

— Так я и знал, — сказал он грустно. — На тебя рассчитывать не приходится.

И перевел разговор на другую тему, будто ничего и не было.

А неделю назад — я уже получил приглашение в Белореченск — снова завел разговор — но с подходцем.

— Есть такое мнение: надо усилить вторую программу. У тебя нет возражений? Придадим второй программе авторитет и звучание. Тебе это по силам.

А у нас вторая программа то же самое, что кавказская ссылка для Лермонтова: оттуда только в пропасть.

Я первым делом подумал про себя: что скажет Вероника?

И говорю вслух, ибо у меня не оставалось выбора:

— А ты подумал, что скажет Вероника?

Васильев сразу ушел в кусты, это он умел делать бесподобно.

— Я не настаиваю. Но на всякий случай — посоветуйся с ней.

Васильев моложе меня на десять лет, но я точно знал: в разведку его с собой не взял бы.

Впрочем, кто знает — годится ли столь нетипичная история для крупноблочной судьбы? Ведь в таком случае может объявиться новый блок.

Пенсия. И все предстоящие радости, с ней связанные. Натяну шерстяные носки и буду сидеть у телевизора. Недаром сказал обозреватель Глен Гросс, кстати заметить, ветеран 42-й пехотной дивизии армии США, форсировал на хилом буксирчике Ла-Манш, катил на танке по Европе. Так вот, Глен сказал:

— У старости есть одно неоспоримое преимущество, она лучше смерти.

Так и было. Глен заявил: приеду в Россию, если меня встретит и проводит мой коллега Аркадий. И Васильев не посмел ответить, что его подчиненный А. Сычев в больнице или в отпуске.

Вот какой подтекст был в телеграмме. Васильев капитулировал — надолго ли? Опять Аркадию Мироновичу спасать Россию.

Он обходил магазины в той последовательности, в какой они располагались в лабазном ряду. В книжном магазине ему попались на глаза «Мифы народов мира», Аркадий Миронович разбежался было, но «Мифы» стояли на обменной полке, обладатель «мифов» просил за них восемь детективов. Все же Аркадий Миронович сумел купить набор открыток с видами Белореченска, но и в цветном изображении не мог найти материальных следов своего прошлого.

Магазины уже закрывались. Он почувствовал, что проголодался, зашел в кафетерий. Темнело. На улицах зажигались огни.

Таким образом Аркадий Миронович с неумолимой постепенностью двигался навстречу судьбе, которая как раз нынче приняла суровое решение выйти за рамки банальностей и швырнуть нашего героя навстречу новым испытаниям.

Шагая по булыжному проезду, Сычев спустился к речному вокзалу, сошедшему к реке с цветной открытки. В его прозрачных глубинах играла невидимая музыка. Наружная лестница вела на второй этаж, где прямо на стекле было написано затейливыми буквами: бар «Чайка». Два такси с зелеными глазками дремотно застыли у главного входа.

Аркадий Миронович хотел было подняться в бар, к музыке, но вместо этого по велению судьбы обогнул вокзал и вышел к реке.

Аркадий Сычев едва не зажмурился от восхищения. Перед ним выросла белоснежная сахарная глыба, тоже, между прочим, типовая, но тем не менее ослепительная, расписная, целеустремленная.

Теплоход, видно, только что подошел, ибо внутри глыбы затухал звук работы и едва заметно ослабли швартовы на носу.

Пассажиры стояли на верхней палубе и взирали свысока на Сычева. У каждого в кармане ключи от теплой каюты. Аркадий Миронович почувствовал озноб.

По белоснежному борту шла надпись: «Степан Разин». Чуть ниже была помета: «Теплоход следует вверх. Порт назначения — Москва». Зыбкие мостки соединяли мечту и берег. Сейчас их сдвинут — и тогда…

Не раздумывая, Сычев вбежал в здание вокзала. Касса была открыта.

— Билеты на «Степана Разина» есть? — взволнованно спросил он.

— Сколько вам?

— Мне нужен первый класс, — предупредил он. — Даже «люкс».

— Есть и люксы.

— Сколько стоит?

— Девятнадцать сорок.

— А сколько он идет до Москвы?

— Двое суток. Вам одно место?

На любой вопрос выпадало «да». А ведь у него и вещей нет под рукой. Но это же не проблема: три минуты на такси до гостиницы, три минуты взять сумку и еще три минуты обратно до зыбких мостков судьбы.

Мне нужно сосредоточиться, лихорадочно думал я, двое суток покоя и тишины, я подготовлюсь к круглому столу, а эти ветераны пусть колупаются без меня, с ними каши не сваришь, я же хотел как лучше, хотел картину, а он меня унизил: кто такой Костя…

— А сколько он стоит? Я успею?

— Сорок минут.

— Я сейчас, сейчас, только за сумкой… — и поспешил прочь из вокзала, но почему-то не в сторону площади, где стояли запланированные такси, а в сторону причала, верно, для того лишь, чтобы еще раз влюбленно глянуть на «Степана Разина» и уже после этого лететь за сумкой.

Аркадий Миронович стоял у дверей и дурак дураком смотрел, как из теплой глубины теплохода выходит высокий худой мужчина со стриженой седой головой. Идет по мосткам, держась левой рукой за качающиеся перильца, в правой руке у него авоська с бутылками, а вместо правой ноги деревяшка.

Мужчина ступил на причал и пошел по асфальту вдоль среза воды. На Сычева он не смотрел.

Аркадий Миронович судорожно заглатывал воздух, а ему все равно не хватало дыхания. Сейчас мужчина дойдет до угла и скроется за пакгаузом.

Наконец, Аркадий Сычев обрел дар речи.

— Сергей Андреевич, — позвал он хорошо поставленным телевизионным баритоном, который все мы знаем и любим.

Мужчина не оглянулся и продолжал уходить.

— Капитан! — еще громче крикнул Сычев. — Это же я, Аркашка Сыч.

Одноногий описал деревяшкой круг по асфальту и посмотрел на Сычева долгим взглядом издалека.

— Я знаю, — ответил он. — Ты давно шпионишь за мной.

— Мужчина, — позвали его.

Сычев обернулся. За его спиной стояла женщина из билетной кассы.

— Будете брать билет или нет? А то я закрываюсь.

4

ЖИЗНЬ ВЗАЙМЫ

— Не робей, проходи, — сказал Сергей Мартынов, видя, что Сычев остановился перед дверью с табличкой «закрыто».

Аркадий Миронович толкнул дверь. Она подалась. В баре никого не было, кроме молодой барменши с широким крестьянским лицом. Тихо играла музыка.

— Мальчики, закрыто, — сказала женщина, но тут же увидела Сергея Мартынова и поправилась. — А, это ты?

— Мы посидим, Валя, — сказал Мартынов. — Привет тебе от Ляли.

— Что у нее было? — спросила она.

— Было все, что нам необходимо, — сказал он. — Ничего лишнего не было. — Повернулся к Сычеву: — Что стоишь, Сыч? Располагайся.

Бутылки с пивом выстроились на столе. Два лоснящихся леща довершали картину изобилия. Сычев и Мартынов суетливо двигались вокруг стола, перебрасывались деловыми словами, пытаясь скрыть за ними возникшее смущение.

— Пойду за стаканами, — сказал Мартынов.

Сычев смотрел, как он идет, стуча деревяшкой по зализанному паркету. Почувствовал, что за ним наблюдают, и стал ступать мягче. Он ходил спокойно и довольно уверенно. Ноги не было чуть выше колена.

У стойки возник разговор полушепотом. Аркадий Миронович огляделся. Бар «Чайка» был чист и просторен, столики тянулись в три ряда, в дальнем углу стоял телевизор «Рубин», он был выключен. Две лампочки слабо освещали зал. Музыка продолжала мурлыкать.

И «Степан Разин» по-прежнему блистал за стеклянной стеной бара. Он стоял у причала, но вместе с тем и как бы уплывал в магические дали моей памяти. На средней палубе кружились под неслышную музыку три молодые пары, подчеркивая свою отрешенность от жизни берега.

Сергей Мартынов вернулся со стаканами.

— Что сидишь? — спросил он. — Наливай.

— Я не знал, что у тебя это, — сказал Сычев, кивая в сторону деревянной ноги.

— Я и сам не знал. У тебя, гляжу, все на месте.

— Более или менее.

— А то могу отдать должок. Бери мою почку — хочешь?

— Спасибо, у меня уже есть одна, искусственная.

— А выглядишь хорошо.

— Как говорит моя приятельница Нелли: это уже агония.

Оба старались казаться бесшабашными, делая вид, что обрадованы встречей. А ведь рано или поздно придется заговорить о главном. Кто решится первым?

Сергей Мартынов разлил пиво, поднял стакан. Он и решился первым.

— Ну, Аркадий Миронович, рассказывай, с чем приехал?

— Я за тобой не шпионил, честное слово, — по-мальчишески неумело оправдывался Сычев.

— В сувениры заходил, в книжном был, я наблюдал за тобой.

— Но я же тебя не видел, клянусь, это простое совпадение. И вообще, какой счет между нами, сорок лет прошло.

— А старый должок остался, — продолжал с ухмылкой Сергей Мартынов. За сорок лет знаешь какие проценты наросли? Ого!

Аркадий Сычев постепенно овладел собой, подвинулся к Мартынову, доверительно положил ладонь на его руку.

— Сергей, клянусь тебе, приехал просто так. Даже не просто так — из дома сбежал. С женой поругался — и сбежал. На работе всякие сложности. Ну, думаю, уеду от них. Хоть на четыре дня. Про тебя и не знал ничего — будешь ты или нет?

— Утешаешь голосом? — но уже смотрел мягче и даже улыбнулся одними губами, показав прореженные зубы.

— Ладно. Выпьем за встречу.

Принялись за леща.

Нет, не такой виделась эта встреча Аркадию Сычеву из его военной юности. Аркадий Миронович как бы выскальзывал из собственного образа, в результате чего получался перевернутый бинокль со всеми вытекающими последствиями.

— Знаешь эту притчу? — спросил Сергей Мартынов. — О трех этапах развития русской интеллигенции и вечных вопросах, которые она ставит. Первый этап — кто виноват? Второй этап — что делать? Третий этап — какой счет?

— Уже ноль-ноль, — механически отвечал Сычев. — Что же ты не писал, Сергей? Ведь мой адрес не переменился, во всяком случае тогда.

— Не помню, наверное, боялся, что ты не ответишь. Ведь я еще долго оставался окопным романтиком.

— А я, по-твоему, нет? — с вызовом спросил Сычев.

— Не знаю, — просто ответил тот.

— Ну что ты от меня хочешь? — вскричал Сычев, распарывая молнию на куртке, потому что ему вдруг сделалось жарко.

— Я ничего не хочу, — кротко отвечал Мартынов. — Не я же тебя позвал.

Но Аркадий Миронович уже владел собой, не привык он быть перевернутым биноклем.

— Я вижу, капитан, за эти сорок лет твой характер не переменился в лучшую сторону.

— Повода не было, — отрезал Мартынов.

Мы ветераны,

Мучат нас раны.

с чувством продекламировала Валя, подойдя к столу и ставя перед друзьями тарелку с бутербродами.

— Откуда вы знаете? — удивился Аркадий Миронович.

— Познакомьтесь, — сказал Сергей Мартынов. — Это Валя, сестра моей жены. Она знает все и даже немного сверх этого. Незамужняя. А он от жены сбежал, — кивок в сторону перевернутого бинокля.

— Я на стих удивился, — виновато поправился Аркадий Миронович. — Они известны несколько в другом контексте, в качестве неудачного примера…

— Какая разница, Аркаша, — и глаза его перестали быть настороженными. — Главный смысл жизни — в леще.

— Дамы вас уже не интересуют? — спросила Валя, поводя плечиками. Почему бы вам не угостить меня пивом? — она присела за стол и смело посмотрела на Сычева. — Мы вас знаем, Аркадий Миронович. Вы из этого ящика. Голос так похож. И все остальное тоже. Пойду Клаве позвоню.

— Ее нет дома, — отозвался Мартынов. — Сиди и внимай.

— Но что-то давно вас не видели, Аркадий Миронович. Наверное, в командировке были…

Сергей Мартынов хрипло засмеялся:

— Ты разве не слышала, Валюша, его задвинули на вторую программу. Давай выпьем, Аркадий, не все ли равно, какая программа, это все суета. Выпьем за вечное, нетленное.

— Старик, ты прав. Ты просто не представляешь, как ты прав, — с чувством говорил Аркадий Миронович, ибо ему предстояло понять в эту ночь, что смирение не унижает, но очищает.

— Вот и встретились, — сказал капитан Сергей Мартынов, комбат-один.

Мощный гудок огласил окрестности, накрывая прочие звуки. Сквозь стеклянную стену было видно, как сахарная глыба величаво отваливала от причала, потом вывернулась на чистую воду и долго продвигалась мимо окна своей нескончаемой длиной, набирая ход и сверкая розовой светящейся лентой заднего салона.

Аркадий Сычев облегченно засмеялся:

— Укатил. Укатил без меня.

Сергей Мартынов провожал теплоход сосредоточенным взглядом.

— Скажи, Аркадий, — спросил он, и это был его главный вопрос. — Ты мог бы сейчас человека убить?

— Не знаю, — чистосердечно признался Сычев. — Не думал.

— А я не смог бы, — твердо сказал Мартынов. — Рука бы не поднялась.

— Это абстрактный вопрос, — с живостью отозвался Аркадий Миронович. Тут надо разобраться. А если он на тебя нападет? Что тогда?

— С оружием? — Мартынов в упор смотрел на Сычева.

— Предположим. У него автомат. И у тебя автомат.

— Это уже война. Сейчас мирное время.

— Ну хорошо, у него нож. И у тебя нож. Встретились на темной дорожке не разойтись. — Аркадий Сычев смотрел торжествующим взглядом.

— Все равно убивать не надо.

— Что же делать?

— Надо попробовать договориться.

— Ишь, какой миротворец, — Аркадий Сычев засмеялся. — Сорок лет договариваемся. А воз и ныне там. В сто раз наросло на том возу.

— Мальчики, зачем вы печетесь о том, что вам уже не придется делать? — сказала Валя, продолжая искоса поглядывать на Сычева.

— Но если меня позовут в атаку, я пойду, — сурово заявил Аркадий Миронович, хмелея от пива, и тут же вспомнил о телеграмме. Но думать о ней было лень.

Валентина прошла за стойку бара, потом скрылась за перегородкой и загремела там посудой. Аркадий Миронович вгрызался в леща, потому что сотни вопросов теснились у него в голове, но не было среди них одного главного, какой был у Мартынова.

— Жена у тебя кто? — спросил он в конце концов.

— Клавдия Васильевна. Она у меня по домашнему делу.

— Сколько лет живете?

— Двадцать восемь. Детей нет.

— И как? Мирно живете?

— Она у меня добрая, — отвечал Сергей Мартынов. — Только сказать об этом не может.

— Как же ты узнал о ее доброте? — удивился Аркадий Миронович.

— Через кожу.

— У меня Вероника, — мечтательно отозвался Аркадий Сычев. — Мы с ней поругались.

— Ты уже говорил. В нашем с тобой возрасте это уже неприлично.

— Может, перейти на что-нибудь покрепче? — спросил Сычев.

— Сейчас не купишь, поздно.

— А это что? — Аркадий Миронович вытащил из заднего кармана штанов увесистую флягу.

— Ты что? Торопишься? — обиделся Мартынов.

Тогда Сычев решился:

— Как у тебя с ногой вышло? Расскажи. Мы же тебя в медсанбат довезли, все было на месте…

— Это я могу, — с готовностью отозвался Мартынов. — Это я умею рассказывать. Помнишь, как немцы разведчиков били? По ногам старались полоснуть. Мы к насыпи прорывались, у меня там КП был… Ты ведь тоже в трубе сидел…

— Нет, — терпеливо вставил Сычев. — Я на твоем КП не был. Ты нас отослал к обозу…

— Не перебивай, я сам расскажу. Значит, это был бой за станцию Дно. Ровно через полгода после нашего с тобой случая. От насыпи до станции Дно восемьсот метров, но там насыпь кончается, идет ровная местность. Шургин кричит по телефону: «Видишь сараи перед станцией?» — «Вижу, товарищ первый». — «Чтоб через сорок минут был там. Оттуда и доложишь, ясно?» «Так точно, товарищ первый, доложить из сараев о выполнении».

А я в трубе сидел под насыпью — идеальное укрытие. Выскочил на насыпь, чтобы роты поднять, — и сразу попал под очередь. Как думаешь, сколько во мне сидело?

— Семь, — ответил наобум Сычев, потому что и вопрос был риторическим.

— Правильно, — обрадовался Мартынов. — Значит, тебе в медсанбате сказали. И все семь в одной ноге. Только про седьмую они и сами не знали, ее через полгода извлекли. Сколько операций было — не помню. Как упал на насыпи, так и забыл про этот мир, возвращался урывками. Попал в госпиталь сюда, в Белореченск, потому и остался тут. Все хотели спасти мне ногу. И правда, через полгода полегчало. Вылечат, думаю, я еще на фронт успею, Германию прихвачу. Сестричка Настя приехала меня выхаживать. И вот последняя операция, общий наркоз, полное отключение. Просыпаюсь утром в палате. А Настя у меня в ногах сидит, ждет, когда я очнусь. Я на нее смотрю и ничего не понимаю. Она же на моей ноге сидит, как раз на линии ноги. «Зачем ты на ногу мою села?» — спрашиваю. «Нет у тебя ноги, Сережа». Я снова отключился. Вот и все. — Он замолчал и тут же прибавил: — В самом деле, не мешало бы что-нибудь покрепче. Что такое булькает в этой фляге?

— «Бурбон», виски.

Сергей Мартынов отведал и тотчас принял до дна.

— Для русского горла терпимо.

— Мы станцию только к вечеру взяли. Когда это Дно брали, мы и ведать не ведали, что это звание к нам на всю жизнь прилипнет. Ну просто очередной населенный пункт, который надо освободить, сколько их освободили «до» и «после». Чем это Дно знаменито? Откуда мы знали? Там Николай II в своем царском вагоне подписал отречение от престола. И вагон этот самый вроде там тогда стоял, не видел я никакого вагона. Я другое помню. Ведь я тебя в медсанбат вез, Сергей Андреевич.

— На чем же ты меня вез? — удивился Мартынов.

Аркадий Миронович поднял стакан и с чувством прочитал:

Нет, не по-царскому — в карете.

Не по-пехотному — пешком.

Мы в ЗАГС поедем на лафете,

И миномет с собой возьмем.

— Я же в обозе сидел, вот и повез тебя на минометной повозке.

— Что ты в обозе делал? — с подозрением спросил Мартынов.

— Сорок лет прошло, спроси что-нибудь полегче. Мы теперь не вспоминаем события, а реконструируем их. Ты же сам нас учил: «Разведчика в атаку посылать нерентабельно. Пусть пехота идет и ложится. Один хороший разведчик дивизии стоит». Учил?

— Предположим, — скривился Сергей Мартынов. — Ишь ты, запомнил.

— Ты сначала лежал тихо, потом стал бредить. Наташу какую-то вспоминал. А может, не Наташу — не помню. — Аркадий Сычев посмотрел на Мартынова.

— Ты ошибаешься. Не было у меня Наташи, — твердо отвечал Сергей Мартынов. — Была Мария, она умерла. А теперь есть Клавдия Васильевна. Вот и все, что у меня было. Ты, пожалуйста, не думай, я не сетую, — перескочил он. — У меня все есть: квартира, стенка, машина — малый джентльменский набор. Даже парадный протез имею для выходных случаев.

Аркадию Мироновичу показалось, что он обойден. А запасной фляги под рукой не было, запасная фляга лежала в шестнадцатом номере на втором этаже.

— Я не потребитель, — с обидой сказал Аркадий Сычев. — У меня тоже две жены было. Ну и что?

— И обе живые?

— Слава богу.

— Дружите домами? Ходите в гости? Я слышал, в Москве сейчас это модно. Институт двух жен.

— Все выяснил? Есть еще вопросы?

— Какой дом себе выстроил на разоблачениях империализма? Блочный?

— Не юродствуй. У нас много врагов. В мире действуют две силы.

— Оставь. Я не верю в концепцию двух сил. В мире четыре миллиарда сил, все они действуют. Каждый человек это реально действующая сила. Концепция двух сил упрощает действительность до однолинейного уровня. Через две силы можно провести только одну линию…

— Тебе хорошо философствовать. Спокойная жизнь. Воздух свежий.

— Зато ты в центре живешь.

— Скорее, в эпицентре.

— Сильно встряхивает? Поменяй центр на пригород.

— Завидую твоей ясности.

— А я твоей зыбкости не завидую.

— Ты неисправим.

— А ты привыкай.

— Да, — Аркадий Миронович призадумался. — На фронте как-то проще было: жизнь — смерть, враг-друг. Все ясно. После тебя стал комбатом Цыплаков, дошел до реки Великой. Не заладилось, что ни бой, то новый комбат. Я тебе завидую, можно сказать, Сергей. Ты исполнил свой долг до конца.

— Ты так считаешь? — огорчился Сергей Мартынов и тоже задумался.

В баре «Чайка» сделалось тихо. На реке горели бакены. Почти неощутимо шелестела музыка. Струилась вода из-под крана.

Сергей Андреевич Мартынов печально думал о долге своем, ибо никогда нельзя выполнить долг до конца. Сколько бы ты ни крутился, ни прыгал, ни растрачивал себя, всегда ты будешь должен своему народу, и это чувство будет тебя вести, терзать и спасать. Только те ребята, которые остались там, исполнили свой долг до конца — с них не может быть спроса. А с нас всегда будет спрос за все, что совершается вокруг, и долг наш не будет исполнен.

Аркадий Миронович рассеянно пытался вспомнить: чего же такое они не поделили с Мартыновым? За полгода до его ранения, он сказал. Значит, это было под Старой Руссой. Да, было что-то такое этакое, туманное, расплывчатое, плотно затянутое сетчаткой лет. Если бы было достаточно времени, можно поднатужиться и вспомнить, но зачем? Разве имеет значение то, что было сорок лет назад? Никто никого не предал.

— Никогда тебе не прощу, — отрубил Мартынов. — Зачем ты меня из нейтралки вытащил?

— Я? Тебя? — удивился Аркадий Сычев. — По-моему, это ты меня тащил. Спасибо тебе за это от лица службы и от меня лично.

— А ты меня спросил, хочу ли я, чтобы ты меня вытаскивал?

— Прости, не спросил. Я тебя спрашивал, но ты мне не ответил. Ты же был без сознания. И это ты меня тащил через долину Смерти.

— Интересно, как это я тебя тащил, если я был без сознания? Во дает.

— Давай пригубим. Выпьем за наше святое недовольство собой. Пусть оно и дальше движет нами.

Аркадий Миронович прислушался. За перегородкой уже не плескалась вода, там журчал ручеек живого голоса, вытекающий из цикла: никто не забыт, ничто не забыто.

— Говорила тебе, приходи, посмотрела бы на живого Аркадия Мироновича. Сошлись мои фронтовички — и давай цапаться, еле их утихомирила.

— С кем она? — спросил Сычев. — С Клавдией?

— С подругой. По телефону, — спокойно отозвался Мартынов. — Создает канонический вариант нашего прошлого. Теперь они лучше нас знают, что с нами было.

Ручеек журчал, не ослабевая, от этого журчания рождались истома и расслабленность, так бы век сидел и слушал.

Валентина вела прямой репортаж из полутемного бара.

— Он же его спас, я тебе говорила, да не просто так, а по-настоящему, как в кино, они ходили за языком, их двое, а немцев пятеро. Аркадий дал одному в зубы и убежал, ты бы его сразу узнала, точно такой, как на экране, когда он мир обозревает. А моего-то уже к дереву привязали, сейчас стрелять будут. Он друга клянет — как же? Ведь убежал. Тут Аркадий появляется, да не просто так, а в форме обер-лейтенанта. А сам-то рядовой. «Хальт! Этого русского я забираю с собой». Но те не дураки — не поверили. Тогда он очередь по немцам, всех уложил, но при этом, кажется, слегка задел Сергея, к дереву привязанного. И они ушли, да еще языка с собой прихватили. Им обоим за это по ордену. Прошло сорок лет. И возник вопрос вопросов: кто кого спасал? И оба указывают совсем наоборот: «Нет, это не я тебя спасал, это ты меня спас». Никак не могут разобраться. Говорила тебе, приходи, такого по телевизору не увидишь. Сначала цапались, теперь плачут.

— Даю настройку: раз, два, три, четыре, пять, — Аркадий Миронович ловко подкрался к телефонному аппарату и завладел теплой трубкой. — С кем я говорю? Ах, это Тамара Петровна, моя хозяйка? Очень приятно. Чуть было не укатил от вас, но вернусь, потому как соскучился. — Переменил голос. Продолжаем прямой репортаж. Наш микрофон установлен в знаменитом баре «Чайка». Ярко освещенный зал, сегодня здесь оживленно и празднично. Играет музыка. Плавно кружатся пары. В этой уютной обстановке так приятно вспоминать о грозной военной године. Да, он спас своего боевого друга — или его спасли, не в том суть. Потому что подлинный героизм является анонимным. Итак, их было двое: спасающий и спасенный. Когда они вернулись в свою часть, спасенный говорит: «Ты мне жизнь спас, знай, за мной должок. И я должен тебе то, что ты мне дал. Я должен тебе свою жизнь. Баш на баш. И я обязуюсь отдать тебе свою жизнь по первому твоему предъявлению. Понял?» Спасающий отвечает: «Что ты городишь? Я не для того тебя спасал». — «Нет уж, уволь. Я в долгу быть не люблю. Хочешь не хочешь, а моя жизнь — за мной. Приходи в любое время — и ты ее получишь». И вот прошло сорок лет. За это время набежали проценты — почти триста процентов. Уже не одна жизнь, а целых три. И все эти сорок лет они ни разу не виделись. И надо же было случиться: спасающий попал в трудную ситуацию, очень трудную — в случае необходимости мы уточним детали. Ситуация оказалась такой трудной, что ему потребовалась жизнь другого человека. Тогда он вспомнил о том, который был спасен им на войне. Он нашел его и предъявил старый иск: «Отдай мне свою жизнь! Ты обещал». Но я же говорил: набежали проценты. Спасенный теперь не один, у него жена, дети, внуки. Это уже не одна жизнь. Но не буду забегать вперед. Я рассказываю вам содержание нового захватывающего фильма «Жизнь взаймы». Вы меня слышите, Тамара Петровна?

— Как интересно, — отвечала трубка. — Я что-то не помню такого названия. Когда он шел на всесоюзном экране?

— Вы правы. Это был не фильм, пока это всего-навсего сценарий, по которому ничего не было поставлено, так как вполне возможно, что и сам сценарий еще не написан. Ведь мы живем в эпоху удивительных свершений. Наши свершения много удивительнее замыслов, но это еще не предел. В следующем репортаже мы расскажем вам о том, как закончилась волнующая встреча спасенного и спасающего.

— И это называется творческий работник? — у стойки стоял Сергей Мартынов. — За что вам только деньги платят. Еще слово — и телефон будет выключен.

— Слушай, Сергей, — всколыхнулся Сычев, передавая трубку Валентине. А ты-то сам кем работаешь? Не телефонным мастером? Или кем?

— Не кем, а как.

— Прекрасно. Как же ты работаешь?

— Под псевдонимом.

— Ага, понимаю, твой псевдоним: Сергей Спасатель.

— Я всегда говорил: мы с тобой коллеги. Поехали. Следуй за мной.

За углом стоял автомобиль на четырех колесах, так сказать, в инвалидном исполнении. Разместились, стуча деревяшкой.

Городок был притушен. Машина резво побежала по улочкам, перекатываясь с холма на холм.

Развернулись. Аркадий Сычев узнал привокзальную площадь. Мартынов подвел его к зданию вокзала с боковой стороны.

— Здесь был утром митинг, вас встречали. А я стоял у окна, вон там, он указал на темное пятно окна на втором этаже. — И все видел. Я тебя сразу разглядел. И полковника узнал. И Пашку Юмашева.

— Почему же ты не спустился к нам, вот чудило.

— Я тебя сначала спрошу: почему ты, Аркаша Сыч, стоял в стороне и не лез под поцелуй? Так и я. Не желаю принародно шмыгать носом. Не каждому дано довольствоваться поверхностной радостью. И вообще: чего ты ко мне пристал? Не лезь ко мне в душу. Не хотел участвовать в вашем музыкальном мероприятии. Ишь ты, оркестры играют, цветы подносят. Модно стало. А когда я двадцать три года назад поехал под Старую Руссу, чтобы найти свой окоп, на меня с подозрением смотрели: кто такой, откуда? Зачем тебе твой окоп понадобился? Предъявите документы. Я говорю: ногу свою хочу найти в том окопе. Тогда поверили.

— Ладно, старик. Будем считать, что я тебя понимаю.

— Там осталось еще?

— Что-то булькает.

— Это очень вредно, когда булькает. Надо, чтобы она больше не булькала. На чем мы остановились?

— На том, что ты послал меня подальше.

— Все равно это ближе, чем я хотел бы. Вы все утопаете в словах. Запутались в значениях. Помнишь, мы пошли на лед, форсировали озеро, сто раз ходили в атаку. Бездарная, доложу тебе, операция, я потерял восемьдесят процентов списочного состава. А теперь это называется путь боевой славы.

Аркадий Миронович почувствовал себя учителем жизни, который вынужден то и дело поправлять своих учеников, как расторопных, так и ленных. Но сейчас перед ним стоял явный путанник. Аркадий Сычев отважно ринулся на выручку друга, дабы направить его на путь истины.

— Это естественно, Сергей, — взволнованно начал он. — Прошло сорок лет, и многие исторические события видятся теперь по-другому. Возьми хоть мою школу, номер двенадцать в Ногинске. Я однажды имел повод заметить: друзей в моем классе не осталось, одни школьные подруги. Какие они были тогда, сорок лет назад. Все сплошь недотроги. Не подходи. Не подступишься. Ныне мы изредка встречаемся на юбилее выпускного вечера. Все девочки живы. Но какие у них ищущие глаза. Как они ждут ответного взгляда. Только пальчиком помани — пойдут за тобой на край света. Конечно, я понимаю, что исторические параллели рискованны, но все же. Я тоже ходил на лед, поднимался в атаку, по твоему, между прочим, приказу. Однако я не нахожу, что операция «Лед» была бессмысленной, тем более бездарной, как ты пытаешься доказать. На войне все имело свой смысл. И этот высший смысл был один — победа.

— Где бумажка? — подогнулся Сергей Мартынов, протягивая руку.

— Какая бумажка? — не понял Аркадий Миронович.

— По которой ты говоришь. Ты ведь всегда говоришь по написанному. Сколько раз за тобой наблюдал — ну когда же он скажет слово не по бумажке? Не дождался.

Аркадий Миронович встал руки в бок. Сожалеючи покачал головой.

— Почему это тебя смущает? Я и по бумажке говорю то, что я думаю. Бумажка это знак ответственности — только и всего. Бумажка — ракетоноситель информации. Но зачем ты привез меня на вокзал? Чтобы показать историческое окно на втором этаже, из которого ты…

— Смотри же! — перебил Мартынов. В руках у него оказался фонарь, и он полоснул лучом света по стене, выхватывая из темноты картину, которую с таким прилежанием рассматривал Аркадий Сычев во время утренней встречи.

Аркадий Миронович уже узнавал многие дома, колокольню, лабазы, такси с воздушными шарами. В скользящем луче нарисованные предметы казались особо зримыми, притягивающими взгляд.

— Ну как? — спросил Сергей Мартынов с несвойственным ему волнением.

— О чем ты? О картине? Я же видел ее утром. — Аркадий Миронович был настроен благодушно и как бы пребывал в состоянии чистоты. — Но ты задаешь вопрос. Отвечаю. Учти, не по бумажке. Скажу тебе честно, старик, невзирая на лица: а мне нравится! С этой стены талант кричит.

— Ты правду говоришь? — Мартынов наставил фонарь прямо в лицо Сычеву. Тот зажмурился и смешно замахал руками, отгоняя нежеланного комарика. — Ты понял, о чем ты говоришь?

— Постой! — догадался Сычев. — А ну-ка посвети еще, вон туда, повыше, на облачка.

Небо с кучевыми облаками поднимало пространство. А на облаках-то буковки плывут. «Добро пожаловать», — вот что там написано. Утром этого не было.

Фонарь снова уставился в Сычева.

— Да убери ты.

— Хочу лицо твое видеть.

Фонарь потух.

— К утру не успел написать, — глухо сказал Мартынов в наступившей темноте.

— Встреча с талантом всегда волнует и радует, — сказал Аркадий Миронович телевизионным голосом. — Такое дело требуется обмыть.

— Но у нас больше ничего не булькает.

— Едем в запасник. Второй этаж, третья дверь налево.

— Сначала в другое место.

Вскоре остановились на краю сквера. Широкая аллея вела к высокому зданию, сложенному из темных безоконных блоков. «У каждого из нас свои персональные блоки», — мимолетно подумал Аркадий Миронович, догадавшись, что они приехали в театр. Афиша торжественно извещала, что нынче дают «На дне».

Мартынов исчез, потом показался от угла, приманивая Сычева пальцем. Это был служебный подъезд. В руках Мартынова оказался ключ. Они долго пробирались темными коридорами, присвечивая тем же фонариком. Поднялись на второй этаж по парадной лестнице.

Щелкнул выключатель. Аркадий Миронович зажмурился от яркого света, а когда снова открыл глаза, увидел картину, занимающую всю стену в главном фойе.

Это была живая группа, мужчины и женщины, по всей видимости, актеры местного театра, потому что у них под ногами густо разбросаны афиши и программки с указанием ролей. Фигуры и костюмы тщательно прописаны. А где же лица? Все они были в масках театральных персонажей. Маски были просто надеты на их лица, держась на тесемочках. Картина притягивала взгляд, так и хотелось разгадать эти маски.

— Слушай, Сергей, маски-то зачем? — не удержался Аркадий Миронович и тут же понял, что вопрос бестактен.

Но все оказалось проще, чем можно было предположить. Мартынов пояснил:

— Мне сделали заказ шесть лет назад, когда открывали театр. Труппа у нас невезучая, главрежи все время меняются, примадонны сбегают с первыми любовниками. Пока картину писал, семь лиц пришлось переделывать. Тогда в горкоме говорят: «Чтобы больше никаких переделок, у нас лимиты израсходованы». — «Остановите их, говорю, пусть не бегают». А мне: «Вы художник, найдите свое решение». Вот я и надел на них маски.

— Слушай, они не обиделись?

— Наоборот, всем понравилось. А главное, никаких хлопот на будущее. Предпоследний главреж сказал: написано на века!

— Черт возьми, ты же заядлый модернист, — не удержался Аркадий Миронович.

— Ругаешь? Или жалеешь? Сейчас я покажу тебе, какой я модернист.

Они шли по длинной мрачной аллее, тотчас опустевшей после спектакля. Фонари горели через раз или того реже, тускло освещая безжизненные клумбы, деревья, кусты. С внешней стороны аллеи с равными интервалами выстроились фанерные щиты. Это была гармония скуки, торжество уравниловки.

Г. Ф. Резник — ткачиха Меланжевого комбината имени Н. К. Крупской.

В. Т. Морозов — печатник типографии № 2.

А. В. Коровин — директор детской музыкальной школы № 8 Заречного района.

Какие жалкие поделки, думал он, представив, сколь прекрасна была бы эта аллея с вековыми липами без этих щитов, убегающих до пределов темноты. Я согласен, искусство существует на разных этажах, не всем же быть гениями, гений потому и гений, что он один на миллиард, но кому нужна эта пачкотня, этот конвейерный способ, эта штампованная макулатура. Мы должны ставить эти вопросы в открытую. Или мы забыли о тех великих, которые стоят за нашей спиной и смотрят на нас молча, но не безнадежно, нет, не безнадежно.

В руках у Аркадия Мироновича оказался написанный текст, он привычно заглянул туда. Сергей Мартынов усердно подсвечивал листок, не давая сбиться со строки.

— Мы с вами находимся на аллее трудовой славы города Белореченска. Аллея трудовой славы называется так потому, что здесь находится как бы своеобразная картинная галерея под сенью столетних лип, где изображены портреты лучших тружеников нашего города. Всего на аллее трудовой славы размещено… я что-то плохо различаю цифру — сколько?

— Сорок четыре, — живо подсказал Сергей Мартынов.

— Совершенно верно, сорок четыре передовика производства. Здесь люди разных профессий, разного возраста. Но всех их объединяет одно — они патриоты своей родины, своего города. Они трудятся во имя будущего, добиваясь выдающихся успехов в труде. Вот ткачиха Меланжевого комбината Глафира Резник, молодая красивая женщина. На ее лице написано стремление дать как можно больше метров добротных тканей для советских людей.

Аркадий Миронович перевел дух, оглядываясь вокруг себя. Аллея трудовой славы преобразилась. Сотни огней заливали светом дорожки, по которым неторопливо и степенно прогуливались люди труда, пришедшие сюда на отдых. На эстраде играл духовой оркестр, исполняя Марш энтузиастов. Портретов заметно прибавилось. Фанерные щиты стали крупнее, поднялись выше, как бы паря над гуляющими. Каждый портрет был вделан в добротную раму из красного дерева. Даже лоток с мороженым был предусмотрен по новому штатному расписанию. Чуть дальше шла бойкая распродажа разноцветных воздушных шаров.

— Мы должны, — продолжал Аркадий Миронович по листку, преобразовывать нашу прекрасную действительность, поднимая ее до уровня нашего идеала. И в этом нам показывает пример наш славный ветеран, кавалер четырех боевых орденов, капитан Мартынов Сергей Андреевич. Он рисует своих героев резко, крупно, объемно, выводя на первое место характер. Нет, это не штампованные поделки, это торжество нового искусства, потому что в Белореченске сотни людей заслуживают того, чтобы быть размещенными на аллее трудовой славы, а их здесь всего сорок четыре. Но каждые два года аллея трудовой славы обновляется, и капитан Мартынов с новой энергией принимается за творческую работу.

Аркадий Миронович остановился, пытаясь сложить из листка бумаги летающего голубя.

— Кто писал эту иудятину? — возмутился он. — Устаревший текст пятидесятых годов, сейчас так никто не пишет.

— Не знаю, — неумело оправдывался Мартынов. — Текст был передан по проводам.

— Возможно, это из моих юношеских работ, — поспешил согласиться Сычев.

Аллея трудовой славы постепенно темнела. Однако мороженица продолжала оставаться на посту. Более того — она приближалась, неся в руках пломбиры.

— Познакомься, Аркадий, — сказал Мартынов не без торжественности. Клавдия Васильевна, моя дражайшая…

— Как вы нас нашли? — удивился Аркадий Миронович.

— Он всегда сюда ходит, — говорила она, подавая Сычеву руку лопаткой. — К своим героям и героиням. У него с этой Глафирой большой закрут был.

— Что ты говоришь, мать? Побойся бога.

— Какая Глафира?

— А эта, знатная. Глафира Резник. Подбивал, подбивал клинья, чего ж теперь стесняться, она женщина видная. А город наш на ладошке поместится.

— Клавдия, ты же знаешь мой метод. Я работаю исключительно по фотографиям. С натурой дела предпочитаю не иметь. И вообще — почему ты все время шпионишь за мной? Мы же с тобой раз и навсегда договорились.

— Я пришла к Аркадию Мироновичу. Вам телеграмма, товарищ Сычев, — и протянула ему пломбир с замороженным текстом.

— Я от них устал, — твердо заявил Аркадий Миронович, засовывая нераспечатанную телеграмму в карман пиджака. — Стоит отлучиться на два дня, как у них все разлаживается.

— Прошу к нам домой, — сказала с поклоном Клавдия Мартынова. — У меня чаек уже напарился.

При упоминании о чае друзья согласно переглянулись.

— Мы сейчас, Клавдюша. Нам только в одно место, — начал Мартынов.

— Интересно, — подхватил Сычев. — Почта здесь далеко? Я должен отстучать ответ.

Какая странная ночь. Накатывались холмы воспоминаний, тупики, могильные плиты, мигающие бакены, мосты, насыпи и фонари. Шатались ночные тени. Шастали по коридорам и дворам. Карабкались по косогорам на свет лампады.

Сергей Мартынов стоит возле креста. Деревянная нога отодвинута циркулем. Рука клятвенно воздета к темному небу. У ног примостился мычащий Федор, глухонемой кладбищенский сторож, он слушает, согласно кивая головой. Но разве он слышит?

— Фотография есть величайшее изобретение человечества. Ничего более великого после изобретения колеса люди не придумали. От фотографии пошло кино, телевидение, все современное искусство. Недаром она явилась людям в век тотального потребления. На каждого заведен оттиск в паспорте, на пропуске, могильном камне. Было время — лишь короли могли заказать мастеру свой портрет. И вот все изменилось. Опускаешь в щелку автомата 20 копеек и тут же получаешь самого себя в шести экземплярах.

Дальний фонарь качался на сквозняке, длинная тень Мартынова прыгала по плитам.

— Фотография проникла во все искусства, — продолжал он тоном пророка. — Есть картина-фотография, есть фотографический роман. Поэты слагают фотографические поэмы, у каждого в запасе свои кубики. Разве телевизор это не фотография? Изображение движется — что из того. Главное соблюсти принцип адекватности, минуя метафору. Ты нажимаешь кнопку и получаешь копию с любого подлинника, автомат вычисляет за тебя фокусировку, экспозицию нажимай! Фотография ловит мгновенье. Это непосильно ни одному художнику.

— Ты не модернист, — заключил Аркадий Сычев, расположившийся у основания этой живописной группы. — Отныне я точно знаю, ты философ-демократ.

Радостно мычал глухонемой, ветер гонял в пространстве убегающие листья. Тускло освещенные картинки этой малопонятной ночи перемежались со звуковыми пятнами, возникающими во мраке: гудок самоходной баржи, плеск воды в ручье, бульканье жидкости в сосуде памяти.

— Я художник. Мне нужна фотография, я восстанавливаю по ней подлинник. Двадцать два пятьдесят по прейскуранту. Это с живых. С мертвых, поскольку они уже закончили свой земной круг, в три раза больше. У тебя есть фотография? Завтра будет подлинник.

— По прейскуранту?

— Тебе как ветерану скидка 50 процентов.

Машина катится по холмам. Аркадий Миронович припал к мартыновскому плечу.

— Я тебе скажу, никому не говорил. Ты меня поймешь и скажешь правду. Не думай, что я плачу, я просто всхлипываю от твоей коптилки. Слушай, она моложе меня на двенадцать лет, она мне изменила, да, да! Она, Вероника. Правда, это было шесть лет назад, но это не имеет значения. Изменял ли я? Но я же мужчина. Я не только изменял. Я людей убивал на фронте, получая за это ордена. Это наш удел. Но я же не изменял ей с иностранками. В том и суть. Она изменила мне с иностранцем, за пределами нашей родины. Уехала с банкета — и все тут. Через двадцать четыре часа возвращается: спаси меня. Хорошо, не будем же мы за пределами выяснять отношения. Мы уехали из страны. Сам понимаешь, страна была неплохая — и она как бы была не виновата в том, что случилось. Надо было уходить, но я не смог, дети, дом — не смог, и все тут! Я ее простил. Скажи мне, я правильно сделал? А-а, молчишь. Хорошо, тогда я отвечу тебе: я поступил правильно. Вот так-то. Но мы отдалились друг от друга. Мне так понравилась твоя Клавдия — это человек, это душа. Нам что — выходить?

Мальчик в форме почтового работника с квадратной фуражкой на голове запускал бумажного змея, но это был не змей, а почтовый конверт со штемпелем и адресом, и мочалка сделана из телеграфных лент, развеваемых щедрым приволжским ветерком, на ленте выбиты слова:

ЖДУ ОТВЕТА КАК СОЛОВЕЙ ЛЕТА

По небу летел самолет, нарисованный на марке, «ракета» плыла по реке, конверты порхали над городом, вот какая была эта картина, перед которой стоял Сычев.

— Здравствуйте, Сергей Андреевич, — сказала девушка сквозь дежурное окошко, обращаясь к Мартынову.

— Нам телеграмму отправить, Люда, — сказал Мартынов.

— Сначала телефон, — потребовал Аркадий Сычев.

В кабине пахло перекисью водорода. Спотыкаясь на кодовых цифрах, Аркадий Миронович наконец-то прорвался к родному номеру: 280-06-13. Как ни удивительно для такой глуши, соединение случилось сразу же, потом пошли бесконечные длинные гудки.

Аркадий Миронович мог себе думать, что именно он удрал из дома, а как на самом деле, это бабушка надвое сказала.

Гудки продолжались. Аркадия Мироновича осенило: Вероники нет дома.

Увы, привилегия ухода дана только нам, мужчинам. Женщина не смеет оставить очаг. Она есть великий дневальный.

— Я слушаю, — сказала Вероника.

— Прости, я тебя не разбудил? — спросил он с облегчением.

— Что ты, милый, — отвечала она. — Я специально дежурила у телефона.

— Я звоню из Белореченска!

— В какой это стране? Видно, большая разница во времени.

— Если ты этого не знаешь, то передай Васильеву, что его телеграмму я получил. Пусть присылает передвижку, материал будет.

— Нашел свою боевую подругу? Желаю удачи.

Он не выдержал первым. Он всегда не выдерживал, когда она так говорила.

— Вика, ты не можешь говорить человеческим языком?

— Я вторую ночь живу на таблетках, откуда быть человеческому языку? — она еще медлила, но уже из последних сил.

— Прости меня, — сказал он.

— А дальше как? — спросила она.

— Прости меня, дурака старого. — Таким образом ритуал был исполнен.

— Спасибо, милый, видно, фронтовая обстановка действует на тебя благотворно. У меня глаза слипаются, привались ко мне.

— Только не вздумай вступать в переговоры с Васильевым. Я тебе запрещаю категорически.

— Ты отстал от жизни, дорогой. От Васильева теперь ничего не зависит. Учти, это не телефонный разговор. Целую.

Аркадий Миронович вышел из кабины, полный героических замыслов.

— Дай мне монет. Будем звонить Юре. На той неделе прилетает Глен Гросс, включаю Белореченск в маршрут поездки. Ты показываешь нам, как ты обрисовал свой город, закупаем твои работы на корню. Параллельно договариваюсь с Юрой, устраиваем твой вернисаж в Москве. Где ты хочешь? На Кузнецком мосту? Соглашайся на Кузнецкий мост, старик, а то Юра передумает. На Манеж ты пока не тянешь. Но не отчаивайся — у нас с тобой все впереди. У тебя-то холсты есть нормальные? А то все темпера на стене, темпера на камне, этак нам вертолетов не хватит. Что же ты молчишь, старик?

Они дошли до машины, которая стояла на углу. Сергей Мартынов упал на скамейку, обхватил голову руками.

— Меня нет, понимаешь? — вскричал он отчаянно. — Я был — и меня не стало. Что у нас впереди? Чем ближе к пределу, тем сильнее хочется пройти сквозь него. И вот приходит миг, когда все кончается. Я все забыл — какая мука! Шесть лет писал картину и бросил — нет конца. Не могу вспомнить ни одного молодого лица, не могу, не могу!

5

СОРОК ЧЕТВЕРТЫЙ ВЕТЕРАН

— Перемести сюда. Здесь на самом виду.

— Примерили. Правее, чуть правее. Так. Хорошо.

— Давай гвоздики.

— У меня кнопки. С трудом раздобыл, проявил красноармейскую находчивость.

— Держи, я буду крепить.

— Кажется, в порядке. Отойди назад, проверь на горизонтальность.

— Не шелохнется. Можешь читать.

ВЕТЕРАН № 1.

Орган Совета ветеранов

122-й Стрелковой Дновской бригады.

20 сентября 1984 года.

БОЙ ЗА СТАНЦИЮ ДНО

В январе 1944 года войска 2-го Прибалтийского фронта перешли в решительное наступление, продолжая освобождение родной земли от фашистской нечисти. Преследуя отступающего противника, 122-я Стрелковая бригада 21 февраля 1944 года вышла в район города и станции Дно.

Этот крупный железнодорожный узел имел важное стратегическое значение, на картах он значился как «Дновский крест», ибо здесь пересекаются железные дороги Псков-Бологое и Ленинград-Витебск.

Любой ценой враг стремился удержать этот участок фронта. На наших бойцов и офицеров обрушился шквал артиллерийского и минометного огня. Продвижение замедлилось, части залегли за насыпью.

И вот здесь во всю силу проявился организаторский и командирский талант нашего комбрига полковника С. С. Шургина. Обладая незаурядным аналитическим мышлением, изучив сложившуюся обстановку, комбриг принимает решение атаковать немецкую оборону с помощью танкового десанта. Каждому подразделению были поставлены конкретные задачи.

По сигналу ракеты все неудержимо двинулись вперед, только вперед — на врага. Многие солдаты и командиры подавали заявления с просьбой о приеме их в партию. Перед боем они писали записки, чтобы в случае их гибели в бою считать их коммунистами. Таков был высокий настрой и душевный порыв бойцов и командиров бригады.

В 14 часов 23 февраля при поддержке бригадной артиллерии и полка РГК, а также танкового десанта наши батальоны овладели населенным пунктом Каменки и прорвались к перекрестку железных дорог у станции Дно-2. Впереди шел первый батальон, возглавляемый отважным капитаном С. А. Мартыновым. Командир батальона был тяжело ранен, но не покинул поле боя до тех пор, пока не был выполнен боевой приказ. Наш разведчик А. М. Сычев спас жизнь своему товарищу, автору этих строк, вытащив его, раненого, с поля боя на плащ-палатке.

Полковник С. С. Шургин вел головную группу танков. После того, как был ранен командир первого батальона, в цепи наступающих произошла заминка. Танк командира бригады успешно преодолел железнодорожную насыпь, увлекая за собой наступающих.

К исходу дня станция Дно-2 была в наших руках. А назавтра столица нашей Родины Москва залпами из 124 орудий салютовала доблестным войскам, освободившим город Дно. 26 февраля приказом Верховного Главнокомандующего нашей бригаде было присвоено почетное наименование «Дновская».

Нас ждали новые кровопролитные бои.

(продолжение следует)

П. Юмашев, ветеран войны и труда, бывший разведчик

122-й Стрелковой Дновской бригады.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДОРОГИЕ ГОСТИ

Необычно торжественно выглядел вчера вокзал нашего орденоносного города. Задолго до прихода московского поезда сюда пришли представители общественных организаций и коллективов трудящихся.

Необычность момента словно поняла природа. Всю ночь лил дождь, способный омрачить радость встречи, но перестал буквально за полчаса до ее начала.

Вот и поезд. На перрон вступили десятки фронтовиков во главе с комбригом-122, полковником С. С. Шургиным. Многие из них не виделись со дня Победы. Начались объятия, восклицания: «А ты помнишь?» и слезы радости.

Время посеребрило виски стойких и отважных парней и девчат того далекого грозного огненного времени сороковых годов, но не отняло у них боевого задора, доброты души, трудового энтузиазма.

Гостей на перроне тепло приветствовали горвоенком А. Н. Кузьменок, секретарь горкома ВЛКСМ Н. Веселовская. Выражая волю и сердечное желание горожан, они единодушно заявили: «Добро пожаловать на гостеприимную белореченскую землю». В честь этой знаменательной встречи на здании вокзала была открыта картина, написанная нашим художником С. А. Мартыновым, где художник тепло и живо изобразил панораму нашего города. Прибывшим были вручены букеты живых цветов.

П. Беляков, сын ветерана.

В этот момент Аркадий Миронович заметил ветерана войны и труда Павла Юмашева, выходившего из своего номера в коридор. Бодро размахивая здоровой рукой, Юмашев приближался, не догадываясь о грядущей беде.

Аркадий Миронович сделал стойку.

— Кого я вижу! Никак знакомая личность.

— Здравствуй, Аркадий Миронович, — ответствовал Юмашев, сияя.

— Ба! — удивился Аркадий Миронович, заглатывая Юмашева взглядом. — Да это же наш Нестор, наш летописец. Певец Славного пути.

— Пишу продолжение, — поделился творческими планами Павел Юмашев. Завтра будет во втором номере «Ветерана».

— Паша, если ты мне друг, ответь честно: ты какой рукой пишешь, правой или левой?

Вопрос чисто риторический, ибо у Юмашева вообще одна рука. Он и показал ее Сычеву, несколько настораживаясь, это была левая рука. А правая осталась на реке Великой.

— Хорошо, я тебя понял. Тогда скажи мне, Павел, только честно: ты в желтой прессе не работал?

— За кого ты меня принимаешь? — искренне обиделся Юмашев. — Я уже пять лет на заслуженном.

— Ну тогда я тебе скажу, ну тогда я тебе выдам, — Аркадий Сычев пылал законным негодованием под кислый запах ресторанной солянки, стойко державшийся по всем этажам. — До каких пор это будет продолжаться, я требую немедленного опровержения в печати. Не спасал я тебя, не спасал, не тащил на плащ-палатке, там же снег был по колено, на плащ-палатке вообще не вытащишь, а тогда у нас были волокуши, на них и таскали раненых. Я тебя, дурака, не спасал, я в обозе сидел, у меня свидетели есть. Мне надоело быть спасающим. Мотив спасения не для меня, я завязал, понимаешь? Они рыдают у меня на груди, и я должен их спасать. Я за свою жизнь стольких спас — две роты. Не хочу! Не могу! Я устал вас всех спасать, понимаешь, устал! Мои спасательные ресурсы иссякли. Я хочу отдохнуть от амплуа спасителя. Спасайтесь сами. Я же вчера тебя честно предупредил: не помню. Значит, это был не я.

— Кто же тогда меня спас? — растерянно спрашивал Юмашев, неумело обороняясь в полутемном углу коридора.

— Это твоя проблема, вот и занимайся ею вместо того, чтобы писать отсебятину.

— Неужто Юсуп Джумагазиев? Так он в Латвии погиб, до него мое спасибо не дойдет.

— Вот так сказанул, — полыхал Аркадий Миронович. — Так и пойдет теперь: будем приписывать себе подвиги мертвых?! Они-де не возражают и не возразят. Это же мародерство. Ты только представь себе, куда может завести такая концепция.

— Ну ладно, Сыч, не сердись. Напутал я, прости, хотел как лучше. У нас ведь всегда так: хотим как лучше, а выходит в обратную сторону. Такие мы люди. Я же вообще практически без сознания был, мне тогда бедро прошило, кто меня тащил, на чем тащил? Откуда мне помнить?

Аркадий Миронович неохотно добрел: я требую опровержения, я к полковнику пойду. Я буду ставить вопрос шире: имеем ли мы право на славу мертвых?

— Насколько мне помнится, кроме славы было обещано кое-что другое.

Перед ними стоял Сергей Андреевич Мартынов, без вчерашней авоськи с пивом, зато при утреннем лоске, в темном выходном костюме с колодками орденских ленточек и при парадном протезе, создающим иллюзию полной цельности и гармонии.

Итак, первый батальон был в сборе.

Друзья обнялись и без долгих слов скрылись в шестнадцатом номере, где, по всей видимости, хранилось то, что было обещано, ибо через четверть часа они снова появились в коридоре, еще более посвежевшие и энергичные.

Перед боевым листком «Ветеран» (первый выпуск), вывешенным в коридоре, толпились редкие читатели. На нашу героическую тройку уже начинали поглядывать.

— Завидую тебе, Сергей, — с чувством сказал Аркадий Миронович. — Ты есть дважды упомянутый.

— В штаб! В штаб! — неудержимо выкрикивал Павел Юмашев.

Полковник Шургин занимал «люкс» в конце коридора. В дальней комнате стояли две кровати, а в первой гудел штаб. Семен Семенович Шургин «висел» на телефоне. Подполковник Неделин диктовал писарю Рожкову план мероприятий, то и дело выбегая в коридор в ожидании чего-то важного. Представители трудовых коллективов Белореченска стояли в очереди к полковнику.

— Товарищ полковник, разрешите доложить. Командир первого батальона капитан Мартынов явился в штаб для прохождения дальнейшей службы.

— Здравствуй, Сергей Андреевич, — полковник Шургин поднялся, придерживаясь за поясницу, но тут же освободил руки и раскинул их для объятия. — Снова будут слезы радости. Я знал, что ты придешь, дорогой. Из поисковой группы мне сообщили, что ты живешь в Белореченске, вот я и ждал тебя. Будешь нашим сорок четвертым ветераном.

— Так точно, товарищ полковник, есть быть сорок четвертым.

— Да ты садись, Сергей Андреевич, в ногах правды нет. Смотри, как штабные крысы с утра пораньше засели за свою писанину. Помнишь поговорку: «Солдат спит, а служба идет». Орден догнал тебя в госпитале?

— Вроде догнал. Правда, получил его позже, в сорок восьмом году.

— Я старый солдат, представляю, что тебе пришлось пережить. Притом выходит, что я послал тебя на эти испытания, отдав приказ по телефону: «Взять сараи!» Но моей вины перед тобой нет.

— Что вы, Семен Семенович, — замахал руками Мартынов.

— Подожди, не перебивай старшего по званию и возрасту. Ты был у меня самый старый комбат в бригаде. Но не мог я тебя жалеть, не имел права. Именно потому, что ты был лучший, ты и пошел вперед. Ну, а про ногу — кому как повезет. После тебя четыре комбата перебывало на твоем месте, троих убило, а четвертый дошел до победы. Как и мы с тобой. Приглашали его, почему-то не приехал. Вот мы с тобой оба командиры, — задумчиво продолжал Семен Шургин. — А как я тебя учил — помнишь? Что должен в первую очередь сделать командир для своего солдата?

Сергей Мартынов отвечал без запинки:

— Накормить его и обогреть, а после можно и три шкуры содрать.

— Смотри-ка, помнит, — восхитился Шургин. — А я ведь ошибался тогда. Сорок лет спустя постиг истину.

— Насчет трех шкур? — предположил Аркадий Сычев, остающийся во всех случаях демократом.

— В другом, Аркадий Миронович, — продолжал Шургин, отстраняя рукой зазвонивший телефон. — Накормить — раз! Обогреть — два! Все правильно. Но этого мало солдату. Этого недостаточно для победы. Солдата надо еще наградить. Тогда он в бой ринется. Но знаю: мало мы орденов давали. Я бы сейчас всех одарил.

— Слышал я, к сорокалетнему юбилею всех ветеранов наградят, — умело вставил Павел Юмашев.

— А это, разведчик, не твоя забота, — отрезал Шургин. — Как партия решит, так и будет. Потому что и на войне, и сейчас партия есть настройщик наших душ.

— Кстати, товарищ полковник, — Аркадий Миронович отважно выступил вперед. — Я заявляю самый решительный протест по поводу…

Аркадий Сычев не успел закончить. Распахнулась дверь. В комнату робко втиснулись мальчишки и девочки в ослепительных белых рубашках и красных галстуках, возглавляемые стриженым пареньком в очках. Он был лет десяти, не больше того, поджарый, тонконогий очкарик с ярковыраженной способностью руководить массами. Подполковник Неделин дирижировал детским ансамблем, очкарик чутко улавливал команды. Неделин дал знак: начинайте.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — доложил очкарик, отдавая пионерский салют. — Мы из восьмой школы.

— Вы к нам или за нами?

— Мы к вам за вами, — бойко отвечал руководитель делегации. Расходитесь в стороны, ребята. Три-четыре!

Хор мальчиков:

Воинам армии славных побед

Наш молодой пионерский привет!

Мы помним вас, герои, поименно

И заверяем в светлый мирный час,

Что мы стоим под вашими знаменами,

Всегда во всем равняемся на вас.

Пионеры разбежались по комнате и вручили каждому из нас цветные открытки со стихами. Я молча наблюдал за своими героями. Они были растроганы.

В комнату вкатился серый обтекаемый шарик, обвешанный фотоаппаратами. Это был фотограф, снимавший нас вчера. И голова у него была обтекаемым шаром, и тело шариком, даже рыжие туфли на ногах были обтекаемыми.

Кажется, фотограф не ожидал увидеть здесь Мартынова, потому что с опаской поздоровался с ним и скорехонько перекатился к полковнику, докладывая, что принес пробу, а к обеду готов сделать все остальное, да вот не знает, сколько экземпляров.

Фотография пошла по рукам.

Мы стояли в три ряда тесно и слитно, глядя прямо перед собой, а это означало, что мы смотрели в собственное прошлое: оно у каждого свое — и общее для всех нас.

— Хорошая память для внуков, — сказал один.

— Как раз солнышко выглянуло, — сказал другой.

Сергей Мартынов заглянул в наше прошлое сбоку — и ничего не сказал: его там не было.

— Так сколько же, товарищ полковник? — мурлыкал обтекаемый шарик.

— Я возьму три. А ты, Неделин?

— Тоже три. Словом, делайте нам пятьдесят штук.

— А вы гарантируете реализацию? — продолжал подкатываться фотограф.

— Какая ваша цена? — спросил Шургин хмуро.

Шарик заколыхался, желая, видимо, закатиться под диван. Наконец оборотился лицом к Мартынову.

— Сергей Андреевич, подскажите мне. Как по-вашему, сколько?

— Почему вы меня об этом спрашиваете, Ван Ванович? — буркнул Мартынов. — Это ваше личное дело.

— Как это верно. Исключительно расходы! Бумага, проявитель и закрепитель, словом, химикалии, разумеется, плюс пленка, — слова шариками перелетали по комнате, отскакивая от стен и не задерживаясь в ушах. — Таким образом исключительно по себестоимости. Шестьдесят четыре копейки, объявил он.

— Сойдемся на пятидесяти, — брезгливо предложил полковник. — Это же для ветеранов.

— А накладные расходы, — вскричал Ван Ванович, показывая, что у шарика есть острые зубки. — Я даю лучшую немецкую бумагу, самый стойкий химикалий. Согласен на шестьдесят, — кончил он плаксиво, словно воздух из себя выпустил.

— Вот вам, Ван Ванович, держите, — с этими словами Аркадий Миронович достал из бумажника деньги и протянул их фотографу, мигом воспрянувшему при виде трех бумажек, развернувшихся веером в руке Сычева. — Спешите. Надо успеть к обеду.

Аркадий Миронович сам не ожидал от себя такой прыти. Тут же пожалел о пропавших бумажках, но дело было сделано, обтекаемый шар с довольным урчаньем укатывался по коридору. Аркадий же Миронович скромно принимал слова благодарности.

В комнату впорхнуло видение из предвечернего сна, и видение не простое, а с розовыми крылышками, то ли пелеринка такая, то ли просто небесный дар. И розовая шляпка на голове, не столько крылатая, сколько взлетающая. Голос ангельский — и вместе с тем вполне земной, как они умудряются достигать этого, ума не приложу.

Да и не следует нам понимать.

— Товарищ полковник, разрешите доложить, — пропел земной ангелочек. Развезла четыре группы по предприятиям. С восьмой школой получилась накладка: вы пошли к ним, а они к вам.

— Это ничего, Наташа, — миролюбиво заметил полковник. — На фронте тоже так случалось. Мы пришли на место, а противника нет… Надеюсь, в вашем случае это не будет иметь трагических последствий?

Наташа Веселовская сделала большие глаза:

— Все очень серьезно, товарищ полковник. Может сломаться расписание.

Семен Семенович Шургин засмеялся, любуясь Наташей:

— Вот видите, какие страхи у молодого поколения. Как-нибудь школа номер восемь переживет этот слом. Что у вас еще? Ведь по глазам вижу — есть хорошие вести.

— Далее. Прощальный банкет состоится, как было намечено, в баре «Чайка», там очень уютно, вопрос согласован, субсидии утверждены, мы потом с вами разработаем меню, и еще одно, — Наташа замялась, перебирая ножками и вспархивая розовыми крылышками.

— Я слушаю, говорите, — подбодрил полковник Шургин. — Тут все свои. Наверное, это о Четверухине?

— Так точно, — с облегчением отозвалась Наташа. — Вчера выступал. И сегодня. Но у него не получается. Все плачет и плачет. Выйдет вперед, скажет два слова: такая честь! — и давай плакать.

— Значит так: сержанта Четверухина с программы снять и направить его в двадцатую комнату к майору Харабадзе, он уже осмотрел 12 человек, пусть поможет Четверухину. У нас впереди много дел, и плакать, даже от радости, нам еще рано.

— Слушаюсь, — отозвалась Наташа ангельским голосом.

Рядом возник другой голос, не менее ангельский.

— Семен Семенович, я его уложила.

— Кого?

— Лешу Четверухина. Он переволновался. Дала ему седуксен. А то все плачет и плачет. Наконец-то заснул.

Вровень с Наташей стояла наша Роза Красницкая, героиня наших фронтовых романов, а романы были скорострельные, как пулемет, и Роза была прекрасной, как ангел, а ведь ангелы не стареют — не так ли?

Вот они стоят вровень. Наташа в кокетливой пелеринке, в модной шляпке, и наша Роза-смотрите, смотрите — в гимнастерке и кирзовых сапогах, на поясе широкий офицерский ремень, какая она подтянутая, ладная, улыбчивая, а талия-то, где талия? Там, где талия, все сомкнулось, одна воздушность, видимость, глаз не оторвать. Выше талии идея. Ниже талии — страсть! Вот что такое Роза Красницкая, наша мечта и наша любовь. Роза, Роза, сколько воинов ты спасла под огнем?

— Смотрите, а ведь они похожи, — заметил полковник Шургин. — И рост, и стать. Вам не скучно с нами, Наташа?

— Что вы, товарищ полковник. Все страшно интересно. Мы просто не думали, что это будет таким волнующим. Жора Маслов, наш активист, выразил общее настроение, сказав: «Это не хуже, чем диско».

— Уж мы специально старались для Жоры, — не выдержал Аркадий Сычев, посчитавший, что задет не только он один.

Но Наташа Веселовская свое дело знала.

— Аркадий Миронович, — пропела она. — Вы тоже наш ветеран?! Какая приятная неожиданность. Надеюсь, вы дадите интервью для нашей газеты, я сейчас же дам команду. И вообще, почему бы вам не показать по телевидению это прекрасное и волнующее мероприятие? Или мы хуже других? — И сделала позу, вскинув обе руки и показывая себя всю — смотрите, какая я розовая, небесная, разве я не достойна всесоюзного экрана?

Павел Юмашев рубанул сплеча единственной рукой:

— Давай, Сыч, показывай нас по блату. Ради чего мы тебя в бригаде держали?

Полковник Шургин плечами пожал, давая понять, что не возражает против показа.

До сих пор остается неясным, почему Аркадий Миронович ничего не сказал про телеграмму Васильева и про то, что он уже дал команду прислать передвижку для организации передачи? Вряд ли мы получим ответы на эти вопросы. Видимо, у него имелись свои соображения. Поэтому Сычев отвечал дипломатично: он-де программами не ведает. Но такие передачи планируются заранее, телевидение искусство синтетическое, на пальцах ничего не покажешь, нужна аппаратура, техника, нужны операторы, режиссеры, осветители, монтажеры, надо искать в киноархиве документальные кадры военных лет, вот если бы нам удалось найти съемки боев за город Дно или что-то в этом роде. Давайте сообща подумаем, что можно сделать, а он, Аркадий Миронович Сычев, окажет всяческое содействие, для него это тоже высокая честь и так далее.

Словом, телевидение нам не светило.

— Если нам к вчерашнему вопросу вернуться, — задумчиво предложил подполковник Неделин, — мы тут прикинули с товарищами: можно организовать групповую картину.

При слове картина Сергей Мартынов резко встрепенулся, до того он внимательно слушал и прилежно молчал.

— Скорее, групповой портрет, — взволнованно начал он. — Я так вижу боевых друзей, мы ветераны, и такими должны остаться. Но как вы сами хотите? На манер «Ночного дозора» или в каком-то другом виде?

Аркадий Миронович выступил вперед, кладя руку на плечо Мартынова. Он нисколько не удивился, услышав от Мартынова о «Ночном дозоре», казалось, так и надо было, оба взволнованны, и это естественно в такое утро.

— Пойми, Сергей, — начал Аркадий Миронович. — Никто не ограничивает твою творческую свободу. Как ты увидишь, так и будет. Собственно, мы вообще ни при чем…

— Как ни при чем? — сбивчиво говорил Сергей Мартынов. — Я всех хочу нарисовать. Мне нужен не только фон, мне требуется натура. — Повернулся к полковнику. — Я сделаю, Семен Семенович, я нарисую, можете не сомневаться, я же здесь двадцать два года в школе номер восемь учителем рисования проработал, а теперь на вольных хлебах, меня в городе все знают, я могу и на холсте, и на стене, но на стене лучше, использую темперу, все русские иконы написаны темперой, я давно уже думал, пробовал, эскизы имею, а потом бросил, нет у меня завершающей точки, вы приехали, должна появиться.

— Смотри-ка, ты, значит, художник, — с удовольствием протянул полковник Шургин, приостанавливая сбивчивую речь Мартынова. — И портреты можешь?

— Вы не волнуйтесь, Семен Семенович, — торопился Мартынов. — Я бесплатно сделаю, совершенно бесплатно. Без учета себестоимости, как этот живодер, он у меня еще попляшет. Мне от вас потребуется только одно.

— Проси, — сказал Шургин. — Все, чему мы можем посодействовать, будет исполнено.

— Краски? — догадался младший лейтенант Рожков, привставая с дивана.

— У Сергея Андреевича прекрасная мастерская, там все оборудовано, заметила Наташа Веселовская. — Правда, сама мастерская старовата, но мы сейчас думаем по этому вопросу.

— Все есть, все, — нетерпеливо подтвердил Мартынов, протягивая руку к полковнику. — Мне нужны ваши фотографии.

— Да вот же она, совсем свежая. — Шургин указал на фотографию, которая к тому моменту оказалась лежащей перед ним на столе.

— Не то, не то! — Сергей Мартынов безнадежно взмахнул рукой. — Мне необходимы фотографии военных лет.

— Сказанул. Откуда мы их тебе возьмем? — удивился подполковник Неделин. — Нас тогда не фотографировали. Мы воевали, а не позировали.

— Весь мой личный архив в Пруссии сгорел, — сказал полковник Шургин.

— У меня была такая малюсенькая, как от партбилета, — сказал младший лейтенант Рожков. — Но она дома, в Новосибирске.

— У меня тоже ничего нет, — сказал Николай Клевцов, качая головой. Откуда?

— А у тебя? — Мартынов повернулся к Сычеву.

— Что-то есть. Сорок пятый год, уже после войны, в штатском, — Аркадий Миронович пожал плечами. — А фронтового ничего.

— Вот, вот, я предвидел, — путанно торопился Сергей Мартынов. — Где высшая мысль, откуда ее взять? Сбивается замысел. А если ее нет, тогда и победы нет, старуха говорила, где они, молодые, в земле лежат. Но я все равно сделаю, товарищ полковник, я обязан, перед вами тоже, но в первую очередь перед ними, которые в земле лежат, я сделаю, дайте мне срок два дня, вот увидите.

Мы и опомниться не успели, как Сергей Мартынов, крепко сжав кулаки, с напряженным бледным лицом, выходил из комнаты, выкидывая вперед протезную ногу. Это было похоже на бегство, но вместе с тем такой уход казался неизбежным, во всяком случае, никто из нас не удивился, мы приняли все это как должное.

— На комбата-один мы можем положиться, — уверенно заявил полковник Шургин. — А это что? Не взял, выходит?

Сброшенная кем-то со стола фотография валялась на полу.

6

РИСУНОК С НАТУРЫ

Позднее Сергей Мартынов рассказывал, что это было как землетрясение, как обвал. Ему показалось, будто дом качнулся и уплыл из-под ног, но он тут же понял, что это удар внутренний и к окружающему миру отношения не имеет. Но что именно его ударило изнутри, он тогда еще не знал. Одно было несомненно: скорее в мастерскую, к своей картине. А как быть дальше, когда он окажется один на один с картиной? Это не имело значения, потому что удар был, он и подскажет, что делать дальше. Это был удар длительного действия.

Сергей Мартынов не помнил, как добрался до мастерской, как сбросил простыню со стены и начал писать. Он вообще не помнил того, что было в последующие два дня. Приходила жена Клавдия, приносила еду, готовила краски, он ел или не ел — он не помнил, не мог бы восстановить последовательности своих действий и всей работы. Спал ли он? Неизвестно. Не зацепилось в памяти. Но, кажется, курил, потому что окурков на полу обнаружилось много, особенно по углам. О чем рассказала обглоданная нога курицы, также догадаться нетрудно. Но куда девалась начатая пачка чая, если электрический чайник оказался неисправным и его нельзя было включить в сеть. Об этом можно только гадать.

Главный свидетель — сама картина. Вот она — нависла перед всеми нами. Она расскажет обо всем, что недосказано. Она расскажет нам, о чем страдал художник.

— И тут я увидел, что она закончена, — говорил Сергей Мартынов. Больше ни мазка, ни единой черточки. Я и не знал, что она закончена. Она сама мне об этом сказала. Шепнула на ухо: я готова. И я побежал за вами. Бегу и думаю: как же все это у меня получилось? Сам не понимаю. Чтобы картина со мной разговаривала — такого никогда не было.

Впрочем, все это произошло потом, забегать вперед никто не обязан, более того, такое забегание вообще противопоказано. Мы люди военные и потому наша функция: соблюдать последовательность — во всем! — в накоплении материала, пересказе, при обсуждении и после него.

Итак — не отставать от событий, но и не высовываться вперед.

Что же было за эти двое суток?

А было то, что никто не знал, куда запропастился Сергей Мартынов. Пробовали обратиться к Аркадию Мироновичу, который похвалялся тем, что был у Мартынова в мастерской, но Аркадий Миронович делал таинственное лицо и по секрету сообщал, что Сергей Мартынов просил его не беспокоить. На деле же Аркадий Миронович сам умирал от желания узнать, куда пропал Мартынов и что с ним. Секрет же состоял в том, что Аркадий Миронович действительно был ночью в мастерской Мартынова, но начисто забыл — где это? Ведь они ехали в инвалидной машине, петляя по улочкам, где-то в центре, совсем близко, рукой подать, да вот, выскользнуло из памяти.

Конечно, можно было справиться о местонахождении мастерской у фотографа Ван Вановича, который за это время не раз прокатывался ловким шаром по коридорам, но было как-то неловко и тут расписываться в незнании. Аркадий Миронович решил: узнаю у Наташи Веселовской, но та куда-то задевалась.

Словом, Аркадий Миронович в очередной раз прикладывал ладонь правой руки к лицу и озирался как бы украдкой.

— Скажу по секрету. Комбат-один работает над картиной. Это будет нечто.

— Нельзя ли посмотреть? Хоть бы одним глазком.

— По секрету. Приказано не беспокоить.

Таким образом, приближался назначенный срок, все шло по программе. Поскольку же приход и тем более уход Мартынова в программу включен не был, то и наш интерес к нему начал постепенно ослабевать.

На исходе третьего дня случилось еще одно непредусмотренное событие, затмившее все остальное. Из областного центра прибыла телевизионная передвижная станция, именуемая передвижкой. Синяя гора передвижки проросла против гостиницы, казалось, она от начала времен там стояла.

Всем хотелось попасть в передачу, и Аркадий Миронович дал торжественное обещание, что голубой экран примет всех.

Работы стало невпроворот. По этажам сновали электрики, операторы, гостиница была оплетена черными змеями кабелей. Мы страшно переживали: когда же начнут?

На втором этаже была гладильная комната, ее и было решено обратить в студию, что также потребовало немалой работы. Первую пробу решили сделать на полковнике Шургине — монтировать будем потом. Тогда появится последовательность, возникнет смысл. Товарищ полковник, вы готовы? Давайте я немного подправлю вас кисточкой. Так, еще немного, теперь ажур.

Внимание, синхрон.

Семен Семенович Шургин появляется в кадре. Медленный наезд — крупный план.

— Вот вы спрашиваете меня, Аркадий Миронович, какой день на войне мне больше всего запомнился? В торжественных случаях мы на такой вопрос отвечаем: конечно, день Победы. Но сегодня ты сам сказал, что у нас проба, поэтому отвечу тебе не по-парадному, а по-солдатски. Был такой день, который запомнился мне больше, чем день Победы, это был день моего поражения. Тут я перемещаюсь во времени. Февраль 1943 года, Сибирь. Я командир 25-й лыжной бригады, заканчиваю формировку. 4300 штыков, молодец к молодцу, можем сделать бросок на 60 километров в сутки. Мы же на лыжах. Приходит приказ на фронт. Грузимся в эшелоны. Долго ехали, через всю страну. В Ярославле, помню, попал в городской театр на концерт Клавдии Шульженко, в театре мрачно, холодно. Но как она пела «Синий платочек», мы рвались в бой.

В конце февраля прибыли в Осташков, следуем форсированным маршем в направлении Демянского котла. Мы рассчитаны на быстрые и дальние броски, а бросать нас некуда — фронт не прорван… И вот мой черный день. 16 марта. Вызывает меня к себе генерал-лейтенант Коротков, командующий Первой Ударной армией, и дает мне приказ:

— 25-й лыжной бригаде войти в прорыв через боевые порядки 182-й дивизии, вести наступление на фанерный завод. Приказ ясен?

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант. Разрешите узнать, где находится противник, так как разведка не проведена, передний край не уточнен.

— Передний край тут, — генерал показал пальцем на карте. — Завтра в шесть ноль-ноль прорыв.

В шесть утра вышли мы на исходные позиции, дали артподготовку и пошли в наступление. Противник молчит. Километр прошли — тихо. Но раз противник молчит, это хорошо, идем вперед… Мой наблюдательный пункт был на краю леса, на сосне, мне хорошо видно, как батальоны продвигаются вперед. Прошли уже три километра, спускаемся к речке Радья. И вдруг удар. Вражеская артиллерия ударила враз с трех сторон. 25-я лыжная бригада была накрыта огнем. Я понял, мы угодили в ловушку. Сам не свой скатился с сосны, побежал вперед, чтобы спасти их, предупредить, разделить их судьбу. Это солдатский инстинкт бежать вперед. И мои бойцы, накрытые огнем, тоже устремились вперед — и повисли на колючей проволоке, которая там была приготовлена. Два часа били вражеские пулеметы и пушки. Три четверти бригады было выведено из строя. Остался я полковник без войска. Тут — приказ Ставки о расформировании. Поскольку зима кончилась, расформировать все лыжные бригады, лыжи сдать на армейские склады. Так я за два часа три с половиной тысячи штыков потерял. Может, я сгустил что-нибудь, Аркадий Миронович, во всяком случае, вы можете так подумать. Но я рассказал в полном соответствии с действительностью, слово в слово. Так было.

Ведущий Аркадий Сычев. Вы рассказали правильно, Семен Семенович, как должен рассказывать старый солдат в преддверии нашего великого праздника Победы. Мы знаем, победа не приходит сама, за нее приходится платить самым дорогим, что есть на земле — человеческими жизнями. Зато ныне в пятнадцатитомной истории Великой Отечественной войны четко записано, что применявшаяся тактика лобовых фронтальных ударов, производившихся без должной разведывательной подготовки, не оправдала себя в ходе наступательных операций и потому была в дальнейшем отменена. И это верно, потому что дешевых побед не бывает. А мы за нашу победу заплатили 20 миллионов.

Голос. Аркадий Миронович, товарищ Сычев, разрешите мне.

Ведущий. Кто там?

Голос. Это я, Паша Юмашев. Имею что вспомнить.

Ведущий. А-а, почетный летописец. Продолжайте строчить свои воспоминания, к устному слову не допущены.

Павел Юмашев. Ну, Сыч, прошу тебя. Я же случайно ошибся, больше не буду.

Ведущий. Здесь Сычей нет, здесь идет передача. Вызовите следующего.

В кадре появляется ветеран Степанов.

— Это я, Аркадий Миронович. Григорий Иванович Степанов из Крутоярска. Мы в автобусе рядом ехали с вокзала. Разрешите мне сказать.

Ведущий. Ну что же, давайте попробуем, пока продолжается проба.

Ветеран Степанов. Скажу о мирной жизни, в том числе о Продовольственной программе. Живу на окраине Крутоярска. Как ветеран получил ссуду на строительство дома, имею земельный участок, который обрабатываю собственными руками. В мирные годы, как и на фронте, делал все для победы сельского хозяйства. Выполнял все постановления правительства по данному вопросу. Когда сады велели, я сад развел, двадцать пять яблонь. Потом стал кроликов разводить согласно указанию. Теперь до коров добрались, ну что же, я и корову поднял, четыре тысячи литров дает Буренка, сдаю по договору в детский сад, потому как я ветеран, хотя и беспартийный, но политику партии в данном вопросе понимаю твердо. Этой осенью пришел к решению — приступаю к нутриям, имеется такое выгодное животное, так как мне намекнули: намечается соответствующее указание. Дорогие товарищи телезрители, я рассказал вам о том, как наши славные ветераны продолжают самоотверженно трудиться по строительству мирной жизни. Мы на шее государства не сидим.

Ведущий. Большое спасибо, Григорий Иванович, ваш рассказ весьма поучителен, постараемся его показать, в крайнем случае, используем вас для передачи «Сельский час», как более близкой по тематике. Теперь я хотел бы задать несколько вопросов прославленному ветерану, лауреату Государственной премии майору медицинской службы Вартану Тиграновичу Харабадзе.

Голос. Харабадзе был предупрежден, но не мог явиться. Прославленный ветеран ведет прием пациентов. Пусти меня, Сыч. Два слова.

Ведущий. Сгинь!

Голос. Разрешите мне. Сейчас моя очередь.

Ведущий. Кто вы? Представьтесь нашим телезрителям.

В кадре появляется Олег Поваренко, у него на глазу черная повязка. Заметно волнуется.

Олег Поваренко. Я ранен был в Латвии, так что конец войны встретил дома. Вы спрашиваете, Аркадий Миронович, какой день на войне был самый памятный. Я вам отвечу — это был не день, а ночь. Мы тогда прошли город Дно, наступали по Псковской области. И вот была такая деревушка, не помню названия, почти вся разрушенная. Три избы всего сохранились. А нас две роты, несколько сот солдат. На улице мороз градусов двадцать. Набились на ночь в эти избушки — по сто человек. А тут, значит, девушка наша, русская, которую мы освободили. Мы с ней оказались на печке. Естественно дело молодое, давай целоваться. Свечка горит, солдаты — кто спит, кто штопает. А мы целуемся до помрачения. Она и говорит: «Ну что же ты, давай, не робей». Я солдат боевой, враз лезу под юбку. Вот тут и начинается. Лезу — и чувствую рукой, что трусы на ней не наши, а немецкие. Материя не та. Скосил глазом, так и есть красные, полосатые. Я мигом с печки слетел, скорей на улицу, на снег. Охладился с трудом.

Ведущий (нетерпеливо). Как же ты поступил потом, Олег? Пошел?

Олег Поваренко. Нет, в избу не пошел. Сорок лет прошло, как сейчас все помню. И думаю: может, я зря струсил?

Ведущий. Нет, Олег Афанасьевич, ты поступил как истинный патриот. Только так должен был поступить настоящий воин-освободитель. Спасибо тебе. А сейчас я предоставлю слово Алексею Четверухину.

Алексей Четверухин (появляется в кадре). Какая честь! (Плачет.)

Ведущий Аркадий Сычев. Вы видите святые слезы прославленного ветерана. Алексей Борисович Четверухин. 1918 года рождения, прошел славный боевой путь со 122-й Стрелковой Дновской бригадой от Старой Руссы до Германии, был ездовым в нашем первом батальоне. В бою за станцию Дно его лошадь была ранена, тогда Алексей Четверухин на руках выкатил пушку на прямую наводку и, открыв огонь, подбил самоходную установку противника, расчистив тем самым дорогу нашим наступающим подразделениям. За этот бой сержант Четверухин был награжден орденом Славы третьей степени. В боях за город Тарту он подбил немецкий танк и получил орден Славы второй степени. Сейчас он слишком взволнован, чтобы говорить, я его понимаю. Никто не упрекнет героя за его мужественные слезы. На этом проба закончена.

Голос ведущего сюжет. Где же Сергей Мартынов?

Настало утро четвертого дня.

Пропал наш славный капитан.

С тем и уехали в гарнизон. Командирская машина, автобус, синяя гора передвижки, а впереди кавалькады специальная машина, так называемая «мигалка», прокладывающая нам путь по Белореченску. Мы шли по городу под сенью листопада.

В воинской части нас встретили музыкой. Духовой оркестр играл «День победы порохом пропах». Потом они сыграли «Стройной колонной школа идет» и «На сопках Маньчжурии», исполненной в ритме басановы. Дирижировал оркестром молодой капельмейстер с голубыми глазами навыкате.

Ветераны великой, но давней войны производили смотр современной армии, состоящей из призывников 1965 года рождения — перед нами стояли в строю наши внуки.

Это была общевойсковая часть, но не та матушка-пехота, к которой когда-то принадлежали мы. Во дворе, плечо к плечу, замерли бронетранспортеры, тягачи, самоходки. Суточный переход, сказал майор, до двухсот километров. Огневая мощь стрелковой роты по сравнению с 1945 годом повысилась в 22 раза. На что сержант Снегирев. Синий нос, совершенно справедливо заметил, что тогдашней огневой мощи нам в 45-м году хватало под завязку. Не стало ли с избытком?

В ответ поджарый пружинистый майор подвел нас к решетке, перегораживающей коридор. За решеткой стояли пирамиды с оружием: автоматы, ручные пулеметы и еще что-то такое, чего мы и не видели. Решетка была заперта тяжелым амбарным замком этак с детскую головку.

Оружие на замке, какая прекрасная деталь, деловито подумал Аркадий Миронович. Это станет украшением передачи.

А вслух сказал:

— Товарищ майор, вы не возражаете, если мы снимем ваш замок на пленку? Весьма символическая деталь.

Майор покачал головой:

— Не советую.

— Но почему? Мы оружия снимать не будем, — распалялся Аркадий Миронович. — Оружие будет на втором плане, мы его смажем.

— Дело не в оружии, а в замке.

— ?! — Аркадий Сычев развел руками, равно как и все мы.

— Тут по штатному расписанию должно быть электронное устройство, стыдливо пояснил майор, — но оно в данный момент временно вышло из строя. Вот мы и приспособили замок.

— Понимаю, — сказал Аркадий Миронович, так и не поняв, почему нельзя снимать замок на пленку. Творческий замысел был подрублен на корню.

В казарме нас удивил Олег Поваренко, который одним глазом разглядел то, чего мы не увидели. Смотрите, говорит, у солдат ночные тапочки!

Мы посмотрели. Так и есть. Вдоль стены на выходе из казармы стройными рядами лежали обыкновенные шлепанцы.

Раскрасневшийся Олег Поваренко петухом наскакивал на майора:

— Смотри-ка — тапочки! Это что же получается, вы и воевать будете с тапочками? Много ли навоюете?

Майор косился на Олеговы ордена и безропотно отвечал:

— Штатное расписание, штатное расписание.

Подполковник Неделин знающе пояснил:

— Это, брат, современная армия. Новые возможности и новые запросы.

Аркадий Сычев внес окончательное умиротворение:

— В американской армии в танках установлены кондиционеры. Видел своими глазами.

Олег Поваренко долго не мог успокоиться. Шагал, качая головой.

— Это же надо. Иду по казарме, смотрю — а у них тапочки кругом. Вот те на!

Но эти незначительные эпизоды не могли затмить главного. В этот день все удавалось. Солдаты были построены и совершали ритмичные строевые упражнения на плацу, где были четко размечены квадраты и точки поворотов, причем в знак особого уважения дача строевых команд была доверена восьмидесятидвухлетнему полковнику Шургину, и тот звонким счастливым голосом командовал: шагом марш, напра-во, кру-гом, стой, равняйсь. За 40 лет в армии не появилось ни одной новой команды.

Полковник Шургин был на высоте. Кинокамера стрекотала.

Солдаты построились и прошли мимо нас колонной. Старый полковник дал команду:

— Запевай!

Они запели «До свиданья города и хаты». Я смотрю, что и солдатские песни за эти годы не переменились.

А за плацем выглядывало ракетное жерло.

Аркадий Миронович был что называется в ударе. Операторы с полуслова понимали его указания. Проглянуло солнышко, обеспечив дополнительную контрастность изображения. Если передача пойдет в эфир, это будет лучший репортаж года.

Напрасно Сергей Мартынов пытался утверждать, будто Аркадий Сычев говорит по бумажке, к тому же не им написанной. Аркадий Миронович в этот день взлетел словом.

В кадре единообразный строй солдат на плацу. Перед строем стоят ветераны, чуть в стороне офицеры части. А между ветеранами и солдатским строем Аркадий Миронович — пришел его час.

Аппарат панорамирует вдоль строя, как бы вглядываясь в солдатские лица и пытаясь разгадать: о чем они сейчас думают?

Затем аппарат переходит на группу ветеранов: покрасневшие глаза старого полковника, сосредоточенный взгляд младшего лейтенанта Рожкова, рядового Юмашева — потом мы проверим, кто попал в кадр, того и запишем.

Голос за кадром.

— Вот я смотрю на вас и думаю: какие вы все молодые, красивые, сильные. А мы приехали к вам вроде бы старички согбенные, у кого руки нет, у кого ноги, кто просто перебит осколком, снаружи не увидишь. В нашем ветеранском штабе недавно подсчитали: средний возраст ветерана 63 года. Словом, деды и прадеды. Но мы отнюдь не слабее вас. А какое у вас оружие! Мы на фронте и не видели такого. У вас танки, пушки, ракеты — огромная сила, возможно, ее стало даже слишком много. А что стоит за нашими плечами? Почему я сказал, что мы не слабее вас? Я вам отвечу. Недавно я был за океаном — по делам службы. И государственный секретарь США на одном из приемов сказал буквально следующее. «Войну с Россией, — сказал он, — нельзя начинать до тех пор, пока в России жив хоть один ветеран». Я вам скажу: этот секретарь знает, о чем говорит. Мы ветераны Великой Отечественной. Мы есть носители народной памяти о нашей Победе. И наша память не иссякнет. Вот здесь, на встрече, начал выходить новый журнал «Ветеран», уже вышло два выпуска, в них рассказывается о том, как мы сражались с врагами, в частности, вели бой за станцию Дно.

И смею вас заверить, что мы не предадим нашу память сладкой ложью. Сколько километров от Москвы до Берлина, как вы думаете? Тысяча четыреста тридцать два километра. И двадцать миллионов жизней отдано, пока мы дошли до победы. Значит, за каждую пядь нашей земли, за каждые семь сантиметров заплачено одной человеческой жизнью.

В кадре возникает одухотворенное лицо Аркадия Сычева. Его глаза излучают мысль. Голос то возвышается до вибрирующих модуляций, то ниспадает до шепота наполняясь тоской и скорбью.

Это был Аркадий Сычев эпохи расцвета, которого мы все знали и любили, живя трепетным ожиданием того момента, когда его интеллектуальное лицо возникнет на нашем голубом экране. И оно возникало. И мы узнавали от Аркадия Сычева то, о чем думали сами.

Лицо Аркадия Мироновича остается в кадре. Он продолжает взволнованно.

— Человечество создало колоссальные разрушительные силы, страшно подумать. Сейчас американский президент вышел на новый виток гонки вооружений, установив ракеты первого удара в Западной Европе. В мире накоплено столько термоядерного оружия, что если его пустить в дело и взорвать, то этого вселенского огня хватит для гибели 80 миллиардов человек. Я повторяю — восьмидесяти! А нас на планете всего 4 миллиарда. Это значит, что под нашу цивилизацию заложена бомба, которая может уничтожить нас двадцать раз, таково уравнение смерти. Вчера полковник Шургин рассказывал, мы записали это на пленку, как в 1943 году он потерял за два часа лыжную бригаду, 3500 штыков, когда они попали в ловушку к немцам. Но это же было на фронте, где против нас действовал коварный враг. А сейчас на земле мир, светит солнце, и мы за два часа можем потерять не только лыжную бригаду, но все наше человечество, потому что оно на Земле одно — а может, и во всей Вселенной. Значит, мы за два часа можем уничтожить все то, над чем природа трудилась 20 миллиардов лет — если будут развязаны темные силы и кто-то бесноватый нажмет красную кнопку.

В этот момент у оператора кончилась кассета. Он опустил аппарат и торопливо перезаряжал камеру. Но Аркадий Миронович не сделал паузы. Несколько фраз могли пропасть для истории, но мы не допустим, мы восстановим каждое слово, каждую буковку, запятую.

— Во время последней поездки за океан я участвовал в диспуте с американским политическим обозревателем Гленом Гроссом, который считает себя независимым, хотя всем известно, кому он служит. И этот мистер Глен начал диспут с того, что спросил меня: «Скажите, мистер Сычев, если это не ваша великая государственная тайна: каким образом и с помощью чего вы узнаете о том, что ваши руководители не совершали ошибок?» И я отвечаю этому Глену: «Совершенно верно, мистер Глен, я подтверждаю: у нас ошибок не было, и мы совершенно точно знаем об этом». — «Каким образом? Умоляю вас, откройте секрет». — «Извольте, говорю, мистер Глен, никакого секрета нет: потому что на земле сейчас мир, вот и все!» — «Как вы сказали, мистер Сычев? Что потому что?» — «Готов вам разъяснить. Главная цель политики моей страны есть мир. А вы, надеюсь, согласны, что планета живет мирной жизнью, конфликты местного значения я не учитываю. А если сейчас на земле мир, значит, ошибки в политике у наших руководителей не было». — «Мистер Сычев, браво! Один — ноль в вашу пользу». Уже потом, после диспута, когда были потушены камеры, я спрашиваю его: «Значит, вы согласны с тем, чтобы убрать все американские ракеты?» — «Согласен, — говорит. — А вы?» — «И я согласен». — «Так это же прекрасно. Давайте завтра и уберем». Посмотрел на меня подозрительно и спрашивает: «А кто первый начнет?» В том и секрет, что они не хотят разоружаться. Вот и топчемся вокруг методов о контроле. Но народы никогда не согласятся с гонкой вооружений. Мы не хотим быть мишенями для ракет. Один раз мы уже отстояли мир на земле. И не допустим ядерного безумия. Это обещаю вам я — ветеран второй мировой.

Спасибо за внимание.

Мы были потрясены этой пламенной речью, в особенности солдаты, стоящие в строю, я видел это по их глазам. Кто мог тогда хоть на секунду предположить, что это была лебединая песня Аркадия Мироновича. Какой прекрасный взлет. Мы оглушенно молчали.

Первым опомнился командир части, поджарый майор. Подскочил к Аркадию Мироновичу, начал трясти его руку, а после дал команду распустить строй. Солдаты возбужденно загудели, собираясь кучками. Один из них, двухметровый верзила с погонами ефрейтора, подошел к Аркадию Мироновичу.

— Товарищ Сычев, а какой был общий счет вашего диспута с этим Гленом?

— Не помню точно, — отвечал Аркадий Миронович, медленно остывая. Кажется, три: три. Да мы и не считали так прямо. Дело ведь не в том, чтобы положить соперника на лопатки, а в том, чтобы сблизить позиции. Кстати, он послезавтра прилетает в Москву, будет новый стратегический диспут.

Подошел Иван Снегирев, сияя синим носом. В руках палочка, плечо перекошено.

— Слушай, Сыч. А где эти слова напечатаны, чтобы их глазом увидеть?

— Какие именно?

— Про нас с тобой: пока мы живы, воевать нельзя.

— А тебе зачем, пехота? — спросил Аркадий Миронович с улыбкой.

— Как зачем? Мне бумажка нужна с данным текстом, хорошо бы в газете пропечатать, я учительнице нашей покажу. Часто мимо школы хожу в ларек, мальчишки меня дразнят. Вот пусть учительница им объяснит: «Смотрите, дети, это дядя Иван идет, которого вся Америка боится».

— Хорошо, Иван, сделаем такой текст. Но с одним условием. Если ты мне ответишь: почему у тебя нос такой синий?

Иван Федорович Снегирев мелко запрыгал перед Сычевым, стуча о землю палкой.

— Хорошо, Сыч, я тебе отвечу, — прострекотал Синий нос, — можешь передать это по телевизору. Отвечу я тебе, отвечу. Потому что это мой собственный нос.

7

ОПЕРАЦИЯ МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ

У нас уже появились сопровождающие лица. Сорок четыре ветерана, двое из них отсутствуют, а банкет заказан на 60 персон, да еще три стула пришлось подставлять. Впрочем, сейчас любое мероприятие обрастает сопровождением, мы не исключение.

Столы стояли в виде буквы «П» в большом зале бара «Чайка», где Сычев и Мартынов провели первый вечер. Аркадий Миронович увидел хлопочущую Валентину и тотчас приблизился к ней. Состоялся волнующий разговор полушепотом.

Где Сергей Мартынов, куда он пропал? Ничего подобного, Сережа работает в мастерской, Валентина видела его утром, когда приносила воду и яйца. Но время уже истекает, мы ждем, надо предупредить товарищей. Сережа еще никогда не подводил своих заказчиков, можете пройти к нему, тут недалеко. Нет ни минуты, уже все расселись. У вас тут мило.

— Спасибо, — отозвалась польщенная Валя.

Телевидение было выключено. Синяя гора передвижки отдыхала на площади, операторы сидели за общим столом. На стене висел очередной выпуск «Ветеран» № 3 с воспоминаниями Павла Юмашева о боях на реке Великой. Одноглазый Олег Поваренко пришел с баяном. Словом, обстановка намечалась самая непринужденная.

Полковник Шургин усадил Аркадия Мироновича справа от себя. Александр Георгиевич Неделин сидел слева, но то и дело вскакивал и убегал по делам банкета.

Расселись дружно, с аппетитом поглядывая на салаты и колбасные изделия. И селедочка вкраплена местами.

Семен Семенович Шургин постучал ножиком по бутылке.

— Разрешите сообщить вам, товарищи ветераны. В течение четырех суток ветераны 122-й Стрелковой Дновской бригады вели крупную операцию местного значения. Наша операция прошла успешно, о чем я буду писать мирное донесение в штаб фронта, вернее, в Совет ветеранов. Мы провели 32 встречи, посетили воинскую часть, возложили венки. Потерь в личном составе не имеем, отстающих нет. Правда, два человека пока отсутствуют, майор Харабадзе и капитан Мартынов, они еще не завершили своих дел и явятся в положенное время. Словом, операция развивается по графику. В 20 часов 30 минут посадка в автобус, едем все в одном вагоне. На этом разрешите наш банкет считать открытым, — полковник Шургин сделал паузу и придал лицу строгости. — Мы, воины, никогда не забываем своих боевых товарищей, отдавших жизни за нашу победу. Почтим их память.

Схлынул шум отодвигаемых стульев, мы молчали, вспоминая друзей, которые могли бы сидеть рядом с нами за этим столом, да вот не получилось. Мы были с ними наравне — а досталось не поровну. И мы несем по жизни свою ношу.

Выпили молча, сосредоточенно. Застолье потекло привольной рекой. Казалось, что так и будет хорошо до самого конца.

Вскочил младший лейтенант Рожков, сидевший правее Сычева.

— Предлагаю поднять тост за нашего полковника Семена Семеновича Шургина. Он нас собрал и объединил. Он нам как отец. Меня пропесочил на первом собрании. Докладываю, товарищ полковник. Сегодня утром с городской почты мною отправлена телеграмма на имя моего начальника Заботкина с категорическим отказом считать его соавтором моего изобретения. Вот квитанция — 78 слов, сказал телеграфно все, что думаю. Поэтому я пью за здоровье нашего полковника. Ура-а!

Мы подхватили. Не было такого тоста, который мы бы не подхватили.

Олег Поваренко, сидевший в торце стола, начал мягко вести на баяне мелодию. Мы слитно запели:

Пусть ярость благородная

Вскипает как волна.

Идет война народная,

Священная война.

Левый глаз Поваренко закрыт черным кругом повязки, как луна в новолуние. Левая щека прижата к баяну, исторгающему песню тоски и ярости.

Напротив Аркадия Мироновича сидел большой красивый мужчина. Разворот плеч, густая шевелюра тронутых сединой волос. Мужчина пел самозабвенно, полнозвучно.

— Вы откуда? — спросил Аркадий Миронович, когда песня кончилась.

— С Урала. Всю жизнь там прожил, — отозвался мужчина, ответно перегнувшись к Сычеву. — Виктор Ефимович Булавин из деревни Борки. Рядовой.

— У нас под Старой Руссой тоже Борки были, наступали на них, чуть ли не первый наш бой.

— Так я под этими самыми Борками и прилег. Дальше не продвинулся.

— Сколько же вы на фронте были? — спросил Аркадий Миронович, ничуть не догадываясь, каким будет ответ.

— Полтора часа. С марша в бой. В первой же атаке меня шарахнуло. Я в одну сторону, нога в другую. Но я памяти не потерял. Зову санитарку. И она приползла ко мне по первому стону. — Он говорил просто, как говорят о давнем, обыденном деле. На этот раз дело было ратное. — Быстро она меня вытащила, ловко, я уже вчера подходил к нашим девушкам, нет, отвечают, не мы.

— Виктор Ефимович, — заторопился Сычев, — я вас должен обязательно записать.

— А чего меня записывать? — напевно отозвался Булавин. — Подумаешь, какая доблесть: в первом бою ногу потерять. Я ведь тогда о подвиге мечтал таком, чтобы на всю страну прогреметь.

— Сколько вам тогда лет было?

— Сейчас шестьдесят, тогда, выходит, девятнадцать. Первый парень на деревне. Сорок лет хожу с деревяшкой.

— Да, да, я заметил. Где же протез? Парадный протез у вас имеется?

— Жизнь прожил разную. То недород, то засуха. Я бы завел протез, да тут подфартило. Приехал к нам в деревню такой же как я инвалид. У меня левая деревяшка, у него правая. Мы с ним и сговорились, что будем покупать одну пару обуви на двоих. А деревяшка есть не просит, ей сноса нет. Зачем мне на лишний сапог тратиться?

— Виктор Ефимович, — с чувством сказал Аркадий Миронович, поднимая бокал. — Я пью за ваше счастье. Чтоб вам в жизни все удавалось, чтобы были вы здоровы и мудры.

— Спасибо. Вам того же. Я за сорок лет ни одной таблетки не принял.

Они чокнулись, выпили. Полковник Шургин, слушавший их разговор, склонился к Сычеву.

— Аркадий Миронович, есть предложение. Иди ко мне заместителем. Я имею в виду Совет ветеранов. Будем вместе ездить, в город Дно поедем, в Тарту у меня со многими горкомами полный контакт налажен.

— Я же служу, — удивился Сычев. — В командировках все время. Сейчас вообще предполагается отъезд на три года.

— А жаль, — полковник Шургин заговорщицки подмигнул Сычеву. — Я подумал: твой возраст пенсионный, пора искать пристанище на старость. И вообще — зря ты на это телевидение пошел. Тебе надо было по военной линии, сейчас бы генералом был, не меньше. Как ты солдат голосом держал.

— Я человек мирный, — дипломатично возразил Сычев, пытаясь вычислить, с какого бока полковник мог узнать о его служебных неприятностях. Скорей всего это случайность. — В армии я рядовой, — скромно заключил Сычев.

— А то подумай над моим предложением, я тебя не тороплю.

«Как мне хорошо здесь, с этими людьми, — размягченно думал Сычев. Почему мне так хорошо? Потому что я живу здесь народной жизнью. Между мной и ими нет телевизионных камер, я вышел на прямую связь с народом».

К Сычеву подсел грузный мужчина с тоскующими глазами. Побрит, причесан, костюм с иголочки. Только вот глаза тоскуют на раскормленном лице.

— Аркадий Миронович, можно вас на пару минут побеспокоить. Я хотел спросить… Я вас всегда по вечерам слушаю, у вас дикция замечательная, а я в Пруссии контужен был, слух имею неважный, приходится ухом на звук поворачиваться. Вы меня простите, Аркадий Миронович, я правильно говорю?

— То есть в каком смысле? Вы хотели о чем-то спросить?

— Об этом и хотел спросить. Правильно ли я говорю? — и не сводил с Аркадия Мироновича тоскующих немигающих глаз.

— Простите, как вас зовут?

— Извините, Аркадий Миронович, забыл представиться: Виталий Леонидович Бадаев, 68 лет, работал в закрытом КБ, руководитель группы, в данный момент персональный пенсионер республиканского значения. Я правильно говорю?

— Совершенно правильно, Виталий Леонидович. Однако я не понимаю…

— Простите, я представился не до конца. Словом, я тот, которого не понимают. Я своим домашним все говорю правильно, а они понимают меня неправильно и в ответ заявляют, будто я говорю неправильно, а они правильно. В чем же состоит моя неправильность, они объяснить не могут. Понимаете, тут проблема контакта, как с внеземными цивилизациями. Я правильно говорю, Аркадий Миронович?

— Во всяком случае, я полностью понимаю вас, Виталий Леонидович.

— Вот видите! Удивительное явление. Я четвертый день здесь — и все меня понимают. Стоило мне уехать из дома, и меня перестали не понимать. Я сам из второго батальона, командир огневого взвода, лейтенант, тут трое наших, они меня тоже понимают. Это удивительно. Я пошел на прием к майору Харабадзе, он прекрасный врач. Выслушал меня, дал какие-то незнакомые мне таблетки. Буду их принимать. А моя внучка, моя Настенька, которую я люблю больше всех на свете, все время мне делает замечание: «Деда, ты о чем? Ты говоришь неправильно». Вы согласны с ней?

— Я с ней самым категорическим образом не согласен, — заявил Аркадий Миронович. — Что прикажете вам налить?

— Пожалуйста, мне сто грамм боржоми. Благодарю вас. Как говорит мой приятель: «В нашем возрасте надо принимать исключительно бальзам. И при том — каплями». Ваше здоровье, Аркадий Миронович.

Они не успели чокнуться. В левом углу зала случилось незапланированное движение. Раздался вскрик, и два человека покатились по полу через весь зал прямо под ноги официанту, выходящему из кухни с подносом. Официант с трудом увернулся.

Банкет грозил сломаться. Но тут же все пришло в норму. Драчунов растащили в стороны, усадили силой на стулья. Тут же были установлены личности: Павел Борисович Юмашев и Григорий Иванович Степанов.

— Он меня первый ударил, — кричал со своего стула Григорий Иванович.

— Тебе еще не так надо бы, — отвечал наш доблестный летописец Павел Юмашев. — Ты у меня поговоришь, я тебе отвечу.

— Что я тебе говорил, ты же псих форменный. Не слушайте его, товарищи ветераны.

Полковник Шургин вступил в дело, поднимаясь со стула.

— Позор! Сейчас же направим вас обоих на гарнизонную гауптвахту. Три часа ареста.

Павел Юмашев сказал «есть» и пошел молча в свой угол. Григорий Иванович, бормоча под нос нечто недовольное, вышел из зала.

Полковник Шургин подманил Сычева пальцем:

— Дай оценку.

Аркадий Миронович с готовностью взошел на председательское место, не забыв свою рюмку. Все глаза устремились на него. Мы ждали, какую оценку даст он случившемуся.

— Я поднимаю этот тост, — звонкоголосо начал он, впитывая в себя наши ищущие взгляды. — За наше фронтовое братство. Мы сорок лет не виделись, а встретились как родные. У нас одна биография. И география. Стоит сказать: Старая Русса, Борки, Фанерный завод, станция Дно, река Великая — и ты знаешь, что перед тобой стоит твой фронтовой друг. А что здесь произошло буквально на наших глазах? У меня нет слов.

Рядовой Павел Юмашев (выкрикивает из своего угла). Ты бы только послушал, Сыч, что он мне сказал.

Рядовой Аркадий Сычев (возвышенно). И не желаю слушать. Ветеран ветерану не может сказать ничего дурного, а тем более компрометирующего. Поэтому советую вам помолчать, товарищ Юмашев, ибо мы своими глазами видели, что произошло.

Старший сержант Степанов (входя в зал). Совершенно верно. Ничего я не говорил. Кто слышал?

Рядовой Аркадий Сычев. Итак, друзья. Я надеюсь, что это был первый и последний прискорбный эпизод. Рассадите их по разным столам. Наше фронтовое братство было, есть и будет незыблемым. За нашу встречу, дорогие друзья.

Краем глаза Аркадий Миронович видел, как в стеклянной двери появился Сергей Мартынов, торопливо двигаясь по проходу и причесывая на ходу волосы.

Рядовой Аркадий Сычев. Вот и капитан Мартынов прибыл к нам. Садись, Сергей Андреевич, твое место не занято. Тебе полагается штрафная.

Но Сергей Мартынов почти не реагировал на слова Сычева, хотя они помогли ему сориентироваться в обстановке. Вид у него был лихорадочный, глаза блестели. Он подошел к главному столу.

Капитан Сергей Мартынов (громко). Товарищ полковник, разрешите доложить. Я закончил.

— Что же ты закончил, Сергей Андреевич? — благодушно спросил полковник Шургин.

Сергей Мартынов тут же потерял интерес к Шургину и повернулся в сторону зала.

— Товарищи ветераны, я написал военную картину, в которой нарисовал вас всех. Прошу ко мне в мастерскую. Тут недалеко, двести метров, через дорогу, на берегу затона, — торопливо и сбивчиво говорил Сергей Мартынов. Картина на стене.

Подполковник Неделин сурово заметил со своего места, что нам еще второго блюда не подавали, а ведь за все заплачено, зачем же нам такой замечательный банкет ломать?

Тем временем Аркадий Миронович наполнил рюмку и протянул ее Мартынову. Тот, не глядя, принял рюмку через плечо и выпил, не поморщившись. Аркадий Миронович подал хлебную корочку, присыпанную солью. И корочка исчезла без промедления.

Аркадий Сычев тонко почувствовал, что с другом что-то происходит. Он подошел, положил руку на плечо, приговаривая:

— Конечно, мы пойдем, Сергей, это такая честь для всех. Вот закруглимся тут и сразу пойдем. Ты посиди пока, закуси.

Сергей Мартынов в самом деле послушно присел, протягивая руку за новой долей.

— Как же вы, товарищ капитан, нарисовали, например, меня, если мы с вами первый раз видимся? — спросил через стол Алексей Рожков.

— По памяти, — машинально отвечал Мартынов.

— Если по памяти, тогда понятно, — сказал Рожков, с опозданием сообразив, что и на фронте они не встречались лицом к лицу — как же по памяти? Но переспрашивать было бы глупо, и тогда Рожков спросил, что в голову пришло, лишь бы последнее слово за ним осталось. — А в какой вы технике работаете: масло или гуашь?

Сергей Мартынов ничего не ответил. Свесив голову на грудь, притулившись к столу, он беззвучно спал. Олег Поваренко печально играл «Амурские волны».

8

ВЕРНИСАЖ В ПОЛОВИНЕ ШЕСТОГО

Здесь следует рассказать, отчего произошла потасовка между Павлом Юмашевым и Григорием Степановым, так как потом не будет ни времени, ни места.

За столом они оказались рядом, спиной к залу. Степанов похвалялся своим садом, кроликами, нутриями. А потом и говорит, понизив при этом голос.

— Бункер сделал.

— Какой бункер? — не понял Павел Юмашев. — Немецкий? Зачем тебе?

— Скажешь тоже: немецкий. Бетонный бункер, современный — на глубине. С автономной системой водоснабжения.

Юмашев удивился еще более.

— Ты даешь, старик. Зачем тебе все это?

— Ты что, младенец? — горячо вышептывал Григорий Иванович. — Слышал, Аркадий Миронович говорил: два часа и нет цивилизации. Если термояд взойдет. Вот и говорю тебе: жаль будет. Такой бункер отгрохал.

— Кого жалеешь-то? Себя пожалей, — похоже, Павел Юмашев в самом деле не до конца понимал.

— Себя и жалею. Семь лет бункер строил, корпел, за материалы переплачивал. А ну как зря? Жаль будет, коль не пригодится.

Тут наш доблестный разведчик и летописец понял все окончательно, а поняв, без промедления бросился на Степанова. Они покатились по полу. Дальнейшее известно. Павел Юмашев, разумеется, стоял на своем: прибить его мало, куркуля несчастного, о ядерной войне мечтает. Григорий Степанов, разумеется, начисто все отрицал, никакого бункера у него нет, этот парень напился и начал его задирать, и потому все это есть клевета на советского человека.

Словом, дознание зашло в тупик — было или не было?

Их заставили примириться, Аркадий Миронович настоял. Павел Юмашев, сгорая со стыда, протянул единственную руку любителю атомной войны. Григорий Иванович как бы нехотя пожал ее.

Инцидент был закрыт. Это произошло уже на пути в мастерскую, куда мы двинулись всей гурьбой из бара. На реке разворачивался белый теплоход. Его гудок низко плыл над городом. Идти, и правда, не пришлось долго. Обогнули старинную церквушку, устремленную в небесные выси, свернули в тихий переулок, в конце которого просвечивала вода затона, чуть под горку, мимо игрушечных деревянных домиков, налево во двор — и вот она, мастерская, в потемневшем кирпичном сарае, с двумя окошками.

Сергей Мартынов шагал впереди в сосредоточенном молчании — и не оборачивался. Аркадий Миронович о чем-то спросил его. Мартынов только буркнул в ответ, что-то вроде: о чем говорить, сейчас все увидите. Задние растянулись вдоль переулка.

Дверь в мастерскую была открыта. Босоногая жена Мартынова Клавдия Васильевна торопливо домывала пол, а увидев нас, положила мокрые тряпки перед дверью.

— Прошу, — сказал Сергей Мартынов и остановился, пропуская вперед полковника Шургина и Аркадия Сычева.

Мастерская оказалась довольно просторной, мы постепенно втягивались в дверь — всем хватало места. На улице ложились первые предсумеречные волны, в мастерской и подавно было тускло. Пришлось зажечь верхний свет, что и сделал Сергей Мартынов.

Клавдия Васильевна стояла у дверей, говоря по очереди всем вошедшим:

— Здрасте. Здрасте.

И подавала каждому ладонь лопаткой.

Мы входили с осторожностью. Многие вообще впервые оказались в таком святилище — мастерской художника. Но ничего необычного здесь не было. Деревенский стол из досок, несколько стульев, в углу скособоченный мольберт.

Где же картина? Да вот же она, на стене, простынями закрыта, целых три простыни, это же надо, такой расход. В углу стояла стремянка.

Войдя в мастерскую, Сергей Мартынов несколько оживился и принялся озабоченно расставлять нас вдоль картины, вернее, вдоль простыней, висевших на веревке, как висит белье во дворе, провисая под собственной тяжестью. Полковника Шургина переместил чуть правее, Аркадия Сычева передвинул во второй ряд. Повернулся к Юмашеву.

— Стань левее, ближе к насыпи.

Так и сказал.

Эти непонятные перемещения, а в еще большей степени белые, в пятнах краски, простыни, колышащиеся от движения воздуха, создавали в мастерской ощущение настороженного ожидания.

В этот момент, словно угадывая наши чувства, Сергей Мартынов подошел к стремянке и открутил веревку, намотанную на гвоздь на уровне его плеча. Простыни заколебались. Мартынов отпустил конец веревки, и простыни с тихим шорохом косо опадали на пол.

— Может, краска не везде просохла, — сказал Сергей Мартынов в наступившей тишине вслед упавшим простыням.

И картина открылась. Она оказалась почему-то не такой большой, как это думалось, когда на стене висели три простыни. Мартынов оправил упавшие простыни и стало видно, что вполне хватило бы одной простыни, ну от силы двух, чтобы закрыть картину. Словом, мы приготовились увидеть картину во всю стену, когда входишь в седьмой зал и видишь перед собой от пола до потолка «Явление Христа народу» и сразу понимаешь: это вещь.

И потом. На что обращает внимание зритель в первую очередь? Ну, конечно на раму. У всемирного шедевра и рама должна быть выдающейся младенцу ясно. А тут не рама даже была, а рамка, да и рамки, в сущности, не было, этакий бордюрчик, нарисованный на стене грязно-розовой краской.

Теперь можно обратить основное внимание на содержание того, что было внутри розового бордюрчика. Сомнений нет — тема военная. Снежное поле клубилось от разрывов, и солдаты идут цепью в атаку по снежному полю, штурмуя насыпь железной дороги. Вдалеке что-то горело, черный дым поднимался до неба. Но тут же, может быть, еще и прежде бордюрчика, потому что взгляд действует быстрее слова, мы все увидели, что во всем этом есть несуразица, какая-то нелепица, если не сказать крепче. Ну верно, солдаты бегут в атаку, но бегут еле-еле, вперевалочку, с натугой и одышкой, и это отчетливо написано на всех солдатских лицах. И вообще, какие это солдаты бегут в атаку, штурмуя насыпь, если это не солдаты, а мы, ветераны. Бой за станцию Дно происходил в 1944 году, мы были молодыми, а нашему полковнику тогда 42 года, и он казался нам старик стариком. А художник берет факт истории и трактует его на свой лад — идут в атаку солдаты, и все солдаты старики, мы все как один.

Но коль нелепица образовалась, она и дальше пойдет плодиться, ясное дело. Ну ладно, мы, старики, идем в атаку. Но как? — при всем параде, в кителях, при орденах и медалях. Кто ж так в атаку ходит? Ведь бой-то зимний, февральский. А солдаты в пиджачках.

Что полковник Шургин говорил?

Перво-наперво надо солдата обогреть.

А тут краска стыда еще не обсохла.

Мы все были ошеломлены и продолжали стоять молча перед этакой неожиданностью. Сергей же Мартынов, автор такого сюрприза, вдруг обмяк и поник, руки бессильно опали вдоль тела, лихорадочный блеск в глазах потух.

Первым опомнился полковник Шургин.

— Как же так, комбат? — спросил он. — Мы же на тебя рассчитывали. Что же ты с нами сделал? Я тебе прямо скажу, по-солдатски: не ожидал от тебя… такого подхода, — заключил он более мягко, оставляя за собой возможность отступления на запасные позиции.

— Так получилось, — кротко отвечал Сергей Мартынов.

Аркадий Миронович тоже был разочарован увиденным, вернее не разочарован, не то слово, он был раздосадован, а может быть, и удивлен. Вот что приключилось с Аркадием Мироновичем: он был обманут, ибо ожидал увидеть нечто другое, в корне противоположное тому, что увидел. И не в том дело, что сам он на картине двигался в другую сторону, таща по снегу волокушу с раненым, это на войне тоже приходилось делать, а вот имелась во всем этом какая-то беспардонность и даже наглость, на которую и смотреть не хочется, и глаз отвести нельзя. Так и хотелось спросить себя: неужто отныне все позволено? Кто разрешил?

Пауза передерживалась. На Сычева начинали поглядывать его товарищи. Аркадий Миронович полегоньку продвигался к Мартынову, дабы пожурить его по-отечески или, наоборот, приободрить по-дружески, он еще не решил, как получится.

А черный дым пожарища расходился все шире, яро клубился на высоте.

В это время за спиной Аркадия Мироновича произошло некоторое движение. Сквозь строй ветеранов пробирался немой Федор с кладбища. В руках у него было зеленое ведро, затянутое клеенкой. Федор сердито мычал, расчищая дорогу. Ветераны расступились. Картина раскрылась перед Федором. Тот замер. Эмалированное ведро как бы само собой спланировало на пол. Федор впился глазами в картину и неожиданно сказал громким чистым голосом:

— Похоже-то как. Вот здорово!

Немой заговорил. Чудо! Впрочем, Аркадий Миронович не очень удивился, словно ожидал нечто похожего. А Мартынов и вовсе не высказал удивления. Аркадий Миронович не удержался от восклицания:

— Он же немой?

— Не всегда, — невозмутимо отвечал Сергей Мартынов. — Просто он не хочет с нами разговаривать.

Аркадий Миронович был готов взвинтиться: и тут нас дурачат. Нет, этому немедленно надо дать отпор.

— Можно мне. Ты не возражаешь, Сергей?

— Разумеется. Говорите. Задавайте вопросы, я готов дать ответы. Повернулся к немому: — Иди, Федя, отнеси Клавдии.

— Я не возражаю: похоже, — так начал Аркадий Миронович, прочистив горло. — Ну и что же, что похоже? Мне, например, советскому человеку, читателю или зрителю, одной похожести мало. Наши люди выросли, стали глубже вникать в суть. Искусство всегда существовало на разных уровнях, говоря грубо, на разных этажах. Но нам и верхние этажи по зубам. Кроме простой похожести имеется еще и художественная цельность, я уж не говорю о художественной правде, возведенной в степень мысли. А из-под этой кисти выходит, во всяком случае я так вижу, поймите меня правильно, упадок духа. Вроде бы все верно. Да, мы состарились, превратились в стариков. Недаром у Владимира Даля в его знаменитом словаре находим: ветеран это престарелый служака, чиновник, одряхлевший солдат, делатель на каком-либо поприще, заслуженный старец. Возможно, так оно и есть, я с Далем не спорю, но зачем же это подчеркивать, выводить на первый план. Это размагничивает нашу замечательную молодежь, а нам размагничиваться еще рано. Нам нужно искусство бодрое, целеустремленное, зовущее вперед. А эта атака обращена в обратную сторону.

— Куда нам приказали, в ту сторону мы и атакуем, — пискнул кто-то за спиной Сычева, на него шикнули, голос умолк.

Аркадия Мироновича слушали с огромным вниманием, мало того, с сочувствием, словно он объяснял нам с голубого экрана очередное проявление действительности, а мы, сидя в мягких креслах, прихлебывая чаек, внимали ему.

— Прошу дорогих гостей отведать, — громко сказала Клавдия Васильевна за нашими спинами.

В дальнем углу мастерской был установлен стол, покрытый клеенкой. На столе зеленое ведро с квашеной капустой, четверть домашнего вина, заткнутая бумажной пробкой, три тарелки с яблоками, шеренга стаканов, собранных по соседям. Клавдия Васильевна стояла у стола, делая приглашающий жест рукой.

— Подожди, Клавдюша, мы сейчас, — ответил от картины Сергей Андреевич Мартынов, не трогаясь с места и с неприязнью глядя на Аркадия Сычева.

А я, подобно Аркадию Мироновичу, не мог отвести глаз от картины, находя в ней все новые подробности, не менее удручающие, чем первоначальные. Что же это такое в конце концов? Полковник Шургин, 82 лет, ехал к насыпи в танке, но танк был стеклянный, потому что лицо Шургина и вся его фигура вприсядку были видны как на ладони. Прямо из танка полковник кричал в телефонную трубку. Рядом с ним сидел его ординарец ефрейтор Николай Клевцов и вел огонь из автомата. За танком тащилась инвалидная коляска, в которой наш полковник лежал с инсультом.

Сергей Мартынов и себя нарисовал. Он только что вскочил на насыпь — и одной ноги у него уже нет, стоит на деревяшке, призывая солдат в атаку. Олег Поваренко бежит вперед по снегу навстречу своей пуле. Пуля еще не долетела до Олега, а глаз уже выбит, закрыт черной луной.

Ну и ну?

— Разрешите войти?

Дверь мастерской со скрипом приоткрылась, и в нее просунулась розовая шляпка Наташи Веселовской. Но ведь Наташа только что была с нами на банкете в «Чайке». Интересно — где она отсутствовала?

— Товарищ Мартынов, — начала она с порога. — Я принесла вам хорошее известие. Час назад принято решение городского совета о сносе вашей мастерской. А вам предоставляется новая мастерская на Затонской улице, можете получить ключи.

Продолжая говорить и расточая вокруг себя улыбчивое сияние, Наташа приблизилась к Мартынову, вскинула свою головку — и малиновый колокольчик прозвенел под сводами мастерской.

— Какая прелесть! — Не выдержала, перепорхнула к картине ближе и бухнула в колокол. — Полный отпад!

— Вот и все, — со злорадостным облегчением выдохнул Сергей Мартынов. Меня сносят.

Аркадий Миронович вспомнил все разговоры, которые велись на эту тему. Нате вам, шесть лет не могли решить вопроса, и вдруг за час решили. «А как же картина?» — подумал он с невыразимой жалостью и несколько покраснел при этом.

— Здесь будет новый жилой массив, — с живостью объясняла Наташа Веселовская, еще не привыкшая быть в центре внимания. — И пройдет основная городская магистраль: проспект Победы. Снос начнется на следующей неделе.

Во дворе зарокотал надвигающийся бульдозер. Но выяснилось, что это всего-навсего прибыла передвижка. Операторы входили в мастерскую, расставляя вдоль стен перекальные лампы на тонких штативах.

Голос на дворе взывал:

— Мамаша, где тут врубиться можно?

Старший оператор обратился к Аркадию Сычеву за разъяснением момента. В ответ была получена исчерпывающе ясная команда: технику не включать — и не убирать.

Строй ветеранов сломался. Уловив некоторую нетвердость в оценках, мы все хотели услышать авторитетное мнение, если не окончательное, то хотя бы устойчивое. Полковник Шургин, как уже не раз бывало в эти дни, выразил общее мнение.

— Так что же, Аркадий Миронович, — обратился он к Сычеву. — Будем выводить резолюцию или просто примем для сведения?

Аркадий Миронович степенно откашлялся:

— С одной стороны я считаю так…

Павел Юмашев резко перебил:

— А ты не считай, Сыч, с одной стороны, с другой стороны. Так у тебя сто сторон наберется. Ты скажи без аптекарских весов, от себя.

— Я вам не Сыч, товарищ Юмашев, — обиделся Аркадий Миронович. — И здесь не тир для стрельбы по мишеням. Истина всегда конкретна.

— Слова, слова, — громко сказал подполковник Неделин, ни к кому не обращаясь и не высказывая своего отношения к происходящему.

Вперед выступил Олег Поваренко.

— У меня вопрос, товарищ капитан. Можно? Я из минометного дивизиона. Вы написали бой за станцию Дно. А меня ранило полгода спустя, под городом Алуксне. Нет ли тут художественного противоречия, о котором говорил товарищ Сычев?

— Это не только бой за станцию Дно. Тут все наши бои, — ответил Мартынов медленно и грустно.

— Эй, художник.

— Я вас слушаю.

— Что такое я там делаю?

— Где там?

— Вон у кустиков ты меня поместил. С лопатой.

— Там же нарисовано. Вы копаете.

— Интересно — что?

— Откуда я знаю. Бункер какой-нибудь.

— Что я говорил. Он же бункер себе выкопал, гад нутриевый, это же нарисовано. А вы мне не верили.

Так и есть: старший сержант Григорий Степанов из второго батальона, город Крутоярск, копает под кустиком бункер — ну и ну.

— Аркадий Миронович, — обратился полковник Шургин к Аркадию Сычеву. Что же мы будем записывать?

— Чего теперь записывать, — примирительно сказала Клавдия Васильевна. — Все равно стену ломать будут. Прошу отведать домашнего.

Третий раз проскрипела дверь.

— Кого собираются здесь ломать? Мы не варвары, не дадим разрушить прекрасное творение.

В дверях стоял майор Вартан Харабадзе.

9

ОТКРЫТЫХ РАН НЕТ

Теперь мы были в сборе, мало того, в удвоенном количестве. В натуральном, так сказать, виде, и в нарисованном.

— Прошу извинить меня, товарищи ветераны: как всегда, не хватает времени, — продолжал Вартан Харабадзе, выходя на середину мастерской. Заполнял карточки. В конце концов сделал все обещанное и хотел бы доложить…

— Простите, товарищ майор, — обратился Аркадий Сычев. — Мы сейчас технику включим.

Вартан Харабадзе сурово оглядел Сычева:

— Кто вы такой? Почему не были у меня на приеме?

— Проблема та же, что и у вас, товарищ майор: нет времени, — покорно отвечал Аркадий Миронович.

— Вы мне не нравитесь, — сказал Харабадзе.

— В каком смысле?

— Исключительно в медицинском. У вас усталый вид, вам надо отдохнуть.

— Увы, — вздохнул Сычев, — техника включилась. Нами управляют высшие силы.

Вспыхнули перекальные лампы, до предела залив мастерскую слепящим светом. В раскрытом окне возник телескопический глаз объектива. Вторая камера въехала на колесиках прямо в строй ветеранов. Мы расступились, освобождая ей главное место. Телескопический глаз медленно вращался, нащупывая цель, и остановился на Вартане Харабадзе.

— В прошлом году меня снимали на телевидении, это была пытка, пробовал сопротивляться Вартан Тигранович, ища поддержки у полковника Шургина, но тот лишь плечами пожал: надо, Вартан, надо.

— Мы вас пытать не будем, тут не студия. Внимание, начали! — Аркадий Сычев взмахнул микрофоном, оказавшимся в его руке. — Дублей не делаем. Если получатся накладки, будем убирать их в монтаже.

Рядовой Аркадий Сычев. Внимание, начинаем очередной выпуск телевизионного журнала «Ветеран». Мы ведем прямой репортаж из мастерской народного художника, командира первого батальона 122-й Стрелковой Дновской бригады Сергея Андреевича Мартынова, где собрались все сорок четыре ветерана, приехавшие на нашу встречу. Сергей Мартынов написал картину «Бой за станцию Дно», вокруг которой разгорелась оживленная творческая дискуссия. В этот момент к нам явился майор медицинской службы Вартан Тигранович Харабадзе, начальник медсанбата нашей бригады, который врачевал наши раны в годы войны. Вартан Тигранович, вы хотели рассказать о проделанной вами работе.

Майор Вартан Харабадзе. Товарищ полковник. Товарищи ветераны. Докладываю. Мною осмотрены 42 ветерана нашей бригады из 44. Результаты осмотра личного состава 122-й Стрелковой Дновской бригады таковы:

недостает семи конечностей и трех органов зрения, тогда как с повязкой ходит один человек. Это говорит о высокой технике глазного протезирования в нашей стране, достигнутой за последнее время;

кроме того, зафиксировано и осмотрено 65 пулевых и осколочных ранений, в среднем по полторы раны на каждого ветерана. Раны находятся в удовлетворительном состоянии. Открытых ран и свищей не обнаружено, это свидетельствует о том, что 40 лет назад мы поработали неплохо над этими ранами;

а также в мирные годы личный состав бригады заработал 14 инфарктов, 6 инсультов, 3 язвы, 17 радикулитов, 2 психоза и один корсаковский синдром.

Это все, что я могу доложить вам, не нарушая врачебной этики. Вывод 122-я Стрелковая Дновская бригада находится в отличном физическом и моральном состоянии и готова к выполнению заданий Родины. Докладывал майор Харабадзе.

Рядовой Сычев. Спасибо, товарищ майор, это впечатляющая статистика. Попросим нашего командира полковника Шургина прокомментировать этот доклад.

Полковник Шургин. Я не сомневался в моих верных солдатах и подтверждаю: мы готовы к выполнению задания родины по… (запнулся было, выбирая наиболее приемлемый тип задания, но не настолько, чтобы поперхнуться, и заключил бодро) — по защите мира во всем мире.

Рядовой Сычев. Спасибо, товарищ полковник. Вы что-то хотели сказать, Вартан Тигранович?

Майор Харабадзе. Хотел задать вам вопрос, товарищ Сычев. Вы сейчас в атаке?

Рядовой Сычев. Всегда и везде.

Майор Харабадзе. А вы, товарищ полковник?

Полковник Шургин. Кхе-кхе. Я старый солдат. В атаке до последнего вздоха.

Майор Харабадзе. Что скажете вы, товарищи ветераны?

— Нам покоя не видать.

— Куда пошлют, туда мы и топаем.

— Как двинулись в атаку сорок лет назад, до сих пор остановиться не можем.

— А куда нам деваться?

Наташа Веселовская, рядовая, необученная (заявляет бесстрашно). Я тоже в атаке. С утра до ночи.

Майор Харабадзе. А теперь посмотрите на эту картину. Ветераны сто двадцать второй идут в атаку. Это же мы с вами. У каждого из нас в жизни была или есть своя станция Дно, которую мы атакуем и берем в штыки. Какая сильная и смелая кисть. Непосредственность мысли и свободное владение пространством. Наивность и мудрость. Товарищ Мартынов, я поздравляю вас с крупной творческой удачей. Мы не должны допустить, чтобы эта стена была снесена.

Капитан Сергей Мартынов благодарит майора Вартана Харабадзе. Они обмениваются рукопожатием, зафиксированным крупным планом.

Полковник Шургин (задумчиво). Вот ты как трактуешь, майор. Под первым слоем, который мы видим, имеется второй слой, которого мы пока не видим. И сколько же слоев?

Наташа Веселовская. Я согласна, это просто прелесть. Но постановление горсовета принято. Отменить его практически невозможно. Здесь пройдет проспект Победы.

Майор Харабадзе. Проспект Победы может пройти несколько правее или левее.

Рядовой Сычев. Товарищи ветераны, прошу соблюдать последовательность. Мы не можем вмешиваться во внутренние дела города Белореченска и решать, где должен пройти проспект Победы. Мы мирные ветераны. К тому же мы теперь нарисованы. Давайте сначала посмотрим само произведение. Покажите нам картину. Пожалуйста.

В кадре картина общим планом. Над станцией дымится черный смерч, при внимательном рассмотрении отдаленно напоминающий атомный гриб (только сейчас разглядели!). Горит на снежном поле подбитый танк. Два снаряда летят по дуге, наш и немецкий. Наверху они столкнулись и взорвались, высекая черные окровавленные буквы, складывающиеся в слова:

БОЙ ЗА СТАНЦИЮ ДНО

Картина улучшалась на глазах. Или же мы, столь же стремительно привыкали к ней. Процесс взаимного сближения, как при наезде телевизионной камеры.

После наезда идет панорама, позволяющая рассмотреть новые детали. Аппарат движется справа налево — по ходу движения атаки.

Женщина с лицом Клавдии кашеварит у походной кухни, заваривая сладкопахнущий солдатский гуляш. Над кухней вьется дымок. На пеньке стоит зеленое ведро. Чуть левее младший лейтенант Алексей Рожков поставил в рощице походный письменный стол и пишет на нем похоронки, рассыпанные веером в пространстве. Тут же стоит палатка медсанбата, из палатки торчит чья-то нога.

Но как все тонко и удивительно подробно выписано: каждая черточка, деталька, замысловатинка. Все лица сделаны портретно, с нарочитым огрублением, решительными мазками.

— Скажите пожалуйста, как можно было успеть все это за двое суток?

Рядовой Сычев. Давайте послушаем нашего фронтового товарища капитана Сергея Мартынова, написавшего эту картину. На фронте капитан Мартынов отважно командовал батальоном, награжден четырьмя боевыми орденами. Его батальон первым ворвался на станцию Дно. Спустя сорок лет это событие ожило под кистью художника. Товарищ капитан, расскажите нам, когда родился ваш замысел и как долго работали вы над этой картиной?

Аркадий Сычев и Сергей Мартынов сидят за столом. Зеленое ведро с капустой и четверть с вином исчезли. На столе чистая скатерть, блокнот Аркадия Сычева, ребристая груша микрофона. Ничего отвлекающего.

Капитан Мартынов. Если я скажу, что замысел родился 48 часов назад, то вы можете мне не поверить, и, вероятно, будете правы. Поэтому я скажу, что начал писать эту картину шесть лет назад, работал с увлечением, а потом бросил, я не знал, как завершить ее. Словом, зашел в тупик, вот и завесил ее простыней, чтобы она глаза не мозолила.

Рядовой Сычев. Что же? Не с кем было посоветоваться?

Капитан Мартынов. Я же говорю: писал без заказа, без договора, следовательно, и без гонорара. Кто же будет давать указание на бесплатную работу?

Рядовой Сычев. Это очень интересная мысль, Сергей Андреевич. Но не забывай: мы в эфире.

Капитан Мартынов. Разве эфир не бесплатный?

Рядовой Сычев (пропускает вопрос мимо ушей). Товарищ капитан, значит, перелом все-таки был. Расскажите, как это произошло?

Капитан Мартынов. Оказалось, что я не знал адреса. К кому обращена моя картина? А когда мы встретились позавчера, я вдруг почувствовал — заказ есть!

Рядовой Сычев. Чей же это заказ, если не секрет?

Капитан Мартынов. Это был заказ моего сердца.

Рядовой Сычев (оживленно). Это сказано прекрасно. И эфирно. Итак, вы поняли, что должны писать картину для своих товарищей-ветеранов?

Капитан Мартынов. Только для них. Я благодарю товарищей, что они пришли в мой старый сарай, чтобы посмотреть мою работу.

Рядовой Сычев. Спасибо, Сергей Андреевич. Давайте послушаем отзывы ваших боевых товарищей. Как они воспринимают искусство, посвященное их ратному подвигу. Вы скажете, товарищ полковник.

Подносит микрофон к лицу Шургина. Тот подтягивается, выходит вперед.

Полковник Шургин. Я наблюдаю: картина становится лучше. К сожалению, у нас в запасе мало времени, и мы не успеем помочь нашему товарищу довести свою работу до совершенства. Но об одном я как командир бригады не могу не сказать. Бой за станцию Дно был жестоким, мы потеряли 57 человек убитыми и около двухсот ранеными. В картине это не отражено.

Капитан Мартынов (быстро подходит к микрофону). Как не отражено, товарищ полковник? Разве вы не видите насыпь и железнодорожный путь?

Полковник Шургин. Вижу, но не взял с собой очки для улицы. А что там, на полотне? Я вижу, вроде это шпалы.

Ефрейтор Клевцов. Никак нет, товарищ полковник. Это издалека они шпалы. А на деле это гробы и в них лежат наши ребята, все молодые, белые. Вон Костя Загребной лежит, рядом с ним Петя Соколовский. До чего же они молодые…

Голоса ветеранов.

— В самом деле. Сколько их!

— Это страшно. Удар ниже пояса.

— Это правда.

— Как смело. Кто бы мог подумать, что их так много.

— А двадцать миллионов — это не много?

1-й ветеран (кивает на шпалы-гробы). Как ты думаешь, кто победил — они или мы?

2-й ветеран. Победили они. А победа нам досталась.

Полковник Шургин. Так, так, понимаю. Эта насыпь олицетворяет путь к нашей победе. Я правильно понял, капитан?

Капитан Мартынов. Так точно, товарищ полковник. Я хотел бы нарисовать их всех поименно. И чтобы у каждого было его лицо. Двадцать миллионов лиц. Но я не успею. Для этого надо сто моих жизней.

Майор Харабадзе. Простите меня, я врач, мало что понимаю в политике, но мне кажется… Мы остались живыми, да, но мы мертвых не предали. Мы были с ними наравне, просто нам чуть-чуть повезло. Я уже докладывал о результатах осмотра личного состава: открытых ран нет. Но ведь я осмотрел вас всех, и я могу сказать: каждый из вас есть открытая рана.

Полковник Шургин. Ты так думаешь?

Майор Харабадзе. Я думаю только так. Взгляните на эту прекрасную картину. Разве все это не написано на наших лицах? Это и есть истинная цена победы.

Ветераны смотрят на картину: все лица на ней трагичны. Какая странная картина: она все время меняется. Или она специально так написана?

Рядовой Сычев. Спасибо вам, товарищ майор. У вас имеются еще вопросы?

Майор Харабадзе. У меня конкретный вопрос. Я хотел спросить художника: как вы намерены распорядиться своей картиной, Сергей Андреевич?

Капитан Мартынов. Я об этом не думал. Разговоры о сносе мастерской идут много лет, я полагал, что так оно и останется. Стена тут крепкая, она еще сто лет простоит.

Майор Харабадзе. Я живу в Тбилиси. Член художественного совета. Подарите эту картину нашему городу, Сергей Андреевич. По рукам?

Рядовой Сычев. Каким же способом вы отделите картину от стены? (Догадывается.) Или вместе со стеной?

Майор Харабадзе. Это дело техники.

Младший лейтенант Рожков. Разрешите мне. У меня имеется конкретное предложение. Я в рощице сижу, пишу похоронные письма. Я согласен: писарь в атаку не ходит. Но почему я сижу без оружия? Ведь идет бой. И я всегда имел при себе автомат, держал его через плечо. Прошу учесть мое пожелание, товарищ капитан, тем более, что картина мне нравится, я не считаю ее мрачной.

Капитан Мартынов. Хорошо, младший лейтенант. Учту.

Полковник Шургин. Пока стена не снесена и не переехала в город Тбилиси, предлагаю всем ветеранам сфотографироваться на фоне картины.

Предложение комбрига встречается одобрительным гулом. В мастерскую тут же вкатывается юркий обтекаемый шар, обвешанный камерами, словно он только и ждал команды за дверью. Мы встали на фоне картины. Нас тут же щелкнули.

Рядовой Сычев (продолжает вести репортаж). Вы видите ветеранов нашей бригады на фоне собственных портретов и можете сами судить о том, насколько точно и правдиво изобразил нас художник. Ветераны продолжают оставаться в строю. Ветераны идут в атаку по зову трубы — в этом глубокий идейный смысл того, что изобразил художник. Картина поражает. Она проникает в вас не сразу, я честно признаюсь в этом, но в одном я твердо не согласен с майором Харабадзе, мы в республику эту картину не отдадим, мы возьмем ее в столицу и выставим в столичном музее. Мы тоже сумеем сохранить и доставить. Переговоры с Юрой я беру на себя. Кроме того: картина уже самым подробным образом заснята на пленку. Мы готовы не только в дар, но и оформить по договору как заказ сердца, прекрасные слова, ведь «Бой за станцию Дно» написан сердцем, это чувствуется, тут и многослойность мысли, и глубина чувства, и динамика пейзажа. А какой скупой колорит. В этой картине произошло слияние пространства и времени, именно таким образом мы, сегодняшние, оказались там, в далеком сорок четвертом. В этом величие и красота нашего социалистического искусства. Возможно, там имеются отдельные недостатки, пусть о них скажут, искусствоведы, а мы, ветераны, признаем работу своего фронтового товарища, и мы говорим ему… Я что-то хотел сказать. Сейчас…

Аркадий Миронович не успел закончить. Микрофон выпал из его руки и шмякнулся об пол, а сам Аркадий Сычев еще какое-то время смотрел на нас прыгающим взглядом, а потом начал мягко опадать, подогнув колени и поворачиваясь к картине — и вдруг с глухим шумом рухнул на доски, положенные вдоль стены под картиной. И упал-то, смотрите, смотрите, как раз под своей фигурой, и в том же направлении. И лежит в той же позе, подогнув левую ногу, словно продолжает ползти по снегу, волоча за собой волокушу.

Не произошло никакого замешательства. Кто-то, кажется Алексей Рожков, бросился к Сычеву и даже успел подхватить его на руки перед самым падением, смягчив тем самым окончательный удар. Майор Харабадзе уже стоял на коленях, проверяя пульс Аркадия Мироновича.

Оператор хладнокровно вел камеру синхронно с событием, не выпуская падающего Аркадия Мироновича из крупного плана, эти кадры, разумеется, войдут в золотой фонд. Потом оператор не выдержал, опустил аппарат, стоя перед нами с растерянным плаксивым лицом.

Перекальные лампы горели, не ослабевая, воздух в мастерской прогрелся. Дали команду выключить свет. Сделалось мрачно. Глаза с трудом привыкли к новому освещению.

Послышались голоса: «Скорая помощь», «скорая помощь». «Надо звонить. Звоните скорей. У него инфаркт».

Однако, оказалось, что в мастерской нет телефона. Побежали к соседям.

Вартан Харабадзе подошел к Шургину и сообщил: у Сычева острая сердечная недостаточность с инфарктом на этой почве. Все будет зависеть от того, как быстро мы сумеем доставить его в больницу.

— Он жив? — спросил Алексей Рожков.

— Сейчас — да!

Для этого не надо быть майором Харабадзе. Мы видели много смертей на своем веку и могли безошибочно отличить живого от мертвого. Тем сильнее были потрясены мы видом упавшего на наших глазах Аркадия Мироновича.

И дозвониться не можем.

— Вот же машина, во дворе стоит.

— Какая?

— Телевизионная передвижка.

— Правда, давайте скорее.

Возникла Наташа Веселовская.

— Я знаю, где больница.

— Я тоже поеду, — сказал Сергей Мартынов.

Аркадия Мироновича перенесли в передвижку, положили на матрас. Начал накрапывать теплый дождь, но мы продолжали стоять с непокрытыми головами, молча наблюдая, как грузного и тихого Аркадия Мироновича Сычева кладут в утробу машины.

Синяя гора с рокотом ушла. Мы продолжали стоять по периметру сухого прямоугольника, пока он тоже не сделался мокрым.

Полковник Шургин посмотрел на часы:

— Товарищи ветераны. Через тридцать минут от гостиницы отойдет автобус к поезду. Прошу не опаздывать.

10

РАЗГОВОР НА ПЕРРОНЕ — ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Поезд пришел в Москву без опоздания. Ловлю себя на мысли, что сейчас увижу в раме окна Аркадия Мироновича, шагающего по перрону с красной сумкой в руке. Мимо текут чужие люди.

Мы тоже выходим. Кажется, нас встречают. Стройный качающийся стебелек бросается к Виталию Леонидовичу Бадаеву.

— Деда!

— Настенька!

— Как ты доехал, деда? Как себя чувствуешь?

— Что там было! Это прекрасно. Я бегу в одном пиджаке по снегу.

— Деда, что ты говоришь? Ты говоришь неправильно.

— Я говорю правильно, Настенька. Теперь я всегда буду говорить правильно.

— Деда, что с тобой? Я буду плакать.

Я подошел к ним:

— Все правильно, Настенька. Так нарисовано на картине: мы бежим в пиджаках в атаку, бежим по снегу.

Она смотрит на меня огромными плачущими глазами:

— Разве так можно? Зачем вам нужно бежать в атаку? Да еще по снегу.

Внучка уводит деда, с опаской оборачиваясь на нас.

Алексея Рожкова встречает полная дама с накрашенным лицом.

— Зоя, ты? — он бросается к ней.

Зоя обдает его презрением.

— Зачем ты дал Заботкину телеграмму? Не посоветовавшись со мной. Кто тебя за язык тянул? Ты не представляешь, какой там шум поднялся. Стоит тебя отпустить хотя бы на два дня, как ты начинаешь выкидывать фортеля.

— Зоинька, подожди. Если ты считаешь, что я поступил неправильно… Пойдем отсюда, разберемся.

К Александру Неделину подходит подтянутый молодой человек исполнительного вида:

— С приездом, Александр Георгиевич. В девять двадцать совещание на Моховой.

— Машина при вас? Хорошо. Товарищи, кому в центр? Могу подвезти.

— Подполковник, не забудь про «Путь боевой славы».

— Решим в рабочем порядке. Звякай.

За нашей суетой наблюдала стройная женщина в замшевом пиджаке. Едва взглянув на нее, я тотчас понял, кто это.

Так и есть. Женщина подходит ко мне.

— Вы не видели Аркадия Мироновича? Он с вами ехал?

— Он остался в Белореченске, — неуверенно ответил я.

— Так я и знала. Скажите мне правду, — потребовала она. — Что с ним?

— Сердечный приступ. Его увезли в больницу перед самым отходом поезда. Но майор Харабадзе остался с ним. — Наконец-то я вспомнил, как ее зовут. Вероника Семеновна, я говорю вам правду.

— Кто такой Харабадзе? Первый раз слышу это имя. Его лечит Арсений Петрович. Боже мой, ведь у него уже было два инфаркта. Я еду к нему.

— Поезд всего один. Будет вечером.

— Я лечу.

— Прямого воздушного сообщения нет.

— Надо же было подобрать себе такую дыру. Подумать только. Вы его видели там?

— Все эти дни провели вместе.

— Он был расстроен? Озабочен?

— Да, что-то с работой. Пенсия… Какой-то Васильев его сердил.

— Ага. Плакался! Про меня ничего не говорил? — она была удивительно деловой и спокойной. Известие о болезни Аркадия Мироновича приняла хладнокровно, будто ждала чего-то похожего. — Что он говорил обо мне? — спросила она более резко.

— Ничего, Вероника Семеновна, клянусь вам. Он же мужчина. И кроме того фронтовик. А это мужчина вдвойне.

— Попробовал бы сказать, — она усмехнулась. — Значит теперь все срывается и отменяется: Глен Гросс и все остальное. Насчет Васильева он зря волновался. Ведь я за эти дни все переиграла. И было сказано: «Таких работников, как Аркадий Миронович, на пенсию не отправляют». Вы понимаете, что это значит — когда так говорят там!

— Если бы он знал об этом…

— Было сказано только вчера. Поэтому я и пришла на вокзал. В последние годы Аркадий Миронович сделался мнительным, ему мерещились козни, происки… Куда его положили? Надеюсь в обкомовскую больницу?

— Вряд ли. Ведь это не областной центр. Будет лучше всего, если вы спросите у нашего полковника. Семен Семенович Шургин, это наш комбриг.

— Спасибо, вы очень любезны. Вот моя визитная карточка. Милости прошу на чашку чая.

Полковник Шургин стоял у ограды в окружении ветеранов, проводя заключительную штабную летучку.

Передав мне визитную карточку, Вероника Семеновна Сычева направилась к ним. Я посмотрел на них и тут же вспомнил, что опаздываю на службу. Надо было ехать с Неделиным…

Увлекаемый человеческим потоком я шел по перрону. Никогда не ходил здесь раньше. Прокладывают новый путь, догадался я, и сразу все сделалось знакомым, хотя и под другим углом зрения. Люди шли уверенно, деловито — как по хоженому пути.

Слева начал возникать строительный забор. За ним прорастали балки, стропила. Кран тянул бадью с бетоном. Голубая молния сварки призрачно освещала созидаемый контур. Рабочий в комбинезоне кричал сверху, сложив руки рупором:

— Не крути, Никита. Опять крутишь.

Я шел и мысли мои текли в такт пешему шагу. Все обойдется, все будет хорошо. Аркадий Миронович поправится, встанет на ноги, чтобы снова устремиться в атаку ради мира на земле, а если не поправится, так что ж, он воскреснет на голубом экране, ведь упал у всех на виду, пусть увидят миллионы, какой прекрасный конец, сколь ни зыбок голубой экран, он продолжает светиться в сердце моем, а сейчас появилось видео, это уже бессмертие, голубой экран погаснет, но Аркадий Миронович Сычев будет жить, это не смерть, но передача жизни в другие руки, важно только, чтобы цепочка не прервалась, чтобы принимающие руки были живыми и теплыми, а для этого нам надо перемениться, мы можем, мы должны, иначе жизнь не сохранится, а мы стали другими за эти четыре дня, и это означает, что мы можем перемениться, потому что четыре дня это не так уж мало, главное начать, и начинать надо с самого себя, только ты и можешь стать другим, это много легче, чем сделать другими других.

Перрон незаметно вытекал на площадь. Мальчик скакал впереди меня верхом на палочке. Перед лотком с мороженым нарастал синусоидный хвост. Гул города непривычно закладывал уши.

Над площадью светился зеленый глаз светофора. Под ним величественно плыла голубая гора телевизионной передвижки, спешащей за свежим изображением.

<1984>

НА ПОВЕСТКЕ ДНЯ

Повесть-протокол

1

№ К-86

8 июля 197_ года

Экз. № 5

Для служебного пользования

ПОВЕСТКА ДНЯ

10.00–10.05 — Вопросы кадров (докладчики — инспекторы комитета).

10.05–11.25 — Об итогах проведения двухмесячника по экономии электроэнергии С-ким районным Комитетом народного контроля (докладчик председатель районного комитета НК тов. Сикорский).

11.25–12.20 — О неудовлетворительном выполнении постановления № СК-16/2 от 24 октября 197… года «О производстве шрифтов и пробельных материалов из пластмассы» (докладчик — зав. отделом комитета тов. Васильев).

12.30–14.00 — О фактах массового обмана посетителей работниками комбината общественного питания Центрального парка культуры и отдыха (докладчик — инспектор комитета тов. Суздальцев).

2

Я посмотрел на часы: 8.42. Времени было в обрез — собрать портфель с бумагами, завязать галстук и бегом на поезд девять ноль три.

День обещал быть жарким. Жара стояла третью неделю кряду, и спасенье от нее было только на даче. Еще вчера я тешил себя тщетными иллюзиями, что, может, сегодня не будет такой удушающей жары: сегодня комитет, а заседать в жару, поверьте мне, тяжелая работа.

На террасе зазвонил телефон. Жена взяла трубку. Я продолжал возиться с бумагами, недоумевая, кому это понадобились мы в такую рань. Машинально взглянул на часы: 8.46. Теперь на счету каждая минута. На мгновенье мелькнула спасительная мысль: может, звонят из комитета, чтобы сообщить, что заседания нынче не будет. Вот хорошо бы…

— Тебя, — сказала жена, появляясь в дверях.

— Я опаздываю на поезд. Кто там?

— Это Колесников, я уже сказала ему, что ты дома.

Я с досадой защелкнул портфель и прошел к телефону.

— Здорово, Фитиль, — жизнерадостно прокричал он в трубку. — Как жизнь молодая?

— Здравствуй, Цапля, — в телефонных разговорах мы всегда обходились школьными прозвищами. — Позвоню тебе из города.

— Перебьешься. Ищу тебя по срочному тарифу. Щекотливое дельце.

— Я опаздываю на поезд. У меня заседание.

— Пробрался к власти? С народом уже разговаривать не желаешь. Бронированную машину не заимел? Держись крепче за свое кресло, Фитиль.

На часах 8.50. На девять ноль три я уже опоздал. Делать нечего сажусь в качалку. Жена вышла из комнаты и, держась одной рукой за приоткрытую дверь, слушала, как я разговариваю.

— Ну, выкладывай, какое у тебя такое срочное дело?

— Вот так-то лучше, — он удовлетворенно хмыкнул в трубку. — Ты сегодня заседаешь в комитете? Так вот, Фитиль. Запомни одну фамилию — Рябинин Павел Кузьмич. Он будет проходить по четвертому пункту повестки дня. Надо срочно помочь товарищу, — он говорил с той бесцеремонностью, которая позволяется только школьным друзьям.

— Как тебе не стыдно, Цапля. Ты же знаешь, я никогда не занимался подобными делами.

— Слушай, Фитиль, мне твоя лекция о добродетелях не нужна. Не за себя прошу, за хорошего человека. Ты, кстати, его знаешь.

— Кто он?

— Я же втолковываю: Рябинин ПэКа — усвоил? Директор ресторана «Пражский». Мы вместе с тобой у него пиво пили — помнишь?

— Ну, это еще ни о чем не говорит. Я считаю, что твоя просьба невыполнима. И заранее ставлю тебя в известность.

Но недаром Цапля еще в школе славился своей железной пробиваемостью. От него не так-то легко отделаться.

— Ладно, Фитиль, поговорим об этом после заседания. Когда ты вспомнишь и осознаешь свою причастность к этому делу.

— Ты любишь говорить загадками, но на этот раз я не намерен их разгадывать. Твоя просьба просто нереальна… Если хочешь увидеться, приезжай вечером на дачу. Ты все сказал?

— Приветик. Опаздываю на трамвай. — Он первым положил трубку.

Придется ехать в Москву на следующем поезде — девять двадцать пять.

Прощаюсь с женой и отправляюсь на станцию.

3

10.35.

— …На ряде предприятий были вскрыты факты, когда электроэнергия расходовалась бесхозяйственно, допускались большие потери и непроизводительные затраты электроэнергии, не принимались необходимые меры к повышению уровня эксплуатации энергетического и технологического оборудования…

Открываю дверь в зал и тут же окунаюсь в знакомую атмосферу заседания: все это видено и перевидено. Главный предмет (и гордость!) зала — массивный Т-образный стол, крытый штукой зеленого сукна. Вдоль стола стоят массивные стулья, рядом красуется простая фанерная трибуна, крашенная в коричневый цвет. За трибуной докладчик.

Пробираюсь меж стульями к своему месту. Докладчик Сикорский, на секунду было прервавший свою речь, увидел, что вошел свой, и продолжал говорить.

Народу нынче собралось порядком, сидят тесно, вприжимку, однако общая система не нарушена. Во главе стола — председатель комитета Николай Семенович Воронцов, представительный мужчина сорока двух лет в пенсне. По обе стороны стола расположились члены комитета. Вдоль стен сидят приглашенные.

Когда входишь, сразу понимаешь — Воронцов, несомненно, здесь центральная фигура. Он сидит во главе стола, как бы изолировавшись от остальных, но вместе с тем ничуть не возвышаясь над ними.

На столе Воронцова сукна нет, и это лишний раз подчеркивает его деловитость. На гладкой блестящей поверхности ничего лишнего: лист бумаги и два толстых карандаша, красный и черный, которыми Воронцов время от времени поигрывает. В стороне лежат часы с ремешком, снятые с руки.

На меня никто не смотрит. Сажусь на свой стул, который оставался свободным в ожидании меня, кивком здороваюсь с соседями: справа от меня сидит редактор городской вечерней газеты Юрий Васильевич Нижегородов; он крупнолиц, в больших очках в роговой оправе, жесткие, начинающие седеть волосы распались на две волны от пробора.

Слева сидит директор автозавода Иван Сергеевич Клименко: тяжеловесный грузный мужчина с высоким лбом и залысинами, большими оттопыренными ушами и почти безгубым ртом. Клименко состоит членом многих комитетов, бюро, советов, президиумов, он научился заседать и научился отдыхать во время заседаний — вот и сейчас он сидит, слегка наклонив голову и расслабив лицо с полузакрытыми глазами — вроде бы слушает, но в то же время не напрягается.

Прямо против меня сидит известный (в масштабах нашего города) писатель Сергей Ник-ов, он тоже член комитета. Ник-ов что-то быстро строчит в блокноте и ни на кого не смотрит. У него большой висячий нос, очки и густая шевелюра. Дальше, справа и слева, сидят другие члены комитета, всего пятнадцать человек, включая председателя.

— …На этом же заводе производительная работа высокочастотного генератора мощностью сто десять киловатт по закалке коленчатых валов составляла одну целую и восемь десятых часа за смену, остальное время, около пяти часов, генератор работал вхолостую, ежегодные потери составляли двадцать шесть тысяч киловатт-часов…

Идет так называемый первый вопрос, где обычно рассматривается положительный опыт того или иного районного комитета по той или иной тематике. Не знаю, как другие, а я к таким вопросам отношусь прохладно: здесь нет кипения страстей, столкновений характеров, мнений, оценок. Тем не менее я не смею показывать своего равнодушия. Проходит минута-другая, пока я умащиваюсь на стуле, ищу усидку попрохладнее: прячу ноги под сукно (оно такое длинное, что свисает чуть ли не до пола и я вечно в нем путаюсь. Мы с Нижегородовым прозвали это — «суконные излишества»), беру свою папку с материалами сегодняшнего заседания — она дожидается меня на столе — и тотчас на моем лице возникает официально-сосредоточенное выражение, как и на лицах моих соседей.

С озабоченным видом листаю страницы справок: где-то тут должен быть и Рябинин ПэКа, сейчас мы узнаем, на чем он проштрафился.

Сикорский тем временем продолжает:

— На третьей меховой фабрике были заменены электродвигатели, что дало за два месяца девять с половиной тысяч киловатт-часов экономии электроэнергии…

Какое мне дело до меховой фабрики и ее электродвигателей, да еще в такую жару, но я член комитета и уже по одному тому не имею права быть равнодушным.

— Как дела? — спрашивает Нижегородов, наклоняясь ко мне.

— Жара, — отвечаю я.

— Да, сегодня будет жарко. — Нижегородов показывает рукой на листок с повесткой дня. — Один вопрос тут такой… Долго не удавалось пробить.

Видя, что мы шушукаемся, председатель Николай Семенович с укоризной смотрит на нас и как бы собирается постучать карандашом по столу. Я закрываю папку, берусь за проект постановления.

Надо же было, чтобы Цапля дозвонился ко мне перед самым уходом и надавал мне загадок. На минуту позже бы — и я уже ушел бы. Но как бы там ни было, я буду беспристрастным судьей: чего этот Рябинин заслуживает, то он и получит, я не стану вмешиваться в его судьбу из-за какого-то телефонного звонка — еще в поезде, по дороге в город, я твердо решил это.

4

Николай Семенович Воронцов страшно любит положительные вопросы. Призванный вместе с комитетом народного контроля разоблачать и пресекать все то отрицательное, что еще, к сожалению, имеется в нашей действительности (ведь существуют же суды, милиция, органы охраны общественного порядка), Воронцов радуется как ребенок, когда в противовес всему отрицательному удается подготовить, поставить и рассмотреть положительный вопрос. Так и сейчас. Он слушает Сикорского, то и дело кивая головой и как бы поддаваясь докладчику, а на лице его блуждает мечтательная улыбка.

— Таким образом, общая экономия электрической энергии по предприятиям района составила три с половиной миллиона киловатт-часов годовой экономии. Сэкономленного количества электроэнергии достаточно для выплавки двух тысяч шестисот сорока семи тонн стали, или для пошива шести миллионов пар обуви, или для выработки около тринадцати миллионов метров хлопчатобумажной ткани.

Работа по экономии электроэнергии продолжается.

Сикорский кончил сообщение. Воронцов ставит карандаш торчком.

— Кто хочет задать вопросы докладчику?

5

Заседание идет второй час. В зале духотища. Открывать окна бессмысленно: на улице стоит такая же дикая жара, весь город уже вторую неделю затоплен расплавленным асфальтом, расщеплен резкими тенями. Сквозь окна доносится приглушенный шум центральной улицы, видна часть площади с памятником, за ним торчит угол кубообразного здания.

Вспыхнули яркие перекальные лампы — сделалось еще более душно (я не сказал раньше о лампах потому, что они такая же принадлежность нашего зала заседаний, как, скажем, портреты на стенах: каждое заседание фиксируется телевидением на кинопленку для выпуска вечерних городских известий). Лампы стоят во всех четырех углах зала на длинных металлических стойках, четыре огнедышащие печки, заливающие мертвым светом зал. Невысокая пожилая женщина с лисьим лицом делает руками знаки осветителям, затем осторожно пробирается меж стульями, подняв над головой камеру для съемок. Вот она выбрала точку, подносит камеру к глазам.

Объектив нацелен прямо на меня. Я делаю умное лицо, беру карандаш и быстро пишу на листке, что в голову втемяшится. Камера стрекочет утробно, почти неслышно, потом дрябло щелкает. Лампы гаснут. Жаркие волны прячутся по углам.

Я расслабляю лицо, смотрю на свои каракули. На листке написано несколько раз: «четвертый пункт повестки дня, четвертый пункт, П. К. Рябинин…»

За моей спиной натужно дышит тучный гипертоник с мясистым багровым лицом — я его не знаю. Он долго и мучительно вбирает в себя воздух, словно у него там, внутри, газета шелестит, потом с шумом, боясь опоздать, выпускает воздух обратно. Такое дыхание бывает у людей, которые давно не ездили в Кисловодск. А может, он вообще плохо переносит жару? Так или иначе это шумное дыхание все время отвлекает мои мысли, и я никак не могу сосредоточиться, слиться с ходом заседания.

Ораторы на трибуне уже несколько раз менялись, а я еще не уяснил главного вопроса: почему надо экономить электрическую энергию? Ведь сколько ее выработали, столько ее и есть, тут, как сказал поэт, ни убавить, ни прибавить — сколько выработали, столько и надо израсходовать. Может, стоит задать подобный вопрос оратору? Нет, пожалуй, не стану, а то выставишь себя профаном, конфуза не оберешься.

— Я хочу доложить комитету, — говорит очередной оратор, — что у нас очень напряжен электробаланс в соседних системах. А между тем иногда происходят совершенно дикие вещи: на некоторых предприятиях ночью крутят моторы вхолостую, чтобы повысить косинус «фи» и не платить за него штраф им дешевле заплатить за электроэнергию. Включают на ночь пустые электропечки, ночное освещение — это выгоднее, чем платить штраф за низкий косинус «фи»…

Я встрепенулся: это что-то интересное, проблемное — как раз для протокола.

— Кто это говорит? — спрашиваю, наклоняясь к Нижегородову.

— Управляющий электротрестом.

Я оборачиваюсь. Мужчина, который натужно дышал за моей спиной, исчез. Это он стоит на трибуне.

— Вот бродяги, — продолжает Нижегородов, — на какие только хитрости не пускаются.

А гипертоник меж тем продолжает:

— Или взять такой вопрос. У нас есть план реализации электроэнергии. Если мы этот план не выполним, значит, нам не дадут премии. И наоборот если мы сэкономили электроэнергию, то наша контора горит, ибо план реализации не выполнен.

Гипертоник сходит с трибуны и снова начинает тяжко вздыхать за моей спиной.

Судя по неуловимым признакам: по шелестению бумаги в руках, по перемене поз сидящих в зале, по тому, как секретарша Верочка, которая ведет протокол, задумчиво устремила взгляд в потолок, первый вопрос подходит к благополучному концу. Председатель машинально вертит в руках карандаш. Он сидит, склонив голову чуть набок, словно слушает не то, что говорит оратор, а то, как он говорит. Это тоже один из признаков: Николай Семенович Воронцов готовится к заключительной речи, чтобы завершить постановку вопроса.

— Кто еще хочет выступить? — спрашивает Николай Семенович и после недолгой паузы продолжает: — Я думаю, на этом можно закончить прения.

Воронцов встает, однако не идет на трибуну, а остается за столом. Этим он одновременно как бы подчеркивает сразу две противоположные вещи: и свое положение председателя, и свою демократичность.

Николай Семенович Воронцов коренаст, большеголов. У него правильные черты лица, хотя и несколько крупноватые для его фигуры. Костюм по последней моде из легкой серой шерсти, под пиджаком ослепительно белая рубашка со строгим галстуком. Его глаза быстро и пристально обегают зал. Мы тотчас обращаемся во внимание.

— Буквально несколько слов, товарищи. Во-первых, хочу предупредить всех присутствующих, что борьба за экономию электроэнергии — это не кратковременная кампания, это очень животрепещущий вопрос, и мы все время будем держать его на контроле. Дело в том, что в нашем городе образовался острый дефицит электрической энергии. Зима в этом году была на редкость малоснежная, а весна затяжная. Волжские водохранилища недобрали полтора метра воды, турбины на гидростанциях работают не с полной отдачей и недодадут нам несколько миллиардов киловатт-часов энергии. Поэтому вопрос экономии становится во главу угла…

Оказывается, не таким уж наивным был мой невысказанный вопрос. Наш председатель всегда умеет посмотреть в корень, раскрыть вопрос с самой неожиданной стороны — на то у него и колокольня повыше моей. Я ходил зимой на лыжах, и зима отнюдь не казалась мне малоснежной: для лыжни снега хватало. А теперь где-то гидрологические посты засекли недобор воды в реках, где-то на далеких волжских водохранилищах вода не дошла до проектных отметок — вот, оказывается, почему мы сидим в душном зале и, как говорится, слушаем вопрос. Пожалуй, и дикая жара, которая третью неделю стоит над российской равниной, где находится наш город, тоже влияет на уровень воды в искусственных волжских морях…

— …газеты, радио, телевидение должны всячески поддержать этот почин С-кого районного комитета народного контроля, разъяснить людям всю важность этой работы…

Я замечаю в уголке двух знакомых корреспондентов: они частенько присутствуют на наших заседаниях. Сейчас они строчат карандашами. По этой же причине и телевидение заявилось, и мы должны терпеть дополнительную жару — в природе все целесообразно и связано одно с другим.

6

11.20.

Опять зажгли перекалки, и кинорежиссерша с камерой включает свою машинку — на этот раз, слава богу, она направлена не на меня.

— Разрешите перейти к проекту постановления…

7

Мы заседаем в зале на втором этаже старинного городского особняка. После революции особняк был реконструирован, надстроен и несколько приукрашен, однако нижняя часть здания не подверглась значительной переделке и осталась в прежнем виде: широкие маршевые лестницы, высокие гулкие своды с излишествами, стрельчатые окна, массивные, обитые медью, парадные двери.

Зал, в котором мы сейчас заседаем, расположен в углу здания. Вряд ли он претерпел большие изменения. Лепка по потолку, правда, другая шла раньше были царские вензеля (в особняке располагалось дворянское собрание), а теперь простой трафарет, да и сами потолки, по утверждениям старожилов, были белее, чем нынче: тогда купоросом красили, и полы натирали воском, а нынче шведский лак в моде, как говорится, блеску много, а чинности никакой.

Когда в старинном этом особняке закатывались ежегодные балы, в нашем угловом зале, скорей всего, устраивали буфет или благотворительную лотерею. Или же ставили ломберные столики для виста.

Нынче ломберных столиков в особняке днем с огнем не сыщешь; в бывших гостинных, превращенных в кабинеты, стоят тощие канцелярские столы и сидят за ними не столоначальники, а штатные единицы. И раз в две недели в угловом зале заседает комитет народного контроля, членом которого и состоит ваш покорный слуга.

Но головы, бывает, летят тут по-прежнему…

8

Рано или поздно мне придется ответить на вопрос — кто я, так отважно взявшийся за перо, чтобы написать протокол одного заседания. Нетрудно догадаться, что я всего-навсего одна пятнадцатая коллектива, именуемого комитетом народного контроля. Нас избрали на сессии городского Совета депутатов трудящихся два с половиной года назад, и мы будем членами комитета до следующих выборов, которые должны вскоре состояться. Член комитета — моя общественная нагрузка, вообще же, в обычное время, я, доктор технических наук Виктор Игнатьевич Ставров, — так величают вашего покорного слугу — руковожу работой одного из городских научно-исследовательских институтов, руковожу, по всей видимости, не так уж плохо: в противоположном случае меня вряд ли избрали бы в комитет. Впрочем, не стану распространяться о себе, это может показаться нескромным — в своих записях я рассказываю не о себе, не о своей личной жизни (кстати, в последние годы она оставляла желать много лучшего), — я рассказываю об одном заседании, где я, повторяю, всего-навсего одна пятнадцатая.

И все же — почему я решил написать об этом? Тут я должен признаться в некоем страшном грехе: стишатами, как говорится, балуюсь. Что поделаешь, люблю литературу, нет-нет да и начинается: мысли сами слагаются в рифму, и тогда пошла писать губерния. Своих опусов я ни разу не печатал, а заветную тетрадочку прячу даже от жены — не дай бог, если узнает… А теперь вот осмелился взяться за прозу, да еще за протокол… Кто ведает, может, мои скромные записки пригодятся для истории.

Вот только как бы Сергей Ник-ов дорогу не перебежал.

Есть и еще одна причина, подвигнувшая меня взяться за перо. Не буду скрывать, мне нравится приходить на наши заседания в угловой зал. Что и говорить, четыре-пять часов непрерывного сидения за столом — нелегкая работа, да еще в жару, да еще по сложным вопросам, в которых надо с ходу разобраться, как бы далеки они ни были от моей основной деятельности. Однако проходит несколько дней работы в институте, и я снова с нетерпением жду очередного пятичасового заседания. Здесь, в комитете, все всегда в движении, здесь средоточие жизни огромного города. Правда, эта жизнь выступает здесь в несколько необычном аспекте, скорее, это даже не жизнь, а изнанка жизни, но разве борьба со злом не может приносить морального удовлетворения? Мы отсекаем куски зла от жизни, кусок за куском, медленно, неодолимо мы улучшаем эту жизнь, и с каждым разом, с каждым заседанием все меньше зла остается в нашем городе.

9

Телефонограмма № 12 от 7 июля 197… года.

«Шрифтолитейный завод,

главному инженеру тов. Глебовскому.

Настоящим сообщаем вам, что восьмого июля 197… года в 11 часов 15 минут вам предлагается явиться в городской комитет народного контроля, имея на руках все данные по известному вам вопросу.

В случае невозможности вашей явки вы обязаны непременно сообщить об этом по телефону 296-15-17, обеспечив в то же время явку вашего заместителя, ответственного по данному вопросу.

Передал Васильев».

10

На часах 11.30.

— Слушается вопрос: «О неудовлетворительном выполнении постановления Совета Министров республики за номером шестнадцать дробь два от двадцать четвертого октября 197… года „О производстве шрифтов и пробельных материалов из пластмассы“». Докладывает заведующий промышленным отделом комитета товарищ Васильев. Сколько вам потребуется времени?

— Минут семь-восемь — не больше, — отвечает Васильев. Он уже пробрался между стульями и, стоя за трибуной, бесстрастно шелестит бумагами.

Это звучит как исполнение ритуала, установленного раз и навсегда на все случаи жизни, то бишь заседаний. Я раскрываю папку, достаю бумаги, чтобы прочесть справку, проект решения.

Васильев начинает нарочито бесстрастным голосом — тут вам не театр, а комитет.

— Городской шрифтолитейный завод вместе с рядом других заводов является основным поставщиком шрифтов и пробельных материалов для полиграфических предприятий страны. Применяемые до настоящего времени свинцово-сурьмяно-оловянистые сплавы наряду с положительными качествами имеют ряд серьезных недостатков, важнейшими из которых являются следующие…

Я всегда удивляюсь, как это докладчики ухитряются за семь минут изложить сущность порой очень сложного и запутанного вопроса. Хоть и не блещет новизной здешний язык, но для деловых вопросов вполне доступен. Надо лишь поднатореть в канцелярском стиле, тогда и дома начнешь говорить в этаком стиле: «Вопрос о театре рассмотрим до наступления обеда…» Что делать? Раз взялся за протокол, придется пользоваться тем языком, который здесь употребляется.

Итак, за семь минут языкового бюрократита я узнаю кучу полезных сведений. Оказывается, шрифты из цветных металлов вредны для здоровья, дороги в производстве; с одной печатной формы можно изготовить лишь до 80 тысяч оттисков — на бюрократите это звучит как «невысокая тиражеустойчивость».

Новые шрифты из пластических масс лучше по всем статьям — сокращается вредность производства и обращения с ними, облегчается транспортировка, экономятся дорогие цветные металлы, ровно в пять раз повышается тиражеустойчивость и многое другое.

За чем же дело стало? Почему не выпускаются новые шрифты и продолжается выпуск старых? Может, не хватает пластических масс? Или технология их не отработана?

Видите, сколько вопросов возникает в голове после того, как ты прослушал справку. Тут что-то не так. Васильев бесстрастным голосом сообщает, что выполнение правительственного заказа на новые шрифты было сорвано заводом по целому ряду причин — и теперь комитету предстоит разобраться в том, кто и почему сорвал задание. Для начала послушаем самого производителя, то бишь представителя завода, он где-то тут, в зале, может, тот мужчина у окна с нервным худым лицом или расплывающийся толстяк с портфелем на коленях.

— Таким образом, — заканчивает Васильев, — еще пять лет назад совместно с НИИпластмасс, с Научно-исследовательским институтом полиграфической промышленности и заводом Галолит была проведена большая работа по изысканию пластмассы, пригодной для отливки шрифта и пробельного материала. Такой пластмассой является марка «AT», которая отвечает всем техническим требованиям для изготовления шрифтовой продукции. А новых шрифтов тем не менее до сих пор нет.

— Есть ли вопросы к докладчику? — спрашивает председатель Воронцов. Нет? Тогда послушаем товарищей, ответственных за выполнение данного постановления. — Председатель заглядывает в листок, лежащий перед ним на столе. — Товарищ Глебовский, просим вас дать объяснения комитету. Расскажите нам, как вы дошли до такой жизни, почему с вами случилось такое несчастье? — в голосе председателя звучит этакая добродушная снисходительность, он как бы говорит: «Выходи, выходи, браток, не стесняйся, тут все свои, сейчас мы послушаем твое объяснение и тут же решим, с чем тебя кушать».

В углу поднимается высокий подтянутый мужчина средних лет — я не видел его за головами сидящих.

Глебовский бочком пробирается между стульями, на ходу запускает руку в карман пиджака и достает бумажки. На лице его нет и тени смущения.

В справке говорится, что Глебовский является главным инженером шрифтолитейного завода (прежде говорили: слово-литня), он отвечает за новую технику, с него, разумеется, и спрос.

Глебовский добрался до трибуны, неторопливо достает очки в роговой оправе и надевает их на нос.

Теперь, когда он стоит за трибуной, я могу рассмотреть его подробнее. Лицо узкое с высоким лбом, от уха по щеке к подбородку тянется неширокий шрам с коричневым оттенком, похоже, военного происхождения. Чуть заметная выцветшая полоска под карманчиком пиджака — след от орденских колодок подтверждает это предположение, однако, самих планок Глебовский сегодня не прицепил. Не желает искать у нас снисхождения. Вместо орденских планок из карманчика высовывается уголок голубого платочка.

— Ну, ну, начинайте, товарищ Глебовский, — подбадривает Воронцов главинжа.

— Товарищи, разрешите мне доложить вам, что план первого полугодия городским шрифтолитейным заводом выполнен. Получено двести тысяч рублей сверхплановых накоплений, — Глебовский говорит резко и даже несколько развязно. Нижегородов шумно повернулся лицом к трибуне и с интересом разглядывает Глебовского. Ник-ов с недовольной гримасой быстро строчит в блокноте.

А мне такое вступление нравится. Глебовский не защищается, он сам наступает.

В дело чутко вступает председатель: он уже заметил реакцию членов комитета и считает долгом вмешаться.

— Перевыполнили, двести тысяч прибыли… Не то вы говорите, товарищ Глебовский.

— Я вам докладываю реальные цифры, Николай Семенович, — быстро отвечает Глебовский, поворотясь к председателю.

— Судя по вашим цифрам, вам следовало бы объявить благодарность. Очевидно, вас по ошибке вызвали в комитет народного контроля. Председатель говорит жестко, в голосе уже нет и намека на добродушие, сплошной сарказм. — Говорите по существу, товарищ Глебовский.

— Разве план — это не существо, — возражает главный инженер. — Мы ведь за него и премию получили. Там, кстати, есть показатели и по пластмассовым шрифтам.

— И эти показатели вы тоже перевыполнили? — перебивает Воронцов.

— Об этом я скажу в свое время…

— А мы хотели бы услышать это сейчас. Вы ведь у нас не один, товарищ Глебовский. У нас есть вопросы и поважнее…

Словесная дуэль разгорается. Страсти накаляются. Воронцов нацелился карандашом на Глебовского.

— Разрешите продолжить?

— Нет уж, я помогу вам вопросом. Вы получили заказ на шрифты из пластических масс?

— Получили… Мы делаем их уже четвертый год…

— И этот заказ не был выполнен вами? Не так ли?

— Имелся целый ряд причин.

— Не уходите от ответа, товарищ Глебовский. Выполнен или не выполнен заказ на пластмассовые шрифты?

— Да, этот заказ в минувшем полугодии мы не выполнили. — Глебовский нервно засунул палец за ворот рубашки.

— Ага, значит, вас все-таки не зря вызвали в комитет, — саркастически замечает председатель. — Теперь объясните комитету, почему же было сорвано это решение?

11

Время возвращается на восемь месяцев назад.

«Городской шрифтолитейный завод. Глебовскому. Правительственная.

С получением сего вам предлагается заказ-наряд на увеличение производства шрифтов из пластмассы „AT“. В соответствии с решением Совета Министров РСФСР общий объем производства на 197… год установлен в количестве 25 тонн, в том числе шрифтов пять тонн, пробельных материалов 20 тонн.

Шрифты кегель 28, 36, 28, 24.

Афишный шрифт кегель 72, 48…

Заводу выделено следующее оборудование: (перечисляются заводы-изготовители, всего 11 заводов, с разбивкой поставок оборудования по кварталам 197… года).

Для приобретения выделенного оборудования и литьевых форм ассигновано шрифтолитейному заводу 100 (сто) тысяч рублей.

Основание: приказ министра от 29 ноября 197… года № 1133.

Начальник главка Руденко».

12

20 декабря 197… года. Кабинет директора шрифтолитейного завода. В кабинете двое — директор завода и уже известный нам главный инженер Глебовский. За окном кабинета скудный зимний городской пейзаж.

Директор (показывая рукой на полученную телеграмму). Читал сие сочинение?

Глебовский. Имел такое счастье…

Директор. Эх-ма, скорей бы морозы становились, что ли. По рыбке соскучился.

Глебовский. Вот Руденко, тот умеет в мутной воде рыбку ловить. До нового года полторы недели, а он только план расписывает.

Директор. Ты считаешь — нереально?

Глебовский. Он расписал на бумаге, ему хоть бы что. На бумаге все гладко получается, а нам одиннадцать заводов-изготовителей. Одиннадцать! Надо же. Разве они смогут сработать синхронно? В ракетах, я слышал, и то всего восемь синхронных систем. А тут одиннадцать. С Электроламповым я уже говорил — полный отказ. Они уже бумагу наверх написали. Механический тоже отказывается.

Директор. Что они там наверху думают? Ведь сие же подлинное самоубийство. Сроки срываются в самом начале их зарождения. Записали двадцать пять тонн. А объемы, разрешите узнать, какие?

Глебовский. Тут считать нечего. Разница в весе ровно десять раз. Впрочем, они ловко делают вид, что никаких тонн в природе не существует…

Директор. Эхма, на льду посидеть хочется. Когда на льду с мормышкой сидишь, все мысли дурные из головы выходят.

Глебовский. Рыбка рыбкой, а вот угодим мы с тобой в народный контроль, Петр Степанович, тогда и про рыбку забудешь.

Директор. Там же не дураки сидят, Валентин Петрович, как-нибудь разберутся…

Глебовский. Значит, решили. Я берусь за поставщиков, а ты давай мне производственные площади. Придется делать, раз записали…

Директор. И кто только эту пластмассу выдумал?..

13

11.46.

Глебовский (стоя на трибуне). В конце прошлого года министерством был утвержден план производства шрифтов из пластмассы на текущий год объемом в двадцать пять тонн. Имеющихся производственных мощностей на заводе для такого объема не хватало. Строить новый цех мы не можем, так как завод со всех сторон стиснут городскими кварталами. Тогда было принято решение освободить заводское общежитие и использовать высвобождавшуюся площадь в количестве ста шестидесяти квадратных метров для монтажа нового оборудования. В общежитии в настоящее время проживает восемь одиночек и четыре семьи в количестве двенадцати человек. Договориться по этому вопросу, несмотря на все наши настойчивые усилия, мы не смогли, и общежитие до сих пор не освобождено, что ставит под угрозу срыва выполнение заказа…

Слушал я докладчика Васильева и ясно понимал, что в срыве задания по всем статьям виноват Глебовский. А теперь слушаю объяснение Глебовского, и мне уже не кажется, что он уж так виноват, как расписывал его Васильев.

Но председатель начеку. Он не может допустить, чтобы чаша весов клонилась в пользу Глебовского.

— Простите, товарищ Глебовский, что перебиваю вас, но объясните, пожалуйста, что означают ваши слова: «Наши настойчивые усилия»?

— Мы неоднократно писали письма, делали запросы, — отвечает Глебовский.

— Простите, где находится ваш завод? Кажется, на Октябрьской?

— Да. Октябрьская, тридцать два.

— А районный исполнительный комитет находится на улице Ленина, не так ли? Вы же соседи. Не надо было даже пользоваться конной связью; проехать на троллейбусе три остановки — и делу конец. А вместо этого развели бюрократию на полгода. Кто же так решает дела, когда надо выполнять правительственное постановление? Или государственная дисциплина не для вас писана?

— Наш председатель завкома был на приеме у зампреда по жилищным вопросам. Последний разговор состоялся вчера…

— Хорошо. О райисполкоме и методах вашей работы мы еще поговорим. Готовы слушать вас дальше.

Глебовский, не заглядывая в бумажку, продолжает:

— Другая наша трудность заключается в том, что мы до сих пор не можем получить литьевые термопластавтоматы от заводов-поставщиков в количестве пяти штук. Еще в ноябре прошлого года распоряжением министерства были определены заводы-поставщики со сроками поставки, однако нужного оборудования нет и по сей день. Например, механический завод обещает изготовить для нас термопластавтоматы лишь в четвертом квартале этого года. Нам не оставалось ничего другого, как ставить вопрос в министерстве…

Я снова склоняюсь на сторону Глебовского. Мне не нравится лишь его дикий канцелярит, которым он пользуется и сквозь который трудно пробиться до подлинного смысла.

— Да, товарищ Глебовский, — председатель нарочито шумно вздыхает. Слушаю я вас и печалюсь. У нас в городе нет ни одной организации, которая не умела бы ставить вопрос и даже заострять его. Все умеют ставить вопросы, а кто решать их будет?

И председатель прав: что и говорить, бюрократизма в нашей работе еще немало.

Но что-то Глебовский всем своим видом не похож на бюрократа. Бюрократ с военным шрамом на щеке. Как-то не связывается.

— Что же нам оставалось делать? — он недоуменно разводит руками. — Мы добивались решения вопроса…

Операторша дает сигнал зажечь свет и подходит с камерой к Глебовскому. Стрекочет аппарат. Глебовский ежится перед объективом. Сегодня вечером весь город увидит по телевидению, как Глебовский ежился под объективом.

— Писать легче всего! — эту реплику бросает мой сосед, директор автозавода Клименко. Он неожиданно вскинул голову и в упор смотрит на Глебовского. Операторша быстро поворачивается и снимает Клименко.

— Конечно, — тут же подхватывает председатель. — Под маркой демократизации вы развели самый матерый бюрократизм. Или вы не знаете, что в нашем веке существует такая связь, которая называется телефонной? Это раньше не доверяли друг другу: ты дай мне бумагу, звонок к делу не пришьешь. Мы хорошо помним, с каких пор это началось. Теперь у нас другая эпоха. У нас — демократия, но управляемая. Или на вашем заводе об этом еще неизвестно?

— Мы и писали и звонили, Николай Семенович, — с тупой обреченностью твердит Глебовский. — И толкачей посылали. Половину оборудования мы все-таки выбили… — Глебовскому приходится туго, шрам на щеке потемнел, тем не менее он отбивается довольно успешно.

Мне определенно нравится главный инженер Глебовский. Я даже готов простить ему его канцелярит. Сразу видно — это знающий, полевой человек, его не так-то просто сбить с панталыку. Но в то же время я прекрасно понимаю, что человек, которого вызвали в народный контроль, не может быть правым. В народный контроль зря не вызывают. И прежде чем началось сегодняшнее заседание, вопрос долго и тщательно прорабатывался. Инспекторы проверяли работу завода, выслушивали мнения заинтересованных сторон — и вот сейчас идет публичное разбирательство, которое и должно выявить конкретных виновников.

Пока же факты против главного инженера: правительственное решение не выполнено, шрифтов из пластмассы нет.

— Итак, товарищ Глебовский, судя по вашим словам, во всем виноваты райисполком и механический завод? — председатель доволен своей репликой и обводит глазами членов комитета, чтобы проверить их реакцию. — Это они не освободили для вас общежитие, это они не поставили вам термопластавтоматы. А в чем же ваша вина?

Вопрос поставлен в упор.

Глебовский медлит с ответом.

14

— Послушай, Валентин, что сегодня с тобой происходит?

— Ничего особенного, Оленька, просто устал немного на работе — и все.

— Я же вижу по твоим глазам — что-то случилось. Пришел с работы — не поздоровался. На Светочку не посмотрел. Я приготовила на ужин любимые пироги с капустой — ты даже не заметил.

— В самом деле, какие замечательные пироги. Ты у меня просто молодец, Олюша.

— Почему ты разговариваешь со мной, как с ребенком? Почему ты не хочешь рассказать мне, что случилось?

— Очень вкусные пироги. Налей еще чашечку чая…

— Валентин! Я запрещаю тебе разговаривать со мной в таком тоне.

— Повторяю тебе, Оленька, ничего не случилось. На работе все в порядке. Послезавтра суббота. Поедем на дачу. Возьмешь купальник, будем купаться. Я люблю смотреть на тебя, когда ты в купальнике.

— Не заговаривай мне зубы. Я все равно все вижу по твоим глазам. Но если ты не хочешь разговаривать со мной — твое дело.

— Ольга, что ты делаешь? Зачем ты лезешь в мой пиджак? Я запрещаю…

— Ага! Вот оно что. Вот, оказывается, в чем дело. Тебя вызывают в эту ужасную организацию…

— Ты говоришь это таким тоном, словно не телефонограмму прочитала, а записку от любовницы.

— Валентин. Скажи мне честно. Это очень серьезно?

— Просто очередная неприятность по работе, я не хотел волновать тебя…

— Не пытайся меня утешить. Опять ты хочешь обмануть меня. Ты ведь главный… У тебя много завистников — я знаю.

— Ну хорошо. Только успокойся. Садись сюда, мой домашний контроль. Обо всем доложу.

— Только не пытайся что-либо скрыть.

— Эта история опять из-за той же дурацкой пластмассы. И все можно объяснить очень просто: нам, то есть заводу, невыгодно выпускать новые шрифты…

— Я понимаю — опять эти тонны. Так и скажи об этом на своем контроле. Рубани правду-матку.

— Понимаешь ли, Оленька, прямо нельзя. Когда говоришь с женою, то правду-матку можно. А там, наверху, не любят, когда вину сваливают на других. Им важно найти стрелочника. И в данном случае — стрелочник это я.

— Тебя могут снять с работы?

— Не думаю. Сейчас не те времена. Ну, проработают, накачают… Теперь это называется — профилактика.

— Нет-нет! Все равно ты должен оставаться принципиальным и выложить им все. Я за то и люблю тебя, что ты всегда борешься за правду.

— Вот видишь, какая ты у меня умница. И поэтому ты должна меня понять: я же не могу так прямо и заявить: «Мы не делаем, потому что нам это невыгодно». У меня тогда партийный билет потребуют выложить.

— Неужели может дойти до этого? Ты меня пугаешь.

— Нет, до этого еще далеко, я уверен. Разве я виноват в том, что у нас такая система планирования? Мы с директором все обсудили… Всю линию поведения.

— Но у нас не любят объективных причин. Они их боятся. Недаром было сказано — субъективизм.

— Оленька, прости меня. Конечно же я должен был сразу рассказать тебе обо всем. Ты у меня настоящая жена главного инженера. Вот поговорил с тобой — и на душе легче стало.

— А на дачу мы все-таки поедем. И я надену твой любимый купальник…

15

12.05.

— Почему же вы не отвечаете, товарищ Глебовский? Я готов повторить свой вопрос — в чем ваша вина?

Глебовский наконец принял решение.

— Наша вина в том, — твердо говорит он, — что мы не сумели вовремя добиться решения этих вопросов.

— Только и всего? — Воронцов сильно удивлен. Карандаш встал торчком. Вы слышали, товарищи члены комитета? И, кажется, это было сказано на русском языке?

Но Глебовский упрямо стоит на своем. Волевой и упрямый, что правда, то правда.

— Да, я готов повторить это. Я сказал то, что думаю и что есть на самом деле.

— Хорошо, товарищ Глебовский. В таком случае разрешите мне помочь вам с ответом.

— Я сказал все, что мог. Разрешите мне идти? — Похоже, Глебовский чего-то недоговаривает. Интересно, каким он был на фронте? Там, наверное, рубил напрямую. Я хорошо понимаю Глебовского: тоже когда-то был молодым и дрался за принципы. А сейчас и я научился дипломатничать. Время идет, и все мы потихонечку, незаметно для самих себя становимся центристами…

Но Воронцов еще не собирается торжествовать победу. Глебовскому уготовлен новый сюрприз.

Время 12.15. Жара густеет по углам. Похоже, что в повестку дня мы не уложимся. Хорошо еще, что перекальных ламп не зажигают. Осветитель по-прежнему скучает в углу.

— Подождите, товарищ Глебовский. Сейчас мы послушаем выступления других ораторов. — Воронцов заглядывает в бумажку: — Слово имеет товарищ Анисимов.

Услышав, что его вызывают, у окна, ближе к столу председателя, поднимается невысокий мужчина с белым бескровным лицом и сплющенным лысым черепом.

— Слушаю вас, — говорит он с готовностью. Вся поза говорящего, поворот головы, интонация голоса как бы подчеркивают его всяческое уважение перед столь высоким собранием. Он выходит к трибуне и встает рядом с Глебовским.

— Объясните комитету, товарищ Анисимов, почему вы до сих пор не освобождаете общежития?

Лысый начинает барабанить скороговоркой:

— В этом году, Николай Семенович, в нашем районе почти не было нового ввода. К тому же мы выполняем известное вам решение о предоставлении жилой площади в первую очередь инвалидам Отечественной войны второй и первой группы. Это решение в настоящее время почти закрыто нами целиком на сто процентов. Тем не менее я должен доложить комитету, что товарищ Глебовский, мягко говоря, не в курсе дела: решение райисполкома о выводе общежития со шрифтолитейного завода уже состоялось, и оно безусловно будет выполнено.

— Когда же оно состоялось? — невольно удивляется вслух Глебовский.

— Вчера вечером, — не моргнув глазом, отвечает лысый.

— Как же так, товарищ Глебовский, — поучительно говорит Воронцов. Восемь месяцев вы не могли добиться решения такого простого вопроса, а теперь за три часа взяли и решили?

Глебовский явно не ожидал такого поворота событий. Ему вообще сегодня приходится несладко: бьют со всех сторон. Однако он еще держится:

— Я уже докладывал вам, Николай Семенович, что имел вчера разговор в райисполкоме, и этот разговор происходил в присутствии инспектора народного контроля.

— Ах так, — довольно ухмыляется Воронцов. — Значит, вам няньки нужны в образе народного контроля? Почему же вы раньше сами не пришли в комитет, а сидели и дожидались, пока вас сюда за уши вытянут?

— Я могу только порадоваться тому обстоятельству, что решение наконец-то состоялось. — Глебовский с вызовом глядит на Воронцова. Спасибо вам за помощь.

— Когда вы освободите общежитие? — спрашивает Воронцов у Анисимова.

— К первому августа, — радостно сообщает тот. — Как в решении записано, так мы и исполним.

— Хорошо. Мы потом проверим ваше заявление. Можете садиться. А сейчас попросим выступить товарища Матвееву.

Тут и непосвященному ясно, о чем речь. Матвеева — представитель механического завода, на который жаловался Глебовский. Такой уж порядок издавна заведен в народном контроле: на заседании присутствуют все заинтересованные стороны. Чуть попробуешь соврать, тебя сию же минуту выведут на чистую воду…

Только так может выявиться истина.

Сейчас мы узнаем, правду ли говорил главный инженер, ссылаясь на механический завод. Глебовский, видимо, знаком с Матвеевой: я замечаю быстрый взгляд, которым они переглянулись меж собой.

К тому же и у Матвеевой, наверное, есть подарок для Глебовского: с пустыми руками в народный контроль не приходят.

Время 12.22.

16

Однажды зазвонил телефон. В трубке раздался женский голос:

— Это Виктор Игнатьевич?

— Да. Слушаю вас.

— Сейчас с вами будет говорить председатель комитета народного контроля города, депутат Верховного Совета РСФСР, член бюро горкома партии Николай Семенович Воронцов.

— Хорошо. Я слушаю.

— Одну минутку, соединяю вас… Простите, Виктор Игнатьевич, Николай Семенович говорит сейчас по другому телефону, сейчас он освободится. Простите, пожалуйста.

Я с недоумением ждал. Наконец в трубке что-то щелкнуло и заговорил бодрый мужской баритон.

— Воронцов слушает.

— Вы хотели говорить со мной?

— Это Виктор Игнатьевич Ставров?

— Да.

— Вы могли бы приехать в горсовет, в комитет народного контроля?

— Когда вы хотите, чтобы я приехал?

— Прямо сейчас.

— У меня на двенадцать часов назначена встреча в Обществе по распространению научных знаний.

— Если вам не трудно, перенесите ее.

— Хорошо, я приеду.

— Комната девятнадцать, второй этаж.

Я положил трубку. Что бы все это значило? Народный контроль? Для хороших дел туда не вызывают. Однако разговаривали со мной весьма благожелательно, вряд ли так разговаривают с людьми, когда их вызывают для того, чтобы пропесочить.

И все же — за что меня туда вызывают?

Я быстро собрался и поехал. Жена только и сказала на прощанье:

— Ни пуха тебе, ни пера. Но если что-нибудь плохое, ты сразу позвони мне из автомата: «У меня портсигар сломался».

— Портсигары не ломаются.

— Тогда часы — мои часы сломались. Или подметка прохудилась. Что-нибудь любое нехорошее. Я пойму.

Я ехал в троллейбусе и мучительно раздумывал — в чем же я проштрафился? И ничего не мог придумать: перед своей партийной совестью я чист как стеклышко.

И все же?

Вдруг на меня жалобу написали? На работе ведь всем не угодишь. Кто-нибудь взял да и капнул. А может, бывшая жена написала на меня заявление? От нее вполне можно ожидать такого поступка. Впрочем, вряд ли такие дела разбираются в народном контроле.

А может решили меня проверять? Весь наш институт. Кто из нас без греха? Построили загородный пансионат для сотрудников, а назвали его испытательной станцией. Двух молодых кандидатов держу на трех ставках.

Ну и пропесочат меня…

Так и не решив ничего путного, я поднимался по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Секретарша предупредительно распахнула передо мной дверь в кабинет.

— Николай Семенович ждет вас.

Воронцов поднялся мне навстречу, первым протянул руку:

— Здравствуйте, Виктор Игнатьевич. Как доехали?

— Транспорт у нас в городе плохой, — ответил я. — Всегда битком набито.

— Да, — звучно подхватил Воронцов. — И средние скорости движения низки. Мы еще отстаем по скорости от других городов. Да вы садитесь, Виктор Игнатьевич.

Я опустился в глубокое кожаное кресло. Пока еще ничего страшного не произошло: разговор развивается благоприятно для меня.

— Итак, разрешите. — Воронцов зачем-то переложил на столе папку с бумагами. — Мы с вами люди партийные, я и буду говорить без дипломатии. Какие у вас общественные нагрузки?

Вопрос не страшный.

— В Обществе по распространению…

— И больше нигде?

— Ну, разумеется, член партбюро института… Пока что оказывают доверие. — Я запустил этот пробный камень, чтобы показать Воронцову, что я хороший человек и что меня, по всей видимости, по ошибке вызвали в народный контроль.

Но я никак не мог ожидать того, что скажет мне Воронцов. А сказал он буквально следующее:

— Как вы смотрите на то, если мы предложим вам быть членом комитета народного контроля города.

— Что же я должен буду у вас делать? — растерянно спросил я. — Вы хотите снять меня с института?

— Помилуй бог. Комитет это общественная организация. Туда входят разные люди, представители различных профессий: тут и профсоюзные работники, и представители печати, и директор Стройбанка, и представитель от рабочего класса, и писатель, и комсомольский работник. Но тут мы посмотрели и решили, что нам нужен представитель от науки, то есть вы — это нужно нам для проверки научных организаций. Как-никак, у нас в городе десятки научных институтов.

— Ну что же, — пробормотал я. — Я считаю это большой честью для себя. Постараюсь оправдать доверие.

— Надо сказать, что работа у нас специфическая: приходится иметь дело с темными сторонами жизни. Так что нервы надо иметь крепкие.

— Конечно, конечно…

— Извините, пожалуйста, что так срочно побеспокоил вас, но завтра сессия городского Совета, и я должен был знать о вашем согласии, прежде чем подавать на утверждение сессии.

— Понимаю… — Однако я ничего еще не понимал.

— Разумеется, Виктор Игнатьевич, наш разговор происходит пока в платоническом порядке: решаю не я, а сессия.

— Разумеется, разумеется, — продолжал бормотать я.

— Кстати, как у вас с семьей?

Вот оно — больное место.

— Год назад развелся со своей женой.

— Новую семью создали?

— Создаю в настоящее время…

— Тогда все в порядке. Не смею больше задерживать вас, можете отправляться в свое Общество по распространению…

Я вышел на улицу ошарашенный. Увидел на той стороне улицы будку телефона-автомата, хотел было побежать туда, но вовремя сообразил несолидно, меня могут заметить из окна.

Спустился по улице вниз, вошел в здание телеграфа. Вот как случается в жизни — и в народный контроль иногда вызывают для приятных известий…

Жене я сказал:

— Портсигар цел. Часы идут точно. Подметка еще не прохудилась.

На другой день прошла сессия и все сделалось само собой.

Так ваш покорный слуга оказался за столом для заседаний, за которым он сейчас сидит и обдумывает свои записки.

17

12.23.

На три минуты мы уже пересидели вопрос. Как бы перерыв из-за этого не сократили — курить хочется.

Жара расползлась по комнате; гибельной обреченностью веет от этой жары, глухой шум улицы за окном кажется угрожающим и неотъемлемым от нее. Раскатистые удары грома приближаются и становятся более резкими.

Но вдруг словно свежий ветерок прошелестел по залу: к трибуне выходит Матвеева. Она вся воздушная и белоснежная: белый воротничок блузки лег на отвороты нежно-голубого костюма, кружевной платочек будто ненароком выглядывает из нагрудного карманчика. Костюм, ниспадающий складками на талии, лишь подчеркивает ее нежность и хрупкость. Соломенные волосы копной собраны на затылке.

Она выходит к трибуне, как на праздник, на светящемся лице застыло радостное ожидание: смотрите, мол, на меня, вот я какая, вся перед вами, что хотите, то и делайте со мной, другой я быть не умею. Сейчас я вам такое скажу, что вы все ахнете…

Небесное создание явилось в народный контроль. Оно, как видение, возникает рядом с Глебовским, и кажется, сам ангел-хранитель явился ему на помощь.

Среди членов комитета возникает легкое замешательство. Все глаза устремлены на трибуну.

Но вот создание открывает рот и серебристым голоском начинает плести такое, что уши вянут:

— В соответствии с распоряжением министерства от… наличные мощности в настоящее время не позволяли… ходатайство в вышестоящие организации…

Я слушаю и ничего не понимаю: в голове словесная каша. Ангел-хранитель не помог Глебовскому. У Матвеевой наготове свои объективные причины (их, к сожалению, уже не проверишь, ибо второй степени проверки пока не существует).

Глебовский поначалу было с надеждой смотрел на Матвееву, но теперь и он не ждет от нее ничего хорошего.

А Воронцов не унимается. Кажется, на него одного явление воздушного ангела не произвело ни малейшего впечатления.

— Когда же вы все-таки собираетесь поставить термопластавтоматы? — строго спрашивает он у Матвеевой.

— Мы рассмотрели наличные возможности, переутвердили график и пришли к выводу, что сможем перенести поставку из четвертого квартала на третий.

Глебовский воспринимает это сообщение с некоторым оживлением. Мне становится жаль его — вот если бы Цапля попросил бы меня за Глебовского, я постарался бы помочь ему, выступил бы в его защиту.

— Сентябрь тоже третий квартал, — бросает Воронцов, поигрывая карандашом.

— Постараемся дать в августе. Ведь раньше у них и производственные площади не освободятся.

— Хорошо, товарищ Матвеева, вы свободны. — Воронцов поворачивается к трибуне. — Что же вы молчите, товарищ Глебовский? Почему вы заставляете нас делать вашу работу? Или вы надеетесь, что мы и дальше будем за вас работать? Короче — с учетом новых данных — когда вы выполните постановление правительства?

С высоко поднятой головой Матвеева покидает трибуну и движется по залу. Лицо ее по-прежнему светится тихой радостью.

Глебовский задумчиво смотрит, как Матвеева пробирается на свое место, потом говорит:

— Я думаю, реальный срок — первый квартал будущего года.

— Ну знаете ли, товарищ Глебовский. Если вы сами решаетесь передвинуть сроки, установленные правительством, то мы сможем сказать вам только одно «безумству храбрых поем мы песню». Но мы не гордые, еще раз напомним вам о дисциплине.

— Я назвал вам реальный срок, — упрямо стоит на своем Глебовский. — Я не могу обманывать комитет.

— Налицо явный саботаж, — бросает с места заместитель председателя Андрей Андреевич Попов. Он сидит через несколько человек от меня, ближе к Воронцову, я его не вижу, только слышу глуховатый простуженный голос.

В зал входит Верочка: она куда-то отлучалась. Верочка подходит к столу, кладет перед Воронцовым записку. Воронцов читает ее, передает записку Попову. Я вижу, как записка идет по рукам и, наконец, приходит ко мне. Читаю: «Виктор Игнатьевич, вам звонил Колесников, просил передать, что будет ждать вас в три часа».

Ох уж мне этот железопробиваемый Цапля…

Иван Сергеевич Клименко, который сидел до этого полузакрыв глаза, неожиданно вскидывает голову:

— Разрешите мне, Николай Семенович. Я вот сидел и внимательно все слушал и у меня складывается такое впечатление, что они просто не хотят выполнять постановление правительства. И я думаю — почему? Должна же быть причина.

— Да, да, — кивает Сергей Ник-ов, мой литературный соперник.

— Разрешите дать справку? — этот голос раздается в дальнем конце стола, и я вижу, как Васильев встает с поднятой рукой.

— Да, пожалуйста, — машинально роняет Воронцов; он задумался о чем-то своем.

— Справка такая, — продолжает Васильев. — Продукция шрифтолитейного завода планируется и учитывается в тоннах, удельный же вес шрифта из пластмассы в десять раз меньше, чем шрифт из цветного металла.

— Так вот оно в чем дело! — мгновенно восклицает Воронцов. — Вот вам и ответ на ваш вопрос, Иван Сергеевич.

— Ах, вал. С этого и надо было начинать, — говорит Нижегородов, редактор вечерней газеты.

— Да, да, вал, — подхватывает Ник-ов. — Помнится, я писал статью о вале…

Я вижу — услышав о вале, Глебовский мгновенно краснеет и как бы затравленно оглядывается по сторонам.

А я еще не ухватываю сути: мое дело приборы, в государственном планировании я разбираюсь слабовато.

— Теперь вы и за валом будете скрываться, товарищ Глебовский? — раздраженно спрашивает Воронцов. — Еще одну объективную причину выискали?

— Я о вале ничего не говорил, — быстро возражает Глебовский. — Справку дал ваш работник.

— Хорошо, товарищ Глебовский, комитету все ясно, можете идти на место. — Воронцов раздражается пуще прежнего, а я все еще никак не могу понять причину этого раздражения.

— В чем дело? — спрашиваю у Нижегородова.

— Коль разница в весе в десять раз, то пластмассовых шрифтов придется делать в десять раз больше. А свинцовая тонна враз все покроет, — отвечает Нижегородов. — Для вала-то все равно какие тонны — свинцовые или пластмассовые…

Вот, оказывается, где собака зарыта — теперь и я понимаю. Заверчено крепко. Вот почему осторожничал и дипломатничал Глебовский, вот чего он недоговаривал. Я буквально потрясен этим открытием — при чем же тут Глебовский, если сама система планирования против него? Недаром наш председатель так внезапно рассердился. На кого только?..

Но Воронцов уже овладел собою. Он решительно встает. Протяжный и раскатистый удар грома сопровождает первые слова его речи:

— Вопрос несложный, товарищи. Некоторые руководители надеются, что в нашем городе появилась еще одна разговаривающая и уговаривающая организация. Таким мы твердо ответим — нет! Нет, товарищи, мы будем не разговаривать, а делать дело. Мы будем обижать людей. Ничего, если мы и всерьез обидим кого-либо. Обида пройдет, а дело останется. Я понимаю, есть такие люди, которые любят ссылаться на объективные причины; они просто жить не могут без партийной дубинки. Ну что ж, в таком случае мы ее обрушим ради нашего дела. — Воронцов сделал паузу и продолжал более мягко. — Не знаю, как вас, товарищи члены комитета, но меня лично объяснение главного инженера Глебовского никак не убедило. Налицо поразительная безответственность — и на все у них находятся причины. Спутник мы запустили, а шрифта из пластмассы сделать не можем. Народный контроль не имеет права пройти мимо таких вопиющих фактов. Мы должны будем принять самое решительное постановление и строго наказать виновных. Кто желает высказаться?

— Ясно, ясно, — чуть ли не хором кричим мы все, стараясь скорее провернуть решение и получить заслуженный десятиминутный перерыв.

Я тоже кричу вместе со всеми, хотя мне очень жаль Глебовского и многое, увы, совсем не ясно.

Но как, какими словами могу я защитить Глебовского. Нет у меня таких слов. Вот я встану и скажу: «Товарищи члены комитета, мне нравится инженер Глебовский, давайте не будем наказывать его», — это же смехота. Или про вал — что я скажу? Не я этот вал изобрел.

А процедура тем временем движется своим чередом.

— Тогда разрешите зачитать проект постановления. — Воронцов берет в руки проект, но говорит, не глядя в него: — Комитет народного контроля постановляет. Первое — за невыполнение решения Совета Министров республики главному инженеру шрифтолитейного завода товарищу Глебовскому объявить строгий выговор. Предупредить товарища Глебовского, что в случае, если он не примет решительных мер к выполнению вышеуказанного постановления, будет поставлен вопрос об отстранении его от занимаемой должности. Кто за это предложение?..

Члены комитета коротко кивают в ответ или приподнимают руку, ставя локоть на стол. Я молчу: не киваю и локтя не ставлю — уж больно строгой кажется мне последняя фраза: «…в случае, если…» Я воздерживаюсь.

— Пункт принимается…

Я смотрю на Глебовского: он сидит не шелохнется, внимательно слушает председателя. На застывшем лице маска безразличия. Он стоял один против всего комитета и все-таки выстоял.

Дальше слушаю вполуха: проект решения лежит передо мной, я уже прочитал его.

— …принять к сведению заявление товарища Анисимова о том, что… общежитие… к первому августа сего года…

— …принять к сведению… Матвеевой… термопластавтоматы… в августе…

— …контроль за настоящим решением возложить на заведующего отделом комитета народного контроля товарища Васильева.

— Какие будут замечания по проекту? Нет? Дополнения? Нет? Тогда утверждаем. Вопрос закончен. Объявляется перерыв. Только давайте покороче, а то мы и так задержались с вопросом.

18

— Сейчас бы водички газированной грамм двести с сиропом.

— Шампанское на льду…

— Вкатили все-таки строгача. А за что, спрашивается?

— За дело, батенька, за дело, вернее, за безделье.

— Я бы с большим удовольствием объявил бы строгий выговор валу. А еще лучше — снять его с работы…

— Сколько сегодня градусов — как вы думаете?

— Вы чересчур много требуете…

— Хватит, старичок, отработал свое. Отправляйся-ка теперь на пенсию.

— А долго его раскалывать пришлось. Все-таки раскололи…

— На дачу бы сейчас. Посидеть у водоема…

— Как говорится, решение было грамотно подготовлено и потому прошло с успехом.

— Выгодно, не выгодно. Вот было золотое времечко: тогда существовало одно слово — надо! А теперь все о выгоде твердят. Мне это не выгодно. А кому это «мне», позвольте спросить?

— Из одного государственного кармана в другой.

— Это называется — волевое решение.

— Ниночка? Соедини-ка меня с Петром Николаевичем.

— Это же машина — с ней не совладаешь.

— Товарищи, пора поднять нашу критику до уровня кулуарных разговоров.

— А гром-то погромыхивает, слышите? Может быть, грянет?..

— Вера Павловна, хочу обратиться к вам с нижайшей просьбой — не поможете ли мне сына в лагерь устроить? На вторую смену.

— Был у нас случай — умора. В стройтресте приписали триста тысяч рублей и заграбастали премию.

— Оргвопросы заедают.

— Триста тысяч? Так я вам и поверил.

— Спичечки не найдется? А то у меня потухло.

— А очень просто. Стоимость полученного оборудования входит в стоимость капитальных вложений. Они получили импортного оборудования на триста тысяч рубликов и даже монтажа не начинали — сразу приписали на свой счет. Получили премию. Конечно, это дело вскоре раскрылось, но Стройбанк уже провел эти триста тысяч по своим статьям, они уже попали во все отчеты, в доклад статистического управления — назад хода нету. Все знают, и никто ничего не может сделать.

— Вы где сегодня обедаете? Заглянем в «Отдых»?

— Лихо сработано!

— Приписки проникли даже в литературу. Один писатель приписал к своему роману пять печатных листов.

— И гонорар небось оттяпал?

— Вторая смена. А если можно, то и на третью. Весьма признателен. Давайте я запишу вам телефончик…

— Кстати, как вчера в футбол сыграли, вы не смотрели по телевизору?

— Внимание, сейчас будем жуликов разбирать.

— Фельетончик для «Вечерки».

— Говорят, Никольченко наверх уходит.

— А кто же на его место?

— Сегодня, наверное, на полчаса пересидим.

— На место Никольченко вроде бы Егоров садится.

— А на его место?

— Беда с этими перестановками.

— А со Стройбанком лихо заверчено. Можно неплохую новеллку сварганить.

— Эх, водички бы газированной…

19

12.55.

В дверях показывается Верочка, миниатюрная крашеная блондинка. Она делает жест рукой и объявляет:

— Товарищи, кто по питанию, прошу в зал.

Я вздрогнул, услышав последние слова. Ну как так можно говорить: «Кто по питанию»? А ведь я не первый раз слышу. Неужто я сам говорил это? Где? Когда? Пытаюсь мучительно вспомнить. Кажется, уже совсем близко, недостает самого малого сцепляющего звена. Увы, не вспоминается.

Нам всегда некогда. И почему-то всегда времени не хватает на главное.

Народ втягивается в зал. Я не смею опаздывать.

Перебрасываясь последними репликами, дружно рассаживаемся по своим стульям. Начинается четвертый вопрос, тот самый, из-за которого у меня с утра было столько нервотрепки.

К трибуне подходит инспектор Суздальцев.

Смотрю на людей, сидящих вдоль стен. Народу вызвано порядком — человек тридцать. Иные проходят по вопросу, иные — для острастки. Где-то среди них сидит и мой Рябинин ПеКа — я уже называю его своим. Но где же я слышал эти слова-балбесы: «по питанию»?

Суздальцев ведает в комитете двумя вопросами, казалось бы, несовместимыми один с другим — так называемой борьбой с хищениями социалистической собственности и медициной. Впрочем, если разобраться, особого противоречия здесь нет: профилактика нравственная не так уж далека от медицинской.

Сообщения Суздальцева, как правило, отличаются деловитой конкретностью. У него хорошо поставленный голос, читает он с выражением и слушать его приятно.

Но — за язык — прошу прощения: я всего-навсего лишь добросовестный протоколист.

— Комитетом народного контроля установлено, что на предприятиях комбината общественного питания Центрального парка культуры и отдыха (директор комбината товарищ Зубарев, заместитель по производству товарищ Тимохин) имеют место многочисленные факты грубейшего нарушения правил советской торговли.

Сигналы о злоупотреблениях работников указанного комбината при обслуживании посетителей во время проведения рейдовой проверки 16 июня сего года полностью подтвердились.

В целях личной наживы работники комбината обманывают посетителей путем недовложения продуктов в блюда, обмера, обвеса или обсчета.

В двенадцати предприятиях комбината из четырнадцати проверенных (восемьдесят шесть процентов) вскрыты факты массового обмана посетителей.

Так, в ресторане «Волга» (директор товарищ Соколов) в момент проверки буфетчица Денисова на четыреста грамм коньяка допустила недолив пятнадцать грамм. Официантка Жуковская допустила обсчет посетителей на пятьдесят пять копеек…

Скоро дойдет очередь и до ресторана «Пражский». Смотрю на ряды сидящих, пытаясь угадать, кто тут Рябинин.

Вон сидит мордастый мужчина с портфелем на коленях. Портфель необходим для благопристойности, он как маска на лице, а настоящее лицо мордастого тотчас изобличает в нем взяточника и выпивоху: нос в виде картошки, глаза глубоко спрятались в двух заплывших жиром щелках, губы выворочены — ну прямо жулик с плаката ожил. Такое лицо ничем не прикроешь.

Вряд ли это Рябинин. За такую рожу даже Цапля просить не стал бы.

Другой тип — без портфеля и поблагопристойнее: лицо скуластое, с медным отливом. На верхней губе щегольские усики, глаза предусмотрительно прикрыты очками… Впрочем, может, я зря наговариваю на людей? Не все же жулики кругом. И не все жулики имеют отвратную внешность. Среди них попадаются и вполне благообразные.

На окна набегает мрачная тень, в зале становится сумеречно, но духота не проходит. Синий стрельчатый всполох вспыхивает за окном, ударяясь в острую грань здания на той стороне площади. Пушкообразно бабахает гром. Но дождя все еще нет.

— …у повара Баранова в двух порциях паюсной икры недовес составил восемь грамм и бока белужьего десять грамм. Официантка Салова вместо двухсот грамм конфет подала на стол сто сорок пять грамм и обсчитала проверяющих на восемь копеек…

— …у буфетчицы Лобовой было обнаружено двенадцать бутылок немаркированного коньяка, приготовленного для продажи в корыстных целях. При проверке двух порций второго, блюда недовес люля-кебаб составил тринадцать грамм.

Суздальцев с выражением перечисляет факты — сразу и не сообразишь, что к чему? Коньяк без маркировки — это понятно. В магазине на него одна цена, в буфете другая. Разница идет в карман буфетчицы чистой монетой. А вот «недолив» или «недовес» — как тут быть? Неужто самому доедать и допивать все, что было недовешано или недолито? С утра до ночи придется жевать… Или продавать через посредников? Не хлопотно ли?

— …В ресторане «Вечер» (заместитель директора товарищ Полищук) официантка Маркова, получив заказ на четыреста грамм коньяка, по кассе пробила чек только за двести грамм; не был пробит чек и на одно второе блюдо из двух заказанных…

Вот, оказывается, какая нехитрая механика действует. Чек пробит на двести грамм, а с посетителя получено звонкой монетой за четыреста грамм. Разница в кармане. Как говорится, не отходя от кассы. Весьма простой и, надо признаться, удобный метод воровства.

Но народный контроль на страже! Через несколько часов в городской «Вечерке» появится заметка о нашем заседании и весь город узнает о том, что жулики схвачены за руку. Нижегородов придвинул к себе листок бумаги и задумчиво сосет карандаш. Затем он наклоняет голову, быстро пишет на листке: «„Сколько весит люля-кебаб?“ 80 строк».

«Парк культуры и отдыха. Конечно же, длительную прогулку по его зеленым просторам человек старается завершить в одном из парковых кафе или ресторанов. И тут уж (судите сами!) увидит такой изголодавшийся пешеход перед собой на столике бутерброды с икрой, маслянистые плитки белужьего бока, люля-кебаб с приправой, а в кружке пенистое пиво… Придет ли ему в голову проверять, скажем, вес люля-кебаба. Вряд ли…»

— Той же рейдовой проверкой от шестнадцатого июня сего года было установлено…

16-го июня? Что я делал в этот день? Я непременно должен вспомнить что-то очень важное, имеющее самое непосредственное отношение к шестнадцатому июня и к проверке. Мучительно напрягаю память и никак не могу сосредоточиться. Это же по питанию…

20

Комитет народного контроля С-ского района

№ 18/7

4 июня 197… г.

ДОПУСК

Настоящее удостоверение выдано тов. Юрьеву И. С. и Шилову В. К. в том, что они допускаются к контрольной проверке ресторана «Пражский» и могут быть допущены к проверке кассы, весов, кухонного и прочего оборудования.

Действительно 16 июня 197… года.

Председатель комитета народного

контроля С-ского района — подпись

21

Допуск? Нет, не то. Кажется, накануне проверки я заходил в комитет, чтобы взять справку в пионерский лагерь для дочери.

Что же такое я позабыл? Может, это было, когда мы ходили с Цаплей в ресторан «Пражский»? Нет, мы ходили в мае, я хорошо помню, яблони цвели.

Жара затаилась по углам, выжидает, чтобы обрушиться на нас с новой силой. И молнии, сверкающие за окном, ее не облегчают.

— …недолив, недосып, недомер, недовес, недопит…

22

В штабе «Комсомольского прожектора» запарка. Послезавтра рейдовая проверка ресторанов и кафе, дел по горло.

Начальник штаба висит на телефоне.

В комнату, постучавшись в дверь, входят двое. Один — высокий, с фигурой спортсмена и крупным точеным лицом. Второй — пониже и пожиже, востроносый и быстроглазый.

Начальник штаба продолжает кричать в трубку:

— Ты дай мне десять человек, да поноровистее. Я их сам проинструктирую, ты только дай… Порядок, будем считать, что забито.

Начальник штаба кладет трубку и обращается к вошедшим:

— С механического? Юрьев и Шилов? Опоздали на десять минут. Вот что, ребята. Важное комсомольское поручение. Наиважнейшее!

— Какое? — настороженно спрашивает Юрьев, парень с фигурой спортсмена.

Начальник штаба азартно хохочет, заранее предвкушая эффект от своих слов.

— Тихо, ребята, пойдете коньяк и пиво пить…

— Смешишь?

— Серьезно вам говорю. Только ни гу-гу. Послезавтра общая проверка всей торговой сети в парке. Вы вдвоем пойдете в ресторан «Пражский» — от шести до восьми вечера. Получите допуск на это дело. Юрьев ИэС, Шилов ВэКа — правильно? Возьмите с собой паспорта…

— И сколько же нам пить разрешается? — с улыбкой спрашивает Юрьев, он уже поверил, что его не разыгрывают, и радуется предстоящему приключению.

— Закажете на двоих триста грамм коньяка и по две кружки пива.

— Не маловато?

— А платить кто за это будет? — спрашивает второй парень. — Мы или «прожектор»?

— Если сами выпьете, сами и расплатитесь. Но в том-то и хитрость, что вы пить не должны. — Начальник штаба снова рассмеялся. — Как только вам поставили на стол коньяк и пиво — вы сразу допуск на стол — контрольная закупка. Вызываете директора и в его присутствии производите контрольный замер по градуированному стакану. Если недолив налицо, вы тут же, вместе с директором составляете акт по всей форме: «Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт…» Ну, вы люди грамотные, чего вас учить?

— Выходит, и выпить не придется? — разочарованно спрашивает Юрьев.

— Составили акт — чтоб и директор его подписал, и буфетчица — тогда пейте, если желаете. Только чтоб в ажуре…

— Это нам подходит, правда, Валерка?

— Еще одно — ведите себя естественно. Обычные посетители… А то войдете как два детектива…

— Что мы — в ресторанах не бывали?

— Инструктаж понятен? Или еще надо?

— Будет сделано.

— И последнее. О факте проверки — молчок. Даже дома не говорите. Проверка массовая, но чужие об этом знать не должны.

23

— …В ресторане «Загородный» (директор товарищ Поляков) после изъятия проверяющими незаконной и неверной меры, которой измерялись порции винно-коньячных изделий, проверкой установлены факты использования незаконных приборов. Посмотрите, товарищи, этот сосуд. — Суздальцев поднимает над трибуной обыкновенную рюмку с тонкой ножкой. — В нем ровно сорок грамм. А идет он как за пятьдесят. Причем это на самообслуживании…

Суздальцев стоит с поднятой рюмкой в руке.

Великое дело — рюмка. Мы смотрим на сей незамысловатый инструмент с таким видом, будто в жизни его не видали.

— Смотрите, как ловко придумано, товарищи, — восклицает Воронцов, перебивая Суздальцева. — На самообслуживании! Значит, посетитель сам себе наливает и сам же себя обманывает. Он доволен, что ему доверили самому наливать в рюмку из бутылки — тут уж не недольют, мол, он наливает себе сам, наливает с краями и радуется — а десяти грамм, как не бывало. Хитро сделано!

— Совершенно точно, Николай Семенович, — подтверждает Суздальцев. — Мы эту меру у них второй раз изымаем.

— Так не только в «Загородном», — подхватывает Попов. — Я третьего дня в городском кафе сам себе портвейн наливал. Только проверить не догадался.

— Вот и попались. — Воронцов смеется. — Ничего. Жулики у нас изворотливые, но мы должны быть изворотливее их. Продолжайте, товарищ Суздальцев.

— Систематически обманывают посетителей и в ресторане «Пражский»…

Вот он, распрекрасный «Пражский», вот он, мой Рябинин ПэКа! И начало-то какое — «систематически обманывают». На бюрократите тоже можно объясняться с оттенками, там тоже есть своя субординация: «Имеют место отдельные факты», — очень мягкое определение, за такое можно только «указать». Затем идет: «Имеются случаи обмана», — такое обвинение немного посерьезнее, надо принимать меры. Следующий нюанс: «Налицо неоднократные факты обмана», — за такое тоже по головке не погладят. И, наконец: «Систематически обманывают посетителей», — тут уже придется пустить в работу дубинку.

— …(директор товарищ Рябинин). При взятии контрольных закупок у буфетчицы Катиной из пяти порций пива недолив в четырех порциях составил восемьдесят пять грамм, у марочницы Серебряковой недовес в четырех порциях второго блюда составил двадцать пять грамм. 19 июня буфетчицей Катиной снова допущен недолив ста сорока грамм на четыре порции пива. Кроме того, весы, на которых она работает, имели отклонение на пять грамм в пользу буфетчицы…

Снова смотрю на лица сидящих, пытаясь по реакции на слова Суздальцева определить — где же Рябинин? Напрасная затея. Все сидят с непроницаемыми лицами.

А прежняя мысль тревожит меня все острее — что же этакое я позабыл. Я непременно должен вспомнить. А может, я ошибаюсь, может, и вспоминать-то нечего, что-нибудь совсем неважное, вроде справки для лагеря… Надо слушать Суздальцева. Что он еще про Рябинина скажет?

Но с «Пражским» рестораном покончено. Суздальцев закругляется:

— Грубые нарушения правил советской торговли и злоупотребления служебным положением являются следствием слабого изучения, расстановки и воспитания кадров, в результате чего на работу принимаются лица, скомпрометировавшие себя на прежней работе… Со стороны хозяйственных руководителей, партийных и профсоюзных организаций нет систематического контроля за сохранностью социалистической собственности и работой материально-ответственных лиц…

— Вопросы к докладчику есть? — спрашивает председатель Воронцов, когда Суздальцев умолкает.

— Все ясно, — отвечает за всех нас Нижегородов.

— Яснее не бывает, — соглашается писатель Ник-ов.

— Скажите, товарищ Суздальцев, сколько человек участвовало в рейдовой проверке шестнадцатого июня? — спрашивает Попов, заместитель председателя.

Вопрос задан явно для публики, в том числе для меня, например.

— В массовой рейдовой проверке принимало участие триста пятьдесят человек, в основном из «Комсомольского прожектора».

Больше вопросов нет. Председатель отпускает Суздальцева.

— Слово имеет товарищ Зубарев, как главный именинник.

Директор комбината уже сидит наготове, знает, что его первым вызовут. Пока он продвигается к трибуне, я успеваю рассмотреть его. Темно-синий поношенный костюм, специально прибеднился для такого случая. Лицо тусклое, маловыразительное, с неразборчивой мимикой: то ли он волнуется, то ли улыбается — не поймешь.

Клименко устраивается поудобнее на стуле, приготавливается слушать, Сергей Ник-ов откладывает в сторону карандаш, поднимает голову.

— Сейчас начнется цирк, — шепчет мне Нижегородов. — Я с этим деятелем давно знаком.

А гром грохочет уже вплотную. Небо наконец-то прослезилось над обалдевшим от жары городом. Шурша по стеклам, пузырясь и стуча вразброд по асфальту, хлынул ливень. Хорошо бы сейчас туда, под освежающую благодатную струю. Но и в зале сделалось несколько легче.

Зубарев забрался на трибуну, достает бумажку, начинает читать:

— Коллектив нашего комбината гордится тем, что Центральный парк культуры и отдыха, на территории которого мы работаем, носит имя…

Председатель вовремя останавливает бойкого оратора.

— Това-арищ Зубарев, — говорит Воронцов врастяжку. — Зачем вы нас за советскую власть агитируете? Мы сами умеем делать это не хуже вас. Давайте не будем заниматься сотрясанием воздуха, говорите коротко, по-деловому. Объясните комитету, каким образом стали возможными эти позорные факты?

— Хорошо, Николай Семенович, я дам вам объяснение.

— Только не Николай Семенович, а товарищи члены комитета, — Воронцов сух и сдержан, его просто не узнать. Куда девались его запал и горячность. Сейчас он совсем не такой, каким был в словесном поединке с Глебовским. Да чего, собственно говоря, кипятиться? Вопрос предельно ясен и горячиться нечего: надо и свои нервные волокна поберечь.

— Ясно, Николай Семенович. — Зубарев достает вторую бумажку и начинает шпарить по ней. — Товарищи члены комитета, разрешите доложить вам, что самый больной наш вопрос в настоящее время это положение с кадрами. Мы работаем всего один сезон — четыре месяца в году. И на эти четыре месяца нам необходимо набрать шестьсот торговых работников. Очень трудное положение у нас с кадрами, товарищи члены комитета: летом хороших людей подобрать трудно…

— Това-арищ Зубарев, — снова поет председатель; чем дальше, тем холоднее и спокойнее становится Воронцов. Покинутые карандаши неподвижно лежат на столе. — Неужели вам еще надо объяснять, что воровать нехорошо?

Зубарев никак не может угодить в точку. Впрочем, он не теряется, тотчас достает третью бумажку и заглядывает в нее.

— Совершенно точно, товарищи члены комитета. Во-первых, мне хочется поблагодарить комитет народного контроля. Я рад доложить вам, что массовая проверка, проведенная шестнадцатого июня сего года, оказала неоценимую пользу в нашей практической работе. В результате проверки положение коренным образом переменилось…

Вот они, золотые слова, которые, я знаю, всегда приятно слушать начальству. Они как бы означают: вы молодцы, что поймали нас с поличным, мы премного вам за это благодарны; что поделаешь, раз вы так хорошо работаете…

— Так уж и переменилось, — ухмыляется Воронцов, он тоже попался бьшо на льстивую обманность этих слов. Но тут же внутренне одергивает себя и снова становится холодным и невозмутимым — еще неизвестно, чем кончится эта невозмутимость.

— Конкретнее, товарищ Зубарев, что вами сделано для предотвращения массового обмана посетителей?

Директор комбината достает очередную шпаргалку, заглядывает в нее и мнется. Он извлекает их из правого кармана, а прячет в левый. Бумажки у него мятые, замызганные, верно, не раз бывали в ходу и годны на всякие случаи жизни. Однако на этот раз что-то не сработало. Зубарев лихорадочно шарит по карманам.

— Можете не отвечать на этот вопрос, — сухо продолжает Воронцов. — Вам трудно, я понимаю…

— Мы провели собрание актива наших работников, на котором была зачитана лекция о высоком моральном облике советского человека. — Демагог стоит на трибуне и произносит высокие слова — не в этом ли один из парадоксов нашей эпохи?

— Опять сотрясание воздуха, — жестко бросает Воронцов. — Какие мероприятия по контролю вы провели? Только конкретно.

Зубарев лезет за словом в карман, но шпаргалки на сей раз не оказывается. Подвела шпаргалка… Зубарев шпарит наобум:

— В настоящее время мы вводим в практику взаимный контроль директоров ресторанов. — Без шпаргалки Зубарев чувствует себя неуверенно и чуть ли не заикается. На лице его возникает плаксивое выражение.

— Ясно, — бросает жестко Воронцов. — Они ходят друг к другу в гости и ставят взаимные угощения. Это и есть взаимный обмен опытом: как лучше укрыться от всевидящего ока народного контроля. А что у вас на кухне делается?

В руках Зубарева опять возникает бумажка, и он тотчас приободряется:

— Да, товарищи члены комитета, я должен полностью признать, что главный наш недостаток, с которым мы боремся в настоящее время, это недовложение в котел…

24

— Недовложение в котел…

Язык мой! Боже, что они делают с языком? Какие только непристойности не произносились с этой трибуны.

— Мы отстаем по части пешеходных дорожек.

— Наша кожа в настоящее время все еще не удовлетворяет возросшим требованиям носчика.

— Тяжелое положение остается на месте.

— В текущем году по тресту плодоовощ имеется всего один процент загнивания.

— Вы действуете в неправильном направлении.

— Выявлены факты обвешивания покупателей путем подкладывания тяжестей под чашки весов.

— Емкость новых кладбищ засеивается каждые три-четыре года.

Стены нашего зала еще и не такое слышали. И как только русский язык выдерживает это?

Бюрократит мутным потоком заливает залы заседаний и комнаты, кабинеты и канцелярии, столбцы газет и папки с розовыми тесемочками. Он становится всемогущим и всеобъемлющим, он вползает в частные разговоры, таится за семейной дверью, за обеденным столом, на лесной опушке и в кабине сверхскоростного самолета; всюду, везде он подстерегает каждого из нас и нет от него спасенья, избавленья иль надежды.

Наверное, он и в меня въелся, этот вездесущий бюрократит?

Вековые схватки могучего русского языка с бюрократизмом продолжаются.

Грохочет гром…

25

13.30.

Объяснения комитету дает директор ресторана «Волга» Соколов, с которого открывался протокол.

Соколов стоит, вцепившись обеими руками в края трибуны: чувствует свое шаткое положение.

— …в акте было записано двадцать три килограмма мяса, но ведь имела место уварка. У нас имеются нормы — при закладке сто грамм в котел выход готового мяса составляет сорок семь граммов, остальное уварка и кости. Таким образом, получается, что у нас имеется нехватка всего четырех килограммов мяса, их нашли в холодильнике…

— Выходит, четыре килограмма не воровство, — бросает замечание Попов. — Они к тому же в бумагу завернуты были, значит, их собирались вынести.

— Повар Баранов мною строго предупрежден, — отвечает Соколов, держась руками за трибуну. — В части поваров у нас произошла серьезная неувязка. Мы обратились за помощью, чтобы нам помогли двумя поварами. Нам выделили двух практикантов из ремесленного училища. Они проходят практику и учатся, но навыков у них еще не имеется…

— Чему они у вас могут научиться? — сумрачно восклицает Воронцов. Ведь они смотрят, как вы работаете, и мотают себе на ус.

Соколов вытирает тыльной стороной ладони взмокшее лицо:

— Конечно, отдельные отрицательные примеры могут иметь место. Но мы стараемся работать с молодежью добросовестно…

— Для чего предназначались четыре килограмма мяса, завернутые в бумагу? — дотошничает Воронцов.

— Они лежали в холодильнике на хранении…

Третий год я заседаю в этом зале, навидался и наслышался немало. Какие только лица не возникали за нашей трибуной. Но такого паноптикума, такого наглого мошенничества, пожалуй, не припомню. Давно у нас не ставилось такого острого нелицеприятного вопроса. Вот оно зло в своем истинном — и весьма благочинном — обличьи. Вот с чем должны мы бороться неотвратимо.

Нижегородов перебрасывает мне записку. Я читаю: «Воровство есть форма стихийного перераспределения национального дохода. Не так ли?» — и огромный в поллиста знак вопроса.

Пишу на обороте: «Выходит, и бороться с ним не надо?» — и ставлю вопросительный знак еще больше, во весь лист.

Нижегородов отвечает на другом листке: «Всех не переборешь». Знак восклицания и тоски.

Я беру оба листка и рву их на мелкие клочки: разговор сложный, его меж делом, во время заседания, не провернешь… Но не прав, мой дорогой коллега, не прав. Играет в левака.

13.38.

— Слово имеет товарищ Рябинин. Дайте объяснения комитету о своих деяниях.

Вот и дождался я своего героя… Настроение у меня мрачное.

К трибуне выходит невысокий мужчина с оплывшим водянистым лицом: наверное, от пива. Волос на голове сохранилось минимальное количество, они полупрозрачной пленкой прикрывают череп. Руки короткие, с мясистыми пальцами: видно, мясоед. На лице застыло выражение обреченной покорности. С таким выражением лица только могилу самому себе копать…

— Товарищи члены комитета, — голос у Рябинина оказывается звонким и чистым, — в ресторане «Пражском» имели место два случая недолива в части пива и один случай в части коньяка…

— Только два и только один? — наивно удивляется Воронцов.

— В актах записано только три случая. Больше нарушений не фиксировали, хотя я сам лично проверяю работу буфетчицы Катиной…

— Ну, а как же с этими тремя случаями? — многозначительно спрашивает Воронцов.

— Недолив пива возник по причине неисправного насоса, который дает высокое давление, от которого образуется избыточное наличие пены…

— Зачем вы объясняете нам, как надо недоливать, мы это и без вас знаем. — Прищурив глаза, Воронцов в упор глядит на Рябинина.

— С буфетчицей Катиной проведен инструктаж, ей дано строжайшее указание…

— А дальше что? Опять насос виноват?

— Товарищи члены комитета, — Рябинин не выдерживает взгляда Воронцова и обращается в зал, — нам записали в акте систематические случаи, но мне кажется, что было бы правильнее сказать: «Имели место отдельные факты нарушений». — Рябинин тоже понимает нюансы канцелярского языка и пытается смягчить обличительную формулировку, надеясь прикрыться ею и уцелеть.

— У нас здесь не конгресс лингвистов, — сухо бросает Воронцов. Записано так, как было на самом деле, нюансы оставьте себе на память.

В дальнем конце стола вскакивает Суздальцев:

— Вы лучше расскажите комитету, как была сорвана контрольная закупка…

26

Семь часов вечера. В ресторан нетвердой походкой входят двое: уже знакомые читателю Юрьев и Шилов. Кажется, они немного навеселе.

В большом и низком зале ресторана душно, народу битком набито. У иных столиков уже стоят дополнительные стулья. Тонкая дымовая завеса обволакивает зал. Слышен стук стеклянных кружек, разноголосый гомон, сливающийся в общий, висящий куполом звуковой фон. Между столами с подносами в руках снуют официантки в белых наколках и кружевных передниках.

Нетвердо стоя на ногах, Юрьев осматривает зап.

В дальнем углу поднимается теплая компания, пять молодых парней в одинаковых свитерах и с ними широкоплечий мужчина в пиджаке.

Стол освободился, но по-прежнему густо заставлен пустыми кружками, заляпан окурками и мятыми бумажными салфетками. Юрьев и Шилов сидят за столом.

Наконец к столику подходит официантка. Нарочито фальшивя, Юрьев затягивает песню: «У самовара я и моя Маша…»

— У нас не поют, гражданин, — строго говорит официантка, ее зовут Женей.

— Ах ты, нюнечка! — Юрьев пьяно вращает белками. — Мы умираем от жажды. Сообрази нам поскорее и побольше…

«Хулиганье какое-то, — думает Женя. — Напьются да еще смотаются без расчета, за ними следить надо». — Она собирает кружки, принимает заказ на коньяк и пиво и уходит.

— Брось прикидываться, Игорек, — произносит Шилов, оглядываясь по сторонам. — Ты переигрываешь.

— Ничего, я ей мозги запудрил. Как она принесет, ты сразу говори: «Контрольная закупка, мадам». И пойдем проверять.

— Нет, лучше ты первый говори. У тебя допуск, ты и будешь говорить…

— Дрейфишь? Ладно, беру на себя.

Они долго ждут заказа и начинают нервничать: никогда до этого им не приходилось выполнять столь щекотливых поручений.

Женя подходит с полным подносом, ставит его на стол. Юрьев быстро поднимается.

— Контрольная закупка, девушка, вот наши документы, — и выкладывает на стол допуск.

Официантка оборачивается, мгновенно оценивает обстановку. У двери, ведущей на кухню, стоит директор Павел Кузьмич и внимательно оглядывает зал. У буфетной стойки принимают кружки с пивом две официантки, Зоя и Нина.

— Пожалуйста, — отвечает Женя Юрьеву и снова поднимает поднос.

Они втроем идут меж столиков по залу. Женя впереди, Юрьев и Шилов следом. Официантка поднимает поднос как можно выше, стараясь привлечь внимание директора. Это ей удается. Рябинин вопросительно смотрит на Женю. Та кивает на своих спутников, идущих сзади. Впрочем, и так все понятно проверяющие…

— Зоя, — коротко бросает директор.

Официантки, стоящие у буфетной стойки, оборачиваются и смотрят на своего директора.

— Пойди помоги Жене, видишь? — Директор показывает глазами на Женю.

А та уже прошла пол-зала. Еще три столика, и она подойдет к буфету. Но в это время, тоже с подносом в руках, от буфета отделяется Зоя и направляется навстречу Жене.

Юрьев и Шилов, ни о чем не догадываясь, по-прежнему шагают следом. Они рады, как у них все хорошо получается.

В узком проходе меж двумя столиками Зоя и Женя сходятся. Зоя как бы дает дорогу, отворачивает свой поднос и неожиданно задевает локтем поднос Жени. Все это происходит быстро и естественно, молодые контролеры ничего не успевают сообразить. Женя едва не выронила поднос, кружки со звоном сталкиваются и часть пива проливается на поднос и на пол. Кто-то из посетителей ругается: он тоже облит пивом.

— Ты что толкаешься, — ругается Женя, — разве не видишь, что я несу? Ты же мне все пиво пролила…

— Это ваше пиво, молодые люди? — игриво спрашивает Зоя. — Извините, пожалуйста, мы вам сейчас новое нальем.

— Что такое? В чем дело? — Рябинин уже успел появиться на месте происшествия и строго глядит на официанток.

— Да вот, контрольную закупку разлили, — виновато сообщает Женя директору.

Юрьев первым соображает, что их надули самым примитивным образом.

— Ах так! — он берет с подноса графин с коньяком и, благо тот не пролился, поворачивается к директору. — Пойдемте акт на коньяк составлять.

— Какой акт? Зачем? — директор пытается на взгляд оценить контролеров: нельзя ли с ними поладить. — Мы сейчас вам новое пиво нальем и коньяку прибавим, пейте себе на здоровье…

— Это мы уже слышали… Не пройдет номер. Давайте контрольный замер коньяка…

27

13.45.

Дождь за окном поутих, гром удалился. Исполнив роль карающей метафоры, гроза ушла по предназначенному маршруту.

Рябинин стоит на трибуне. Водянистое лицо его сделалось багровым, подбородок вздрагивает мелкой дрожью.

— Мы контрольной закупки не срывали, — с потугой отвечает он. — Это произошло случайно. Официантке мною сделано строгое предупреждение.

— Зато в другие дни контрольные закупки были сделаны по всем правилам, — сообщает Суздальцев. — И недолив имел место.

— Буфетчица Катина получила от меня строгое указание.

— За такую работу снимать надо, — бросает Попов, заместитель Воронцова, — а вы ограничиваетесь платоническими мерами.

— Некого поставить на ее место, — выдавливает Рябинин, голос у него уже не такой звонкий, как вначале. — Очень тяжелое положение с кадрами…

— Значит, пускай себе сидит и ворует? — эту реплику брезгливо роняет уже сам председатель. — Кого вы еще наказывали? Или нет?

— Я состою в торговой сети тринадцать лет. И за мной никаких происшествий не числилось.

— Ну это еще ни о чем не свидетельствует, — замечает сидящий против меня Сурков, директор Стройбанка.

Рябинин попал под перекрестный огонь. Члены комитета единодушны в своем негодовании. И мне ничуть не жаль Рябинина, хотя я чувствую перед ним какую-то еще не осознанную свою вину.

Нижегородов откладывает в сторону свой люля-кебаб и поворачивается к трибуне:

— Скажите, товарищ Рябинин, а о том, что должна быть проверка, вы знали?

Меня словно током ударило от этого вопроса. Я вспомнил. Вот, оказывается, что не давало мне покоя. Как же я мог забыть об этом? Да, да, это было в тот самый день, когда я заходил в комитет за справкой. Я еще спросил Верочку: «А где Андрей Андреевич Попов?» И Верочка тогда ответила, я прекрасно помню: «Он на инструктаже, у нас массовую проверку готовят». «Какую проверку?» — спросил я. «По питанию. Будут проверять Центральный парк…» — «А когда?» — я задал этот вопрос машинально, от нечего делать: все равно надо было сидеть и ждать Попова, чтобы он подписал справку. Вот так, от нечего делать и задал ей роковой вопрос: ну разве не все равно мне было, когда состоится проверка? А Верочка ничуть не удивилась, она ведь разговаривала не с кем-нибудь, а с членом комитета. И она спокойно ответила мне: «На следующей неделе, в среду».

Все точно так и было — по питанию…

А через день или два на дачу приехал Цапля, и я невзначай рассказал ему о предстоящей проверке. И даже день указал точно: «В Центральном парке, в среду». О, я прекрасно помню этот разговор, слово в слово. «А ты знаешь, что за это бывает? — спросил Цапля с усмешкою. — За разглашение служебной тайны?» — «Какая же это тайна? — рассмеялся я. — И кому я об этом говорю? Школьному другу… Ты же там не служишь?» — «А вдруг я с ними связан? Значит, говоришь, по питанию…»

Мне бы тогда сообразить. Мы же были с Цаплей в «Пражском», он еще тогда говорил, что у него директор хороший знакомый. А я все мимо ушей пропустил, все его намеки. И смеялся еще…

Зато сейчас мне было не до смеха. Я сидел за столом заседания, Рябинин стоял на трибуне, листок с заголовком «Сколько весит люля-кебаб?» валялся на столе — все было по-прежнему. Только я сидел как оглушенный, меня словно обухом по голове ударили. А мысль работала предельно четко. Сразу стали понятными утренние намеки Цапли: «Когда ты осознаешь свою причастность к этому делу…» Вот наглец, как он смел шантажировать меня…

Дождался-таки, высидел, угодил в протокол. И надо же, чтобы этот вопрос был задан именно Рябинину! Сейчас Рябинин при всем честном народе скажет: «Вот он! Тот самый, плешивенький такой, в очках и в сером костюме…» И члены нашего комитета уставятся на меня в недоумении. Я стану жалок, смешон…

А Рябинин молчит и медленно обводит глазами зал. Кого он ищет? Не меня ли?

С нетерпением смотрю на Рябинина, моя судьба в его руках.

— Мы не должны были знать об этом, — с трудом выдавливает наконец Рябинин.

Ответ уклончивый, и мне от него не легче. Сейчас дотошный председатель вступит в дело: «Ах, вы все-таки знали? От кого же?» И тогда все взгляды на меня обратятся…

— Юрий Васильевич, вы удовлетворены ответом? — спрашивает Воронцов у Нижегородова.

Теперь я смотрю уже на Нижегородова: что-то он ответит?

— Не совсем, — отвечает Нижегородов. — Но можно сказать и «да». Если даже они и знали о дне проверки, все равно их поймали с поличным.

Слова Нижегородова бальзамом ложатся на мою истерзанную душу.

— Конечно, — подхватывает Воронцов. — Триста пятьдесят участников. В таких условиях строгую тайну соблюсти трудно. Конечно, кое-что могло просочиться…

Я уцепился за эти спасительные слова. Чего, собственно, я испугался? Только зря на себя страху нагнал. Ничего не случилось от того, что я имел неосторожность разговориться с Цаплей. А может, Рябинин вообще по другим каналам узнал дату проверки: при чем тут я?

Они знали. Но все равно пойманы с поличным. От этой мысли я чувствую некоторое облегчение. Пусть они и знали, все равно им не помогло это знание… Я продолжаю развивать про себя спасительные тезисы и в самом деле постепенно прихожу в себя. Чего, собственно, я испугался? Оттого, что я вспомнил про этот злополучный разговор, мое отношение к Рябинину не изменится. А с Цаплей я еще поговорю…

— Все ясно, товарищ Рябинин, вы свободны. — Воронцов пристукивает карандашом по столу и как бы ставит точку на происшедшем.

Ощущение у меня такое, будто я выбрался на свежий воздух.

28

Написано корявым почерком, чернильным карандашом на листке в косую клетку, вырванном из школьной тетради. Знаков препинания очень мало.

«В народный контроль

от буфетчицы Катиной А. Ф.

В настоящее время работаю на пиве восемь лет и до сих пор у меня благополучно. Я этих кружек наливаю за день тыщи и все на ногах, а на правой руке мозоли от крана. И насос я сама качаю и бочки волоку и чеки контролирую потому как лицо материально ответственное с утра до вечера на ногах, это тоже стоит. И еще доношу что я как мать двоих детей одиночка и существую на буфете восемь лет ни одной благодарности одни только крики а директору тоже надо давать, какая же ты буфетчица, если пену качать не умеешь. А я буфетчица честная даже с мужчинами в рот не беру и пива не употребляю. А когда всенародный контроль прошел то насос плохо работал а переливать я из своего кармана должна так что ли. В одной кружке было 508 грамм так этого никто не заметил а я на глаз должна работать как уличный автомат так этого со мной никогда не будет. А что там у Зойки с Женькой случилось я того не видела и к тому делу вовсе не причастная о чем и сообщаю и еще прошу учесть что детей у меня двое дошкольники.

Катина Александра».

20 июня.

29

14.05.

— Будем заканчивать вопрос, товарищи. — Воронцов отодвигает стул и встает за столом. — Вопрос очень больной, и мне буквально тяжело говорить об этом по результатам проверки. Некрасиво выглядит наш город в этом вопросе, очень некрасиво. Давайте уважать наше население, давайте самих себя уважать.

— Я хочу доложить членам комитета, что вопрос об обслуживании летних ресторанов мы поставили по инициативе бюро жалоб. К нам идет такой поток писем, что не реагировать на них нельзя было. И, как видите, массовая рейдовая проверка целиком подтвердила те факты, о которых писали трудящиеся нашего города. Вскрылась безобразная картина…

— И вообще я должен заметить, что как только дело касается торговли, начинается избиение кадров. Неужели наши торговые работники не умеют жить без нянек? Неужели мы до сих пор должны объяснять, что воровать некрасиво? Нет и не может быть двух дисциплин, одна для покупателей, другая для продавцов. Дисциплина у нас одна — это государственная дисциплина, народная дисциплина.

Я уже не переживаю, лишь сержусь на себя — как же я обмишурился? Смотрю на Рябинина. Он сидит в простенке между двумя окнами, лицо его остается в полутени, видно лишь, как мелко и часто вздрагивает подбородок. На минуту мне становится жаль его. Может, действительно, на него наговорили и напридумывали? Все-таки в нем сохранились остатки порядочности, он не уклонился от ответа на вопрос, не соврал, хотя и ответил весьма дипломатично: «Мы не должны были знать…»

Мне жаль Рябинина, но и на себя я все еще сердит, ругаю себя последними словами. Как мог я так опростоволоситься и выложить этому Цапле дату проверки? Хорошо еще, что все обошлось, а ведь мог сорвать серьезное государственное мероприятие. Наверное, Цапле не поверили, а если и поверили, то не очень. Серьезный будет у нас разговор.

Дождь кончился, солнце снова печет за окном, жара по-прежнему клубится по залу. Ровный голос Воронцова расплывается в душном воздухе.

— …надо усилить воспитательную работу, особенно с практикантами, надо строже подходить к отбору кадров, а то что же получается — жулики продолжают оставаться на своих местах, потому что их некем заменить. Мы должны записать в своем постановлении: районным комитетам народного контроля необходимо быть активнее в этом больном вопросе. Мы народ настырный, мы ведь опять пойдем проверять по своим следам, и уж если мы тогда найдем что-либо, то будем крепко ссориться, не посмотрим ни на какие ранги, и биографию некоторых товарищей перепишем заново. А ведь мы в одном городе живем, зачем же нам ссориться, мы же земляки, давайте в мире жить. Но для этого необходимо… честность это тоже дисциплина…

Жара расползлась по залу, сочится со всех сторон. Да, сегодня будут строгие наказания, уже не профилактика, а хирургия. Члены комитета сидят хмурые, ни на одном лице нет сочувствия. Вот она, темная сторона жизни, о которой говорил Воронцов, оборотная сторона медали — и становится тяжко, когда приходится заглядывать туда. Будто увидел что-то неприличное сквозь замочную скважину.

— …тогда разрешите перейти к проекту решения. Имеются такие предложения. Первое: за грубое нарушение правил торговли и наличие фактов систематического обмана, обвеса и обсчета посетителей директора ресторана «Пражский» комбината общественного питания. ЦПКиО Рябинина П. К. от занимаемой должности отстранить. Кто за это предложение?

Жара нас душит, мы не в силах слово молвить, только молча киваем в ответ. На Рябинина я больше не смотрю. Хватит, нагляделся.

— Принимается единогласно…

— Разрешите мне, — у окна поднимается Зубарев и лезет в карман за бумажкой. Бумажка у него в руках, он читает. — Прошу товарищей членов комитета учесть, что товарищ Рябинин — наш активный общественник, он активно участвует в подготовке к выборам, является членом профкома…

Интересно, звонил Цапля Зубареву или не звонил?

— Это не имеет значения, — бросает Клименко, даже не оборачиваясь к Зубареву.

— Нет! — отрезает Сурков, директор Стройбанка. Кажется, это единственное слово, которое он произнес за все заседание, но как решительно оно произнесено.

— Скажите спасибо, — сердито говорит Воронцов, — что мы не записали: «С лишением прав работать в торговой системе». На нас еще никто не жаловался, а вот если запишем «с лишением…» — тогда они оббивают пороги.

Зубарев прячет бумажку и садится ни с чем.

— А теперь относительно вас, товарищ Зубарев, — сурово продолжает Воронцов. — Вот вы защищаете своего подчиненного — а кто будет вас защищать? У нас тут в проекте было несколько иначе. А теперь я предлагаю усилить. Второе: за слабый контроль и необеспечение соблюдения правил торговли в подведомственных предприятиях, что привело к массовому обману посетителей, директору комбината общественного питания товарищу Зубареву объявить строгий выговор с предупреждением. Кто за это предложение? Принимается единогласно.

Вот что бывает с теми, кто просит за жуликов…

— Третье: обратить внимание начальника управления общественного питания горисполкома товарища Носова на наличие фактов массового обмана, обвеса и обсчета посетителей там-то и там-то… Предложить товарищу Носову принять все меры к устранению недостатков в обслуживании трудящихся. Возражений нет?

— О молодых поварах надо бы в решении записать, — предлагает Нижегородов.

Как он еще помнит в такую жару о каких-то там поварах?

— Этот вопрос мы заострим, — соглашается Воронцов. — Запишем протокольно.

— Четвертое: контроль за выполнением постановления возложить…

14.20.

Слава богу, сегодня пересидели не так уж много. Воронцов быстро провернул последний вопрос.

В поле моего зрения мелькает на секунду плаксивое лицо Рябинина, мелькнуло и пропало, растворилось в жарком воздухе, будто его и не было никогда. И чего я столько переживал из-за этого самого Рябинина…

Скорей на воздух, зайти в тень, почувствовать на лице дуновение свежего ветерка, выпить кружку холодного пива, пусть даже с недоливом… Скорей.

— Проект принимается. Повестка дня исчерпана. Заседание комитета окончено. Спасибо, товарищи. До свидания.

30

Стою за стойкой кафе, с наслаждением пью молочный коктейль на льду. Мраморная стойка с серыми прожилками тоже холодная и на нее приятно положить ладонь. Пью с сознанием исполненного долга. Хорошо так стоять у стойки и, ни о чем не думая, потягивать коктейль. Меня уже не тревожат угрызения совести, что я ненароком проболтался Цапле о проверке — и на старуху бывает проруха…

Сейчас поеду в институт. Мой кабинет выходит на север, там не так жарко, можно будет еще поработать до вечера.

Я уже начинаю отключаться от сегодняшних переживаний, которые начались с утра и продолжались на заседании, уже думаю о предстоящих делах в институте, как вдруг меня пронизывает мысль о Глебовском. Вот кого мы зря наказали, совершенно зря, он же не виноват, что у него вал в тоннах. Дайте Глебовскому стимул, и он вам горы свернет, всю страну закидает пластмассовыми шрифтами. А у него стимула нет, вот он и не торопится прогорать, изворачивается и выискивает разные причины.

Почему я не выступил в его защиту? Я промолчал, когда принимали решение о нем, даже не кивнул в знак согласия, но разве это смягчает мою ответственность?

Вот перед кем я действительно виноват, а не перед каким-то там Цаплей и его дружками.

Но как, оказывается, тонко составлена повестка дня. На Глебовском мы немножко разошлись, а уж на питании разозлились по-настоящему. И Глебовскому строгача и этому Зубареву то же — разве одно сравнимо с другим? Если бы пункты повестки дня были передвинуты: сначала, как говорится, по питанию, а затем шел бы Глебовский, мы весь запал израсходовали бы на жуликов, после этого ни у кого рука не поднялась бы, чтобы наказать Глебовского за вал.

Но кто-то тонко и умно отрежиссировал сегодняшний спектакль, продумал действие, расставил декорации — и все оказалось исполненным. Кому аплодировать?

Я виноват перед Глебовским…

Официантка ставит передо мной второй стакан с коктейлем. Я делаю освежающий глоток и снова задумываюсь. Так ли уж я виноват перед этим человеком, которого не знал до сегодняшнего дня и которого, вероятно, никогда не увижу более? Неужто и впрямь я виноват перед ним? Нас сидело за столом пятнадцать человек, все уважаемые солидные люди, ни один из них не усомнился в том, что Глебовский действительно виноват: он не выполнил план и пытался сослаться на этот самый пресловутый вал, который у всех в зубах навяз. Все пятнадцать человек единодушно проголосовали за строгий выговор Глебовскому.

Так хорошо было стоять у прохладной стойки и бездумно потягивать коктейль. Дался мне Глебовский. А если и есть тут моя вина, то ее ровно одна пятнадцатая, поровну на всех членов комитета, всего шесть процентов моей вины, не более того. А если разобраться, то и тех не наберется.

Эта мысль окончательно успокаивает меня, и я, не отвлекаясь более, думаю о том, что ждет меня в институте.

Выхожу из кафе. Асфальт просох под жарким солнцем, лишь редкие серые пятна на мостовой напоминают о недавней грозе. Снова окунаюсь в жару и гомон улицы. Неплохо мы сегодня поработали.

Напротив здание со светящимся табло на крыше. Часы показывают точное время.

14.57.

Я поворачиваю за угол.

<1972>

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ, ЗАСЫПУШКА № 5

Знакомство

Я гулял по Ленинградскому проспекту, и ничего не тревожило меня, кроме довольно-таки ленивых забот о том, как провести завтрашний субботний вечер. С такими мыслями я свернул к горкому комсомола. Позади зарычал мотоцикл. За рулем сидел парень с великолепной посадкой ковбоя из американского вестерна.

— Вы не из горкома? — спросил я.

— Если по найму — предупреждаю: никого не принимаем.

— Мне работа не нужна.

— Выкладывайте — что у вас? Спешу.

— Как бы повеселиться, — выпалил я.

Парень ничуть не удивился, вытащил из кармана бумажку:

— Вот. Отрываю от сердца. Образцово-показательный вечер. Полный комплект с участием лучших сил. — Он отдал мне билет и забыл про меня. Макар! — крикнул он в раскрытое окно. — Поехали.

— Куда, Алик? — спросил голос в окне.

— Отведешь мотоцикл обратно.

— А ты куда, Алик?

— Улетаю! Срочно! Могила! — кричал Алик на весь проспект.

Они уехали, а я остался разглядывать бумажку. Это был пригласительный билет на комсомольский вечер «Учись танцевать красиво». Вечер состоится в субботу в клубе «Строитель». Начало в 19 часов. На обороте были напечатаны стихи:

Сегодня танцевальный вечер,

Так приходи и веселись.

Порадуй нас нежданной встречей,

Красиво танцевать учись.

Народ собирался не спеша и с достоинством. Видно, жители города умели танцевать красиво и учиться им было ни к чему. Но вот гуськом прошагал джаз-оркестр, и тотчас все пришло в движение. Юркий паренек в пестрой рубахе выбежал из клуба и ринулся вдоль улицы. Вскоре он показался снова, ведя за собой девичью стаю — как связку детских разноцветных шаров. Другой командовал по телефону: «Миша, заворачивай сюда всю гопкомпанию. Джазисты прибыли».

У входа в клуб две девушки проверяли билеты и раздавали входящим причудливо изрезанные цветные открытки. А в зале на стене висели стихи:

Нет, не рассматривай картинки,

Об этом я тебе толкую:

Ведь это только половинка.

Скорей ищи себе другую.

Надо было ходить по залу со своей изрезанной открыткой и спрашивать у всех девушек: «Вы не моя половина?» Девушки хихикали. Если открытка не складывалась, можно было направляться дальше.

У окна стояли медицинские весы. Над весами — стихотворение:

Скажу, друзья, я вам без лести:

Я лучший приз для вас отдам.

Но вы должны составить вместе

Сто двадцать восемь килограмм

Парень зазывал девушку, оба со смехом становились на весы, и распорядитель с красной повязкой на рукаве взвешивал парочку. Вес не получался. Парень и девушка смеялись еще громче и уступали место другим претендентам. Одна пара набрала сто двадцать семь килограммов четыреста граммов. Парень отвел девушку в сторонку, горячо зашептал:

— Пойдем в буфет. Дотянем.

— Я же только что пообедала, — сопротивлялась девица.

— Пойдем. А то Петька с Нинкой нас обставят…

Вторая половинка моей открытки не обнаруживалась, на девушку в сорок килограммов рассчитывать также не приходилось. Потеряв всякую надежду на главный приз, я подошел к распорядителю, который терпеливо выискивал идеальную пару весом сто двадцать восемь килограммов, и задал первый пришедший в голову вопрос:

— Интересно, кто написал эти стихи на стенках?

Ее звали Тамара. Тонкая, длинноногая, в светлом капроновом платье, на лакированных гвоздиках, она ничуть не походила на человека, пишущего стихи. Она приближалась ко мне и ослепительно улыбалась. Я был несколько обескуражен и не знал, как начать разговор.

— Давно вы пишете стихи? — спросил я наконец.

— Я стихов не пишу, — она снова ослепительно улыбнулась.

— А это? — я показал на стенку.

— Это? — Тамара повернулась и принялась с интересом рассматривать свои стихи. — Ах, это. Так это же комсомольское поручение. А ведь стихи — когда пишешь от души. Правда?

Она еще сомневалась в этом.

— Вот у нас есть Бела, — продолжала Тамара, — пишет настоящие стихи. Она вместе со мной живет. Ее в «Смене» печатают.

— Тоже про любовь и половинки?

— Что вы? Она дает первый класс. Про космонавтов.

— Тамара, покажите свою открытку, — попросил я.

Нет, Тамарина половинка никак не соединялась с моей. Тамара вытянула шею и принялась шарить глазами по залу.

— Зоя! — крикнула она. Подошла нарядная девушка в юбке колоколом. Предъяви свою половинку, — сказала Тамара.

— А я уже нашла, — хохотнула девушка и стрельнула в меня глазами.

— Алика не видела? — спросила Тамара.

— Ищи сама своего Алика, — девушка махнула юбкой и убежала.

— Какой Алик? — спросил я. — Из горкома?

Тамара быстро вскинула глаза:

— Вы его знаете?

Я рассказал Тамаре, как раздобыл пригласительный билет на вечер, и невзначай добавил, что Алик улетел.

Тамара сразу погрустнела и сказала:

— Пойдемте танцевать фокстрот.

Делать нечего, пошли танцевать фокстрот.

Джаз-оркестр работал на общественных началах. Дирижер был диспетчером автобазы и то и дело сурово поводил кустистыми бровями, когда кто-либо из музыкантов фальшивил. Экскаваторщик выступал в роли тромбониста, и тромбон его задирался кверху подобно ковшу с породой. Ударником была строгая девушка в очках, инженер-конструктор. Она глубокомысленно ударяла барабанными палочками, как будто выводила геометрические линии.

А где, интересно, работает Тамара? На машиносчетной станции, сокращенно МСС. Кем? Оператором. Интересная работа? Даже очень. Начальница такая хорошая, добрая. Только шум большой от машин. Сплошной грохот. Что же они делают в таком сплошном грохоте? Механизация учета, организация работ. Приходите посмотреть.

Мы продолжали светский разговор, а мне казалось, что я все глубже погружаюсь в темную холодную воду. Для такого странного ощущения не было никаких видимых причин — играла музыка, я танцевал с красивой девушкой, но холодная вода обволакивала меня все плотней, и никакой надежды выбраться уже не было.

Фокстрот кончился. К Тамаре подбежала веселая толстушка:

— Томка, начинаем конкурс.

— Это Бела, — сказала Тамара.

— Которая в «Смене» печатается?

Бела холодно поздоровалась со мной и побежала на сцену. Там она захлопала в ладоши, призывая к тишине, и объявила условия конкурса.

— Я сама этот номер придумала, — заявила Тамара, и мы стали смотреть на сцену.

В этом конкурсе могли участвовать только самые бесстрашные и отчаянные. Три здоровенных парня взгромоздились на сцену. Бела вручила каждому детскую бутылочку с молоком и соской, скомандовала: «Раз-два-три!» — и парни, подбадриваемые болельщиками, принялись наперегонки сосать молоко из бутылочек.

Победил достойный — детина двухметрового роста, с огромными красными ручищами, в которых он неуклюже держал опустошенную бутылку. Бела привстала на цыпочки и торжественно повесила на грудь парня бумажный передник с надписью: «Лучшему молокососу», а потом вручила приз — недорогой портсигар. Все очень смеялись.

Бела доставала призы прямо из трибуны. Я прошел за кулисы и заглянул. Никогда не видел такой трибуны: вся она была начинена призами: кульками конфет, шоколадными коробками, безделушками. Две бутылки шампанского достойно венчали эту великолепную пирамиду.

Начался танцевальный конкурс. Тамара танцевала в паре с высоким блондином. Она действительно танцевала красиво. И блондин танцевал красиво. Они завоевали первый приз — бутылку шампанского.

Потом были прыжки через веревочку с завязанными глазами, бег в мешках, шарады, викторины — полный комплект образцово-показательного веселья из журнала «Затейник». И всем было весело.

В гостях

Адрес, который дала мне Тамара, приглашая в гости, выглядел несколько необычно: Ленинградский проспект, засыпушка № 5.

— Дом номер пять? — переспросил я.

— Нет. Именно засыпушка. У нас даже почтовый адрес такой. Белая, веселая такая засыпушечка.

И вот я шагаю в гости по Ленинградскому проспекту молодого города, поставленного прямо в тайге. В этом городе добывается не то золото, не то руда, не то алмазы — во всяком случае, что-то весьма важное, иначе не съехались бы сюда со всего света тридцать тысяч человек.

Ленинградский проспект ничем не отличался от других улиц города. Еще недавно он был первой просекой, прорубленной в тайге, и, верно, за свою первостатейность стал проспектом.

По правую сторону проспекта стояли двухэтажные дома, по левую палаточный городок. На каждой палатке — аккуратные таблички, не хуже столичных. Палатка № 1. Дальше, как полагается, идет палатка № 3, а потом сразу — 27.

За фасадными табличками виднелись другие палатки, и я сделал решительный шаг в сторону от Ленинградского проспекта.

Подобные поселения, именуемые «нахаловками», имеются чуть ли не в каждом новом городе. Собственно, с них и начинается всякий город. В палатках живут строители: землекопы, плотники, штукатуры. Они строят новые дома, прокладывают улицы.

Город растет. Вот уже пущен завод, фабрика, комбинат. Город ненасытен. Со всех сторон тянутся люди в новый город.

Город растет. И вместе с городом растет «нахаловка». Приходит телеграмма-молния: «Послезавтра прибывают триста комсомольцев-добровольцев, встречайте». В одну ночь на окраине палаточного городка вырастают двадцать новых палаток.

Обитатели палаток перебираются в новые дома, но другие тотчас занимают их место. К мужьям приезжают жены, дети. Палатки комсомольцев превращаются в семейные жилища, палатки технически совершенствуются: утепляются, электрифицируются.

Однажды городские власти решают провести в «нахаловку» водопровод (нельзя же людям без воды), повесить на палатках таблички (нельзя же без почты). Это уже конец — «нахаловка» стала узаконенной частью города.

Проходят десятилетия. Город по-прежнему растет. Старые здания сносятся, возникают новые. А «нахаловка» стоит. Она пустила корни, вросла в землю. В «нахаловке» установился свой быт, свой уклад жизни.

В полусотне метров отсюда, на Ленинградском проспекте, ползут могучие самосвалы, мчатся такси с шашечками. Там широкоэкранный кинотеатр, экспресс-кафе, междугородный телефон, а здесь, среди палаток, — иной мир и век. Палатки раскиданы на пустыре густо и беспорядочно, как опрокинутые кости домино на столе. Их ставили кто во что горазд. Одна засыпана землей, другая — шлаком. Третья засыпушка не простая — оштукатуренная. Крохотные подслеповатые окна, скрипучие двери из неструганых досок, а то и просто брезентовый полог, веревки для белья на кольях, под ногами куски железа, кучи мусора, щепы — это и есть «нахаловка».

Тут и там вразброд торчат столбы — к каждому жилищу тянутся два провода. На каждой палатке — аккуратная таблица, но все вразнобой. Я уже давно потерял направление и брел наугад, ориентируясь по шуму Ленинградского проспекта.

Я обнаружил пятую между девяносто седьмой и сорок третьей. Она действительно была белая, как украинская мазанка, только сильно уменьшенная. Крыша крыта толем. У двери на кирпичном стояке шипел примус. Дверь легкая, в щелях. В маленькой прихожей умывальник и несколько разноцветных мыльниц. В углу вязанка дров.

— Нравятся наши хоромы? — Тамара стояла у порога и улыбалась. На ней был крупной вязки красный свитер, серая юбка.

Бела, Таня, Соня, Галя-девушки по очереди называют себя. Церемония знакомства совершается таким образом: девушки опускают очи долу и протягивают руку лодочкой. При этом они продолжают заниматься домашними делами, переходят с места на место, и я тотчас путаю их. Только Белу, которая печатает в «Смене» стихи о космонавтах, мне удается запомнить.

— Вы кто же будете? — спрашивает одна, не то Соня, не то Таня. — Новый Тамарин жених?

Тамара мгновенно встает на мою защиту:

— Как тебе не стыдно, Галька? — Оказывается, это была Галя. — Я же говорила тебе: товарищ из газеты.

— Разве товарищ из газеты не может быть женихом? — удивляется Галя.

— А во-вторых, почему новый? — в свою очередь спрашиваю я.

— Так вы у нее уже четвертый будете, — говорит бойкая Галя.

— Не четвертый, а третий, — поправляет Бела.

Девушки с места в карьер начинают перебирать по косточкам Тамариных женихов. Речь идет о каком-то лысом, который неважно сохранился, но зверски богат. Второй, видно, помоложе и с мотоциклом. Тамара смеется вместе со всеми — женихи явно несерьезные.

Тема постепенно иссякает. Бела говорит, что у нее дело, и выходит на улицу. Другая девушка подзывает Тамару, они быстро шепчутся, Тамара утвердительно кивает, и девушка ложится на кровать. Лишь теперь я замечаю, что у нее землистое болезненное лицо.

Разглядываю убранство засыпушки. Стены оклеены обоями. Висят репродукции из журнала «Огонек». В углу — полка с книгами. Тамара подходит к окну и стучит по стене кулаком, демонстрируя прочность своего жилища. Засыпушка заметно сотрясается, но тем не менее стоит.

Девушки рассказывают историю своего жилища. Стояла брезентовая палатка, и в ней жили четыре экскаваторщика. Потом экскаваторщики перебрались в общежитие, а палатку занял геолог с женой и двумя детьми. Геолог обшил брезент досками, засыпал шлаком, покрыл крышу толем. Третий хозяин засыпушки, водитель самосвала, произвел дальнейшие усовершенствования: обмазал засыпушку глиной и побелил, а внутри оклеил газетами.

Можно только удивляться — на брезентовом остове возникло довольно прочное жилище. Брезент, верно, давным-давно сгнил, а засыпушка стоит себе на земле, и в ней живут шесть человек.

— Собственная, — сказала Галя.

Я не понял:

— Кто — собственная?

— Засыпушка. Мы же ее у дяди Семена купили.

— Вместе с мебелью, — добавляет Соня.

— Хотите, мы продемонстрируем вам нашу мебель? — предложила Тамара.

Девушки оживились. Сцена, как видно, была давно срепетирована, и они с удовольствием повторяли ее перед новым человеком.

Тамара подошла к железной кровати, на которой лежала Таня, и начала:

— Вот наши гарнитуры: кровать двуспальная красного дерева с двумя тумбочками и рижским торшером, — Тамара провела руками в воздухе, показывая, какой у них замечательный торшер.

Галя подхватила тоном рыночного зазывалы:

— Сервант для хрусталя и коктейлей. Годен также для кастрюль и мисок. В особых случаях употребляется в качестве обеденного стола. Можно и письма писать, если есть куда. Сервант универсальный, совсем недорого.

— А это не полка, а секретер, — сказала Соня, вставая в позу перед книжной полкой. — А вот диван-кровать. Сделан на поролоне. В обивке использован современный узор по народным мотивам. — Соня указала на раскладушку, стоявшую в углу.

— Внимание! Перед вами шкаф зеркальный, трехстворчатый. Цена умеренная. — Тамара сделала широкий жест, обводя руками воображаемый шкаф.

В стену были вбиты три палки, на них плотно нанизаны вешалки. Весь девичий гардероб был выставлен, как в магазине готового платья. Сверху висело светлое капроновое платье, в котором я видел Тамару на вечере.

Домашний спектакль шел на высоком профессиональном уровне. Я вошел в игру и сказал с завистью:

— Богатые невесты.

— Выбирайте любую, — предложила Галя. — Мы все нецелованные.

— Галя, — с выражением сказала Тамара.

— Сначала я должен узнать, кто владелец этой недвижимости. На чье имя записан этот дом?

Заводилой, разумеется, была Тамара. До этого девушки жили в Ангарске. Хорошее общежитие, привычная работа, благоустроенный город с трамваями, прекрасные дворцы культуры с колоннами — что еще человеку надо? Но вот однажды девушки увидели: город выстроен, все в нем налажено, все знакомые парни переженились на подругах. А им хочется нового, такого, чего еще в жизни не было.

— Захотелось на свежий воздух, — это Галя так сказала.

Тамара села на самолет и полетела в разведку. Походила по Ленинградскому проспекту, увидела, что город еще неблагоустроен, неуютен именно то, что им надо. Прилетели подруги. Устроились на работу. Всем обещали общежитие, а пока жили в гостинице.

Ни о какой засыпушке девушки и не думали. Но тут пришло известие — в город прилетает на специальном самолете большой московский начальник. Городские власти спешно готовились к торжественному событию: прокладывали тротуары, красили фасады домов, оформляли витрины магазинов. Однажды девушки пришли с работы, и администратор объявил им — в течение трех часов освободить номера для высокого гостя и его свиты. Делать нечего, сложили чемоданы и отправились на улицу: так требуют законы гостеприимства.

Ночь провели у подруг в общежитии, а наутро побежали по городу искать жилье. Тамара наткнулась на столб: «Срочно продается…»

Сторговались с дядей Семеном на шестистах рублях. Денег у девчат, конечно, не было. Тут и подвернулся лысый, первый Тамарин жених. Он жил в той же гостинице и часто захаживал к девушкам в гости. Тамара попросила у лысого в долг. Тот ответил: «С превеликим удовольствием. Могу даже оформить засыпушку на свое имя: меня ведь тоже из гостиницы выселяют. А вы будете жить со мной. Такие замечательные девушки. Разве можно вам отказать?»

Предложение лысого не прошло единогласно. Тамара отправилась на работу. Начальница спрашивает: «Ты что такая грустная?» Тамара рассказала про свои заботы. Начальница сказала: «Подумаю», — и ушла на обед. После обеда приходит, кладет деньги на стол и говорит (кабинет у нее отдельный, только двое нас и было): «Бери, Тамара, если хочешь. Только деньги эти не мои, я у знакомой взяла, а она проценты просит. Один процент — шесть рублей в месяц. Совсем немного. Если согласна — бери. Мне и расписки не надо. На честность твою отдаю».

В тот же день девушки стали владельцами засыпушки номер пять.

— Деньги-то, наверное, ее собственные были, — перебила рассказ Тамары Соня. — Она просто так сказала, для приличия.

— А тебе не все равно, — сказала Галя. — Дала — и спасибо ей.

— И проценты человеческие, — подтвердила Тамара.

Всего один процент в месяц — совсем немного. Не каждый сообразит, что это двенадцать процентов годовых.

— Въезжали мы весело, — продолжала Тамара. — Эта засыпушка была темная-темная. Мы все переклеили, обои новые купили, потолок побелили, радио провели. Новоселье справляли до трех часов ночи.

— А как же московский начальник? — спросил я. — Понравился ему ваш город?

— Тот самый начальник побыл у нас один день. А вечером улетел. Даже ночевать не остался.

— Нет худа без добра, — сказала Галя. — Мы в гостинице рубль за койку платили. А здесь никакой квартплаты.

— Все хорошо, — вздохнула Соня. — Город нам нравится. Только вот мороженого у нас нет. И танцы не каждый день бывают.

— Зато женихов полный город. Правда, Таня? — Галя посмотрела на Таню и подмигнула ей.

— Не знаю. — Таня лежала на железной кровати из красного дерева и не принимала участия в общем разговоре.

— Не прибедняйся. Не отобьем.

— Таня наша уже устроилась, — пояснила мне Тамара. — Почему, думаете, она лежит? У нее Лялечка скоро будет. Так и назовем, если дочка. А если сын, — то Сережа. Им уже комнату обещали.

Таня лежала на кровати и улыбалась:

— Скоро и Тамара Ивановна свадьбу справит.

— Вот еще, — фыркнула Тамара. — Больно он мне нужен.

— Если он откажется, мы его пропесочим, — пригрозила Галя по адресу неизвестного мне парня. — Пусть только откажется, будет иметь дело с нами.

— Я в твоей помощи не нуждаюсь.

— А ты, Соня, иди за водой, — сказала Галя. — Сегодня твоя очередь кисель варить. И вообще девочкам не рекомендуется слушать разговоры старших.

Соня надула губы и вышла.

Дверь тихонько скрипнула. Я даже не заметил — в колени мои ткнулось что-то мягкое, влажное. Я подхватил на руки этот живой комочек — девочка счастливо затихла и засопела в мой живот. Лица девушек посветлели, а потом стали задумчиво-сосредоточенными.

— Это Маринка, — сказала Тамара, — наша дочка.

Следом за Маринкой в засыпушку вошла Бела, держа в руках узелок с детской одеждой.

— Почему задержалась? — спросила Галя.

— Тетя Даша гулять с ней на озеро ходила. — Бела подошла к столу, присела на табуретку. — У нее, оказывается, мыла нет. Стирать буду сегодня. Мариночка, пойдем ручки мыть.

Маринка вцепилась в меня и ни за что не хотела уходить. Общими усилиями ее уговорили наконец подойти к умывальнику.

— Только не спрашивайте у Мариночки, где ее отец, — быстро шепнула мне Тамара. — Понимаете?

— Понимаю, — ответил я. — А где он?

— Потом скажу…

Маринка снова устремилась ко мне, прижалась щекой к животу и закрыла глаза. Бела вышла на улицу, и было слышно, как она разговаривает там с Соней. Галя подошла к раскладушке, села.

— Что в кино сегодня? — спросила она.

— Пойдем? — предложила Тамара.

— Я лучше посплю. Нам ведь с Соней в ночную…

Намек был вполне прозрачным. Я посмотрел на Маринку и понял, что мне повезло.

— Смотрите, — воскликнул я, — Мариночка уже заснула! Надо трогаться.

— Пойдемте, — сказала Тамара.

Мы положили Мариночку на крохотный топчан, стоявший в углу, и, провожаемые шуточками Тамариных подруг, вышли из засыпушки.

Признание

— Мой отец был строителем. Мы все время кочевали. Сначала в теплушках — тогда, наверное, еще война шла, я не помню. Потом в обыкновенных вагонах, потом в цельнометаллических — это, значит, уже наше время пришло. Я привыкла на колесах жить. Отец посадит меня на колени и спрашивает: «Как сегодня мы поедем — на поезде или на грузовике?» Он меня катает на себе, а я к нему пристаю: «А когда мы поедем не понарошке?»

Маме я всегда помогала чемоданы укладывать.

Один раз мы ехали долго-долго. Мимо Байкала, через тайгу. Остановились у большой горы. Сели в грузовики и поехали. Долго ехали. Приехали на стройку. У отца неприятности какие-то пошли. Он начал на этой стройке пить и маму часто бил. Я в школу пошла, в первый класс…

Однажды прихожу домой — мама лежит на кровати и плачет. Тихо так, только плечи вздрагивают. Потом лицо вытерла, говорит: «Послушай, Томочка, ты уже большая и все должна понимать».

Я все понимала. Теперь мне двадцать лет, и я ничего не понимаю, а тогда все понимала.

Уехала мама и через полтора года умерла в Кустанае: она там с бабушкой жила, у нее туберкулез был.

Приехали мы в Кустанай, похоронили маму, а потом поехали на новую стройку. Но отец все равно пил.

Тут приехала Клавдия Ивановна с маленькой девочкой, Верочкой звать, моей сестренкой. Она и на прежней стройке жила, а теперь к нам приехала. Отец ее не бил, а все время целовал, на коленях перед ней стоял, но это было еще некрасивей. Он пьяный к ней ластится, а она его отталкивает. Стыдно как!

Над Ленинградским проспектом спускался вечер. Мы выбрались из палаточного городка и шли по деревянным тротуарам мимо широкоэкранного кинотеатра, мимо междугородного телефона, мимо закрытого кафе.

Темнело. Одинокие фонари качались на столбах. Потянуло свежим ветром. Принялся накрапывать дождик. Иглистые струи обдували лицо, и мне казалось, будто я плыву в холодной воде, а далекий голос взывает о помощи; я плыву изо всех сил и не могу помочь, потому что одинокий голос уходит все дальше и я никак не могу догнать его. Это необъяснимое состояние началось еще на вечере, когда я увидел Тамару, и теперь снова охватило меня, как только мы вышли на дождь.

Далекий голос донесся столь явственно, что я обернулся. Никого не было. Одинокая парочка брела в конце проспекта, не разбирая дороги, как мы с Тамарой. Я повернулся спиной к ветру, закурил.

— Рассказывайте дальше. Как вы попали в свою засыпушку?

— Вы не думайте — у меня собственный дом есть. Настоящий. Пять комнат. С верандой. С Клавдией Ивановной я неважно жила: она меня нехорошим вещам учила. Как-то вечером отец говорит: «Собирайся. Завтра утром полетим». А куда — не сказал. Летели мы полдня, на большом самолете. Выходим на бетонную дорожку, на крыше буквы стоят — Ростов. Отец посадил меня в такси, повез в город. Остановился у дома с верандой. «Вот теперь наш дом. Будешь жить с бабушкой». Оказывается, бабушка уже прилетела сюда из Кустаная. Прожила я в Ростове, в том самом доме, шесть лет. Десятилетку окончила. Мы с бабушкой дружно жили.

Только глупая я тогда была, ничегошеньки не понимала.

Приезжает отец. С ним Клавдия Ивановна и Верочка. Я тогда в девятом классе училась, шестнадцать лет мне исполнилось. Отец привез подарки. Клавдия Ивановна ходит вокруг меня, улыбается. Обхаживает, значит.

На другое утро отец говорит: «Ну, дети, пошли».

Как сейчас помню — в мае это было. Здесь-то в мае еще снег лежит, а в Ростове — сирень цветет. Отец с Верочкой впереди идет, я и мачеха — за ними. Отец купил Верочке детские шары, а мне мороженое. Я иду, сосу палочку, а мачеха учит меня жить: «Ты уже большая, паспорт получила. Ты красивая будешь, длинноногая, глаза у тебя большие — тебе жить легко будет. Только ты мужчин в узде держи. Они все скоты, им водка нужна да бабы. Ты им уступай, только не сразу — тогда они на коленях перед тобой будут ползать».

Я слушаю мачеху и улыбаюсь: мороженое такое вкусное, и сирень вокруг цветет. Никаких мне умных советов не надо — я сама с усами.

Подходим к дому, «Нотариальная контора» называется. Зачем, думаю? Может, отец с мачехой записываться будут? Нет, отец меня к окошечку зовет. Пошушукался сначала с усатым, а потом меня пальчиком подманивает. Мороженое уже кончилось, мне еще хочется. «Где твой паспорт, доченька? Покажи нотариусу». — «А ты мне мороженое купишь?» — «Куплю, доченька, подпиши вот здесь».

Я подписала дарственную и стала хозяйкой дома. «Это я для твоего будущего делаю», — сказал отец. И мороженое купил.

А через год отца посадили в тюрьму за растрату и хищение строительных материалов. Мачеха приходит в слезах, спрашивает: «Не выгонишь нас, Томик?» — «Живите. Я сама отсюда уйду».

Не стала я в этом нечестном доме жить. Получила аттестат зрелости и поехала по комсомольской путевке в город Ангарск.

— Ой! — вскрикнула вдруг Тамара. — Откуда он взялся? Не смотрите вперед, не смотрите на этот мотоцикл, умоляю вас.

Нас обогнал мотоцикл с коляской. За рулем сидел тот самый парень с походкой ковбоя, который дал мне билет на вечер «Учись танцевать красиво».

— Так это он и есть? — спросил я.

— Умоляю вас, ничего не спрашивайте. Ведь он должен быть в Хабаровске. Значит, он прилетел из Хабаровска? Умоляю вас.

Мотоцикл остановился на перекрестке. В свете фонаря было видно, как парень обернулся, будто бы раздумывая, куда ехать. Потом мотоцикл мягко перевалился через обочину и встал у небольшого домика — как раз на нашем пути.

— В типографию поехал, — возбужденно говорила Тамара. — Заклинаю вас. Когда будем проходить, не смотрите на него. Делайте вид, что ничего не видите.

— Так это он?

— Он. Он. Я вам расскажу. Только не сейчас. — Она больно вцепилась в мою руку и неестественно громко засмеялась.

А мотоцикл надвигался на нас как изображение в кино. Шаг — и мы поравнялись с коляской. Еще два шага — и мы уже прошли.

Вцепившись в меня, Тамара шагала как деревянная.

И тут он сказал:

— Здравствуй, Тамара.

Тамара остановилась и сделала большие глаза:

— Алик? Разве ты прилетел?

— Мне сказали, что ты выиграла главный приз, — при этом он посмотрел на меня.

— Кто хочет, тот всегда выигрывает, — сказала Тамара и тоже посмотрела на меня. — Проигрывают лишь те, кто хочет проиграть, — она перевела взгляд на него.

— Наверное, теперь мы сможем организовать диспут о том, что такое счастье?

— Только в том случае, если ты осмелишься выступить с трибуны, подхватила Тамара.

Рука моя совсем онемела, я ничего не понимал из того, что они говорили, но героически терпел боль и собственное неразумие. Я стоял и разглядывал Ленинградский проспект, будто это было весьма интересно. Краем глаза я видел, как Алик резко нажал ногой на педаль. Мотоцикл взревел. Он вскочил в седло, круто развернул руль, и мотоцикл стремительно выскочил на проспект, обдав нас едким чадом бензина.

Тамара вдруг ослабла и, словно в беспамятстве, положила голову на мое плечо.

— Тамара, — сказал я.

— Он мой враг, — заговорила она, задыхаясь.

— Полно. С врагами так не разговаривают.

— Я его ненавижу. Как бы я хотела простить его. А я ненавижу.

— Да что же произошло в конце концов?

Тамара не ответила. Медленно и задумчиво мы шли по Ленинградскому проспекту.

Признание

(продолжение)

Город показался ей так себе. Странный какой-то город. Сначала не давали номера в гостинице. Потом четыре дня она ходила без работы. Ей уже надоело быть безработной — целых четыре дня. Правда, работа была везде, она выбирала, что лучше, пока не выбрала ММС — машиносчетную станцию: ей начальница там понравилась — добрая, отзывчивая. А главное — ухажеры. Странные какие-то. С геологом она познакомилась в буфете, когда пила чай. Он напросился и вечером пришел, притащил две бутылки шампанского. Рассказывал смешные истории, пел песни про геологов, тоже смешные. Тамара страшно хохотала, а он вдруг подошел и повалил ее на кровать. Тамара даже не поняла сначала, что он хочет, а когда поняла, закатила ему такую оплеуху, что он выскочил в коридор и больше не показывался.

На другой вечер пришел лысый, тоже в буфете познакомились. Вежливый такой, обходительный: «Разрешите налить вам рюмочку. Разрешите ручку поцеловать. Ах, какая замечательная ручка». Тамара смеется: ей никогда ручек не целовали. Смотрит, а он уже к локотку подбирается: «Ах, какая чудесная рученька. Какое вкусное плечико. Разрешите, я поцелую такое вкусное плечико?» Тамара ему вежливо так ответила: «Вкусное, да не ваше». Он извинялся, извинялся, наконец ушел.

Не ухажеры, а круглые идиоты, честное слово. Трудно жить девушке, когда она одна и ей двадцать лет и у нее к тому же есть отдельная комната за рубль в сутки.

Тамара совсем решила — уеду из этого города, если здесь такие идиоты. Но тут история получилась — с ума сойти. Только этого ей не хватало. Влюбилась, да еще где — на комсомольском собрании. Ну, положим, еще не совсем влюбилась, а так — чуть-чуть. До любви до настоящей, как в книгах, еще плыть и плыть. Еще бури будут и штормы — закачаешься.

Но она сразу поняла — это «он», так, кажется, в романах их называют. «Он» — это он. И точка!

Они уже назаседались всласть, когда она вошла в зал и села. Духотища дикая — их хлебом не корми, только дай позаседать. Недаром в газетах пишут о формализме в комсомольской работе.

Но в этот момент она глянула на трибуну, и ей сразу стало холодно. Он стоял за трибуной высокий, пронзительный такой. И говорил без бумажки.

— Кто выступает? — спросила она у соседки.

— Не мешай слушать. Алик это. Разве не видишь? — и отодвинулась от Тамары. Видно, сама в него по уши влюблена.

Все девчонки ему хлопали, будто он тенор знаменитый. Тамара тоже хлопала. Мог бы еще поговорить — что ему стоит? Но он кончил и сел за стол президиума. А она с него глаз не сводила.

Потом стояла в проходе с двумя подружками. Они смотрели, как президиум расходится, и хихикали. Эти две девчонки были ей почти незнакомы, но она все равно подошла к ним на проходе и задержала — она уже засекла, что другого выхода из зала нет и он обязательно пройдет мимо них. Он шел в окружении парней и девчат — все ближе, ближе, а она так громко смеялась, что на нее оборачивались. Он уже совсем близко. Она еще громче заливается. Потом вдруг отскочила к креслам:

— Ах, простите. Проходите, пожалуйста. Мы весь проход загородили.

Он прошел, окатил ее холодной волной. Поднял глаза и посмотрел на нее выразительно. У нее мурашки по спине забегали.

А она:

— Ой, Катя, ты меня уморила, — а на него ноль внимания.

Он прошел — и обернулся. Походочка у него — закачаешься.

После собрания она пошла на телеграф и отстукала девушкам в Ангарск телеграмму — город замечательный, прилетайте скорее.

Бела и Мариночка поселились с ней в одной комнате. Лысый с ходу переключился на Белу, помог ей устроиться машинисткой в институт. Бела одна, ей трудно. Муж погиб в шахте во время обвала — работать надо и дочь воспитывать. Учиться она уже не пойдет, а ведь такая способная, стихи пишет.

Бела каждый день пристает к ней:

— Пойдем на учет станем. Неудобно тянуть.

— Еще успеем… — отвечала Тамара. Она узнала, что Алик улетел в командировку на рудник, и тянула с этим делом. Ей все было известно, 28 лет, холост, учится в Москве заочно в университете, сразу на двух факультетах: философии и журналистики…

Тамара работала на машиносчетной станции, и ее место за перфоратором было как раз у окна. И вдруг она видит в окно: он на своем мотоцикле по улице катит.

Она к Белке звонить.

— В обеденный перерыв на учет становиться пойдем. А то затянули неудобно.

— Я в обед к Маринке побегу. Пойдем после работы.

Еле досидела. Как звонок, сразу вскочила и бежать. За ней Верка увязалась, операторша, губы и ресницы крашеные, а ноги как спички.

— Мне в горком непременно надо. Подожди, — а сама заладила, как сорока: — Алик, Алик.

Если уж влюбилась, хоть веди себя прилично.

В горкоме Тамара зашагала прямо к кабинету Алика, чтобы Верка вперед не забежала: у нее ведь губы крашеные и ресницы.

Бела сзади кричит:

— Тамара, нам сюда, в сектор учета. К Люсе.

— А она здесь.

Люся и впрямь сидела у Алика, чуяло сердце. Еще две девчонки и парень. Опять с девчонками заседает. На это он мастер — с девчонками заседать. Подожди, ты у меня позаседаешь с девчонками, всех разгоню.

— Здравствуйте, — сказала она с порога, ни на кого особенно не глядя. — Люся, мы к тебе на учет вставать.

Люся встала:

— Алик, я пойду.

— Иди.

Тамара на него даже не поглядела, честное слово. И дверь захлопнула.

Пошли в Люсин сектор, Тамара села заполнять карточку, а у самой сердце стучит — спасенья нет. Люся ее спрашивает, а она ничего не слышит.

И тут входит он. Ворвался с таким видом в кабинет, будто самый большой начальник на свете.

— Люся, где дело Кривошеева? — это значит — он каким-то Кривошеевым интересуется.

У Люси даже глаза на лоб полезли:

— Какого Кривошеева?

— Кривошеее. С автобазы. Я тебе вчера дело передавал.

— Ты мне ничего не передавал.

Он молчит, а сам косяки бросает в Тамарину сторону. Она, разумеется, ничего этого не видит, в карточку уставилась.

— Ах, да, оно же у меня в столе лежит, — хлопнул себя по лбу и ушел.

Тамара карточку закончила, к автобиографии приступила. Пишет, а у самой пальцы дрожат.

Тут он опять входит:

— Люся, можно тебя на минуту? Ах, у тебя новенькие на учет встают?

Он только сейчас ее заметил — вот нахал!

А он:

— Девушки, закончите тут, зайдите ко мне. Разговор есть.

— Обязательно зайдем, — говорит Бела. — У нас тоже разговор есть.

Тамара ни слова.

Они быстро закруглились и пошли к нему в кабинет. Он сидит, бумагами обложился. С ним Верка крашеная и еще какая-то.

— Знакомьтесь, — говорит и сам протягивает руку. — Алик Виноградов. А Беле по-деловому: — Виноградов.

— Тамара Дорошенко, — говорит Тамара. Рука у него твердая, сухая. И ласковая.

— Мы уже знакомы, — говорит Верка с крашеной губой.

— Как вам город нравится? — это он так спрашивает.

— Город хороший, — отвечает она. — Просто замечательный. Только вот комсомольской работы не видно.

— Об этом я и хотел поговорить. Надо оживить. Давайте какой-нибудь диспут проведем. Ну хотя бы на тему «Что такое счастье?», — а сам смотрит на Тамару: я-то, мол, знаю, что это такое. — Так вот, девушки прошу вас. Подумайте и приходите завтра с предложениями. Обсудим вместе, как лучше провернуть это мероприятие.

Тамара в штыки:

— Надо не мероприятие проводить, а для души.

— Не придирайся. Я так сказал, — он ее уже на «ты» назвал.

— Хорошо. Мы подумаем.

Тамара всю ночь не спала, думала: что такое счастье? В чем оно? Для кого? С кем? Ничего не смогла придумать. На работу пошла злая. Теперь он на нее смотреть не захочет, раз она такая дура.

Перед концом работы звонит Бела:

— Жду тебя у горкома.

— У меня голова что-то болит.

— Не валяй дурака. Мы же договорились, — поет Белка в телефон, — а он симпатичный…

Тамара бегом в горком. Бела уже там. Еще человек пять сидят по стенкам. Алик ей ручкой помахал, говорит:

— Все в сборе. Какие будут предложения?

Тощая девица в очках из проектного института начала тянуть резину как лучше диспут провести, как выступления заранее подготовить. Морока страшная. Алик все это слушает, кивает.

Тамара не выдержала, что он кивает, вскочила:

— Ничего у нас так не выйдет.

— Что не выйдет? — и смотрит на нее.

— Не будут искренне отвечать на такой вопрос: в чем же счастье?

— Как так не будут? — А сам смотрит, словно впервые ее увидел.

Тамара чувствует, что ее несет и она уже не может остановиться.

— Хорошо. Тогда ты скажи: в чем твое счастье? Можешь сказать?

— Могу.

— Ну говори. Жду.

Он брови нахмурил, говорит:

— Сначала я думал, что счастье в общественной работе. Чтобы для людей работать, для молодежи. Ну вот, сейчас я работаю, а счастья особого нет, и виновато так улыбнулся, чтобы она его пожалела, значит.

— Ты сможешь так с трибуны сказать? Перед всем коллективом?

Он даже покраснел:

— Пожалуй, нет.

— Вот видишь. И другие так. Будут говорить по бумажке. Читать заранее приготовленные ответы.

— Что же делать?

— Тамара правильно говорит! — это Бела закричала, подруга верная.

Девица институтская губы поджала:

— Критиковать легко. Вы можете предложить что-нибудь конкретнее?

— Надо, чтобы всем было весело. И от души. Вот мы в Ангарске проводили вечер «Учись танцевать красиво». Конкурс на лучший танец. Веселая лотерея.

Алик загорелся:

— Ты можешь показать, как надо танцевать красиво?

— Я пять современных танцев знаю, — и скромненько так кофточку теребит. — И два старинных.

— Тогда по рукам. Раз ты предложила, бюро назначает тебя ответственной за этот вечер. Послезавтра представишь план мероприятий. Голосую. Кто «за»? Значит, решено единогласно. Приходи завтра в обед. Поедем деньги на лотерею собирать.

Они пришли домой, а их из гостиницы выселяют. Тамара совсем замоталась, пока засыпушку покупала, пока вещи переносили, пока обои наклеили. Алик звонит ей на работу.

— Почему вчера не пришла? Или комсомольское поручение для тебя не закон?

— Ой, Алик, прости меня. Хочешь, сейчас прибегу? У нас тут такая история…

Он разрешил:

— Ладно. Приходи. Только поскорее.

У нее аж дух захватило, когда он рванул с места и понесся по Ленинградскому проспекту, потом, вспугивая кур, по Базарной площади. Проехали мимо проектного института — прямо за город.

— Вон проектный! — крикнула она, но он даже не посмотрел, прибавил газу.

Они мчались, оставляя за собой пыль и треск. Тамара вцепилась в борта коляски и смеялась, смеялась наперекор ветру.

Он сидел злой и смотрел прямо на шоссе, которое вонзалось в тайгу. Перед этим Тамара сказала:

— Как же я тут сяду? Я упаду.

— А ты держись за меня. Со мной не упадешь.

— Я лучше в коляску.

— Садись сзади. За меня будешь держаться.

— Здесь лучше.

Она все-таки села в коляску, и тогда он рванул так, что она заойкала от страха.

Алик сбросил газ. Мотоцикл прокатился, вздрагивая на неровностях шоссе, и встал. Он посмотрел на нее гневно и сказал:

— Вот увезу на край света.

— А бензина хватит? — сказала она и засмеялась.

— Тогда едем в проектный, — сказал он и развернул мотоцикл.

Всем, конечно, ясно, почему он выбрал проектный институт в первую очередь. Там же та, тощая, в очках. Она, говорят, кандидат геологических наук. Перед такой наукой ему ни за что не устоять.

— Где Мария Исааковна? — спрашивает. Это та, тощая, значит.

— К мужу в больницу ушла, — ответила секретарша.

Он ничуть не удивился, говорит:

— Передайте, что я был. Она в курсе.

Так. Одной девицей меньше. Будь счастлива, Мария Исааковна. Пусть будет у тебя много детей, один лучше другого. Люби своего мужа. И очки у нее симпатичные, очень к лицу идут, честное слово.

Тамара на всякий случай спросила:

— Много в городе комсомольцев?

— Около четырех тысяч.

— А кого больше — парней или девчат?

— Считай, пополам. А тебе зачем? — и на нее посмотрел строго.

Они уже вышли из института и шагали к мотоциклу. Тамара забежала вперед.

— Я лучше тут сяду. Там трясет. — И садится на заднее сиденье. Четыре тысячи пополам — значит, две тысячи комсомолок. Подумать — и то страшно. Ведь он с каждой познакомиться может, ведь он первый секретарь. Комсомолок две тысячи, а сколько еще несоюзных девчат? Вдруг он в несоюзную влюбится? Тамара обхватила Алика, прижалась — не отдам никому.

Приехали на рудник. Директор отвалил им пятнадцать рублей. В автобазе дали десятку, а в Госбанке только три рубля — экономию наводят.

— Ты записывай, — говорит Алик, — чтобы не забыть. Будешь теперь моим секретарем.

В стройкомбинате самая большая комсомольская организация. Девчат там пруд пруди. Окружили мотоцикл — ни пройти, ни проехать.

Зойка Веселова, ихний секретарь, двадцатку тащит, смеется:

— Мы невесты богатые.

— Он себе молоденькую нашел! — кричат «невесты» и в Тамару прутиком швыряют. — С образованием, видать. И в капроне.

А он смеется:

— Вот мы завтра на воскреснике покажем, кто чего стоит. Собираемся в восемь ноль-ноль. Не опаздывайте. Под твою ответственность, Зойка.

Еле выбрались оттуда.

Тамаре интересно — что за воскресник такой завтра? Спросила. Стройкомбинатовцы едут готовить пионерский лагерь — через неделю там открытие.

Тамара сидит и думает: пригласит или не пригласит? Так задумалась, что Алика выпустила, чуть было не вывалилась на повороте.

— Держись крепче! — кричит.

Подъехали к горкому. Он спрашивает:

— Что завтра делаешь?

— Еще не знаю.

Пригласит!

— Когда призы покупать будем? Тут женская рука нужна. Хочешь, сейчас поедем?

— Устала я.

— Подвезти тебя?

— Куда? На край света? Спасибо. Мне недалеко.

Нет, не пригласит!

— А то подвезу.

— Не стоит беспокоиться…

И пошла не оглядываясь.

Сейчас окликнет, позовет, пригласит. А за спиной тихо-тихо. Потом мотоцикл затрещал. Домой поскакал. Тем лучше, туда ему и дорога.

Мотоцикл выскочил на мостовую, обогнал Тамару. Алик затормозил:

— Приходи завтра на воскресник.

— Когда? — спросила она оробев. И ноги сразу ослабли.

— В восемь. У горкома.

Тамара прилетела в засыпушку сама не своя. Девоньки, выручайте.

Соня пожертвовала свои брюки. Брюки синие, с накладными карманами, сшиты еще в Ангарске, в ателье индивидуального пошива. Таня дала к брюкам носки эластичные. Галя — шелковый платок с итальянским рисунком и туфли. Свитер у Тамары был свой — крупной вязки, с двумя синими полосами на груди; она его здесь еще ни разу не надевала, только Гале давала в кино сходить.

Тамара встала чуть свет, вырядилась с иголочки и в 7 часов 45 минут отбыла на воскресник.

У горкома стояли три грузовика. В кузове первого грузовика Катя сидела, та самая, с которой она на комсомольском собрании смеялась, когда Алик по проходу шел.

— Давай к нам, — зовет Катя.

Тамара уже ногу на колесо поставила, тут сам Алик выбегает из горкома:

— Подожди, Дорошенко, у нас еще дело есть. А вы поезжайте, мы вас догоним.

Тамара пошла к мотоциклу, села в коляску. Алик подходит. Она сделала вид, что поверила:

— Какое у нас дело?

— Хотел тебе сказать, что ты сегодня очень красивая, — и смеется.

— Ну тогда я пошла, — и делает вид, будто хочет из коляски вылезти.

Он испугался, бормочет:

— Я пошутил. Прости. Куда ты? Они уже уехали.

Она осталась.

И снова тугой ветер захлестывал ее грудь, и она беспричинно и счастливо смеялась и махала своим итальянским платком, когда мотоцикл обгонял грузовики со стройкомбинатовцами.

Как только мотоцикл остановился в лесу, на них набросились комары. «Ой», — сказала Тамара и стала совершать немыслимые прыжки и размахивать роскошным итальянским платком. Алик на нее смотрит, глаз отвести не может.

Алик и Зоя начали расставлять людей. Тамаре и Кате досталось носилки носить. Они взялись сгоряча — и тут же присели. Комары тучами, а руки заняты — где уж думать о том, чтобы походка была к лицу.

Алик посмотрел на них, крикнул: «Я сейчас!» — и умчался на мотоцикле. Тут подходит парень, с которым Тамара позавчера танцевала в клубе два танго подряд. Он ей говорит после первого танго: «Меня зовут Лева, инженер-строитель. Одинокий». — «А я неодинокая», — отвечает Тамара. «С кем же вы встречаетесь?» — спрашивает. А она: «С Белой встречаюсь да с Галей». — «Давайте встречаться», — говорит. «Меня душит смех», — отвечает Тамара. Отшила его.

Так вот этот Лева одинокий подходит теперь к ним и заявляет:

— Имеется чешская жидкость «Тайга», — и достает из кармана флакончик. — Берегите глаза. Едкая.

Тамара и Катя намазались — стало легче. Тамара носит мусор с территории, а сама слушает — когда же затрещит мотоцикл?

Алик примчался. Бежит, а в руках флакон «Тайги».

Пришлось мазаться второй раз. Жидкость горькая — глаза ест. На губу попало — кто только такую горечь выдумал? Однако приходится терпеть во имя великой цели.

— Легче? — Алик спрашивает.

— Замечательно.

После обеда Алик говорит:

— Идите теперь в помещение. Там комаров нет.

Они вымыли пол в двух комнатах. Тамара то и дело к окну подбегала как там Алик? Кончили мыть, снова пошли на улицу убирать мусор. На улице все-таки лучше: с комарами, зато Алик у нее на глазах, и Тамара в любую минуту может принять экстренные меры.

Она старалась работать лучше всех. И смеялась всех громче. Она знала, что у нее приятный смех, грудной, тревожный. Стоит ей засмеяться раз-другой — и парень готов.

Лева одинокий услышал ее смех, подошел. Тамара с ним шуточки шутит и смеется тревожным смехом. Лева сбоку за носилки взялся:

— Разрешите, девушки, я вам помогу.

Алик увидел, вцепился в носилки с другой стороны, а глазами в Тамару стреляет. Тамара хохочет:

— Бросай, Катя.

Они носилки бросили. Алик и Лева держат, потом перехватились и вдвоем потащили мусор — потеха!

Алик обратно пустые носилки тащит. Девчата кричат: «Пора кончать!»

— Еще поработаем. — И сам к Тамаре подходит: — Понесем вместе.

— Ох, устала… — говорит Тамара, ни к кому не обращаясь, и итальянским платком обмахивается.

Алик носилки бросил:

— Отбой!

На мотоцикле они подкатили прямо к засыпушке № 5. Увидев на пороге главного комсомольского вожака, девушки пришли в неизъяснимый восторг.

— Ой, девоньки! — закричала Галя. — Тамара по вещевой лотерее мотоцикл выиграла. — Надо сказать, что все население засыпушки мечтало выиграть по лотерее проигрыватель или магнитофон: билеты они коллективно покупали.

— Нет, — ответила Тамара, и глаза ее сияли, — я выиграла самый главный приз…

Во вторник после работы они отправились покупать призы для вечера «Учись танцевать красиво». Накупили полную коляску. Поехали к Зое, сдали ей призы на хранение.

Вдруг Алик говорит:

— Теперь ко мне.

Тамара испугалась:

— Зачем?

— Отчет надо составить. Поможешь.

Никогда в жизни Тамара не была на квартире у одинокого мужчины. Ходила в общежитие к ребятам, бывала в семейных домах, встречалась с парнями на танцах, в кино, а чтобы на квартиру — никогда. Ей казалось, произойдет нечто ужасное, непоправимое.

Она переступила порог его комнаты — и ничего не случилось. Только сердечко екнуло.

— Садись, — сказал Алик.

Тамара села на краешек стула, лицом к двери, чтобы в любую минуту можно было вскочить и убежать.

Комната ей понравилась. Тахта с гобеленом. Над тахтой портрет Льва Николаевича Толстого. У окна письменный стол с прибором и перекидным календарем, у стола этажерка с книгами. На стенах тоже полки — очень много книг.

Пол чисто вымыт. И посредине — кусок цветного линолеума.

Очень красиво.

Они писали отчет, разговаривали. Тамара вдруг вскочила:

— Мне пора.

— Сиди, время детское.

— Нет, нет. Девять часов. Мне пора.

— Я сейчас чайник поставлю. Чаем тебя угощу.

— Чаем? С печеньем? — у Тамары даже ноги подкосились от страха; она села, чтобы унять дрожь в коленках. Вот оно, начинается. Точно так же было у Нинки с химкомбината, еще в Ангарске. Она к одному ходила на квартиру, чаи с печеньем распивала, а потом стала мать-одиночка. «Они в чай специальный порошок подсыпают, — рассказывала Нинка, выйдя из родильного дома. — Раз-два — и ты мать-одиночка».

— Ты чего испугалась? — спросил Алик, глядя на нее. — Я же тебя не съем.

Тамара потрогала рукой пылающий лоб и с трудом выговорила:

— Мне надо на свежий воздух. Голова болит.

На улице она пришла в себя и поклялась, что больше никогда не переступит порога этого дома. Она даже не разрешила Алику проводить ее до засыпушки.

На другой день они пошли в кино, оттуда на танцверанду.

Алика позвал дежурный, он отошел.

Тамара танцевала со всеми, кто ее приглашал, ни одного танца не сидела на скамейке.

К ней подошел Лева, одинокий инженер-строитель. Сбоку выскочил другой ухажер. Они начали препираться, кому танцевать с Тамарой. Тамаре смешно, а они уже друг друга за грудки хватают. Драться начали. Тамара испугалась, спряталась за чьи-то спины. Прибежали дружинники, привели все в порядок, будто ничего и не было — лишь валялась на полу вырванная с мясом пуговица. Ее наподдали ногой танцующие — и все.

Нет, еще не все. Вдруг громко на всю танцверанду:

— Комсомолка Дорошенко, к выходу!

Тамара узнала родной голос, выходит. Он стоит и с ним вся дружина верная.

— Хочешь, чтобы тебе на танцверанду запретили ходить? — это он, конечно, для виду спрашивает.

— Что ты еще мне запретишь?

— Запрещаю грубить мне.

— А еще что?

— Комсомолка Дорошенко, следуйте за мной.

И она пошла за ним, как побитая собачка. А дружина верная осталась следить за порядком.

Они ушли далеко-далеко в тайгу. И тогда он заговорил:

— Выпить хочется. Из-за этой драки настроение испортилось.

Она молчит. Все еще сердится.

— Поздно уже. Магазины закрыты.

Она молчит.

— Где бы достать? — Алик свое тянет.

Ей стало жалко его.

— Давай лотерею пропьем.

Они взялись за руки и побежали.

Зоя была дома.

Они взяли главный приз, раскупорили. Потом выпили вторую бутылку. Алик покопался в призах: пустые портсигары, безделушки, шоколад — ничего такого, что можно было бы выпить.

— Я говорил — надо было покупать четыре бутылки.

— Хватит с вас.

— Эх, гулять так гулять. Зоя, Тамара, берите шоколад. Завтра все возмещу.

Пошли гулять на Ленинградский проспект.

Начал накрапывать дождик. Он отдал ей пиджак. Они гуляли под дождем и вели разговор «за жизнь» — ничего не поделаешь, именно так говорят теперь молодые люди и в Москве, и в Ростове, и в Сибири.

— Главное, быть честным, — говорила Тамара. — Девушке трудно оставаться честной: со всех сторон пристают. А мы ведь слабый пол — так Пушкин сказал.

Он посмотрел на нее, хотел что-то спросить, но не спросил. Лишь сказал:

— Я тебя защищать буду.

— Если человек честен — он уже наполовину счастлив.

— А в чем вторая половина?

— Во второй половине.

— Откуда у тебя такие хорошие мысли?

Тамара встала в позу, сделала глубокомысленное лицо и с выражением прочитала:

Несчастен, кто берет, но не дает взаимно,

Я счастлив оттого, что брал, но и даю.

— Кто это сказал?

— Рудаки, известный таджикский поэт.

— Лауреат?

— Что ты! Жил в десятом веке нашей эры. У них был тогда расцвет культуры.

— Здорово!

— Это я взяла из книги «В мире мудрых мыслей».

— У тебя она есть?

— Я у подруги брала.

— А ты много знаешь. И про жизнь больше моего понимаешь.

— Я же с девяти лет без матери. — И рассказала ему про отца и мачеху, про дом в Ростове, про то, как отец водил ее к нотариусу.

Незаметно оказались у его дома. Он, конечно, позвал ее в гости.

Она отказалась.

— Ты с ума сошел. Первый час. И вообще я могу приходить к тебе только по делам.

— Почему это? Мой дом всегда для тебя открыт.

— А я не могу, — сказала Тамара и села на крыльцо.

Алик вынес одеяло, прикрыл Тамару от дождя.

Вдруг Тамара видит: к крыльцу идет женщина, идет, как в свой дом. Тамара испугалась и тут же узнала Марию Исааковну из проектного института. Оказывается, она соседка Алика, живет напротив, через кухню.

Мария Исааковна остановилась, смотрит на них сверху:

— Чего сидите под дождем? У меня бутылка шампанского есть.

Пошли в дом. Тамара выпила полстакана. Алик еще наливает.

— Алик, мне больше нельзя.

— Почему?

— Я буду пьяная, — и смеется тревожно.

Тамара все-таки выпила — смотрит, а Марии в комнате нет. Тамаре стало весело-весело. Села на тахту, поджала под себя ноги и беспричинно смеется. Алик сел рядом.

— Я хочу тебе сказать…

— Давай лучше за жизнь говорить. Расскажи что-нибудь веселое или грустное.

Они говорили и говорили. Потом Алик вышел на кухню, вернулся с раскладушкой.

— Четыре часа утра. Ты у меня останешься.

Тамара подумала и осталась. Ей было весело и ничуть не страшно. Алик постелил постель, потушил свет.

— Раздевайся. Я не смотрю.

Она юркнула под одеяло как была, не раздеваясь. Лежит в темноте, затаившись, и слушает.

Алик лег.

Она лежит и думает со страхом: «Сейчас полезет. Тогда все». А что «все» — она и сама не знала.

Так и заснула.

Теперь она его совсем не боялась. Бегала к нему, как в свою засыпушку № 5. И подумать только, за все время они ни разу не целовались даже.

Тамара решила подать заявление в заочный институт. Сначала думала на факультет журналистики: теперь мода такая — все идут в журналисты. Алик ее переубедил: «Иди в иняз. Я очень люблю иностранные языки».

Она написала заявление, побежала к Алику за учебником английского языка.

Он подошел к ней.

— Сначала давай поговорим.

— О чем?

— Так дальше продолжаться не может.

— Что — не может? — Она будто не понимала, а у самой туман в глазах сделался.

— Или — или! — сказал он требовательно.

— Что — или? — Она по-прежнему ничего не понимала.

— Или мы расстаемся, или женимся.

— Ах, вот как. Ты жаждешь со мной расстаться?

— Эх, Тамарка, — сказал он с печалью и сел на тахту, — и зачем я только тебя встретил?

Она тотчас перестала притворяться, села рядом с ним на гобелен, приказала жадно:

— Говори!

Он начал с первого дня творения:

— У меня сразу сердце упало, как только я тебя увидел в горкоме. Я не хотел встречаться. У меня строгая программа жизни составлена: университет, потом диссертация. Моя семилетка. А ты все мои планы поломала — за тобой бегаю. Не хотел тебя на воскресник звать, а позвал. Выйду из горкома — надо заниматься. А ноги сами в засыпушку вашу проклятую идут…

Тамара слушала, а в груди у нее прямо от сердца к горлу натянулась тугая звонкая струна, сердце запело на высокой стремительной ноте, а потом вылетело из груди и взвилось к звездам.

Алик уже дошел до современного положения и строил планы на будущее.

— Не могу бороться. Нам надо пожениться, чтобы от учебы не отвлекаться. Будем вместе учиться, вместе к экзаменам готовиться. Что же ты молчишь?

Тамара ничего не ответила, и они стали целоваться. Струна обвилась вокруг ее шеи, захлестнула горло, и она почувствовала, что задыхается, задыхается, задыхается, вот уже совсем задохнулась, умирает, умирает — о боже, о такой смерти можно только мечтать.

Вдруг она увидела над собой чужое воспаленное лицо, и ей стало страшно. Оттолкнула, хлопнула дверью.

Алик догнал ее за углом и молча шагал позади. Она замедлила шаг. Он взял ее за руку.

— Ты мне ничего не ответила, — сказал он.

— Я согласна, — сказала она. — Ты мне очень нравишься. Очень, очень. С первого взгляда понравился. Но мы должны подождать. Сегодня двадцать пять дней, как мы познакомились. Это же мало. Надо проверить свои чувства и потом решить…

Она стала приходить к нему каждый вечер, и они целовались до утра. Им становилось все труднее и труднее. Алика явно не устраивали такие отношения.

— Зачем ты меня оскорбляешь? — спросила она как-то, чуть не плача от жалости к самой себе.

— Я тебя не оскорбляю. А ты меня не любишь.

— Я требую, чтобы ты меня уважал, — сказала она. — Отвернись, — и стала поправлять мятую кофту.

— Ты холодная, — бросил он. — Никогда не думал, что ты будешь такой холодной.

Тамара наконец привела кофту в порядок.

— А теперь проводи меня, — потребовала она.

Он подошел, положил руки на ее плечи:

— Останься.

— Как ты не понимаешь? Я не хочу тебя терять. Поэтому я должна идти.

Нет, он не понимал, хотя это было так просто. Мужчины никогда ничего не понимают, как только речь заходит об их ущемленном самолюбии.

— Ты не сердишься? Не сердись. Все будет хорошо.

— Вот еще, — буркнул он.

Они уже вышли на улицу и шли под дождем.

— Ты холодная. В этом все дело.

Тамара засмеялась.

— Ты думаешь одно, а говоришь совсем другое.

— Ты в этом уверена?

— Сказать тебе, о чем ты сейчас думаешь?

— Попробуй скажи.

— Ты думаешь: «А все-таки молодец Тамарка!»

— Как ты догадалась? — усмехнулся он.

— Вот мы и проверили наши чувства, — сказала она.

— Придешь завтра? — спросил.

— Пожалуй, нет.

— Ну тогда пока…

И они разошлись в разные стороны. Она пошла в засыпушку № 5 — надо войти на цыпочках, чтобы не разбудить подруг, осторожно разложить в темноте кровать, неслышно лечь, а если плакать, то тоже неслышно, чтобы не проснулись подруги.

— Как вы думаете? — допытывалась Тамара. — Правильно я поступила или нет?

Она замедлила шаг и вздохнула:

— Может быть, я была неправа? Может быть, я обидела его, не сумела объяснить? — она задумалась.

Молчал и я, потому что советовать что-либо в таких делах бесполезно.

Мы шли по Ленинградскому проспекту. За этот вечер мы, наверное, раз десять прошли по нему из конца в конец. Дождь перестал, но холодный ветер сделался еще холоднее и то толкал нас в спину, то задувал в лицо. Проспект был почти безлюден, уже давно схлынула волна, выкатившаяся из кинотеатра с последнего сеанса. Фасад с колоннами погрузился в темноту. Лишь окна междугородного телефона светились напротив.

Молчание нарушила Тамара:

— Неужели он не понимает? Я хочу, чтобы у нас с ним было навсегда, на всю жизнь. Конечно, у него были истории: двадцать восемь лет — возраст. А за мной ни одной истории нет. Он прямо спросил: «Ты была с кем-нибудь?» «Что ты, Алик!» Он поверил мне. И я ему верила. Верила ему больше, чем себе. А он не понимает… — Она задумалась…

Потом сказала очень горько:

— А вдруг ему другая понравилась? Я на танцах видела — танцевал с другой.

— А вы?

— Я тоже с другим танцевала.

— Вот видите, — сказал я, потому что не мог сказать ничего другого.

— Я решила — уеду отсюда прочь. Поеду вожатой в лагерь, где мы на воскреснике были. Уже заявление подала. Послезавтра на бюро будут разбирать. А в субботу у нас вечеринка. Зоя со стройкомбината пельмени устраивает. Я уже пай внесла. И он внес.

— Тамара, вы замечательная девушка. Вы даже не представляете, какая вы замечательная девушка.

— Я — несчастная девушка. Вот кто я.

Что я мог на это ответить?

— Уже поздно. И холодно, — сказала она.

Мы свернули с проспекта и пошли в темноте по палаточному городку. Тамара уверенно шла впереди, я двигался за темным пятном ее кофты. Тамара остановилась, я едва не наскочил на нее. Мы стояли у засыпушки.

— Вот я и дома, — сказала Тамара шепотом.

— Мы еще встретимся, — я пожал в темноте ее руку и пошел меж палаток.

Пожар

Спустя неделю, побывав по служебной надобности на соседней стройке, я вернулся в город.

Опять шагаю к засыпушке.

Иду по знакомой тропинке, а представляется мне, как тут шествует Тамара — среди прошлогоднего мусора, мимо куч железного лома, старой рухляди — в светлом капроновом платье, в туфлях спешит она в клуб «Строитель» на вечер «Учись танцевать красиво»; рано утром, чуть свет, в узких облегающих брюках индивидуального пошива, с итальянским платком на голове, торопится на воскресник в лагерь. Она идет среди мусора влюбленная и гордая, счастливая и беспокойная.

Я шел, глядя под ноги, потому что пробираться по неровностям почвы «нахаловки» было не просто даже днем. И вот я подошел к засыпушке. И поднял голову.

Засыпушки не было. На том месте, где она стояла, виднелись жалкие остатки, черное пепелище. Я стоял, не веря глазам своим. Дощатая дверь прогорела насквозь, и я легко шагнул сквозь нее в засыпушку. Там было пусто и сумрачно. Обои на стенах сгорели, под ними проступали обуглившиеся доски. Окно пожелтело и треснуло. Потолок провалился, только черные стропила торчали над головой. Опрокинутый «сервант» с выеденным черным боком, раскладушка с обугленным матрацем, закопченные книги, кастрюли, обгорелая туфля, рукав от платья, спекшийся кусок мыла — огонь сделал свое черное дело по всем правилам. Пахло гарью. Едкий запах щипал глаза. Я выбрался наружу и зашагал по следам бедствия. Сгоревшие ботинки из-под коньков, рваная сорочка, черная, с запекшимся ртом кукла, разбитая сковорода горестная дорога привела меня к соседней засыпушке. Я постучал. Мне долго не открывали. Наконец дверь приоткрылась и показалась Тамара — прямо на нижнюю рубашку накинута телогрейка. Она увидела меня и тотчас захлопнула дверь.

Я стоял долго. Тамара вышла и почему-то виновато улыбнулась.

— Все живы?

— Живы. Только засыпушки нашей нет. — Она снова улыбнулась виновато, и только сейчас я понял, почему она так улыбалась: на ней была чужая кофта, чужая юбка, на ногах несуразного вида ботинки. — Собрала с бору по сосенке. Пойдемте. Даже смотреть на это не хочется.

Пожар начался в три часа ночи: загорелись провода, ведущие к засыпушке. Разбудила девушек маленькая Маринка. «Мама, мама, потуши огонь, — кричала она и плакала, — мне жарко!» Выскочили в чем были. Потом Галя бросилась в огонь и вытащила в охапке весь девичий гардероб: платья, юбки, кофты. Завернули все это в тюфяк, бросили на доски. Собрался народ, приехала пожарная машина. Через полчаса все было кончено. Радуясь, что удалось спасти вещи, они подошли к доскам, развернули тюфяк и увидели, что внутри тлеет огонь. Все прогорело насквозь, только то и осталось, что было надето на девушках.

Тамара кончила рассказ. Следовало задавать вопросы, но я не мог произнести ни слова. Тамара словно угадала мои мысли.

— Вы не думайте, — сказала она, — нам помогли. Мы ведь на весь город прославились. Все к нам приходили. Дали денег из кассы взаимопомощи. Маринку в детский сад устроили. А мы послезавтра перебираемся в общежитие: как только новый дом сдадут. В лагерь я не поеду. Бюро горкома не утвердило мое заявление. Алик был против. И как раз в тот день, когда был пожар, Зоя устраивала пельмени.

— Алик был?

— Конечно. Все было очень хорошо. Мы с ним танцевали, говорили о литературе. Он вышел со мной. Нам было по пути. Он говорит: «Пойдем ко мне». Нет, я не пошла к нему. Он проводил меня, а в три часа ночи пожар. Утром он узнал, примчался на мотоцикле: «Собирай вещи, поедем ко мне». — «А у меня и вещей нет. Одна зубная щетка осталась». — «Тогда бери зубную щетку и сама садись. Поедем!» — «Как же я поеду? Я не могу к тебе поехать». «Ну, говорит, если ты так хочешь, хоть завтра пойдем в загс». — «Спасибо, говорю, я не нуждаюсь в твоих одолжениях». — «Что же ты хочешь?» — «Хочу, чтобы все было красиво». Он обиделся и уехал. Засыпушка сгорела и любовь моя вместе с нею.

— Я думаю, засыпушку можно починить. Стены-то остались. Только крышу новую покрыть. И вообще, Тамара, вы должны…

— Нет, нет, вы меня не жалейте, — торопливо перебила Тамара. — Меня не надо жалеть. Я все равно счастливая. Счастье ведь не в доме. Ведь у меня в Ростове дом есть, но я не хочу… Я сегодня всю ночь мечтала: получу комнату в общежитии. Будет у меня собственная тумбочка. Набью ее книгами и стану учиться. Ой! Это он! — Тамара больно вцепилась в мою руку.

Нас обогнал мотоцикл. Однако это был не Алик, а другой парень. В коляске сидела девушка. Они мчались по Ленинградскому проспекту, и девушка в коляске смеялась и махала рукой подругам, стоявшим у кинотеатра.

Мы медленно шли по Ленинградскому проспекту.

<1963>

Рассказы

БИЛЕТ ДО ВОСТРЯКОВА

Наступил тяжелый день. С безразличной неумолимостью, как приливы и отливы в океане, он подступал через каждые две недели, когда подходил срок заработной платы. Правда, однажды Семен Никульшин не выдержал и отказался зато после не пропускал ни разу. Что с ним тогда случилось, он и сам не смог бы объяснить: то ли предчувствие, что на этот раз он непременно провалится, то ли понедельник был, а накануне неплохо посидели с друзьями, и голова трещала, так или иначе он неожиданно для самого себя снял трубку, набрал номер и сказал Плотнику: «Я сегодня не приеду, валяйте сами». И сразу дал отбой, пока Плотник не начал ругаться или уговаривать. Вот как было в тот тяжелый понедельник — один раз за весь год. Семен понимал: стоит послабить себе хоть немного, отказаться раз-другой, и после уже не сможешь взяться за такое дело.

В двери крохотной каморки, где находился Семен, была прорезана щель, как для писем, — в нее сбрасывали счета и бумаги. Он проверил, хорошо ли закрыто окошко, неслышно подошел к двери и посмотрел сквозь щель в зал. Бухгалтеры сидели за столами, щелкали арифмометрами, писали бумаги. Дядя Яша был на своем месте, он сидел за ближним столом и оглядывал помещение поверх очков. Никто не смотрел в сторону кассы, никому не было дела до Семена, хотя все знали, что там происходит.

Несгораемый шкаф стоял у стены прямо у дверей. Семен почему-то подумал, что такое расположение шкафа и двери очень удобно для налетчиков. Он закурил папиросу и открыл шкаф.

Дверь неслышно подалась, всасывая в себя воздух. Он пошарил рукой под столом, вытащил небольшой грязно-серый чемодан и принялся выгребать деньги из шкафа. Укладывал пачки в чемодан и машинально считал. Считать было вовсе не обязательно: все равно надо брать подчистую, оставив самую малость на всякий командировочный случай, но он считал по привычке.

Пачки кончились. Семен начал брать мелочь, разложенную по проволочным сеткам. Для мелочи у него были припасены особые байковые мешочки на вате, чтобы монета не звенела в дороге и не болталась по чемодану. Семен аккуратно завязывал мешочки тесемочками и складывал в середину чемодана.

Он проделал всю эту работу одним духом и только потом посмотрел на часы — в его распоряжении оставалось десять минут.

Проверил шкаф — чисто. Прикрыл массивную дверь. Резко, одним движением повернул замок, вытащил ключи. После этого повернулся к столу и занялся багажом. Перед ним был полный чемодан денег, около восьми тысяч рублей. Он осторожно прикрыл крышку, погладил руками железные углы чемодана, пощелкал замками, проверяя их прочность.

Втайне Семен Никульшин гордился своим чемоданом. Он выбирал его не быстро, обдуманно. Чемодан для денег никак не может быть новым: обновка такого рода вызывает всякие неустойчивые мысли. В то же время чемодан не должен быть очень старым и потрепанным, иначе будет подозрительно и ненадежно. Чемодан нужен крепкий, непременно с железными углами, но поношенный, такой чемодан, который уже бывал во всяких переплетах и какого-нибудь неопределенного цвета, ну хотя бы грязно-серого.

Семен хорошо знал, что в тех ярких, пестрых чемоданах, которые ослепительно и самодовольно блестят на каких-нибудь курортных перронах, ничего ценного не бывает — сплошное барахло. Семен презирал яркие чемоданы. Все ценное содержится вот в таких невзрачных чемоданчиках, без всяких там пестрых наклеек. Чемоданы — как люди…

Он еще раз проверил, хорошо ли закрылись замки, потом решительно встал, просунул голову в дверь.

— Дядя Яша, семафор открыт? — спросил он у мужчины, сидевшего за ближним столом.

— Я тебе не дядя Яша, — проворчал тот. — Топай скорее. Такси у подъезда.

Семен подхватил чемодан, закрыл дверь каморки и быстро пошел по проходу меж столами, стараясь ни на кого не глядеть, а они, он знал это, провожают его равнодушными, редко сочувственными взглядами. Все в отделе знали, что Семен увозит деньги, но никто не вмешивался в это дело.

У окна, с тряпкой в руках, стояла уборщица. Семен почувствовал, что она глядит на него, и ее осуждающий взгляд подталкивал его.

— И когда только угомонится, — сказала уборщица в Семенову спину. Добегается когда-нибудь.

Семен не обернулся, только прибавил шагу.

На улице он настороженно и привычно огляделся по сторонам. Этот старый московский переулок был самой опасной частью пути: небольшие дома, каменные или деревянные, стояли впритык один к другому, в каждом доме подъезды, ворота — из любой такой подворотни могла выскочить всякая шпана.

Он бросил один быстрый взгляд, но увидел сразу все, что надо было ему увидеть. По мостовой семенила старушка с пучком свежей морковки, вдоль забора, толкая перед собой детскую коляску, шла женщина в прозрачном дождевике, по другой, солнечной стороне переулка брела пара влюбленных. Не раздумывая, он выбрал влюбленных и пошел на ту сторону наперерез старушке; он знал: в таких случаях следует держаться ближе к людям. Девушка обернулась и скользнула по нему горячим тревожным взглядом. Семен неторопливо шагал за парочкой, как бы небрежно, а на самом деле очень внимательно поглядывал по сторонам, особенно пристально следя за подъездами, которые были на пути.

Проехал грузовик. Семен проводил его глазами. Из ворот второго дома не спеша вышел парень в клетчатой рубахе, постоял, повертел головой — и зашагал навстречу. Семен подобрался, перебросил чемодан в левую руку, а правую опустил в карман пиджака.

Парень миновал влюбленных, еще шаг, другой, и он прошел мимо посвистывая. Семен опять взял чемодан в правую руку и удивился про себя до чего же он тяжелый: слишком много мелочи собралось в кассе. Семен всегда удивлялся, почему деньги такие тяжелые: когда они в кармане, их тяжести совсем не замечаешь.

Неожиданно из подъезда вышел милиционер и пошел в том же направлении, что и Семен, только по той стороне переулка. Милиционер шагал бодрым, ритмичным шагом, верно, спешил на дежурство. Семен покинул влюбленных, быстро пересек переулок, обогнал милиционера и пошел метрах в пяти впереди него. Теперь он был в безопасности.

Переулок вливался в широкую улицу. Остановка троллейбуса была прямо за углом, против «Гастронома». Милиционер бодро прошагал мимо остановки и пошел дальше. Семен стоял с независимым видом, крепко прижимая чемодан к бедру.

Подошел троллейбус двадцать второго маршрута. На нем Семен доезжал до Комсомольской площади, а оттуда по кольцевой линии метро до Павелецкого вокзала.

В троллейбусе, в метро, в вагоне электропоезда он должен был проехать больше семидесяти километров. Тысячи людей встретятся на его пути, и никто не имеет права знать, что в руках у него полный чемодан денег.

Раскрылись дверцы, он поднялся в вагон, достал мелочь, оторвал билет, потом внимательно посмотрел вдоль прохода, выбирая место. Справа сидела крашеная блондинка с модной сумкой. Семен молча протиснулся к окну. Блондинка брезгливо поджала ноги, пропуская его. Он положил чемодан плашмя на колени, прижал руками.

На третьей остановке ему показалось вдруг, что парень в рыжей кепке, стоявший в проходе, чересчур внимательно глядит на него. Семен равнодушно повернулся к окну, замурлыкал песенку, стараясь не смотреть на парня, но взгляд его сам собой притягивался к рыжей кепке, и краем глаза он видел, что парень во все глаза следит за чемоданом.

«Ну и дурак ты», — подумал Семен и перестал притворяться, будто не видит парня. Поднял глаза и усмехнулся прямо ему в лицо. Парень будто того и ждал, добродушно и глупо осклабился в ответ и вроде бы, показалось Семену, хитро подмигнул.

Семен перестал смотреть на парня, нервно забарабанил пальцами по чемодану.

На остановке, перед тем как выходить, он все же осмотрелся. Парень стоял у передних дверей и вовсю пялил на него глаза. Семен невозмутимо повернулся и пошел к задней двери. Выходя, он снова увидел парня. Тот выскочил на мостовую и нырнул вбок перед носом троллейбуса.

Семен заставил себя не оборачиваться до самого метро. Прошел через контроль, встал на лестницу — и только тогда обернулся. Парня не было.

Входя в вагон, Семен еще раз посмотрел вдоль платформы — парень исчез.

«Дурак какой-то, — подумал Семен, — шпана зеленая».

На следующей остановке к Семену привалился пьяный, засопел, налег локтем на чемодан. Семен поставил чемодан на ребро, зажал коленями. Пьяный мотал головой, противно икал. В вагон набилось много людей. К коленям Семена прижалась смазливая девчонка, и он чувствовал, как чемодан упирается в ее упругий живот.

Семен поднялся, крепко держа чемодан обеими руками. Девчонка села на его место.

— Ну и чемодан у вас, — сказала она неодобрительно.

— Музейная редкость, — подтвердил Семен.

Он пробился к дверям, вышел на платформу. Народу было порядком, он чуть замедлил шаг и встал на лестницу между двумя женщинами.

Пригородные кассы были на краю площади. Семен постоял в очереди, протянул в окошко металлический рубль.

— Востряково, туда и обратно, — он нарочно брал билет на несколько станций дальше: хотя приходилось переплачивать, зато никто не мог узнать, куда он едет.

Кассирша положила перед ним билет и кучку медяков. Семен сразу увидел, что одной копейки не хватает.

— Надо сорок восемь, — сказал он, не трогая деньги.

— А я сколько положила? — охотно спросила кассирша.

Семен усмехнулся:

— Посчитайте.

Кассирша бросила копейку. Семен взял билет, собрал в ладонь мелочь.

Начиналась духота. Нелегкий складывался сегодня день, этот парень в рыжей кепке сильно разволновал его.

Семен приостановился у лотка с мороженым, хотел было купить пломбир, но передумал, чтобы не занимать рук. Руки должны оставаться свободными, особенно в такой нелегкий день, как сегодня. Все же ему было жарко, он подошел к киоску и быстро выпил стакан газированной воды с крюшоном, пока никого не было поблизости.

Семен опасался вокзалов. Люди на вокзале слишком разные. Они уже стронулись с насиженного места, но еще не прибыли в пункт назначения, и в их вокзальном состоянии есть что-то зыбкое, неустойчивое, как вообще бывает на перепутье. Все чего-то хотят от вокзала, и каждый хочет своего. К тому же на вокзалах много людей с чемоданами, а это притягивает всяческих охотников до чужого добра.

Против киоска, у вокзальной стены, плотной шеренгой стояли будки телефонов-автоматов. Семен вошел в крайнюю будку, зажал чемодан коленями, набрал номер. Слушая гудки, осмотрел внимательно привокзальную площадь: парня в рыжей кепке нигде не было.

— Слушаю, — сказал в трубке женский голос.

— Привет, — сказал Семен, смотря в ту сторону, где был перрон.

— Почему ты не звонишь? — спросила женщина.

— Не волнуйся. Порядок. Еду на дачу.

— Не задерживайся там. Позвони с вокзала. Я буду ждать твоего звонка.

— Ладно, Клава. Пока, — он положил трубку и вышел из будки.

До отхода поезда оставалось восемь минут. Он прошел до середины состава, остановился у детского вагона, лениво поглядел вдоль перрона, быстро толкнул дверь.

В дневных поездах пассажиров обычно немного. Он выбрал место у окна слева по ходу поезда рядом с аккуратной старушенцией в черном платочке. Чемодан прижал бедром к стенке вагона.

Усевшись в вагоне, он почувствовал облегчение: и нести не надо, и вообще…

Семен часто думал о деньгах, которые лежали в чемодане. Если бы он решил отхватить такой чемодан, он действовал бы иначе, чем тот дурак в рыжей кепке. Семен часто ставил себя на место того неведомого ему человека, который знает, что там вон, на скамейке, третья лавка от двери, сидит у окна мужчина, вон тот, белобрысый такой, с большими ушами, его еще в детстве дразнили «длинное ухо», да, да, тот самый, рядом со старушечкой сидит как ни в чем не бывало, а по соседству с ним чемоданчик, видишь, замызганный такой, с грязнотцой, а в том чемодане полным-полно денег. Вот бы тот самый чемоданчик…

Люди равнодушно скользили взглядом по чемодану, подумаешь, добро какое, с таким чемоданом только в баню ходить, старый, замызганный чемодан — кому такой нужен? Люди и не подозревали, что это за чемодан! Но кое-кто мог знать. Во всяком случае, те ребята, которым он вез деньги, точно знали, что он приедет к ним именно сегодня, знали, как он едет по городу и даже то, что поезд отойдет от второго пути в одиннадцать часов сорок две минуты. Кто-нибудь из тех ребят мог бы навести на него своих дружков.

Только тут надо действовать на пару. И лучше всего в том переулке, где на каждом шагу подворотни, или, на худой конец, у пригородных касс. Первый с ходу выхватывает чемодан и бежит, а второй дает хук слева и тоже сматывает удочки, а в случае чего объясняет с улыбочкой прохожим, что этот тип длинноухий прихватил чемодан его приятеля, который тот поставил на минутку. В том паршивом чемоданчике всего-навсего старый тренировочный костюм, но все равно брать не полагается. Вот и вся операция, только делать надо быстро и неожиданно.

В поезде брать — дело пустое. Во-первых, придется прыгать, и можно самому шею свернуть, а во-вторых, чемодан намертво зажат между бедром и стенкой, так просто его оттуда не выковырнуть.

Поезд мягко тронулся. Поплыли пригороды. Напротив уселся дачник в желтой шляпе и тотчас уткнулся в книгу, даже глаз не поднял. Позади сидела женщина с ребенком — со всех сторон Семен был окружен безопасными людьми. И чемодан прижат к стенке…

От вагона метро до поезда Семен держал свою ношу на весу, и рука его до сих пор чувствовала настораживающую тяжесть чемодана. Нелегкая вещь деньги, особенно когда их так много. Было бы совсем неплохо, если бы такие огромные деньги достались ему одному.

— Мама, мама, смотри, — закричал мальчик, сидевший сзади, — два дяди дерутся!

— Они играют, сынок.

— Нет, дрались, я сам видел.

— Может быть, они боролись? — спросила мама.

Семен посмотрел в окно и ничего не увидел, кроме далекого леса. О чем это он? О чемодане? Нет, он не стал бы разбазаривать такой чемодан как попало…

Семен вздрогнул, схватился за чемодан. Прямо напротив на скамейку плюхнулся парень, тот самый, в кепке набок. Только кепка на нем была почему-то серая, а не рыжая. Парень нагло усмехнулся Семену как старому знакомому и развернул газету.

Семен посмотрел в окно. Поезд только что отошел от поселка, до следующей станции было еще время. Семен лихорадочно обдумывал положение. Можно было пройти в соседний вагон, выбрать такое место, чтобы все скамьи кругом были заняты. Но очень уж выгодно сидеть у окна, где чемодан прижат к стене.

Парень закрылся газетой и не двигался. Семен постепенно успокоился: парень-то, видно, дурак, кепку поменял, та, рыжая, наверное, в кармане лежит. Хитрый, хитрый, а дурачок. Куда ему одному — один он ничего не сделает.

Парень опустил газету, хитро глянул на Семена.

— Хочешь? Почитай, — сказал он. — Фельетончик, закачаешься.

Дачник в желтой шляпе оторвался от книги, удивленно посмотрел на парня.

— Спасибо, — ответил Семен. — Читал на заборе.

Впереди стукнула дверь. В вагон вошел огромный стриженый детина. Парень в серой кепке обернулся, радостно замахал руками.

— Петро, — кричал он на весь вагон, — топай сюда!

Семен почувствовал, как спина покрылась холодной испариной, а сердце заколотилось, будто с горы катишься.

А стриженый подошел вразвалочку, сел рядом с напарником.

— Петро, — захлебываясь от восторга, говорил парень, — почитай газетку. Закачаешься.

— Миллионер с Арбата? Подумаешь, — стриженый, прищурившись, посмотрел на Семена. — Пойдем-ка лучше перекурим это дело.

Они переглянулись и пошли в хвост вагона. Стриженый впереди, а тот, в кепке, махая руками, за ним. Семен слышал, как они хихикали, потом дверь смачно шлепнулась за ними.

Поезд замедлил ход. Замелькали столбы, решетки, скамейки на платформе. Потом медленно наехала лестница и остановилась. Семен посмотрел в окно и не поверил глазам. Парень в кепке и стриженый детина шагали по платформе. Подошли к лестнице, начали подниматься. Остановились, пропуская двух девушек, бегущих к поезду.

Стриженый крикнул что-то вслед девчонкам и пошел вверх. Одна ступенька, вторая, третья…

Парень в кепке увидел в окне Семена, глупо ухмыльнулся и помахал сложенной в трубку газетой. Ноги парней медленно передвигались, прочерчивая окно по диагонали, парень в кепке обернулся еще раз и весело подрыгал ногой на прощанье.

На своей станции Семен сошел с поезда, поднялся на мост, перекинутый над путями. На окраине поселка, за двухэтажными домами виднелся грязно-желтый забор, окруживший группу строений; светло-серые, доведенные до второго этажа стены нового цеха, стрелу башенного крана.

Чемодан казался ему страшно тяжелым, но он шел не останавливаясь, почти бежал — по обшарканным ступеням лестницы, по пыльной мостовой, через широкий двор, где громко играли дети и висело белье на веревках, мимо водокачки, по грязной заезженной улице — скорей, скорей к желтому забору. Лишь один раз, на перекрестке, он замедлил шаг, посмотрел по сторонам, увидел, что «хвоста» за ним нет, — и больше не оборачивался.

Добежал до забора, остановился, перевел дух. Вахтер в проходной узнал его, с радостной услужливостью приоткрыл дверь, ведущую во внутренний двор.

— С благополучным прибытием, Семен Васильевич. Как там в Москве? Не жарко?

Он ничего не ответил, прошел на территорию стройки, сделал еще несколько шагов — и больше не смог. Поставил чемодан к ногам и, вытирая руками мокрый лоб, обвел блуждающими глазами знакомый двор.

Двое парней в синих комбинезонах вышли из конторы. Впереди шел Лычков, веселый щербатый парень. Лычков увидел Семена и сделал ногами антраша.

— Семен Васильевич, центробежный привет. Как поживают детки-семилетки? Каков прогноз гемоглобина?

Парни подошли. Лычков протянул пачку сигарет. Семен закурил, хотя во рту было горько и противно.

— Плотник на месте? — спросил он.

— Начальство пропагандирует спокойствие и порядок, — непонятно ответил Лычков, иначе он вообще не умел разговаривать.

— Пойду к нему, — сказал Семен, придавливая сигарету ботинком.

Плотник сидел за небольшим ученическим столом, отгороженным от комнаты невысоким барьером. Он увидел Семена и молча принялся собирать конторские книги и складывать их стопкой на подоконнике. Кроме Плотника в конторе была машинистка. Она на секунду перестала стучать на машинке и улыбнулась Семену. Машинистка эта давно нравилась ему, и, видя ее, он каждый раз жалел, что она работает здесь, а не в тресте. В другое время он никогда не вспоминал о ней.

— Прогрессивку привез? — спросил Плотник.

— Целый пуд, наверное, в вашей прогрессивке, будь она неладна.

— Не ропщи, — сказал Плотник. — Мы тебя тоже не обижаем.

Семен помолчал, а потом стал растерянно оглядываться и рассматривать пустые руки. С отчаянным гиканьем в контору ворвался Лычков, в руках у него был чемодан.

— Вива Куба! — закричал он и протянул чемодан над барьером. — Тяжел, бродяга. Всемирный закон тяжести.

— Давай, давай, — сказал Семен, принимая чемодан. — С этим не шутят.

— Запись на процедуры продолжается, — изрек Лычков и метнулся к двери.

— Чтоб в порядке. Не толпиться, — сказал Плотник вслед.

Плотник был строгим, прижимистым прорабом, и его участок шел одним из первых по тресту. Это он, Плотник, предложил Семену привозить сюда деньги. После того как участок неожиданно и срочно выбросили за город на строительство нового цеха. Плотник увидел, что каждый месяц теряет на этом почти два полных рабочих дня. Раньше строители ездили получать заработную плату в Москву, где осталась бухгалтерия и касса. Плотник упорно ругался с управляющим, пока тот не заявил, что закроет глаза, если прораб сумеет договориться с кассиром. Плотник умел договариваться и Семен согласился.

Семен сел за стол на место Плотника, разложил свои премудрости: платежную ведомость, пачки денег, мешочки с монетами. Пристроившись у окна, Плотник заполнял какую-то сводку.

По двое, по трое в контору входили рабочие. Вставали у барьерчика, расписывались в ведомости, которую протягивал им Семен, получали деньги и уходили. Машинистка кончила стучать и встала у барьера рядом с высоким красивым брюнетом со сросшимися бровями, крановщиком Зурабовым. Семен знал, что Зурабов приударяет за машинисткой, и ему захотелось причинить какую-либо неприятность этому красавчику.

— Бюллетень поздно сдали, — сообщил Семен. — Бухгалтерия не успела учесть.

— Не к спеху, — ответил Зурабов. — Как-нибудь перебьемся.

— Надо в срок, — продолжал Семен. — Все по танцам, наверное…

— Я же сказал, не спешу. Вам-то что?

— Шестьдесят три сорок восемь, прогрессивка тридцать три четырнадцать. Итого к получению, — Семен быстро пощелкал на счетах, — девяносто пять рублей шестьдесят две копейки. Прошу.

Зурабов небрежно и неумело сунул деньги в карман комбинезона и с выражением посмотрел на машинистку. Наконец он убрался из конторы.

— Здрасте, Верочка, прошу, — говорил Семен, заглядывая в ведомость и одновременно ловко орудуя счетами. — Тридцать два сорок плюс восемнадцать тридцать. Итого сорок девять семьдесят. Какими желаете?

— Возьмите тридцать копеек, а мне дайте пятьдесят рублей.

— Для вас, Верочка, все что угодно.

— Спасибо, — Вера взяла деньги, села за свой столик, достала бутылку кефира, булку и принялась за них.

Лычков ворвался в контору с ватагой парней.

— Я лидер, — заявил он и встал у барьера.

— Не шебурши, — сказал Плотник, не отрываясь от писанины.

Семен побубнил немного, пощелкал на счетах, отсчитал деньги для Лычкова. За ним стоял крепкий, коротко стриженный парень в матросской тельняшке. Семен внимательно посмотрел на парня, он еще ни разу не выдавал ему заработной платы. Парень заметил испытующий взгляд Семена, несколько смущенно улыбнулся в ответ.

— Новенький? Фамилия? — озабоченно спросил Семен.

— Круглов И. В., - сказал новенький. — Обучен.

— Круглов, Круглов. — Семен провел пальцем по ведомости. — Вот. Сорок три и двадцать один сорок три. Итого шестьдесят три сорок три. Прошу… Следующий, — сказал Семен.

Пришла жена заболевшего рабочего. Семен выплатил ей деньги по доверенности. Подошел вахтер. Долго считал деньги, вел разговоры о погоде.

Дело шло к концу. Семен побросал в чемодан пустые мешочки, сложил ведомость, убрал остаток денег в бумажник.

Он с удовольствием поднял пустой чемодан и подержал его на ладони. Чемодан был легкий и крепкий — именно такой и нужен для этой работы.

— К зиме сдадим объект, — сказал Плотник, глядя на чемодан. — Пришло письмо из треста. Обещают подбросить материалы, сокращают сроки. Так что уж недолго тебе.

— А мне не к спеху, — весело ответил Семен, вставая и помахивая пустым чемоданом. — Люблю бывать на свежем воздухе. В Москве духотища, а у вас воздух свежий.

— Молодец ты, Семен Васильевич! На днях приеду в трест. Тогда посидим.

— Это принимается. Кстати, как бы не забыть, — Семен повернулся в дверях и посмотрел на Плотникова. — В следующий раз приеду, наверное, попозже. Дела будут в городе.

— Ладно. Я своих предупрежу.

— Вот, вот, предупредите. — Семен не решил еще, каким поездом он поедет в следующий раз, может, позже, а может быть, и раньше. Важно лишь, чтобы никто не знал, когда он собирается выехать.

Семен Никульшин вышел из конторы, пересек двор, прошел через проходную. Остановился, закурил папиросу и зашагал по дороге на станцию, облегченно и радостно думая о том, что не надо никуда спешить, не надо оглядываться и вздрагивать при виде какой-нибудь серой кепки, не надо думать о чемодане и хвататься за кастет — в запасе у него целых две недели, а если быть точным до копеечки, целых шестнадцать дней, потому что в этом месяце тридцать одно число — целых шестнадцать дней свободной жизни, и ничего не надо — надо только позвонить жене с вокзала, чтобы она не беспокоилась о нем на целых шестнадцать дней вперед.

<1966>

СКОРЫЙ ПОЕЗД

Мы ехали на курорт.

Поезд был курьерский, он делал редкие короткие остановки, давал сильные гудки, плавно и быстро набирал разбег, и мы радовались его хорошему скорому ходу.

— Подумать только, через тридцать часов будем у моря. Будем жить в саду и брать виноград прямо с ветки, есть свежие овощи из огорода, валяться под солнцем. Из осенней дождливой Москвы перенестись к морю. Чудесно и удивительно. Подумать только.

Она говорила не переставая. Маленькая стройная женщина с широко раскрытыми мечтательными глазами, с медлительными плавными движениями. Она говорила о море, о детском воспитании, о дрейфующих полярных станциях, о музыке — и обо всем восторженно и взахлеб, а «подумать только» были ее любимые слова.

Ее муж лежал на полке с книгой и почти не разговаривал после того, как прошел по вагону и с горестным видом доложил нам, что никто не играет в преферанс. В общем, мы считали, что нам повезло с соседями; только бы Вера Николаевна говорила чуть поменьше, и все было бы идеально.

В конце концов моя жена не выдержала, извинилась перед ней и забралась на верхнюю полку отсыпаться после тяжелых операций, которые ей пришлось вести в больнице весь последний месяц перед отпуском.

— Да, да, — живо сказала Вера Николаевна. — Пора начинать отдых. Ведь мы едем в такую прекрасную страну, где главное занятие состоит в том, чтобы ничего не делать. — Вера Николаевна была учительницей, поэтому она все объясняла.

А поезд неуклонно стремился вперед, в туманную пелену дождя. Незаметно подошел вечер. Мы выпили по стакану чая, который принес проводник в белой куртке, и стали укладываться на ночь. Полка мягко покачивалась в ритме движения вагона и убаюкивала, слышались долгие сильные гудки локомотива, мчавшего нас вперед, внезапно набегающий и плавно уходящий назад шум встречных поездов. Я слышал во сне гудки, и мне снился наш поезд, летящий вперед сквозь ночь. И на лбу локомотива горит ослепительный фонарь, разрывающий темноту.

Утром меня разбудило яркое солнце, бившее в окно. Поезд только что отошел от станции и набирал ход. Соседей в купе не было. Моя жена расчесывала волосы. Она увидела меня в зеркале и улыбнулась.

Зеркало с шумом сдвинулось в сторону. В дверях остановилась Вера Николаевна, в халате, с мыльницей в руках.

— Ах, простите, пожалуйста. Я не знала, что вы заняты туалетом. Вы просто не представляете, как я расстроилась. Подумать только, мы опаздываем уже на сорок минут.

— То-то мы стояли ночью, — сказала моя жена, зажимая губами шпильки.

— Вы тоже почувствовали это? Я три раза просыпалась оттого, что мы стоим. Но посмотрите, какое здесь солнце. В Москве никогда не увидишь такого солнца. И вот теперь у нас отнимают сорок минут солнца и моря, и мы бессильны перед этим.

— Дыни, дыни, — послышалось в коридоре, и в купе вошел муж Веры Николаевны с сумкой в руках. Он опрокинул сумку, и круглые желтые дыни раскатились по полке.

— Какие замечательные дыни, Юрик. Просто прелесть.

— Прошу отведать, — он сделал приглашающий жест рукой.

— Спасибо. После чая непременно, — сказала моя жена.

— Нашел одного партнера. Может, вы все-таки составите компанию для пульки. Все равно поезд опаздывает. Скоротаем время.

— С удовольствием. Но я не умею.

— Одна хорошая пулька, и не заметишь, как ты уже приехал, — он явно не верил мне.

— Он в самом деле не играет в преферанс, Юрий Петрович, — сказала моя жена, взяла полотенце и вышла из купе.

Поезд замедлил ход, с одной стороны замелькали красные прямоугольники вагонов. Вера Николаевна испуганно посмотрела в окно.

— Так я и знала, — сказала она. — Мы выпали из графика и будем теперь простаивать на каждом разъезде. Отставание будет увеличиваться.

— Дыни, — крикнула моя жена, появляясь в дверях.

Но поезд уже набирал ход, и женщины с дынями лишь мелькнули в окне.

На следующей станции мы выбежали с Юрием Петровичем и набили сумки тугими круглыми дынями. Теперь дынь в купе набралось столько, что их пришлось перекладывать на верхние полки, чтобы они не мешали сидеть. Поезд быстро двигался по нескончаемой плоской равнине.

— Может, мы еще войдем в график, — сказала моя жена.

— Я просто не верю в такое счастье, — обрадованно подхватила Вера Николаевна. — Вы не представляете, как я истосковалась по морю. Я решила еще в Москве — сразу с поезда брошусь в море. И теперь мое счастье откладывается на сорок минут.

— Ах, Вера, брось убиваться по пустякам, — сказал ее муж.

По коридору прошла высокая тонкая девушка, неся на ладони необыкновенно желтую дыню. Девушка машинально заглянула в наше купе и вдруг широко заулыбалась:

— Вера Николаевна, дорогая, вы тоже на юг? Как я рада, что вижу вас.

Вера Николаевна посмотрела на девушку и снова опустила голову.

— Увы, мы опаздываем, — только и сказала она.

— И вы знаете почему? — девушка вошла в купе, поздоровалась. — Как? Вы не слышали? Ничего не слышали? Перед самым Харьковым наш поезд переехал двух человек. От этого и случилась задержка.

— Что вы говорите? Не может быть? — воскликнула Вера Николаевна.

— Я знаю точно. Муж и жена. Он был пьяный и не хотел уходить с рельс. Жена бросилась за ним, когда увидела поезд, и погибла вместе с ним. И мы стояли, пока суд да дело. Но мне начальник поезда сказал, что мы нагоним расписание. Мы едем в девятом вагоне, приходите к нам, Вера Николаевна. Мы взяли с собой Олечку. Обязательно приходите, — и она ушла, унося на ладони свою необыкновенную дыню.

— Какой ужас, подумать только, — сказала Вера Николаевна.

Мимо прошел проводник с пустым подносом.

— Товарищ проводник, — позвала моя жена.

Проводник вернулся и просунул голову в купе:

— Желаете чаек? Сколько принести?

Жена смотрела на меня.

— Говорят, ночью, перед Харьковым, был несчастный случай. Это правда? — спросил я.

Проводник опустил поднос и с готовностью вытер руку о фартук:

— Пьяный один шел по путям. А может, не пьяный, а старик, теперь уж все равно. И с ним девочка лет двенадцати. Домой его вела, наверное. А мы как раз им навстречу. Они и растерялись от яркого луча. Девочка потащила его в сторону и в аккурат на наш путь. Тут уж ничего не поделаешь. Их при мне вытаскивали из-под третьего вагона. Так я отвернулся. На такое лучше не смотреть.

— Так вот почему мы опаздываем, — сказал муж Веры Николаевны.

— Может, нагоним еще. Будете пить чаек? Сколько принести?

Мы что-то сказали ему, и он ушел, звякнув подносом об угол. Вера Николаевна задвинула дверь.

— Какая нелепая смерть, — сказала она.

— А ты не напивайся, — сказал ее муж.

— Нет, Юрик, ты неправ. Ты не представляешь, как это трагично. Отец и дочь — сразу. Девочка двенадцати лет, как наш Витенька. Ужасная трагедия.

— Я все-таки думаю, что он был с женой. Ведь было очень поздно, сказала моя жена. — Проводник же сказал, что он не видел.

— Нет, нет, это была девочка. Я чувствую.

— Какая разница, Вера, дочь или жена. Не все ли равно.

— Как ты не понимаешь этого, Юрик? Я просто удивляюсь, как вы, мужчины, все-таки грубо сделаны.

— И вообще, стоит ли так расстраиваться. Если все начнут расстраиваться из-за каждого несчастного случая…

— Да, да, — перебила Вера Николаевна. — Как ты не понимаешь? Мы ведь едем на курорт… А тут темная ночь и ослепленные поездом люди — это ужасно.

— Что ужасного, что мы едем на курорт? — с раздражением сказал Юрий Петрович.

— Неужели человек не может быть счастлив просто так, чтобы не переезжать чужие жизни.

— Вера, прошу тебя. Твоя философия неуместна. Зачем с самого начала отравлять себе отдых?

Моя жена посмотрела наверх.

— Товарищи, давайте есть дыни, — сказала она.

— Вот это дело, — обрадовался муж Веры Николаевны.

Я встал и выбрал самые крупные и желтые дыни. Юрий Петрович разложил на столике газеты и разрезал дыни пополам, обнажая спелую мякоть. Он ловко очистил половинки от зерен, разрезал их на лунные дольки и дал нам.

— В самом деле, — сказала Вера Николаевна, — хватит об этом. Ведь уже сегодня мы будем у моря и там забудутся все наши заботы и печали. Вы не представляете, сколько проблем было у меня в школе перед отъездом. Но теперь все останется позади.

— Вот именно, — сказал Юрий Петрович.

— Отличная дыня, — сказала моя жена.

— Необыкновенная, — подтвердил Юрий Петрович.

— Вкуснее, чем ананас, — сказала Вера Николаевна.

— Купим еще, Вера, да? — сказал Юрий Петрович. Он уже кончил резать вторую дыню. — Прошу, эта тоже не хуже.

— Лучшая дыня сезона, — сказал я. — Счастливая дыня.

Жена посмотрела на меня и улыбнулась.

— Простите, у вас есть дети? — спросил вдруг Юрий Петрович.

— Нет, а что?

— Мы только перед маем поженились, — сказала жена.

— А познакомились в прошлом году, в поезде, когда возвращались с юга, — сказал я.

— И вместе покупали дыни на станциях, — сказала жена.

— И теперь опять дыни, — сказал я, глядя на жену.

— Прелестная дыня, — сказала Вера Николаевна, — я давно не ела таких дынь. Отрежь мне еще кусочек. Я думаю, это не будет вредно для меня.

В окно било сверкающее утреннее солнце. Поезд упруго мчался вперед, нагоняя расписание. Мы ехали к морю.

<1961>

РАССКАЗ НА ЧАЙ

Любил я речи держать, но теперь в моем состоянии перемена — помалкиваю в синтетику, в тряпочку то есть. А молчать мне тяжело и нерентабельно. Тяжело, ох как тяжело, потому что помню я золотые денечки и громогласные речи. А нерентабельно по чисто персональной причине: если я в данной ситуации не раскроюсь, не узнают наши счастливые потомки, отчего моя биография переменилась и что не всегда я существовал в теперешнем состоянии, а вовсе даже наоборот. Поэтому и решаюсь.

А чтобы рассказ лучше следовал, мне на чай полагается сто пятьдесят с прицепом. От селедочки натуральной тоже не отрекусь: всякая закуска на пользу существованию. При таком наличии я свою автобио раскрою до предела, ничего за пазухой не утаю.

Я человек коллективный, из народной массы. У меня трудовая книжка, характеристика с плюсом, почетная грамота в красной рамке. Семья, разумеется: мать-старушка, жена, из загса приведенная, потомство в виде двух слюнявчиков, квартира с видом на сады и огороды — все как положено. Проживаем с женой на общей площади дружно: в разводе не состоял, в судах не проявлялся. Такая у меня автобио, по всем пунктам на вершину тянет.

Образования, правда, высокого не проходил. Мое ученье на героическую разруху пришлось. Отец как убыл с эшелоном на запад, так и остался там в неизвестных солдатах. Получили мы похоронную — что предпринять? Мать сначала крепилась, а потом вывела меня из пятого класса, повезла на заводскую территорию. Так я окончательно определился при рабочем классе. Пять лет проработал в энском цехе по высшему разряду, в начальство вырастать стал, в бригадиры то есть. В комсомол бумагу подал, ни одного собрания не оставлял без внимания. Возвышался на трибунах. Трибуна меня всегда к себе притягивала. Как выйду к графину, рот сам собой раскрывается. Говорил как по писаному, но в бумажку, заметь, взоров не бросал: от души изливался. В комитет меня за мои речи произвели. А там дела всяческие в наличии, и все больше по морально-бытовой горизонтали. Если кого провернуть в мясорубке требуется, секретарь сразу ко мне:

— Выручай, Гена.

А чего просить. Я всегда начеку. Я человек крепкой моральности: жена, дом, дети — все должно существовать в единственном виде. В рот я тогда не брал. Это я сейчас отклонился, но жена занимает в данном вопросе трезвую позицию. Иду, значит, на трибуну громыхать по моральному пункту, аплодисменты вкушаю. На перевыборах лучшие трудовые голоса собирал, а они ведь, как из демократии явствует, тайные, задушевные.

Вот какая линия горизонта раскрывалась перед моей персональностью. И на этом самом месте произошел со мною поворотный момент. Переводят наш энский завод в энском направлении. Желаешь — следуешь за ним, вторая реальность — расчет. Сел я, склонил над мыслями голову. Мать при почтенном возрасте. Жена докладывает, что в скором периоде я отцом семейства повторно произрасту. И взял я второй вариант — надо искать новое трудовое пристанище.

Живет в нашем дворе дядя Гриша, телефонный мастер. Забиваем как-то вечером козла. Раскрываю ситуацию. Дядя Гриша ус кверху превознес.

— Отказался, выходит, осваивать энские просторы. В столице решил фигурировать?

— Имею ближнюю перспективу.

— Правильное направление. Налицо как раз для тебя подходящий проект. Пока что вакантный.

— В точку, дядя Гриша.

Он свой ус превозносит:

— Так, так. В столице, выходит, пребывать хочешь? С премией?

Подтверждаю.

— Я тоже жить хочу. Надеюсь, ты понимаешь, дорогой Гена?

Я парень прямолинейный:

— Сколько?

Дядя Гриша посветил на меня глазом, еще выше ус крутит:

— Жалко мне тебя. Молодой ты парень, да прямой слишком. В комсомоле, предчувствую, состоишь?

— Имеются возражения?

— Голосую «за». На здоровье. А вот комсомол, предчувствую, будет иметь возражение, если магарыч придется демонстрировать.

Я свою индивидуальность проявляю:

— Сколько?

Дядя Гриша усом развлекается:

— Ты своей прямотой не зазнавайся. Я легкой дороги тоже не искал. Работа наша труднодоступная, психологическая. Еще неизвестно, какой ты работник в данной отрасли окажешься?

— Характеристику от народного контроля предъявить?

— Учти, я тебя предостерег. А решение сам принимай.

Пошел я в родной комитет прощаться — так, мол, и так: жена, дети, сосуды, пеленки. Ну, что ж, говорят, Геннадий Сизов, следуй, уговаривать не станем. И ушел я — дверь за собой прихлопнул. Если б ведал я в предстоящем времени, что мне от этого будет…

Таким маневром получил я на заводе расчет, характеристику громкую и принял трудоустройство на телефонной станции, автоматику местную в ремонт производить. На моем секторе никаких чепе, связь со всеми лицами действует безотлагательно. Работал неизменно с превышением, снова родные премии ко мне возвратились. Скучновато, правда, при современном уровне: кругом сплошные автоматы щелкают, стрелки двигаются в разнообразных направлениях. Людей буквально не чувствуется на фоне таких грандиозных достижений. Только и мыслишь, как бы в курилку сбалансироваться для общения живых личностей.

Но тут жена моя недовольство напоказ выставляет. Вообще-то она у меня во всем солидарная с моей персональной и общественной линией жизни, а тут на нее буквально беспокойство нагрянуло.

— В чем конкретная причина? — проявляю интерес.

— Шел бы ты, Геночка, на завод. Мужчина непременно при коллективе состоять должен. Без коллектива мужское начало не действует.

— Станция — не коллектив? Мои лучшие друзья автоматы, мои верные ученики — приборы. И стрелки опять же вращаются.

— Ох, предчувствует мое сердце, Гена, поникнешь ты без коллектива. Дядя Гриша к хорошему тебя не приобщит. Он уже маме намекал, что скоро тебя участковым мастером произведут — магарыч стряпайте…

— Подобные предчувствия меня отвлекают, а мне безгонорарную заметку в стенгазету «Красный автомат» поручено сочинить.

Перестала она меня отвлекать, не приводит больше доводов, но по глазам читаю — я ей своего не доказал. Эх, скоро обнаружил я ее глубокий взгляд в действии.

Проследовало, как пишется, некоторое число времени. Зовет меня в кабинет наш автоматный начальник и сообщает, что ввиду личных трудовых успехов с завтрашнего числа переключаюсь я на самостоятельную деятельность и принимаю на свои плечи всю материальную ответственность за вверенный участок. Материальную — повторяет. Чтобы я досконально понял.

Ладно. Утром завтрашнего числа перебросил я трудовую сумку через плечо и отправился со станции в мой новый производственный маршрут. У подъезда дядя Гриша стоит, усами развлекается.

— Поздравляю с самостоятельным начинанием.

— Спасибо, дядя Гриша. Вы в каком направлении действуете?

— Ох, парень, молодой ты, а такую работу труднодоступную получил. Рано зазнаешься.

— Вам налево? Мне в правое направление.

— Замри, Гена. Ты парень прямолинейный, да я не кривее тебя.

— Был прямолинейный, стал мастер релейный…

— Чего зубы выказываешь? Я тебе предупреждение ставлю. На первых шагах тебе трудно будет с непривычки — предсказываю данную ситуацию. Но ты не омрачайся — терпи в материю. А когда трудности невмоготу станут, прибывай ко мне. Я тебя приму и утешу.

— Мне омрачаться некогда. Нас с пеленок к трудностям приобщали. Такое наше государство. Мы преодолеваем данное состояние.

— Ох, парень. Еще прибудешь ты ко мне, сизый голубь — вороное крыло.

— Вам налево? У меня правое направление. Магарыч предстоит в середине. Справки по телефону ноль девять.

И разошлись.

На улице дождик проявляется. По этому поводу я в сапогах, в венгерском плаще «Дружба» за тридцать пять целковых. На боку сумка казенная трудовая. Направляюсь бульваром. Деревья склонились, листья упавшие к мокрым скамейкам прилипли — все имеет печальный вид осени. Я же со своей наличностью двигаюсь, посвистываю — новый путь существования прокладываю.

Кратковременно я посвистел. Закругляюсь во двор, шествую на второй этаж. Квартира номер семь. Дверь в приоткрытом состоянии. У стены стоит фифа мазливая, дублирует себя в зеркало и губы штукатурит. Здравствуйте вам, пришел аппарат устанавливать согласно назначению. Она указала место действия и возвышается около, наблюдение ведет, как бы я в трудовую сумку чего не спрятал из ее персонального имущества. Ладно, я претерпеваю, дядю Гришу в памяти воспроизвожу.

— Аппарат в действии. Распишитесь в соответственном месте.

Она к телефону. Диск крутит:

— Верочка — ты? Представь себе, я говорю из своего аппарата. Только что привели в действие, я даже номера не изучила.

Я вежливо так вливаюсь в ее монолог:

— Распишитесь в трудовом документе, гражданочка.

Она что-то прозвучала в трубку и рисует закорючку. И вдруг сует мне бумажку мятую. Гляжу — подала она мне три рубля в новом выпуске. У меня в артериях кровь закипела:

— Прошу принять обратно. Противоречит действительности. Мы к такому не приучены.

А она:

— Как вы не понимаете? Это вам на чай.

И в трубку обращается:

— Нет, Верочка, это я не тебе произношу. Я с мастером имею общение. Замечательный мастер. Моментально телефон привел в движение. Рижская марка, красного цвета. Я буквально слова растеряла… Понимаешь, Вера, я хотела тебя спросить. По секрету…

И мне своими бессовестными пальчиками воздушные поцелуи адресует, чтобы я убирался в предыдущем направлении и не мешал ее космическим секретам.

Выдвинулся я на площадку, на денежный знак устремляю бессильные взоры. Мятый он, сырой — ну просто искажен до неузнаваемости, видно, она его в кулаке истребляла, пока я работу выполнял, а потом и сунула в заданном размере.

Стою я перед дверью ну буквально в потном состоянии. За что она так? За что пролетарского человека принизила прямо в лужу? И вынужден я молча переносить подобное обстоятельство и мысленно воспроизводить дядю Гришу. А она за дверью щебечет, заливается синей пташечкой: осчастливил я ее до невозможности.

Сунулся я к почтовому ящику, хотел сделать туда денежное вложение — но наблюдаю такую картину: нижняя задвижка отломана, газетка там еще кое-как поддерживается, а деньги мои непременно окажутся без точки опоры и выпадут под ноги случайному проходимцу. Потом следую логически: деньги-то мои, зачем их в ящик влагать, лучше я дяде Грише магарыч отсюрпризю после такого перенесенного оскорбления.

Тем временем маятник тикает: на работе для общества личные переживания запрещены законом. Поднимаюсь на четвертый этаж. Наступает новый трудовой момент. В нем действует паренек с книжкой, по бородатой внешности студент. «Телефон, докладывает, испортился, почините, пожалуйста. Мы слышим, а нас не слышно. И продувания не ощущается».

Провел я в студенческих апартаментах две минуты, закопировал мембрану — аппарат на полный голос. И продувание ожило, порядок на телефонном транспорте. Студент книжку отложил и мнется вокруг моей персоны. Я уже предчувствую будущее. А он все кружится как пластинка.

— Понимаете, такое положение. Я должен обстоятельно извиниться перед вами. Мама оставила для вас два рубля, а я еще вчера имел неосторожность условиться относительно кино с известной особой другого пола, пришлось некоторое количество денег пожертвовать на билеты. Вот все, что осталось в наличии.

И протягивает мне один рубль и два пятачка медных. И в карман лезет, чтобы билеты продемонстрировать. Но я уже над ним верх держу.

— А вдруг особа другого пола внесет в повестку дня предложения относительно конфет или сока манго? Что в такой ситуации будет?

Смеется.

— Этого я не предусмотрел.

— От моего лица сделайте ей пролетарское подношение.

Он деньги в карман скрывает, благодарит от лица известной особы. А я торжествую над дядей Гришей: не такая уж труднодоступная моя работа, как он прорицал.

Вышел на дождик, снова посвистываю. Следующий пункт трудовой деятельности — конструкторское бюро. Можно трудиться без опасения: тут коллективный процесс, товарные отношения производятся по безналичному расчету. Привел в соответствие три аппарата, с чертежницами культурно побеседовал на тему свободной личности при коммунизме — все как полагается при исполнении.

Беру маршрут на частную квартиру. На двери медная табличка — профессор Сережкин, половые расстройства. Звоню без опаски, не станет же такой высокоразвитый представитель духовного общества обижать рядового представителя рабочей диктатуры?

Вступаю.

Квартира соответственная, везде фигуры фарфоровые возвышены, картины на стенах расположены — общественный музей в домашнем состоянии. Прикидываю, как среди таких фигур ориентироваться, чтобы не повредить во время трудового действия.

Потом он сам прибывает — профессор в персональном виде, хоть и мелковат для такого звания. Усох в натуральную величину. Он мне сразу пришелся: над массами не возвышается, все сам произносит:

— Мы приняли резолюцию переставить телефон. Дочь возросла, и я вынужден менять жилую территорию, создаю новый трудовой кабинет. Да, да, молодой человек, вы тоже будете действовать по моим стопам, когда вашим детям потребуются жизненные просторы. Но мой телефон пребывает со мною. Поэтому будьте любезны, скидавайте свой плащ «Дружба» и следуйте в эту комнату. Как вы думаете осуществлять проводку?

Работу я провел аккуратно — красным шнуром по бордюру. Профессор почмокал, руку жмет.

— Начало положено. Завтра будем перемещать мебель. А послезавтра и сам передвинусь. Жизнь течет по своим вечным закономерностям.

«Данный случай обойдется платонической нотацией», — так я про себя, конечно, размышляю, сам же в молчании слушаю.

Он голос подает:

— Ритуля! Можно тебя на минуточку.

Прибывает его старушенция в чепчике, руку преподносит и сообщает, что рада познакомиться с моими инициалами.

— Прошу тебя, Ритуля, принеси мой рабочий пиджак.

Ритуля доставила профессорский пиджак, отбыла на кухню. Я молча веду наблюдение за пиджаком. А он достает оттуда пять рублей и протягивает их в направлении моей личности. Да так, что мне еще предстоит два шага совершить, чтобы их принять. А у меня ноги к паркетному полу приросли. Я принял застывший вид, только головой мотаю. Профессор Сережкин тоже бородкой задвигал, между нами, по науке говоря, полный резонанс наблюдается. Но он ко мне не приближается.

— Неблаговидно, молодой человек — и весьма! Вы исполнили трудовой процесс. Я его оцениваю в денежном выражении. Между нами совершается взаимный обмен, и в этом не может быть ничего унизительного для человеческого сознания. Извольте получить.

Профессор стоит с протянутой рукой, бумажка свесилась с ладони и планомерно покачивается от дуновения. А я стою без движения — ну просто не в состоянии.

Он строго продолжает линию:

— Завтра у вас заболеет ребенок. Вы позвоните мне по телефону, который вы же смонтировали в моем кабинете. Я тотчас прибуду по вашему вызову, произведу заключение, назначу курс. Вы, естественно, предложите трудовой гонорар за мое исполнение. И я, представьте на минуту, не возьму. В таком случае вы вправе предпринять обиду. Так зачем же вы обращаете обиду на меня, ошибочно полагая, что я обижаю вашу личность. Спору нет, вы еще в молодом состоянии. Я тоже в первые моменты краснел и опускал взоры, когда мне осуществляли гонорар за визиты. Но с годами явилась ко мне простая жизнеутверждающая мудрость: всякий труд суть товар, и он нуждается в материальном выражении. Так зачем вы хотите нарушить связь времен?

Я совершил два шага и принял деньги: умные речи на меня всегда оказывали благоприятное впечатление: интеллектуальное общение развивает исторический прогресс.

Профессор сопроводил меня до дверей, собственноручно по спине похлопал.

В тот же вечер мы весь доход с дядей Гришей обратили в жидкость и прочие материальные ценности, включая люля-кебаб и маринованные сливы. Провозгласили тост за профессора Сережкина и его личность, за студента, за фифу мазливую, за самих себя персонально — никого не забыли. Дяде Грише особенно профессор Сережкин пришелся — пять раз за него провозглашали. У меня в голове туманность образовалась, но я желаю до ясной сути добраться. Даже речь на данную тему открыл, но дядя Гриша усы топорщит:

— Я тебе по-профессорски скажу: «Век живи, два учись — дураком помрешь». Парень ты низковозрастный и еще не дорос до понимания материального фактора. Профессор тебе вечную истину раскрыл: всякий труд имеет цену, а всякой цене необходим обладатель.

— Все равно на сердце неравномерность.

— Отчего? Ты воровства не совершаешь, чужому не содействуешь. Тебе вручают, что ты в наличии произвел. Это у тебя с непривычки совесть противоборствует…

— Не хочу привыкать к данному процессу. Завтра же оформлю заявление…

— Карандашик преподнести? Бумажку белоснежную? Эх, молодо-зелено. Жизнь не таких индивидуумов покоряла. Привычка — это высший закон природы. А потому — подчинись и не противоборствуй.

Долго рассказывать, как я приобщался к новому существованию, но теперь, по прошествии лет, стою на позициях незыблемо. Смотрю психологически: каждый человек имеет свой жизненный простор, а итог у всех однообразный — все в крематорий прибудем, и профессор Сережкин, и я, и студент стеснительный. Теперь бы этот студентик своей особой меня в жалость не произвел бы, потому как сказано — борьба за индивидуальность.

Психологию я освоил в крупных пропорциях. Вижу, хозяйка, а по телефону — клиент, около меня вращается, не знает, как осуществить взаимность. Я работу закруглил, но для вида копаюсь, клеммы подправляю — даю клиенту время, чтобы он свой ход обдумал. А если он, к примеру, совсем застесняется, я ему вариант подкладываю:

— Я квитанцию сегодня в трудовом сейфе забыл. По тарифу с вас два сорок причитается.

Клиент рад до бесконечности, что я его из затруднения вызволил, копается в трудовых сбережениях:

— Простите, у меня мелочи не набирается. Я сейчас сбегаю, разменяю.

— Не стоит утруждаться. Вручайте, сколько есть, хватит и двух рублей я по другому наряду проведу.

Другой раз, если у клиента вид несоответственный, приходится вступать в предварительный диалог:

— Желаете иметь параллельный аппарат в соседней комнате? Или отводную трубку? Наше вам пожалуйста. Заявление — раз. Справку из домоуправления два. С места работы — три. Две фотокарточки — четыре.

Клиент обращается в кипяток:

— Помилуйте, зачем же фотокарточки?

— Для утверждения личности. Порядок предписан высшим органом и не будем на него покушаться, — и гляжу со строгостью, чтобы не раскрыть свою амбицию.

Клиент приходит в робость:

— А потом?

— Мы ваши документы профильтруем, проведем авторитетное заключение, поставим вас в порядке очереди хода на депутатскую комиссию.

— Сколько же ждать придется?

— От трех месяцев и далее. И вообще, если завод произведет аппараты. Штурмовщина у них, никак не могут заполнить график. Снабжение разрушается…

— Нельзя ли побыстрее, прошу вас.

— Двенадцать.

— Что — двенадцать?

— Знаков государственных. Для исполнения быстроты. На чистку и смазку.

Через полчаса аппарат в работе. Трудовой гонорар в моем пролетарском кармане. Обе стороны пребывают в обстановке взаимного удовольствия.

Вот по какой горизонтали направилась моя биография. Бывает, задумываюсь, но с большими интервалами — в силу постепенного привыкания. А если рассуждать нравственно — уровень моего существования неуклонно поднимается к вершине, как в программе указано. Обстановку имею модерную, сервант, телевизор, коврики, электрополотеры — что твой профессор Сережкин или новатор именитый, хоть и ниже их по званию. Важен доход и наличность.

Можно, конечно, и второе заключение из моей биографии вывести — с чего я начал и до какой категории снизошел. Начинал с конвейера, с коллективных масс, а теперь при дяде Грише в напарниках состою — привык к материальной красоте существования. Здесь моя персональная трагедия и мораль потомкам. Эх, толкнул бы я громогласную речь на данную тематику, но себя пригвождать не решаюсь. С речами у меня вообще размолвка образовалась. Не держу больше речей, онемел перед массами. То ли разучился, то ли другая причина, душевная. Только на трибуну я теперь не ходок. Об этом факте большую скорбь в уме храню.

<1960>

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, РАДИПЛАНА

(новогодняя фантазия)

1

Море клокотало, круто вываливалось на гальку. Сильная волна косо набежала на берег и долго катилась вровень с Катей, заливая гальку пышной, тут же пропадающей пеной. Катя сидела у окна и гадала: если волна догонит ее, то сегодня будет необыкновенный вечер: она пойдет к Сережке-радисту и Сережка объяснится ей в любви.

Волна тут же поникла, отстала. Катя знала, что море вот-вот кончится и другой такой волны уже не будет. «А я все равно пойду к Сережке, — подумала она наперекор судьбе и вдруг вспомнила: — Сегодня ведь праздник!»

Катино сердце сжалось от необыкновенных предчувствий. Тут наскочила новая волна, и Катя увидела, как из пены вышел молодой бог в нейлоновых трусах. Плечи, грудь — ложись и умирай. Катя радостно вгляделась и узнала Валерия Борзова. Валерка тоже ее узнал, помахал рукой и тут же взял старт, чтобы догнать и обнять Катю. Ну и Валерка, ну и парень, недаром олимпийский чемпион. Он летел быстрее пули, быстрее мечты, быстрее поезда, обогнал один вагон, второй, хотел ухватиться за поручни и вдруг сошел с дистанции. Это хобби у него такое — ногу подворачивать.

Валерка захромал и что-то крикнул вслед. Катя вздрогнула.

— Девушка, где пиво? — зарычал на нее грузин с усиками. Он сидел через три столика от Кати и свирепо крутил белками. — Когда принесут, спрашиваю?

— Со временем или раньше, — пробормотала Катя, продолжая смотреть в окно, но Валерка уже растаял в волнах.

— Смерти моей хочешь? Где пиво? — хрипел грузин. — Тут работают или загорают?

Катя вздохнула, подошла к нему.

— У вас же приняли заказ, — сказала она грудным голосом. — А мои столики на той стороне. И пожалуйста, не переживайте из-за всякой чепухи. У вас высокое давление. Вам вредно переживать. А мы встали на вахту отличного обслуживания…

— Какой голос! — восторженно зарокотал грузин, пожирая Катю выпуклыми белками. — Как зовут, девушка?

Катя ничего не ответила и вильнула фартуком. Грузин с усиками, когда она разглядела его поближе, оказался вполне подходящим типом: не очень молодой, высокий и свирепый — как раз то, что надо. И денег у него полный карман. Он сел вчера вечером, оставил за ужином восемнадцать рублей — и даже не задумался. Видно, виноград везет в Москву под праздник.

Катя вихляво шла по проходу и чувствовала на себе взгляд грузина.

Вагон качнуло на стрелке, и море начало отваливаться влево. Мелькнула даль пустынного берега, сбоку выползла покатая гора — море ушло до нового рейса. Солнце плоско обливало голый склон, вагоны ритмично качались, взбираясь к перевалу.

Верка вышла с пивом и пошла к грузину, улыбаясь ему широким малиновым ртом. Катя села спиной к ним и слушала, как грузин часто дышит и чавкает пивом. В ресторане больше никого не было, поезд шел почти пустой. Верка вовсю шушукалась с грузином, видно, коньяк уговаривала взять: директор держал в буфете только дорогой коньяк — для плана.

Из кухни вышел Иван Петрович, и все шу-шу сразу кончились.

Иван Петрович присел за Катин столик.

— Возьми корзину, пройди по вагонам.

— А кто обслуживать будет? — ответила Катя. Верка была женой директора, ее он не гонял по вагонам с корзиной.

— Видишь, горим, — жарко шептал Иван Петрович, с надеждой и завистью косясь на грузина. — Четыреста рублей надо вытянуть до плана, а в поезде шаром покати. Ты пройди, у тебя голос зазывной, все-таки в чистом виде наскребешь десятку. Вся надежда на вечер.

— Плана нет, объявление дайте в «Вечерку»: принимаются заказы на столики… Тоже мне «Континенталь».

— Идея! — Иван Петрович помчался вдоль столиков.

2

Железно лязгая, качались тамбуры. В вагонах обдавало теплым воздухом. Катя прокричала в пустой проход:

— Пиво с закусочкой. Кто желает пива с закусочкой? Кефирчик свежий, кофе горячий, конфеты сладкие. Кто желает?

Из купе высунулась стриженая голова.

— А кофе у вас горячий? — женщина с неодобрением глядела на Катю.

— У нас все горячее, — заученно ответила Катя, опуская корзину. Толстый дядька в пижаме сидел на диване у окна и раскладывал на столе замасленные свертки.

— Сколько стаканов? — спросила Катя, поднимая чайник.

Репродуктор под потолком захрипел от натуги. Сережка прокашлялся и заговорил бодрым тенорком:

— Внимание, говорит радиоузел поезда номер двадцать два. Товарищи пассажиры, сегодня вечером в вагоне-ресторане состоится торжественная встреча Нового года. Принимаются предварительные заказы на столики. Ресторан работает до четырех часов утра. Играет музыка. Спешите записаться на столики, число мест ограничено.

— Благодарю вас, — сказала стриженая женщина, принимая от Кати стакан и поворачиваясь к мужчине. Все это время она слушала радио, сначала удивленно, а потом с задумчивой улыбкой. — Как это интересно: встретить Новый год в поезде. Играет музыка, звенят бокалы, и поезд несется сквозь ночь. Романтика!

— Кушай, Лена, — сказал дядька в пижаме. — Кофе остынет.

— Конечно, — обиделась стриженая. — Будем сидеть у твоих Киселевых и не будет никакой романтики.

— У вас есть конфеты? — спросил дядька.

— Ирис, шоколад, конфеты с начинкой, — скороговоркой пропела Катя арию из оперы «Меню».

— Дайте плитку, — сказал он. — Там, кажется, дети есть.

— Разумеется, — продолжала ныть стриженая. — Своему сыну ты даже конфетки не купишь, а для чужих…

— Лена, мы же в гости едем, — покорно ответил дядька.

Катя взяла деньги и пошла по проходу. Везет же людям. Будут сидеть в гостях, пить хорошее вино, смотреть телевизор, а тут… Катя дошла до хвостового вагона и повернула обратно. Разве это поезд — горе одно. Какой же это поезд, если в нем нет пассажиров? Какой дурак сядет сейчас в поезд. Нормальные люди делом занимаются — ребята шныряют по магазинам, а девочки, сунув головы в сушуар, сидят в парикмахерских как принцессы. Катя вспомнила лаково-приторный запах дамского зала, и сердце ее зашлось от тоски.

Из купе неожиданно высунулась рука, крепко ухватила корзину.

— Что не заходишь? — Сережка пугливо глядел на Катю.

— Доброе утро, товарищи пассажиры, — затараторила Катя. — Наш поезд приближается к станции Ростов-на-Дону, стоянка десять минут. Ввиду опоздания поезда стоянка будет сокращена.

Сережка дернул корзину, и Катя очутилась в радиорубке.

— Кать, а Кать, — шептал он, норовя прижать Катю к панели и задвинуть ногой дверь. — Приходи под Новый год. Как столы накроешь, так и приходи. У меня бутылка шампанского есть, рыбы в Азове куплю…

— Пусти, пижон несчастный. — Катя уперлась корзиной в Сережкин живот и тот отлетел к приборам. — Как вы разговариваете с дамой, граф Телефункен? Где ваш культурный радиоязык? Захочу, сама приду, а ты не лезь. — Катя вырвала корзину и выскочила в коридор.

В мягком вагоне было пусто.

— Пива с закусочкой… — Катя нежно пропела и замерла.

По узкому проходу навстречу Кате двигался восточный принц-писаный красавец, смуглолицый, в чалме; в ушах золотые серьги, а зубы белые-белые. Принц подошел к Кате и сказал на чистейшем индо-китайском языке:

— Мамзель Катерина, разрешите пригласить вас на Новый год. Вечер состоится в моем персональном дворце Драма-пудра на берегах озера Сулико от шести до двенадцати ночи. В залах играет культурная музыка, исключительно твист. С нетерпением ждем вас вместе с вашим партнером.

— Вы путешествуете инкогнито, ваше благородие? — с замиранием спросила Катя.

— Я принц Тото Ионото, — ответил писаный красавец, ослепительно улыбаясь и покачивая серьгами. — Я жду вас в Драме-пудре.

Катя сделала реверанс, и восточный принц Тото Ионото растаял в воздухе. Катя открыла дверь в соседний вагон. Грузин с усиками стоял у окна и нагло смотрел на нее. Катя приближалась с царственным видом.

— Как зовут, красавица? Почему не говоришь? Жалко имя сказать?

— За чьим столиком сидите, у того и спрашивайте, — дипломатично ответила Катя. — Разрешите пройти мимо.

Грузин пошарил глазами по корзине.

— Почем шоколад?

— Рубль сорок.

Грузин протянул три рубля:

— Сдачи не надо. Скажи, как зовут?

— Мы чаевых не берем. — Катя гневно поставила корзину, всучила ему сдачу и пошла, не оглядываясь.

— Как зовут, повторяю, — хрипел грузин.

Катя запела арию:

Я заявляю вам официально,

Меня зовут официантка.

— Зачем такая гордая? — кричал грузин вслед. — Зато мы не гордые, — и хрипло засмеялся так, что у Кати мурашки по спине забегали.

Проходя через тамбур, она обнаружила в кармане телогрейки две плитки шоколада, которые только что продала грузину. Катя усмехнулась, спрятала три рубля в карман кофточки, а шоколад положила в корзину.

Верка, конечно, тут же испортила ей всю прогулку. В вагоне сидели четыре клиента, два из них необслуженные, как раз за Катиным столиком. Тучный седой майор уже выходил из себя и колотил ножом по тарелке. Катя мигом подскочила к майору, улыбнулась — старикан тут же растаял. Она принесла ему яичницу и кофе, другим тоже дала закусить и села у окна, строя планы страшной мести для Верки. Вот переманить бы грузина за свой столик, а Верка будет старых дев обслуживать, всю сдачу до копеечки сдавать. Ослепительная мысль озарила Катю. «Я заболела, — радостно решила она. — У меня вирусный грипп, и я не смею притрагиваться к пище. Буду лежать в купе, и ко мне придет восточный принц Тото Ионото. Верка лопнет, как его увидит…» Катя потрогала ладонью лоб, чтобы определить, какая у нее температура, и удивленно ахнула: поезд катился по плоской равнине, и все кругом было белым-бело. Катя приклеилась к окну: запряженная в сани лошадь бежала по дороге, быстро отставая от поезда, вдоль полотна шеренгой стояли тополя. Мелькнул переезд. Не сбавляя хода, поезд дробно застучал на стрелках — побежали назад станционные постройки, башня элеватора, баки с нефтью — все белое, чистое и кругом ровная степь без конца и без края.

— Поедем на лыжах или закусим сначала?

Катя вздрогнула: перед ней стоял грузин.

— Можете забрать свой шоколад обратно, — надменно заявила Катя, трепетно любуясь его тонкими как на картинке усиками.

Грузин сел за ее столик, выжидающе посмотрел на Катю. Верка пролетела мимо и обдала обоих презрением. Катя небрежно бросила грузину карточку и пошла рассчитывать седого майора. В вагон вошли еще двое военных, летчик и моряк, и тоже сели за Катин столик, водя глазами по ресторану. Моряк был вполне на уровне, хоть и рядовой, а летчик-лейтенант так себе, мальчишка. Катя направилась к ним и принялась любезничать. На грузина она не обращала внимания, все время чувствуя, как он пожирает ее глазами. Наконец, она сжалилась и подошла к нему.

— Что будем кушать? — спросила она нежно.

— Приедем в Москву, пойдем в «Арагви», — ответил грузин.

«Так я и испугалась», — подумала Катя, а вслух ответила, завлекая.

— До Москвы доехать надо.

— Скажешь, как зовут?

Катя почувствовала, как губы против воли растягиваются в улыбку.

— Катерина… — она тут же слизнула улыбку и сделалась неприступной царицей. — Что вам принести?

— Ай, Катерина! Екатерина Великая! — воскликнул грузин на весь вагон так, что моряк и летчик удивленно и восторженно посмотрели на Катю. — Дай мне пять бутылок пива, одну порцию икры и немножко нежности.

— Нежностью не торгуем, — ответила Катя с обещающей улыбкой и вихляво пошла по проходу за пивом.

Иван Петрович поймал ее в дверях, заискивающе наклонил голову.

— Ты, Катюша, поласковее с ним. Клиент нужный, учти. А нам план натягивать в чистом виде.

— Верку свою на других напускайте, а меня не учите.

Когда Катя вернулась с пивом, директор стоял перед столиком и обрабатывал клиента. Грузин жадно схватил пиво, прилип усами к бокалу.

— Будет организована культурная обстановка. Цветы поставим на столиках…

— Какой столик? Зачем столик? — грузин оторвался от бокала и выпучил глаза на директора. — А где музыка? Где моя прекрасная дама? Где спрашиваю?

— Музыка у нас запланирована, — покорно отвечал Иван Петрович. Имеется полный танцевальный набор, серия «Мелодии и ритмы». В наличии также Алла Пугачева в комплекте…

Катя открыла вторую бутылку с пивом. Грузин схватил Катину руку.

— Красавица, пойдешь со мной танцевать под его запланированные пластинки?

— Пригласите, я подумаю.

— Ой, царица, — горячился грузин. — Приглашаю на встречу Нового года в культурной обстановке. Закажем столик. Гулять будем — на весь Кавказ слышно. Отвечай, царица!

— Она на работе, — ответил за Катю директор.

— Мы на работе, — как эхо вторила Катя.

— Ай, директор. Где твой размах? Тебя тоже приглашаю за наш столик. Всех приглашаю.

Иван Петрович тупо шевелил губами, подсчитывая проценты — сколько их останется до плана, если удастся уговорить грузина.

Верка подбежала к столику: глаза горят, в руках штопор.

— Товарищ директор, вас вызывают на кухню…

— Сейчас, Верочка, сейчас… Разрешите записать? — Иван Петрович склонился над столиком. — Семь пятьдесят с одной персоны, не считая шампанского…

— Зачем разбиваешь мое сердце? — вскипел грузин. — Я свое сказал: или-или! Или царица, или ничто! Новый год отменяется.

— Мы же на работе, — беспомощно твердил директор.

Катя смотрела в окно и тоскливо мечтала о восточном принце по прозванию Тото Ионото.

Стуча на стыках, скорый поезд номер двадцать четыре катился по бескрайней снежной равнине.

3

Ровно в одиннадцать часов сорок пять минут Катя появилась в ресторане. Она шла по проходу, гибко качаясь на черных шпильках и поводя обнаженными плечами. Грузин с грохотом двинул стулом. Военные за соседним столиком замолчали и во все глаза уставились на Катю.

Катя шагнула чуть вбок и увидела себя в зеркале: тонкую, с рыжей копной волос на голове, с глазами, удлиненными краской, с серебряной брошью на груди — ну прямо дикторша с голубого экрана, сейчас улыбнется сразу пяти миллионам и скажет: «Добрый вечер, товарищи телезрители, начинаем нашу грандиозную передачу из вагона-ресторана…» Катя зажмурилась от счастья и шагнула к грузину. Тот неровно задышал, начал щекотать Катину руку тонкими усиками.

В вагон ввалилась веселая компания кочующих артистов, которые сели в поезд в Ростове. Катя подняла голову и надменно глянула на артистов. Те разом смолкли, ослепленные ее красотой.

— Пять баллов! — прошептал моряк за соседним столиком.

Катя уселась, влажными глазами посмотрела вокруг. За окном тревожно уносилась густая мгла, а на столе все переливалось и трепетало. Бутылки выжидающе покачивались в подставках, икра плыла в ледяной воде, лососина бесстыдно развалилась на части, белоснежно сверкали салаты — весь ресторан выложили на стол ради Кати.

Грузин возился с бутылками.

— Что прикажешь? — спросил он, пожирая Катины плечи.

— Может, мы все-таки познакомимся, сообщите на всякий случай ваши инициалы, — выпалила Катя одним духом, без запятых: она слышала в рейсе эти слова от одной стильной дамочки, сидевшей за ее столиком.

Грузин остолбенело уставился на Катю:

— Прости, красавица, прости нахала. Шотой зови. Шота Бакрадзе.

— Шатуня, — сказала Катя с таким придыханием, что грузин тотчас схватился за бутылку, чтобы не упасть. — Очень приятно познакомиться! Погодите! — Катя указала пальчиком на бутылку и подняла брови. — Я должна поговорить с вами на полном серьезе, товарищ Шота.

— Говори, Катерина. Внемлю твоим прекрасным устам. Я не мальчик, со мной без дипломатии.

— А я не девочка, — скромно объявила Катя.

— Ах, какая умница, — восхитился Шота, играя усиками.

Катя сделала одухотворенное лицо:

— Вы, пожалуйста, не подумайте, товарищ Шота, я не какая-нибудь с улицы Горького, я девочка честная. Я с вами сидеть могу, танцевать могу, а больше ничего не обещаю, заранее говорю, вы от меня не требуйте. Меня к вам допустили ради отличного обслуживания, и я обязана держать марку коллектива. Мы за звание боремся, у нас дисциплина…

— А я кто? Я плохой, да? Я человек советский, как ты думаешь…

«Спекулянт ты советский, — с волнением подумала Катя, — придется тебя почистить как следует ради плана».

В вагоне застонала гавайская гитара. Сережка поставил «Смуглую девочку» из третьей серии «Мелодии и ритмов».

— Какие страсти кипят в этом бокале! И кто поймет и осушит страсть моего сердца?.. — Шота налил Кате рюмку коньяка.

— Прости, Шотунчик, первый тост принадлежит даме, — Катя подняла рюмку и сказала с чувством: — Я предлагаю выпить за проводы старого года… Катя опрокинула рюмку, схватила ложку и полезла за икрой.

Иван Петрович появился с блестящим ведерком в руках. Из ведра развратно вздымалась бутылка со вздутой серебряной головкой.

— А как же шампанское? — испугался директор. — На первый тост полагается шампанское.

— Не учите нас, — со светской улыбкой отрезала Катя. — Вы не имеете права делать замечания клиентам.

Иван Петрович стал красным и посмотрел на грузина. Тот вскинул руки.

— Я не хозяин. Сам ее хозяйкой сделал.

— Так и быть, — сжалилась над директором Катя, — разрешаю наполнить мой фужер. И моему компаньону тоже. — Катя забыла про директора и соблазнительно улыбнулась грузину влажным ртом. — Тяпнем по маленькой?

— Огонь моего сердца, — ответствовал Шота. — Радуга моей души. Благодарю тебя, что ты явилась в мой чертог и озарила его своим небесным сиянием. Я поднимаю этот скромный бокал за бессмертное сияние красоты…

«Во дает!» — с восторгом подумала Катя и тут же осушила бокал.

— Выпей с нами, директор, за вечную радугу моей души…

— Благодарю вас, я при исполнении. Желаю вам повеселиться, Катерина Семеновна. Веселитесь на полный ход, обеспечим в чистом виде. — Иван Петрович ловко подмигнул Кате и показал глазами в конец вагона, где висела доска для объявлений. Катя глянула туда и ахнула — сорок восемь…

— Смотри, Катенька, на тебя вся надежда, — говорил ей директор, когда она стояла в купе перед зеркалом, делая себе глаза. — Кушай плотнее, чтобы спиртное тебя не взяло. Масло прими. Заказывай все самое ценное, а я за ходом следить буду и цифры на доске проставлять в чистом виде, ты не отвлекайся.

Правый глаз никак не получался. Директор мельтешил перед дверью и загораживал зеркало. Катя молча терпела эти нотации, потому что шпильки в зубах зажаты.

— Мы тебе навстречу пошли, — бубнил Иван Петрович. — Ради плана пошли.

— Не учите меня жить! — она в сердцах вытолкала директора и задвинула дверь. — Опоздаю, вам же хуже будет…

— Икры больше ешь, — выкрикивал Иван Петрович за закрытой дверью. — От нее процент идет. Поглощай, Катенька, не стесняйся, у него карман широкий… Шоколад закажи. Всю коробку бери, а то она у нас столько лежит…

Гавайская гитара перестала рыдать в репродукторе. Веселый перезвон курантов возник в вагоне. Катя подняла искрящийся бокал: крохотные фонтанчики неистово бушевали за стеклянными гранями.

— Ура-а! — закричал молодой моряк за соседним столиком.

— Как этот бокал пенится через край, так и сердце мое переполнилось страстью…

Катя таинственным взором смотрела на своего партнера: в руках бокал, на пальце перстень от принца Тото Ионото и алая брошь сверкает на груди.

Куранты величественно били полночь.

4

Скорый поезд номер двадцать четыре двигался на север по меридиану, и Новый год пришел в вагон-ресторан строго по расписанию. Распрекрасный Новый год. Фантастический и грандиозный Новый год.

Радио играло «Лучший город на земле». Катя встречала шикарный Новый год и выполняла план. Выполнять план было вовсе не просто. Катя двигала ножкой и тут же поводила плечиками, будто вытирала спину на пляже. Взмокший моряк с растерянно-виноватой улыбкой топтался перед Катей, подавленный ее превосходством. Артисты дружно хлопали в ладоши. Шота плотоядно смотрел на Катю, и у него мелко подрагивало колено.

— Твист-твист, — с придыханием выговаривала Катя в такт музыке, судорожно поводя ногами и спиной.

Музыка оборвалась на резкой ноте. Катя плюхнулась на стул, закрыв глаза и часто дыша: ей казалось, что она летит над землей и делает в воздухе прекрасные акробатические фигуры, а люди внизу исступленно кричат от восторга.

Катя схватила бокал и снова закрыла глаза. Голова кружилась от высоты.

— Ах, Катерина, — жарко шептал Шота откуда-то снизу, и рука его легла на ее колено. — Ты разрываешь меня на три неравные половины. Одна хочет быть с тобой, вторая хочет смотреть на тебя, а третья умирает от тоски.

— Ты князь, да? Скажи мне, Шотуля, что ты подлинный грузинский князь, — Катя неохотно спускалась на землю: крики восторга утихли. Она приоткрыла один глаз и посмотрела в конец вагона. Директор стоял у дверей и делал Кате отчаянные знаки руками. На доске была цифра — 32.

Катя вспомнила о своем долге.

— Хочу шоколада, — заявила она, сбрасывая с колена горячую руку. — От шоколада рождается блеск в глазах. Я хочу жить с блеском.

Иван Петрович тут же возник перед ней, протягивая длинную коробку с пышными розами.

— Прошу, Катерина Семеновна, — говорил директор, склоняясь лысиной.

Катя уже твердо стояла на земле. Холодным и презрительным взглядом она смерила директора с ног до головы.

— Запомните раз и навсегда, — гордо сказала Катя. — Я для вас клиент, а не Катерина Семеновна. Не фамильярничайте с клиентом. Сфера обслуживания сейчас находится на переднем крае.

Иван Петрович с восторгом глядел на Катю.

— Прошу, пожалуйста…

— Пардон! — Катя приподняла крышку и с отвращением понюхала содержимое коробки. — Что это вы мне подсовываете?

— Шоколад, — в благоговейном страхе бормотал директор. — Вы просили…

— Я ничего не просила. Это вы меня просили…

— Прими, радуга. Мой новогодний подарок для мцхетской княжны. — Шота протянул руку, собираясь взять шоколад из коробки.

— Не трогай! — взвизгнула Катя. — Позовите директора.

— Я директор… — лепетал Иван Петрович.

— Как? Вы директор? — Катя сделала огромные глаза, трепеща от благородного гнева. — Вы такой же директор, как этот шоколад. Он же весь высох. Вы думаете, я не вижу: вы его полгода в рейсе держали, а теперь хотите сплавить порядочному клиенту. Я требую жалобную книгу. Я напишу письмо в Главресторан, я этого так не оставлю. Вы у меня на всю жизнь запомните этот шоколад…

— Катерина Семеновна… товарищ пассажир… произошла ошибка. Уверяю вас, коробка свежая, только что с базы… — пот мелкими каплями катился с директорского лица.

— Зачем обижаешь? Зачем отказываешься от подарка? — Шота выхватил шоколад и поставил коробку на стол. — Все в порядке, директор. Новый год продолжается.

— Ладно, Шотастый. Ради тебя принимаю. Но учтите, гражданин директор, я на этом не остановлюсь, я потом проверю, откуда у вас эта высохшая коробка. Хоть бы над паром подержали, прежде чем подавать клиентам…

Директор застыл как столб и бубнил под нос свою песню:

— Ради плана, ради плана, я на все готов ради плана…

— Вы свободны. — Катя царственным жестом отпустила Ивана Петровича и повернулась к грузинскому князю: — Жми, Шотунчик, пей за радугу твоей души. А я буду лопать шоколад, план вытягивать. Посмотри, Шотулинька, сколько там на доске наверчено?

— Двадцать три.

— Ой, как много, — испугалась Катя.

— Чего много? Любви много? Вина много?..

— То-то и оно-то! — воскликнула Катя.

— Я тут! — радостно ответил восточный принц Тото Ионото, выходя из темного окна и садясь на Катины колени. — Напрасно вы скрываетесь, мамзель. Я навел сведения — вы царица Екатерина Великая, вы переписываетесь с Вольтером.

Катя удивленно нахмурила брови.

— Вы путаете, ваше благородие, я имела переписку с Валерой, а с заграницей я принципиально связь не поддерживаю, это не в моих интересах. Об этом Вальтере я только слышала, он играет за мадридский «Реал»…

— Почему вы не пришли в мой чертог? — не унимался Тото Ионото. — Я приготовил вам постель из своего личного балды-хана. Я хочу, чтобы наши престолы породнились. Давайте вступим в брачные отношения.

— Я подумаю, ваше благородие. Тяпнем по маленькой?

— Спасибо, мамзель. Я мусульманин.

— Спасибо — да или спасибо-нет? Возьмите шоколад. Он свежий, Тотик Ионотик, только что получен с моей царской пригородной базы. Познакомьтесь с моим партнером. Это князь Шота, крупный владелец виноградных плантаций.

— Я построю вам шоколадный дворец на берегу озера Сулико, — продолжал напевать принц. — У меня есть царская конюшня и в ней кобыла редчайшей масти по имени Алка-голь. Я подарю ее вам во имя русско-восточного союза. Мы покорим весь мир, и в том числе Париж. Я знаю там такие кабачки…

— Я согласна. — Катя хихикнула, восточный принц тут же подпрыгнул и растворился за окном.

— Зачем смеешься? Зачем терзаешь мое окровавленное сердце? Я человек деловой и серьезный — задаю вопрос исторический: ты согласна или нет?

Катя посмотрела на доску: сколько там осталось еще до полного выполнения плана. В глазах у Кати бегали смешинки, и она никак не могла доглядеться сквозь них до доски: линии расползались и раздваивались. Директор стоял рядом, вытирая платком мокрое лицо. Потом взял мокрую тряпку и повернулся к доске, чтобы вывести новую цифру.

— Радуга моя. Жду ответа.

— Хочешь вступить со мной в отношения? — спросила Катя, и глаза ее заволоклись многообещающим туманом. — Я же тебя совсем не знаю, Шотунишка ты эдакий. И где мы будем жить? В поезде?

— Зачем в поезде, радуга небесная? В поезде шума много. Тесно, диван односпальный.

— Короче, Шотулька! У тебя хата есть? Дворец то есть? Я хочу жить на берегу озера Сулико.

— Будем жить на берегу Куры. Отдельная квартира, четыре комнаты, газ, балкон…

— А санузел какой? Совмещенка? Учти, дорогуша, я с совмещенкой жить не буду.

— Мраморная ванна тебе будет. Сам буду омывать твои белоснежные ноги…

— Это другой разговор. По рукам, Шотончик. Но я еще должна спросить совета у своей подружки Вари Ант.

— Какой такой Варя Ант? Никаких Варей…

— Принято! Замнем про Варю Ант… Нам еще дельце обтяпать надо. Помоги мне, Шотик! Я уже пьяная…

— Все для моего поднебесного солнца. Приказывай.

— Понимаешь, план… Вот потеха. Сколько там осталось? — Катя засмеялась грудным смехом и повернулась к доске. — Пятнадцать? Я ничего не вижу. У меня глаза пьяные. Десять?.. Плохо, Шотуха, мы с тобой план вытягиваем. Плохо ты работаешь, нареченный мой. Время уже третий час, а нам еще тянуть и тянуть. Поешь шоколаду, тяпни рюмочку… Закажи мне паюсной икры и марочного коньяку за восемь рублей… Искупай меня в ванне из шампанского… Умора… Смотри, все уже ушли, одни мы с тобой остались. Мы должны работать на план. Только ты ему не говори, не продавай меня…

— Что за план? — Шота дико вращал белками. — Я грузинский князь! Я не позволю над собой издеваться. Ты со мной на план работаешь?.. Где директор?

— Что такое, Шотик? С тобой и пошутить нельзя? Ты, оказывается, Шотник, порядочный… Иди ко мне, Шотник ты мой, подвинься ко мне поближе… вот так. Сейчас тяпнем с тобой на брудершафт и пойдем танцевать слоу-фокс под черемухой. Закажи мне марочного коньяку, я хочу выпить за наше обоюдное счастье.

— У нас же есть. Бутылка, смотри…

— Это? Ха-ха… Меня душит смех. — Катя нервно засмеялась и дрожащей рукой налила себе полный фужер. — К черту планы, Шотап, будем веселиться.

— Ой, Катерина, смотри, если обманешь. Я — гордый князь, обид не прощаю…

Встречный поезд обдал Катю шумом, мельканьем стремительных огней, проносящихся за окном.

— Хочу на встречный поезд, — решительно заявила Катя. — Это так романтично, ехать во встречном поезде. Хочу на берег Куры… Я ведь твоя половина, я теперь Шотиха… Я поднимаю этот бокал за грузинского князя Шотьку… Заказывай скорее, пока я жива. — Катя отважно припала к фужеру и закрыла глаза. — Хана, Шотик, следуй за мной. — Она поставила бокал и начала медленно валиться со стула.

— Директор! Где директор? — воскликнул Шота, подхватывая Катю и кладя ее голову на яркую шоколадную коробку с розами.

Иван Петрович тут как тут, бутылка коньяка в руке.

— Сколько до плана осталось? — отчаянно спросил Шота.

— Десять рублей семь копеек, — тотчас ответил директор.

— Наливай, директор. Полный бокал. Мне! Себе! Всем наливай! Будем пить за эту героическую женщину, за радугу моей души, за Екатерину Великую, которая пожертвовала собой ради твоего паршивого плана. Наливай! Выполнять будем, танцевать будем!

— Сто процентов! — подхватил директор, открывая бутылку и разливая коньяк по бокалам.

— Закажи слоу-фокс. Какая ночь! — Шота залпом осушил бокал и тихо склонил голову рядом с Катей.

Катя мечтательно улыбалась и шевелила губами. Ей казалось, что принц Тото Ионото несет ее на руках и поет колыбельную песню:

Дорогая моя Радиплана,

Полюбил я тебя, Радиплана…

Катя с улыбкой слушала песню, и ей не хотелось просыпаться. Шота положил голову рядом и мерно посапывал.

— Сгорели на работе, — директор с облегчением вздохнул, поднял полный бокал и мгновенно опорожнил его. Ноги у него сделались ватными, в голове зазвенело. Директор сел, преклонил голову рядом с Шотой и запел песню восточного принца:

Радиплана моя, Радиплана,

Я на все готов, Радиплана…

Радио щелкнуло и заиграло «Загляни ко мне». Скорый поезд двадцать четыре мчался сквозь новогоднюю ночь.

5

ПРИКАЗ № 3

по тресту вагонов-ресторанов Московско-Курской

жел. дороги от 5 января 197… года

… 4. Отметить инициативу вагона-ресторана № 7233, добившегося успешного завершения государственного плана в трудных производственных условиях. Премировать директора вагона-ресторана № 7233 тов. Нечаева И. П. денежной премией в размере 60 (шестидесяти) рублей.

5. За недозволенное поведение во время рейса, а также за злоупотребление служебным положением официантке вагона-ресторана № 7233 тов. Поликарповой Е. С. объявить строгий выговор с предупреждением и перевести ее на два месяца с понижением в должности в вагон-ресторан № 6462 на должность судомойки. Впредь не допускать тов. Поликарпову Е. С. на курортные рейсы.

И.о. управляющего треста вагонов-ресторанов

Московско-Курской жел. дороги — подпись.

Новогодняя фантазия выходит на финишную прямую. Выяснилось, что Шота Бакрадзе был вовсе не спекулянтом, а довольно известным художником. У Шота имелись в Москве всякие такие знакомства, при помощи которых можно устраивать самые немыслимые дела. Катя и Шота встретились в ресторане «Арагви», и Катя со слезами на глазах рассказала, как директор расправился с ней. Шота вскипел и пошел к большому железнодорожному начальнику. Железнодорожный начальник рассердился, выслушав своего приятеля, потом вызвал другого железнодорожного начальника, и они рассердились вместе. На другой же день был издан письменный приказ номер 17 по вышеуказанному тресту вагонов-ресторанов, где отмечалась оперативная инициатива официантки Кати Поликарповой, а директору Ивану Петровичу ставилось на вид. Кате была объявлена благодарность в приказе и вручена денежная премия в размере 15 (пятнадцати) рублей.

Катя была с триумфом восстановлена в должности официантки, однако не вернулась на прежний рейс, чтобы не вызывать трений в коллективе. Катя курсирует теперь в вагоне-ресторане по маршруту Москва — Берлин и кормит сосисками и черной икрой всяких там иноземных туристов и туристок. Она уже вовсю болтает по-немецки, вовремя улыбается, умеет быть строгой и скромной. Говорят, один из туристов даже пытался сделать Кате предложение во время рейса, на что она ответила категорическим отказом, чтобы не разрушать советско-немецкую дружбу.

На сегодняшний день в трудовой книжке Кати записано 8 (восемь) благодарностей.

<1966>

ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ

Наташа увидела маму и быстро спряталась за кустами. Мама стояла на террасе и смотрела в сад и на калитку. Она была в гладком сером свитере, через плечо висело длинное полосатое полотенце: наверное, она ходила на реку.

Мама постояла немного, не увидела Наташу, тяжело вздохнула, так что бахрома полосатого полотенца задвигалась внизу, и ушла в дом.

Наташа негромко всхлипнула и побежала за кустами в дальний угол сада, где росли старые сливы. Она всегда приходила к сливам, когда ей хотелось плакать.

Она рвала тугие, с седым отблеском ягоды, а по щекам ее бежали неудержимые слезы. Слезы капали на сливы, Наташа никак не могла догадаться, почему сливы сегодня такие соленые, и плакала еще сильнее.

— Наташа! — крикнула мама с террасы.

Наташа пугливо пригнулась и сразу перестала плакать. Сквозь ветви она видела маму на краю террасы. Мама по-прежнему была в свитере, но полотенца на ней уже не было.

— Не прячься, я же вижу тебя, — весело крикнула мама и помахала рукой.

— Какие вкусные! — крикнула Наташа о сливах. — Я еще немножко поем.

— Испортишь аппетит.

— Я скоро. Я сейчас, — говорила Наташа, проглатывая слезы. Она бросила надкушенную сливу к изгороди и стала тереть кулаками мокрое лицо.

— Помой прежде руки. Я не пущу тебя за стол. Не трогай лицо руками, кричала мама с террасы.

Наташа обрадовалась, что мама не идет к ней и не зовет к себе, схватила портфель и побежала к колодцу. Там она долго плескалась и терла глаза и щеки, пока мама не закричала, что обед уже готов. Наташа пошла к террасе.

Солнце медленно опускалось к горизонту, просвечивая сквозь березы и осины, которые густо стояли вокруг дома, так густо, что надо было пристально вглядываться, чтобы разглядеть среди стволов соседний дом или дома на той стороне шоссе. А о самом шоссе можно было догадаться только потому, что там то и дело на большой скорости проносились грузовики и самосвалы.

Сад, дорожка, терраса, стены небольшого финского домика — все было облито пятнистым светом солнца, проходившего сквозь листву. Было совсем безветренно, но высокие осины все равно дрожали и негромко шумели над головой, а пятнистые тени от них быстро бегали взад-вперед под ногами Наташи, и от этого быстрого мелькания начинала кружиться голова. Наташа поднялась на террасу. Мама увидела ее и всплеснула руками:

— Боже мой, какая ты мокрая. Как можно быть такой неаккуратной.

— Поцелуй меня, мамочка, — сказала Наташа.

— Ты же совсем мокрая, — сказала мама и убежала в дом.

Она вернулась обратно с полотенцем, не с тем, длинным и полосатым, которое было на ней, а с другим, широким и с птичками. Мама, как мешком, накрыла Наташину голову полотенцем и стала больно тереть, поворачивая и теребя Наташу. Наконец мама сняла полотенце с головы и принялась вытирать ее руки.

— Мамочка, неужели ты не поцелуешь меня, — спросила Наташа, поднимая голову и смотря на озабоченное лицо мамы.

— Боже мой, суп, — крикнула мама, схватила полотенце и убежала в дом.

Наташа села на стул в углу террасы и тяжело опустила голову. Она была очень одинокой.

Мама появилась на террасе с дымящейся кастрюлей в руках, с кухонным полотенцем через плечо.

— Почему ты не за столом? Или ты не знаешь, где твое место? — строго спросила мама.

Наташа покорно пересела к столу и взяла хлеб и ложку. Мама налила в тарелку грибной суп, который Наташа очень любила. Наташа откусила хлеб и почувствовала, что он соленый. Она ела суп и была самой несчастной.

— Что нового в школе? — спросила мама.

— Как всегда, занятия, занятия, — быстро сказала Наташа, не поднимая глаз от тарелки.

— Тебя спрашивали?

— Меня? Разве так часто спрашивают?

Мама внимательно посмотрела, как Наташа ест, но ничего не сказала и ушла с террасы. Наташа сразу перестала есть и прислушивалась, что делает мама.

Мама погремела на кухне кастрюлями, вернулась и поставила перед Наташей дымящуюся тарелку с картошкой и мясом.

— Ой, как много, — сказала Наташа. — Я не могу столько.

— Ешь, пожалуйста, без разговоров, — сказала мама и снова ушла.

— Мама, почему ты не кушаешь, а все ходишь-ходишь? — крикнула Наташа.

— Я обедаю с папой, ты же знаешь, — ответила мама из комнаты.

Наташа слушала, но в доме ничего не было слышно. Вдруг в комнате папы длинно зазвонил телефон. Хлопнула дверь, мама пробежала по коридору в папин кабинет.

— Слушаю вас. Я слушаю… — быстро заговорила мама. — Нет, товарищ, это квартира инженера Логинова, а не пятый участок. Вы ошиблись.

Мама положила трубку, и в доме снова стало тихо, только звонко шумели осины в саду и машины проносились по шоссе. Наташе показалось, что мама стоит за дверью и смотрит на нее в щелку. Наташа торопливо проглотила кусок мяса и картошку, но мясо было тоже соленое, и Наташа отодвинула тарелку.

Мама вышла на террасу совсем другая. Вместо свитера на ней было новое платье с большими красными горошинами. Мама была очень красивая в этом платье. В руке она несла чашку с компотом, далеко отставив ее от себя.

— Будешь вечером делать уроки или пойдешь гулять? — спросила мама. Боже мой, ты совсем не ешь.

Наташа ничего не ответила, уронила на пол вилку и затряслась от беззвучных рыданий.

Мама быстро поставила чашку на стол и всплеснула руками, звонко хлопнув в ладоши.

— Что с тобой, Наташенька?

— Не хочу. — Наташа оттолкнула тарелку и зажала рот рукой, чтобы сдержать рвущийся из груди плач.

— Я желаю наконец знать всю правду, — сказала мама. — Сейчас же рассказывай, что было в школе.

— Меня спрашивали. — Наташа уронила руки и заплакала громко и неудержимо.

— Я так и знала, — испуганно сказала мама и опустилась на стул. — По арифметике?

— Да-а-а. — Наташа плакала изо всех сил.

— Учебный год только начался, а ты уже приносишь домой такие подарки. И, как нарочно, именно сегодня. Как тебе не стыдно. Ведь ты уже в третьем классе.

— Я не нарочно. Она про деление спросила.

— Разве деление разрешается не знать, — язвительно сказала мама, вставая и беря со стола чашку. Наташа с мольбой смотрела на маму широкораскрытыми мокрыми глазами.

— Пожалуйста, не думай, что твои слезы разжалобят меня. Останешься сегодня без сладкого.

Наташа до этого совсем не думала о компоте, но сейчас она уже хотела компот и заплакала еще громче. Вдруг она увидела, как от калитки с шумом отъехал грузовик, на котором всегда приезжал с работы папа, а сам папа уже открыл калитку и быстрыми легкими шагами шел по желтой пятнистой дорожке к террасе.

Наташа перестала плакать и отвернулась, но папа все равно уже знал обо всем.

— Добрый вечер, Нина, — сказал он, подходя к маме и целуя ее в щеку. В честь какого предмета сегодняшний концерт?

— Арифметика, — ответила мама, целуя папу. — Что нового на работе?

— Как всегда, строим, строим.

— Ты звонил Маргеляну? Что он сказал? — спросила мама.

— Очень хорошо, — свирепо сказал папа, подошел к Наташе и больно зажал ее подбородок пальцами. — На этот раз арифметика. Учебный год только начался, и уже пошли концерты. И это называется третий класс.

— И, как нарочно, именно сегодня, — сказала мама.

И папа и мама действовали совсем не так, как хотелось Наташе. Вместо того чтобы успокоить, унять ее безутешное горе, они говорили неприятные насмешливые слова, от которых делалось только тяжелее и горше. Наташа сидела вся в слезах и лишь всхлипывала в ответ, когда папа и мама обращались к ней. Она была совсем одинока, а папа и мама не замечали этого.

— Будем обедать? — спросил папа у мамы.

— Разве Маргеляны не придут к нам? Обед давно готов…

— Маргеляна неожиданно вызвали на совещание к Вязову, — сказал папа. Торжественный прием откладывается. Посвятим сегодняшний вечер проблемам воспитания.

Папа и мама ругали Наташу, и аппетит у них не портился. Они съели грибной суп, картофель с мясом, компот, и папа попросил еще мяса и еще компота. Мама пошла в дом и вернулась на террасу в старой кофте, накинутой поверх платья.

— Уже свежо по вечерам, — сказала мама. — Скоро дожди начнутся…

— Что же ты молчишь? — сказал папа, доставая папиросы. — Как ты предполагаешь жить в будущем? Опять двойки?

— Я не знаю, — ответила со слезами Наташа: она в самом деле не знала, что будет с ней в будущем.

— Уж не считаешь ли ты, что об этом должны знать мы, — сказал папа, выпуская вверх, к лампочке, кольца дыма.

— Кто же должен знать, как не ты, — сказала мама, собирая тарелки на столе.

— Я не знаю, не знаю.

— Не будь такой упрямой, — сказала мама. — Ты же всегда была круглой отличницей. Как тебе не стыдно. Ты совсем испортилась.

— Напрасно ты вспоминаешь о прошлых заслугах, — сказал папа. — Они ничего не значат.

— Я занимаюсь, — сказала Наташа. — И вчера я тоже занималась. И сегодня утром тоже.

— Значит, ты мало занималась, — сказал папа. — Значит, надо заниматься больше. Усердней. Для меня вопрос ясен.

— Им столько задают, — сказала мама. Она уже собрала все тарелки, но не уходила и с укором смотрела, как папа курит. — Очень много заданий. Дети вынуждены просиживать за уроками все свободное время.

— Напрасно, Нина, ты потакаешь бездельникам.

— Коленька, об этом даже в газетах писали. Разве ты не читал? — Мама была удивлена.

Папа посмотрел на Наташу и строго сказал:

— Наташа, ты пообедала? Выходи из-за стола.

— Я пойду погуляю, — сказала Наташа. — Пойду к сливам.

— Ты никуда не пойдешь сегодня.

— Тогда я посижу еще за столом. Можно?

— Наташа, я сказал, выйди из-за стола.

— Иди к себе, Наташа, — сказала мама. — Иди спать, уже темнеет.

— Встань сейчас же из-за стола и отправляйся в свою комнату, раздельно повторил папа. — Мы сообщим тебе наше решение. И запомни раз и навсегда: детям не полагается слушать разговоры старших.

Наташа закрыла лицо руками и выбежала с террасы. Она упала головой на подушку и дала волю слезам. Она была самым одиноким человеком на свете: сначала ее не поняла учительница, потом не поняли папа и мама; ее оставили без компота, не пустили гулять. Никто не понимает ее — и горькие слезы неудержимо бежали из глаз.

Подушка скоро стала совсем мокрой. Лежать на мокрой подушке было неудобно и сыро, но у Наташи совсем не было сил шевельнуться, и она лежала и плакала. Один раз она затаила дыхание — ей показалось, что кто-то подошел к двери и стоит за ней. Наташа приподняла голову и прислушалась: ей очень хотелось, чтобы мама или папа пришли к ней. Но дверь не открывалась, никто не входил в комнату.

— Это антипедагогично, — сказал папа на террасе. — При ребенке начинать такой разговор.

— Об этом даже в газетах писали, — сказала мама.

— Тем более ребенок не должен знать, — ответил папа. — Как же мы будем воспитывать его, говорить ему, что надо заниматься, если газеты пишут обратное.

— Взрослые иногда тоже говорят обратное, — сказала мама, и в голосе ее послышалась обида.

— Не понимаю тебя, Нина.

— Мне казалось, что ты мог позвонить и предупредить заранее, что Маргеляны сегодня не придут к нам.

— Что переменилось бы от этого? — спросил папа.

— Разумеется, тебе все равно. А я не торчала бы весь день на кухне.

— Ах, Нина. Опять ты за старое. Тебе ужасно не идет, когда ты сердишься. Поговорим лучше о другом.

Мама ничего не ответила, на террасе заиграла музыка: наверное, папа включил радио. Наташа была совсем одна. Никому не было дела до ее горя. Она упала на мокрую подушку и снова зарыдала, тяжело и часто всхлипывая.

Солнце опустилось за домом. Сад все больше наполнялся холодными тенями, сумерками. Тени быстро густели, поднимались вверх над кустами, вливались через раскрытое окно в комнату. Меж деревьев пробежал ветер, раскачал стволы, затеребил листья. Сад зашумел глухо и настороженно. Но Наташа уже не слышала этого.

Наташа спала. Лицо ее — обращенная вниз правая щека, губы, ресницы были мокрыми от слез. Волосы намокли от сырой подушки и прилипли к мокрой щеке. Она дышала часто, прерывисто, будто продолжала всхлипывать во сне.

Раскрылась дверь. В полосе света, падающей из коридора, показалась мама. Она увидела Наташу и всплеснула руками. Потом раздела Наташу, накрыла ее одеялом. Пальцы ее попали на мокрую подушку, и мама быстро отдернула руку. Она покачала головой, вышла из комнаты и принесла другую подушку, большую и сухую.

Наташа не проснулась, когда мама меняла подушку. Мама снова вышла, вернулась скоро с чашкой компота и поставила чашку на тумбочку у окна. Потом села на стул, тяжело опустив голову, и долго сидела без движения. Лицо у нее было задумчивое и печальное.

Радио на террасе оборвалось, сразу сильней зашумел сад, и стало почти не слышно, как проносятся машины по шоссе. Впереди машин двигались зыбкие полосы света, они задевали край сада, прыгали по кустам, по качающимся деревьям. Шум машин мешался с гулом ветра, и казалось, что шум рождается от этого причудливого таинственного света, стремительно проносящегося мимо окон.

Мама тяжело поднялась и вышла из комнаты, осторожно прикрыв дверь. Папа что-то сказал, но мама ничего не ответила. Узкая полоска света под дверью Наташи погасла, и в доме стало тихо. Только сад шумел по-прежнему, настороженно и глухо, и полосы света, как зарницы, мелькали за окном, там, где была стройка.

Наташа спала крепко. Только раз за всю ночь пошевелилась и подложила ладонь под щеку — словно задумалась во сне.

Она проснулась, когда комната была залита светом. Иглистые, сверкающие лучи солнца пробивались сквозь листву и падали в комнату, на кровать, на лицо Наташи. Высокие прямые осины тихо и звонко шумели за окном.

Наташа зажмурила глаза и стала тереть их ладонями, но солнце все равно кололо глаза. Тогда она вскочила, распахнула окно, на мгновение увидела звонкий сверкающий сад, заполненный золотым светом, и снова зажмурилась. Закрыв глаза ладонями, тихо улыбаясь, затаенно слушала, как в саду качаются гибкие ветви берез, звенят листья осины. Ближние ветви молодой березы качались совсем близко, можно было достать их рукой, и Наташа с закрытыми глазами узнавала знакомый шум их движения. Услышала вверху гудение самолета, осторожно раздвинула пальцы рук, открыла глаза и стала искать самолет. Высоко над шумящей листвой нашла его медленно движущуюся среди деревьев точку и улыбнулась ему.

Она попробовала вдруг вспомнить что-то нехорошее, что было вчера, но не могла ничего вспомнить, и глаза ее забегали по сторонам. Она увидела чашку с компотом, одним дыханием выпила компот, но все равно ничего не вспомнила.

Наташа слушала, как свежо и звонко шумит утренний сверкающий сад, и улыбалась в окно молодым березкам, высоким осинам, самолету, который все еще невидимо шумел за листвой. Она была очень счастлива.

<1957>

ПАМЯТЬ ЗЕМЛИ

(из воспоминаний солдата)

1

Путешествие было затеяно рискованное: предстояло найти окоп, в котором я лежал тридцать лет назад. Окоп был отрыт на правом берегу реки Великой в районе Пушкинских гор Псковской области. Вот, собственно, и все исходные данные для путешествия, не очень-то густо. Под рукой была еще потрепанная туристская «шестиверстка» да моя солдатская память, которая тоже порядком пообветшала за минувшие годы. Однако в живых оказалась еще одна память, о существовании которой я мог лишь догадываться, отправляясь в дорогу, но именно она и сыграла решающую роль.

Чтобы не ошибиться в поисках, я решил начать все сначала и повторить военный путь, который привел меня на берег Великой. Тот путь начинался в сорок третьем году на Северо-Западном фронте в составе 137-й стрелковой бригады, где я служил командиром взвода в чине лейтенанта. Весь год мы толкались в районе Ильмень-озера и под Старой Руссой, то пытаясь захватить ее, то бросая эти попытки и готовясь к новым. Здесь был самый неподвижный участок на всем протяжении советско-германского фронта от Белого моря до Черного. На протяжении двух лет война как бы застыла в пространстве в неширокой полосе на север и юг от Ильмень-озера, и вся эта полоса земли была разрыта солдатскими лопатами, многократно разворочена и выжжена страшными орудиями войны. Здесь война сводила с лица земли деревни и леса, равняла меж собой высоты и овраги. На этой земле не было живого места и только солдаты могли оставаться живыми в такой обстановке.

Совершающиеся здесь битвы, несмотря на свою неподвижность, оказали влияние на весь ход борьбы на правом крыле советского фронта: немцы то и дело были принуждены бросать сюда резервы и расходовать их в приильменьских лесах и болотах, а окружение 16-й немецкой армии в Демянском котле надолго смешало все карты фашистского командования.

Наступление наше началось в январе 1944 года с плацдармов на реке Волхов и через озеро Ильмень. Прорыв совершали несколько армий, и на нашу долю пришлась задача форсировать озеро, захватить берег, перерезать коммуникации врага.

Темной студеной ночью шли мы через замерзшее озеро, а потом лежали на льду под ураганным огнем пулеметов и пушек, поднимались в атаку, снова откатывались назад, потому что у немцев были пулеметы и крепкие блиндажи, а мы, оторванные от земли, лежали на льду, и некуда было зарыться и спрятаться от пуль.

Мы все-таки взяли берег и вскоре освободили важный стратегический узел Дно и пошли дальше, левее Порхова, через Пушкинские горы к реке Великой, к границам Латвии. Нашей бригаде присвоили звание «Дновской», и по этому поводу мы шутили с тем горьким юмором, на который способны лишь солдаты, что «дновскими» мы верно зовемся постольку, поскольку многие из нас остались на дне Ильмень-озера…

Шли годы. Я не мог забыть тех ледяных ночей, и чем дальше, тем сильнее они тревожили меня.

И вот, начиная писать роман о войне, я попал на берег Ильмень-озера.

Оно большое, темное, суровое, не щедрое на краски, и рыбаки здесь молчаливы, и их натруженные руки говорят больше, чем слова.

Рыбацкий бригадир Петр Михайлович Полевой выводил меня в озеро. Волны нешибко стукались о борт баркаса, поскрипывала мачта, а я во все глаза смотрел назад, на тот самый берег, против которого мы лежали на льду, и пулеметы били оттуда.

Над деревней стлались спокойные дымки, тополи бурно разрослись у школы, а там, среди тополей — я уже ходил туда — стоит фанерный обелиск, огражденный палисадником и убранный неяркими луговыми цветами. И надпись на нем: «Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины».

— Шелонник подгоняет, — сказал Петр Михайлович. — А осенью северяк придет, тогда шторма зарядят. А как шторм, на берег кости выносит.

— Какие кости?

— А русские. Солдатские. Которые тут с войной проходили, да так и остались. Прошлой весной вода высокая была, в устье Переходы, вон туда смотрите, берег размыло, а там тоже кости. Мы их на телегах в деревню привезли, земле предали, обелиск построили за счет колхоза. Много их было. И все как на подбор, молодые, красивые…

— Вы же не видели их.

— А по зубам смотрели. Зубы-то у них ровные, белые. Кто-то из мужиков крикнул: «Зубы там золотые!» ан, нет! Не было у тех молодых ребят золотых зубов. Мы собрали все, что от них осталось — и в центр нашей деревни. Крепко они нашу землю напоили…

Петру Михайловичу Полевому — седьмой десяток. Он пережил две войны. Он говорил о мертвых спокойно и просто, как говорят о дожде, о солнце. Я подумал немного и про себя согласился с его спокойной мудростью: павшие стали частицей земли, и оттого о них нельзя говорить иначе.

Парус тяжело хлопнул и перевалился на другой борт. Баркас накренился, а потом снова пошел прямо. Берег передвинулся на левый борт. Он уходил и раздвигался по мере того, как мы удалялись от него.

— Тут место плохое. — Петр Михайлович подтянул парус и показал рукой на воду. Я взглянул и ничего не увидел; вода в этом месте была как вода и ничем не отличалась от остальной воды. Я удивился.

— Самолет лежит, — сказал он.

Я не понял и удивился еще раз.

— Он у нас не один, — похвастался Петр Михайлович. — И танки есть. Четыре танка под лед ушли и лежат. Мы буйки поставили, чтобы сети не рвать. Земля помнит.

Так я встретился с памятью земли, которая в конце концов оказалась вернее всех прочих примет и привела меня к цели. Ряды полузасыпанных траншей, разрушенные блиндажи, лесные завалы, нежданно встающие на старых дорогах. Шрамы войны медленно рубцевались на теле земли. На полях, случалось, взрывались старые мины под колесами тракторов.

2

В старину восточный берег Чудского озера звался «обидным местом» — за него шли бесконечные споры и обиды. Немцы и шведы пытались захватить берег, а русские защищали его от врага. 5 апреля 1242 года на льду Чудского озера произошло крупнейшее военное сражение тех времен, и Александр Ярославич Невский наголову разбил немецких рыцарей.

До наших дней волны выносят на берег наконечники стрел, шпоры, различные части рыцарских доспехов. В озере, против Вороньего камня, там, где совершалась битва, в последние годы проводились археологические поиски. Магнитные приборы показали, что под водой находится большое скопление железных предметов. Пять метров густого вязкого ила и несколько метров воды закрывают их и не просто будет достать эти реликвии, которые так верно хранит земля вот уже восьмое столетие.

И надо же так случиться, что рядом с Вороньим камнем, на дне Чудского озера лежит немецкий бомбардировщик, сбитый нашими ястребками.

В центральной части нынешнего Пскова проходит древняя крепостная стена. Поставленная четыреста лет назад, она славно служила русской земле: о камни ее не раз ломали свои копья захватчики. И псковитяне ни разу не сдавали врагу свой город. Стена сохранилась на всем девятикилометровом протяжении, и с первого взгляда видно, какая это необыкновенная древняя стена.

Вражеские тараны и ядра крошили стену, и время тоже потрудилось над ней; стена стала совсем древней, но по-прежнему стоит, и у нее прекрасная память. Рассказывают — и не в шутку — что когда в Псковский музей приходят заявки на исторические реликвии, сотрудники берут на плечо миноискатель и отправляются к стене на розыски, чтобы пошарить там в седых камнях и выковырнуть ядра, которые пролежали в этой стене триста-четыреста лет. Старый крепостной ров пересох, зарос травой, и влюбленные сидят обнявшись на откосах, а мальчишки с игрушечными пистолетами бегают среди развалин: им нипочем седая древность, хранимая стеной.

На выезде из Пскова, там, где лесистую равнину пересекает стрела Ленинградского шоссе, установлен памятник-монумент: революционные отряды молодой советской республики встретили и дали здесь решительный отпор немецким оккупантам: родилась Красная Армия. Земля запомнила эту строгую дату.

Я приехал в Псков после того, как побывал на Ильмень-озере. Не сразу, исподволь я подбирался к окопу на берегу Великой, теперь пришел его черед.

Машина быстро шла прямой автострадой. В войну здесь не было таких удобных дорог, и шофер Евгений охотно подтвердил это.

— Дорога общесоюзного значения: Ленинград — Киев.

За Островом повернули на дорогу областного значения: Остров Новоржев. Она была поуже и пожиже, но все равно это была хорошая дорога. Навстречу нам проносились шикарные автобусы с пестрой раскраской: туристы спешили по своим делам — кто в древний Псков, кто в Пушкинские горы на могилу великого русского поэта. Мы мчались навстречу друг другу — но разве цель у нас была не одна? Нас вело прошлое России.

Повинуясь стрелке указателя, мы свернули в сторону. Областная дорога кончилась. За ней пошли дороги районные, потом просто дороги, без всяких чинов и званий. Потом и эти дороги кончились, и мы поехали прямо по опушке леса. Начались дороги военные.

Солдат идет по земле, копает в ней щели, окопы, блиндажи. Идет солдат по земле, зарывается в землю, и земля иногда спасает его, иногда нет. Идет солдат по земле и пашет ее солдатской лопатой, орошает солдатской кровью. И выкопает солдат последний окоп, и останется в нем навсегда — земля все равно укроет его и схоронит, потому что это земля, которая родила и дала жизнь, и только она вправе забрать ее. И тогда другие солдаты будут продолжать идти по земле, вскапывать ее и орошать своей кровью… И вся родная русская земля от севера до юга изрыта окопами и засеяна жизнями, потому что по этой земле прошла война и прошли солдаты.

— Сколько их! Сколько! — то с удивлением, то с испугом восклицал Евгений. — Вам ни за что не найти.

Парень сорок девятого года рождения, он и знать не знал, что такое война. Это обстоятельство, однако, не мешало ему быть уверенным, что мне ни за что не найти своего окопа и что вообще вся эта поездка — безнадежное дело.

За несколько часов мы проехали полтораста километров. Чтобы пройти этот путь на войне, потребовалось полгода, и на каждом километре мы теряли боевых друзей. И сейчас еще видно, как трудно было нам тогда идти. Старые линии окопов, воронки от бомб и снарядов рассказывали об этом. А на опушках, на дорогах, у околиц стояли скорбные фигуры, смотрящие в землю, или обелиски со звездами, или просто кресты — это мертвые рассказывали о том, как худо пришлось им на этой земле.

Земля помнит.

Земля помнит все. А люди уже успели забыть. Опять люди в военной форме маршируют на улицах немецких городов. И черный атомный гриб вздымается над планетой. И реактивные бомбовозы гудят над мирными городами Европы, и смертельный огонь затаился в люках. А из морской пучины, взорвав спокойную гладь воды, выходит «Поларис», и белый дымный след длинно стелется в ясном небе. А где-то кнопка есть, которую нажать ничего не стоит, и тогда огнем вспыхнет земля.

— Еще не поздно, — говорит склоненная гипсовая фигура на обочине, и пусть живые услышат этот голос.

Тяжелой кровью был завоеван мир, и от живых зависит сохранить его. И на обширных дорогах Европы стоят такие же склоненные гипсовые фигуры, распятья, кресты — и надписи под ними на двунадесяти языках: «Люди, помните».

Земля помнит — и люди должны учиться у земли не забывать. Иначе напрасно легли в землю погибшие.

3

У каждого солдата был свой заветный окоп, а то и просто ложбинка, кочка, крепкий пенек — все годилось в дело солдату.

Однажды мы жили в окопе, что был под стать подземному дому. То был просто выдающийся окоп, с накатом из толстенных бревен, с подземными проходами к соседям. Он был вырыт в горе и не оставил в душе никакого следа, кроме ощущения сырости и сумрака. Я прожил в том окопе несколько недель и ни один снаряд не разорвался вблизи: даже немцы понимали, что это не простой окоп, а выдающийся и нет никакого смысла тратить на него снаряды. Мы как раз проезжали по тем высотам, где был вырыт тот окоп, я равнодушно поглядывал по сторонам, потому что солдатская память моя безмолвствовала.

— Разве не все равно, — спрашивал Евгений, — какой окоп? Вон их сколько. И все похожи. — Он был избалован общесоюзными и областными дорогами, ему не улыбалось мотаться по военным.

— Перепахали вас давно, — решительно заключил он.

И в самом деле, тот окоп, к которому я стремился, был плохонький, захудалый, более того, провинциальный, ибо располагался далеко в стороне от заглавных битв минувшей войны.

Но, как известно, солдат не выбирает своего окопа, равно как и той битвы, в которой он сражается. Поэтому я утверждаю, что наш ничем не примечательный окоп был историческим окопом хотя бы потому, что он спас жизнь в этом бою мне и четырем моим товарищам. Не всякая пуля запоминается на войне, а только та, которая летит в тебя. Мы лежали в этом окопе под зверским обстрелом и мечтали, когда на землю придет тишина, и тогда мы снова вернемся сюда и будем слушать тишину.

Если бы даже не было других причин, я все равно обязан был бы прийти к этому окопу, потому что двоим из пяти уже никогда не сделать этого, третий был тяжко ранен, а след пятого затерялся вскоре после войны. И было еще одно — нечто тревожное, неясное: я будто бы что-то забыл там, в окопе, и мне казалось, если я вернусь к нему, то вспомню это очень важное, может быть самое главное из того, что нужно помнить о войне.

Мы вырыли его короткой августовской ночью. Сначала нас было четверо командир батареи капитан Пушко, командир отделения связи сержант Лукьяненко, разведчик Абраменко и я — командир взвода. Копали молча и сосредоточенно и успели еще отдохнуть перед рассветом. Я лежал на спине и смотрел, как гаснут большие августовские звезды.

А утром начался обстрел берега. Сначала пристрелочный, а потом беглый, все сильней и сильней. Похоже было, что немцы собираются уходить и оттого не жалеют снарядов и шпарят вовсю. Мы вжимались в землю при каждом близком разрыве и радовались, что у нас такой глубокий окоп и что вырыт он на правильном месте, на пологом склоне, спереди и справа его прикрывали складки местности так, что для нас были опасны только те снаряды, которые падали позади или слева. Еще, разумеется, следовало опасаться прямого попадания в окоп.

Обстрел усиливался. В окоп спрыгнул подполковник Безбородов, командующий артиллерией бригады. Нас стало пятеро. Командующему казалось, что мы вяло стреляем, он сурово покрикивал, а потом падал ниц вместе с нами, пережидая снаряд, и снова принимался покрикивать. Мы нащупали батареи на том берегу, после этого немцы обнаружили нас и снаряды посыпались, как из рога изобилия: видно мы крепко досадили им. Словом, все шло так, как и должно идти на войне…

Евгений смирился со своей судьбой и перестал проклинать военные дороги. Мы ехали старым заброшенным большаком, который никуда не вел и обрывался насыпью у реки. Моста не было, и я никак не мог припомнить, чтобы он был тут прежде. Вдоль берега были видны следы окопов, но в них лежали другие солдаты, и мне эта земля ничего не говорила. Мы с трудом развернулись на узкой насыпи и поехали назад.

Река Великая часто петляла по широкой низкой долине. Серебряные полосы воды то тут, то там просматривались за луговинами, по берегу как попало раскиданы деревушки, а за ними далекая темная полоска леса. Я смотрел вокруг, ничего не узнавал и начинал прятать глаза от Евгения, чтобы не выдать растерянности.

…И снова в землю вонзался отвратительный острый вой, мы припадали к земле, вжимались в нее руками, грудью, щекой, сердцем; мы будто сами становились землей, а потом отрывались от нее, делались опять людьми и виновато переглядывались друг с другом.

— Подбрось-ка, — говорил командующий.

— По фашистским гадам осколочными — беглый огонь! — командовал Пушко, и связист повторял команду в телефон.

Мы слушали работу наших батарей и не то чтобы радовались, а просто становилось спокойнее за себя, за наших товарищей, которые лежали в соседних окопах. И даже командир стрелкового батальона переставал ругать артиллерию, видя, как густо рвутся снаряды на том берегу.

Земля в окопе была сырая и твердая. Потом принялось печь солнце, глина высохла и пыль забивалась в глаза, в нос при каждом близком разрыве. На дне окопа лежал большой коричневый ком глины, и каждый раз, когда я становился землею, он впивался в щеку, а потом я забывал его выбросить, и он снова впивался в меня. Расторопный вездесущий Лукьяненко притащил откуда-то две жиденькие дощечки, мы положили их поверху, присыпали землей и почувствовали себя по-царски. И снова взвывало небо, ком глины колол мою щеку, а рядом колено подполковника Безбородова, тоже острое, пыльное, а сверху лишь дощечка и на ней фиолетовое слово — «брутто». Я запомнил этот окоп до мельчайших подробностей, запомнил на всю жизнь — но, оказывается, совсем не помнил, что было кругом: у солдата нет для этого времени. Мы смотрели из окопа только по делу, выискивая цели, наблюдая разрывы, смотрели через стекла стереотрубы, и разглядывать пейзажи нам не было никакой надобности.

А, оказывается, кругом было красиво! Яркий просторный луг стлался по-над берегом. Река делает крутую петлю, обнажив ослепительную песчаную отмель… В пятый раз мы с Евгением подъезжаем к реке, а я по-прежнему ничего не узнаю.

Тридцать лет — срок немалый даже для нашей древней планеты. Взамен погибших выросли новые миллионы юношей и девушек, которые знают войну лишь по книгам да по рассказам, а ведь мы еще толком не рассказали им о ней.

Немало перемен случилось за эти годы на древней планете. Поднялись новые города, протянулись новые плотины и дороги. Вон за косогором березовая роща, я удивляюсь, глядя на нее, ведь ее могло не быть, когда мы проходили здесь с войной.

Роща выросла! Молодая тридцатилетняя роща. Березы гнутся под ветерком, тонкие, сильные, и нет на них ни единого шрама от пуль и осколков.

Неужто и в этот юный лес станут когда-нибудь падать снаряды, обожгут его, разметут в пух и прах! Неужто люди не смогут сохранить эти юные березы и весь этот прекрасный удивительный мир! Неужто напрасно легли в землю погибшие!

Нет, и еще раз нет! Земля недаром помнит мертвых и верит живым.

Мы проехали березовую рощу, что-то померещилось мне за ней. Я попросил Евгения остановиться, вылез из машины и пошел напрямик через пашню к реке.

4

Ночью в окоп приполз старшина с термосом на спине. Мы наелись горячего гуляша, и тут обнаружилось, что у нас нет ни капли воды. Я прихватил с собой две фляги и вылез из заветного окопа, который не покидал двое суток. Узкая полоска воды блекло светилась за косогором. Пулеметы не переставая работали на том берегу, и мне казалось, что все они бьют в меня. У реки я наполнил фляги и пополз назад. Больше всего на свете мне хотелось вскочить на ноги и пробежать те тридцать метров, которые отделяли меня от окопа, но я полз, вжимаясь в землю и боясь оглянуться, чтобы не видеть пулеметов, не видеть их судорожных вспышек, несущих смерть.

Я дополз до окопа и обнаружил, что обе фляги пусты. Пули пробили их насквозь, я даже не заметил, как вытекла вода. Я лежал у окопа, смотрел на узкую полоску воды, и на душе у меня было несладко…

Я прошел по пашне и остановился, беспомощно оглядываясь по сторонам. Где же оно? До сих пор передо мной были поля и пашни — так сказать, вид на окоп. А ведь я нес в своей памяти вид из окопа. Откуда мне было знать, каким был вид на окоп со стороны?

Однако же я шел дальше, спустился в лощину и вдруг увидел полоску воды за косогором. Я затаил дыхание и быстро лег на землю. Полоска воды сузилась. Это и был вид из меня — из моей памяти. Не сознавая, что я делаю, я пополз по-пластунски вперед. И едва не скатился по пологому склону в какую-то яму. Еще не веря себе, я поднял голову и увидел перед собой отчетливый оттиск окопа. Это был он, в виде буквы «Г», а рядом виднелся другой окоп, в котором сидел командир батальона, ругавший артиллерию. Окоп завалился, зарос травою — ложбинка, а не окоп. Но это был он. Я сделал короткую перебежку и с ходу шлепнулся в окоп.

…На рассвете две роты форсировали реку. Мы надежно прикрыли их огневым валом, и они заняли деревню на том берегу. Справа форсировала Великую соседняя дивизия. Немцы быстро сматывали удочки и шпарили по берегу изо всех стволов, чтобы не возить за войском лишний груз. Грохот на берегу стоял ужасный, и вот тогда-то сказал подполковник Безбородов, что после войны мы непременно приедем сюда, чтобы послушать тишину. Мы ответили: «Да». И никто не знал в ту минуту, что подполковнику Безбородову осталось всего 60 километров жизни, а капитану Пушко лишь на 10 километров больше, что оба они погибнут под латвийским городом Алуксне, а разведчик Абраменко будет мучительно ранен в лицо, а меня ранит в грудь, и население нашего окопа разбредется кто куда…

И вот я лежу в старом военном окопе, и над Великой стоит удивительная тишина. Я припал щекой к траве и слушаю мудрую тишину земли.

Я лежал на земле, а мне вспоминался лед, январь сорок четвертого, замерзшее озеро Ильмень и мы идем по льду, чтобы первыми принять на себя удар и отвлечь внимание врага. Как давно было все это, и первый день войны и все, что стало потом. Не десять, не тридцать лет назад, а десять тысяч лет назад было это и было словно на другой планете, потому что даже представить нельзя, чтоб это снова началось на земле! Мы шли тогда, и темная ледяная пустыня простиралась вокруг, будто мы пришли на ту планету, когда там был ледниковый период и все покрыто льдом и снегом; кругом был долгий мрак, и ни одна звезда, ни одно солнце не давало ей своего тепла, а мы пошли и легли на лед, чтобы согреть его теплом своих тел. Но холода вокруг было больше, чем человеческого тепла, а берег ощетинился железом, во мраке рождались вспышки и гремел ледяной гром. Смерть стала более простой, чем жизнь, и все вокруг было приспособлено для смерти.

И тогда мы поняли самое главное: надо, чтобы растаял лед и солнце зажглось, и жизнь стала доступной для всех живых и чтобы все вокруг стало для жизни.

Человек имеет право на жизнь, это его первое право, и он должен завоевать его, если ему не дают его просто так.

Для этого надо было встать и умереть.

Немногие дошли тогда до берега, а мертвые остались на льду, и озеро выносит теперь на берег их кости. Они никогда уже не вернутся на нашу планету, никогда не увидят прекрасного солнца земли, не услышат пения земных птиц и голоса земных детей, и аромата земных трав. Но и живые никогда не забудут того, что мертвые сделали для них…

Много раз становился и таял лед, а сейчас я лежал в окопе и слушал покой земли. Именно здесь я понял впервые, как это хорошо, когда под ногами есть земля и можно укрыться в ней.

Земля вдруг тяжко вздохнула. Частая пулеметная очередь прокатилась над полем. Я удивленно поднял голову и увидел трактор, шедший по пашне. Трактор тащил сеялку, а за сеялкой стоял мужчина в старой выцветшей гимнастерке, и где-то на земле хранился его окоп.

Трактор развернулся и затих в отдалении. Я снова прилег на траву и еще послушал тишину. Земля была холодная и сырая. Я встал, опасаясь простудиться…

Путешествие было закончено. Я не только нашел свой старый окоп, но и вспомнил те чувства, которые смутно бродили во мне, в юном двадцатилетнем лейтенанте. Память земли и память чувств сошлись для меня в этой точке планеты, и я снова, с еще большей силой, чем тридцать лет назад, ощутил вдруг острое и сладостное чувство благодарности к земле, которая прятала и укрывала меня. Древняя наша земля, родившая нас! Она умеет любить и не умеет убивать. И человек должен учиться у земли этому неумению.

Мне никак не хотелось уходить отсюда. И вдруг я понял: все, что я делаю и чувствую сейчас, обратно тому, как делал и чувствовал, когда был солдатом. Я любуюсь окрестным пейзажем, вместо того чтобы прятаться в окопе. А в окопе, приникнув к земле, я слушаю тишину планеты, а не вой снаряда. И когда мне почудился треск пулемета, я безбоязненно поднял голову, вместо того чтобы вжаться в землю. Я перестал быть солдатом, забыл солдатские привычки и вместо того, чтобы думать о смерти, думаю, как бы не простудиться.

И все это оттого, что на земле мир, и сеятель в старой солдатской гимнастерке бросает в землю семена.

И солнце безмятежно светит с неба, крест-накрест перечеркнутого пушистыми белыми нитями, беззвучно растягивающимися и уходящими к горизонту.

<1974>

Очерки

ДОБРАЯ ЖИЗНЬ

Очерк из цикла «Портреты мастеров»

1

Поезд пришел в Калач ночью. В гостинице Слепуха увидел надпись, прославленную фельетонистами и командировочным людом: «Мест нет». Он подремал на лавке, а когда стало светать, вышел на улицу. За домом была базарная площадь, по другую сторону стояли в лесах недостроенные здания. Поднимая тягучие хвосты пыли, проехала колонна грузовых машин. Вдалеке перекликались паровозы.

Базар был пестрым и шумным. На больших железных крючьях висели тяжелые розовые туши, в другом ряду плотно стояли бидоны с молоком, ведра со сметаной, творогом. Женщины продавали пуховые платки. Слепуха поторговался немного и прихватил один платок под мышку — для матери.

В конце молочного ряда сидел на земле слепой инвалид, а женщины стояли кругом и смотрели, как он продувает старую, с хрипом гармонь. Слепой пел знаменитую в те годы на всех российских базарах песню: «Жена мужа на фронт провожала». Опустив головы, забыв базарные заботы, женщины с тоской слушали слепого:

Он уехал в расстроенном виде

В непроглядную темную ночь,

И под звуки военной тревоги

Народилась красавица дочь.

Слепуха долго еще стоял, слушая песню о разлуке, о горе народном: раны войны были свежи в памяти.

Потом он постоял на площади перед братской могилой. Огороженная тяжелыми цепями, на постаменте навечно застыла танкетка, придавив своей тяжестью тела павших. Здесь, в районе Калача, произошло соединение наших войск, окруживших немецкую армию Паулюса.

Слепуха не любил задавать вопросов. Когда подошло время, он увидел, что люди со всех сторон тянутся к невысокому длинному бараку. Подъехал «виллис», из машины вышел подвижной коренастый мужчина.

Таблички на дверях были странными: «Отдел подготовки зон затопления», «Светокопия»… А вот и то, что ему нужно — «Экскаваторный отдел». Слепуха толкнул дверь.

За столом сидел грузный мужчина с большим львиным лицом и сердито кричал в трубку. Два других стола были свободны. Кончив кричать, мужчина положил трубку, посмотрел на Слепуху.

— С чем пожаловали?

Слепуха протянул документы.

— Вас-то мне и надо, — угрюмо сказал мужчина. — Будете старшим инженером экскаваторного отдела. Вот сюда, прошу, — мужчина указал на соседний стол.

— Я экскаваторщик. Инженером никогда не работал.

— Прошу. Мне некогда. Садитесь и принимайтесь за дела.

— Я экскаваторщик, — твердо повторил Слепуха. — За столом работать не умею.

Раздался телефонный звонок. Мужчина взял трубку.

— Где? Когда? Сколько машин? — спрашивал он, и на его угрюмом лице появилось подобие улыбки. — Хорошо. Будем принимать меры.

— Ваше счастье, — сказал он Слепухе, положив трубку. — В Красноармейск пришли вагоны с экскаваторами. Поедете туда. Разгружайте, собирайте, монтируйте. Буду вам подбрасывать людей. Чтобы в мае машины уже закрутились.

— А какие машины пришли?

— «Уральцы». Знаешь их?

— Встречался, — ответил Слепуха. — Кем же вы меня берете? Экскаваторщиком?

— Потом поговорим на эту тему. В Красноармейске…

Так Слепуха познакомился с Дмитрием Константиновичем Зенкевичем, одним из старейших советских экскаваторщиков.

Через два часа он уже ехал в попутном грузовике через степь. Земля вздрагивала и плыла в теплом мареве. Широкие балки резали степь, вдалеке маячили невысокие холмы. Длинные прямоугольники пашен чернели на косогорах.

Широкоплечие мачты шагали через степь, через балки, на горизонте медленно полз поезд, белый дым столбом стоял в небе.

Машина выехала на вершину холма, и Слепуха вдруг замер от восторга. Впереди раскрылось широкое безбрежное пространство. Серебряная полоса Волги протянулась через всю степь, прочерчивая ее от края до края. На берегу виднелся трудовой город: там двигались машины, ворочались стрелы портальных кранов — это был Красноармейск.

Слепуха открыл окно кабины, смотрел на Волгу, широкой грудью вдыхал пряный степной воздух. Ему казалось, что он уже был когда-то здесь, на этом привольном просторе.

В Красноармейске он первым делом прошел на почту, дал телеграмму, что остается на Волго-Доне. Он ни минуты не сомневался, что Клавдия одобрит его решение. Через два дня пришел ответ: «Телеграфируй, когда выезжать».

Первым монтировался «Уралец» № 186. На монтаже работали опытные экскаваторщики Масликов, Федоров, Татаренко. Однако для многих «Уралец» был в новинку. Собирая машину, экскаваторщики изучали ее.

В ночь на первое июня монтаж был закончен. Автокран, с помощью которого шли работы, уехал, и «Уралец» остался один. Он стоял, гордо подняв стрелу с красным блоком на конце. Гусеницы тускло поблескивали, примяв степную траву.

На дороге, ведущей из поселка, показались легковые машины. За ними шла колонна пятитонных самосвалов.

Пуск первого экскаватора на всякой стройке — торжественное событие, как закладка первого камня на строительстве дома. Отметить этот случай приехали многие: главный инженер Волго-Дона Георгий Николаевич Мачтет, знакомый уже нам Дмитрий Константинович Зенкевич, начальник Красноармейского строительного района Александр Петрович Александров.

А экскаваторщики стояли вокруг машины и толкали друг друга в бока. Разговор шел такой: «Давай ты». — «Нет, лучше давай ты». — «Я же совсем ее не знаю, садись сам».

Подошел Зенкевич.

— Вот видишь, — сказал он Слепухе. — А ты говорил, не работал, не справишься. Так кто же, орлы, садиться будет? Пора начинать.

Слепуха посмотрел на Зенкевича и понял, что, если он сейчас же не решится, сидеть ему как миленькому за письменным столом в экскаваторном отделе. Он сделал шаг вперед.

— Разрешите, я сяду.

— Что ж, садись. Покажи этим орлам.

Слепуха легко вскочил на гусеницу, прошел в кабину.

До места, где проходило русло будущего канала, экскаватор должен был добраться на своих на двоих — там уже стояла колонна самосвалов, виднелся красный флажок, вбитый в землю. Слепуха сел в кресло, включил передачу. «Уралец» качнулся, клюнул стрелой и медленно пополз.

Это место ничем не отличалось от окружающей степи. Трава уже начинала жухнуть. Тут и там темнели сусличьи норы. Справа за окном виднелась широкая зеркальная полоса реки. Слепуха опустил рукоять, зубья ковша вонзились в землю, а потом прошлись по ней, содрав травяной покров и обнажив бурую глину. Это был первый кубометр земли, вынутый на строительстве канала. Вокруг машины весело шумели и махали шапками люди.

«Уральцу» необходим рабочий забой — отвесная стена высотой до десяти метров, — тогда он черпает ковш полной мерой. Работать сверху тяжело и неудобно, в лучшем случае ковш заполнится лишь наполовину.

Слепуха умело раскапывал землю перед гусеницами. Экскаватор проходил по наклонному спуску чуть вперед, а стена земли перед ним поднималась все выше: метр, три, пять. Ковши зачерпывались все полней. Вот уже не стало видно Волги, вот уже стоявшие по краям забоя люди оказались выше кабины смотрят сверху на ловкую работу Слепухи. За экскаватором тянулась широкая наклонная траншея.

Позади Слепухи, за креслом, стоял главный инженер строительства Георгий Николаевич Мачтет — высокий стройный старик с крупной тяжелой головой. Вцепившись руками в спинку кресла, он жадно смотрел, как Слепуха зачерпывает ковши и вываливает их в кузовы самосвалов. Мачтет занимается строительством с первых дней существования Советского государства. Он строил Днепрогэс, канал имени Москвы, десятки других сооружений.

— Смотрите, это уже канал, — взволнованно говорил Мачтет, указывая рукой на стену забоя, которая становилась все выше. — Теперь он пойдет и пойдет вперед, до самого Дона.

Первые минуты любой стройки всегда волнующи, и они не могли оставить равнодушными даже опытного строителя.

К вечеру «Уралец», вырыл длинную и глубокую траншею. Как и Мачтет, Зенкевич до вечера смотрел на работу Слепухи, а когда тот вышел из машины, сказал ему:

— Придется отдать тебе машину. Такого экскаваторщика грех сажать за письменный стол.

В этот день Дмитрий Слепуха начал счет своей будущей славы.

2

Иван Селиверстов приехал в Калач в конце июля. Он прошел по торговым рядам, повторяя путь Слепухи, напился молока, наелся свежих огурцов, назначил на вечер свидание с молодой краснощекой казачкой, а потом направился в управление стройки.

В длинном полутемном коридоре он увидел табличку: «Экскаваторный отдел», решительно толкнул скрипучую дверь.

— Вы ко мне? — спросил Зенкевич; он готовился к технической конференции, и ему было некогда.

— Прибыл на экскаватор, — доложил Иван.

— На «Уральцах» работал? — привычно спросил Зенкевич.

— Работал.

— Где?

— В Керчи, — храбро соврал Иван.

— Разве там уже «Уральцы» появились? — удивился Зенкевич.

— Две штуки, — Иван врал напропалую.

— Свидетельство есть?

— Все в ажуре, — Иван достал бумажку и издали показал ее Зенкевичу, зажав пальцем то место, которое не должен был видеть начальник. — Видите? Машинист второго класса.

Зенкевич увидел, что в бумажке действительно написано: «второго класса».

— Хорошо, — сказал он. — Поедете в Красноармейск. Идите сейчас на комиссию.

— Куда? — испугался Иван: его тщательно разработанный план готов был провалиться в самом начале.

— Идите, мне некогда. Третья дверь налево.

Врач забраковал Селиверстова с первого взгляда: после одной встречи с лошадью у Ивана с детских лет не хватало двух ребер.

— Все, что хотите, только не экскаватор, — сказал врач.

— А я хочу только экскаваторщиком, — сообщил Иван.

Через три минуты он уже бесстрашно стоял перед самым главным человеком на Волго-Доне, Шикторовым. Начальник строительства писал. Секретарша, стоя в дверях, недоуменно разводила руками: «Сама, мол, не понимаю, как он сюда проскочил».

А Иван уже ринулся в атаку:

— Товарищ начальник, разрешите обратиться.

Наклонив голову, Шикторов смотрел исподлобья на непрошеного гостя.

— Всего два ребра. Чепуха.

— Специальность? — спросил Шикторов.

— Моторист второго класса. — Иван похолодел, поняв, что он проговорился и теперь все пропало.

— Приходите через три года. Выкопаем канал, тогда нам потребуются мотористы.

— Виноват, товарищ генерал, вы ослышались. Я сказал: машинист второго класса.

— Где свидетельство?

— Оно у Зенкевича на столе, — убежденно говорил Иван. — Он-то меня берет, только вот ребра эти проклятые. Я же здоровяк, сами видите.

В глазах Ивана было столько чистоты, а в его позе — столько уверенности, что Шикторов поверил.

— Ладно, идите на экскаватор. У нас не армия, хотя мы тоже на фронте.

— Так точно, — рявкнул Иван.

Прошло еще десять минут, и секретарша уже выписывала Селиверстову направление на работу.

— Какой номер вашего свидетельства? — спросила она.

— Сто десять, — ответил Иван, не моргнув глазом.

— А дробь? Разве дроби нет?

Иван чувствовал себя в ударе, хотя фантазия его не шла дальше единицы.

— Сто десять дробь одиннадцать.

Еще минута — и дело выгорит. Секретарша долго возилась с печатью, поднося ее к раскрытому рту и с кокетством поглядывая на рослого чернобрового красавца парня. Наконец, видя, что чернобровый никак на нее не реагирует, она сердито хлопнула печатью.

Теперь в руках у Селиверстова была законная бумага, на законном бланке, с законной гербовой печатью. Иван почувствовал, что он зверски голоден: работа в этот день была не из легких. Он вышел на улицу, прочитал: «…направляется в Красноармейский строительный район сменным машинистом на экскаватор № 186».

На базаре та же розовощекая казачка накормила его молоком. Иван перенес свидание с ней на неопределенный срок и направился в книжный магазин в надежде купить книжку об экскаваторах, чтобы хоть немного познакомиться с этой машиной. Нужной книги не оказалось, и Иван, не раздумывая, купил однотомник Белинского.

…Он подходил к «Уральцу», и шаги его замедлялись, а в коленях возникала противная дрожь, которая никак не унималась. Иван со страхом смотрел, как огромный ковш многотрудно загребает землю, как плавно и стремительно проносится в воздухе, как замирает вдруг точно над кузовом самосвала, и тотчас земля проваливается в кузов, а ковш спешит за новой добычей.

Движения огромной машины были легки и красивы, а в кабине сидел сосредоточенный человек с коротко остриженными волосами, широкоскулый, упрямый и недоступный, как бог. Иван посмотрел, как спокойно и просто человек двигает руками, лежавшими на рычагах, — и ничего не понял. Во рту у него пересохло, только он представил себя на его месте.

Человек в кабине остановил экскаватор, высунулся в окошко.

— Кажется, смена пришла? — спросил он.

— Пришла, — ответил Иван без всякого энтузиазма.

— Тогда садись. Я задерживаться не буду, у меня сегодня билет в кино. — Слепуха с готовностью приподнялся, освобождая кресло для сменщика.

Иван молча стоял перед ковшом. Ковш был огромный, чуть повыше его, а он-то считал, что экскаватор пустяковая машина. Но чего же, собственно, он боится? Мечтал об экскаваторе — и вот его мечта перед ним, в двух шагах. Могут же другие управляться с этой грудой металла, значит, и он сможет ведь моторист второго класса, этого у него не отнимешь.

— Что же ты стоишь? — спросил Слепуха. — Иди садись. Мне в кино пора.

Иван прыгнул на гусеницу, блуждая по кузову среди моторов, пробрался в кабину, с решительным и отчаянным видом взялся за рычаги — и тут перед Слепухой началось такое кино, какого он ни разу в жизни не видел.

Для начала ковш зарылся в землю настолько, что стрела ходуном заходила. Каким-то чудом Иван все-таки вытащил ковш и принялся весело размахивать им в воздухе на манер того, как неопытный рыболов размахивает удилищем. Иван пытался зачерпнуть хотя бы горстку земли, а хватал только воздух.

Позади раздалось зловещее шипение пневматических тормозов. Ковш застыл в воздухе, потом плавно сел на землю.

— Так, — Слепуха щелкнул контроллером. — Суду все ясно. Был на экскаваторе один Дмитрий, теперь появился Лжедмитрий.

— Это из «Бориса Годунова», — воскликнул Иван. — Я знаю.

— Что знаешь еще? Признавайся! — приказал Слепуха.

Иван Селиверстов начал свою исповедь. В войну ничего не успел: в сорок пятом было шестнадцать, да и белый билет получил из-за ребер. Работал мотористом на буксире в Новороссийском порту. Мечтал о трудовом подвиге. И вот встретился с девушкой. Ее Лидой звать — красивая. Только она ни в какую не замечает моториста второго класса, ходит на танцы с помощником капитана. Тогда он решил бежать на Волго-Дон от несчастной любви. Обманул всех в Калаче — так это тоже с горя, от той же несчастной любви. Вот, собственно, и вся история.

— От несчастной любви надо в Волгу, а не на экскаватор, — заметил Слепуха.

— А я на экскаватор, по-современному.

— Хватит зубы заговаривать. Вставай.

— Куда?

— Пойдем к начальству. Передам тебя по инстанции, а там решат, куда лучше — или в Волгу, или в Дон.

Тогда, оробев до наглости, Иван спросил (такую фразу он подслушал в кабинете у Зенкевича):

— А кубы кто давать будет?

— Да уж не ты, — усмехнулся Слепуха и вдруг подумал, что из парня, верно, получится толк. — Моторист, говоришь? А учился где?

— На Кубани.

— Выходит, из кубанских? — удивился Слепуха. — Земляк мой? Придется тебя простить на первый случай, раз ты кубанский. Ну, садись. Начнем. Вот этот правый рычаг — подъем ковша…

Слепуха остался на вторую смену. Так у него появился еще один ученик. Надо сказать, что никто не приходил к нему столь оригинальным способом, но никто не был и более способным учеником, чем Иван Селиверстов. Руки их сошлись на рычагах, и через них учитель передал ученику свой опыт и свою мудрость.

А потом настал день, когда Иван начал «давать кубы». Слепуха уже спокойно оставлял экскаватор на своего сменщика, а сам, бывало, хаживал и в кино.

Кубы пошли по-разному, иногда с перебоями. Слепуха не любил, когда кубы шли с перебоями, он любил хорошую работу. Как-то раз был такой хороший день: самосвалы резво ходили по кругу, забой был сухой, порода — мягкой, о чем еще может мечтать экскаваторщик?

Кто-то вскочил во время разворота на гусеницу, прошел в кабину, стал за спиной. Многие приходили сюда и вставали за его спиной: ученики, стажеры, машинисты с соседних машин, экскурсанты. Слепуха привык к ним: они не мешали ему «бросать кубы», он даже не оборачивался.

Человек молча стоял за спиной. Слепуха упоенно «бросал кубы». На секунду мелькнула тревожная мысль, что этот человек чем-то не похож на других посетителей, но тут же Слепуха увлекся и забыл о нем.

Прошло, наверное, часа два. Он работал. Человек стоял. Слепуха чувствовал его пристальный взгляд на своих руках, на ковше, на самосвалах. Он хотел обернуться, но ритм машины цепко держал его. У него не было ни одной секунды: все забирала машина.

Прошло еще около часа. Человек стоял по-прежнему, молча и пристально наблюдая за его работой. У Слепухи даже мурашки по спине забегали от этого напряженного, безотрывного взгляда. Он не выдержал, положил ковш на землю и обернулся. Далекое воспоминание нахлынуло на него.

— Что же вы остановились?

— Здравствуйте, Борис Иванович, — сказал Слепуха. — Помните меня?

— Да, да, да, — быстро проговорил Сатовский. — Это же вы. Тридцать шестой год, Коунрад. Как же я сразу не догадался, что это именно вы?

— А я думаю, кто это сзади стоит…

Когда закончилась смена, Сатовский сказал:

— Вы меня сегодня удивили и обрадовали, Дмитрий Алексеевич. Никогда не думал, что наш «Уралец» может так быстро работать. Вы открыли в этой машине то, чего в ней не было. Ваше мастерство выше любой машины.

— Не всегда такая работа идет…

Сатовский засмеялся:

— Знаю, знаю. Сейчас начнется разговор о конструктивных недостатках. Готов вас выслушать.

Часто спорят на тему — кто лучше знает машину: ее конструктор или человек, работающий на ней? Ответ, мне кажется, должен быть такой — тот и другой познают машину с разных точек зрения. Конструктор знает, как машина должна вести себя, а машинист — как она ведет себя на самом деле.

До поздней ночи говорили Слепуха и Сатовский, сидя в тесной комнатке гостиницы. Конструктор внимательно слушал экскаваторщика.

— Строим для вас новую машину.

— Какую? — поинтересовался Слепуха.

— Объем ковша — четырнадцать кубометров, длина стрелы — шестьдесят пять. Идите на нее машинистом. Тогда я буду спокоен.

— Так это же гигант? — удивился Слепуха.

— И притом шагающий.

Борис Иванович Сатовский впервые увидел экскаваторы в 1928 году, во время летней практики в кубанском совхозе. Ему было тогда двадцать лет. Механические кроты с иностранными именами «Менк», «Марион» представились ему верхом совершенства. Смуглолицый черноволосый паренек на всю жизнь полюбил стальных землекопов.

Получилось так, что летняя студенческая практика затянулась на несколько лет. Сатовский остался в совхозе, работал машинистом, механиком экскаваторного парка.

Потом он услышал, что в Ленинграде начали проектировать советские экскаваторы. И вот он в Ленинграде. Под руководством профессора Домбровского юноша упорно постигает тайны конструкторского ремесла.

В начале 1936 года молодой инженер-конструктор оказался в командировке на Уралмаше, где строили первый советский экскаватор, сконструированный ленинградским бюро. Ему сразу же бросилась в глаза разница в условиях работы заводских конструкторов и проектной конторы, оторванной от завода.

И на этот раз двухмесячная командировка растянулась на несколько лет. Вместо того чтобы вернуться в Ленинград, Сатовский оказался в Коунраде, где шли испытания первой машины.

На Уралмаше Сатовский нашел работу, которая стала смыслом всей его дальнейшей жизни. Во время войны он работал технологом. Был награжден орденом, вступил в партию. Уже в те годы он мечтал о новой большой машине.

Через полтора года после победы из цехов завода вышел первый электрический экскаватор. За эту работу Сатовскому и его товарищам Вернику, Борисову, профессору Домбровскому, технологу Егошиной — была присуждена Государственная премия. Фамилия Сатовского вошла в марку нового экскаватора СЭ-3. Впоследствии этот знаменитый «Уралец» завоевал огромную популярность на стройках, угольных карьерах, рудниках.

А конструкторы уже работали над проектом новой невиданной машины. Советскому машиностроению предстояло сделать новый скачок, ибо речь шла не о простом копировании прежних образцов, а о создании землеройных машин совершенно иного качества, о новых принципах конструкций экскаваторов, о новой технологии земляных работ. Пройдут годы — и серия прославленных шагающих экскаваторов поднимет на новую высоту все советское машиностроение.

Первый шагающий экскаватор предназначался для Волго-Дона, и слова Сатовского встревожили Дмитрия Слепуху: из-за этой машины ему придется еще не поспать несколько ночей.

Много разных встреч случалось на экскаваторе. Как-то проездом на юг к Слепухе приехала сестра Прасковья Алексеевна, громко восхищалась, глядя на работу младшего брата, на размах гигантской стройки. В другой раз мимоходом на стареньком «Москвиче» прикатил немолодой уже, с седой бородкой, профессор. Слепуха охотно показывал гостю свою машину. Из разговора выяснилось, что профессор, как и Слепуха, тоже землеройщик, пишет в настоящее время ученый труд.

— Что же там будет написано? — спросил Слепуха. — Про экскаваторы?

— Что вы? Я не люблю грохота. Я работаю над теорией землережущих инструментов.

— А какие же это инструменты?

— К землережущим инструментам можно отнести лопату, лом, кирку, заступ, мотыгу, черенковый совок…

— Очень интересно, — сказал Слепуха, сдерживая изо всех сил улыбку. В первый раз слышу про теорию лопаты.

— Помилуйте! Экскаваторы только недавно появились, а лопата служит человеку тысячелетия. В теорию лопаты входит широкий круг вопросов различные виды этого инструмента, устройство и составные части лопаты, погрузка с ее помощью земли в тачки и грабарки, профили выемок, коэффициент полезного действия…

— Простите, перебью вас. Не можете ли вы сказать, от чего, например, зависит этот самый коэффициент?

— Извольте, — ответил профессор, — коэффициент полезного действия лопаты зависит от длины рукояти, от площади совка лопаты, от состояния режущей части. Соотношение этих элементов и дает нам требуемую формулу.

Слепуха вежливо проводил профессора до его «Москвича», потом поспешил к товарищам рассказать о чудаке-ученом.

Была еще одна встреча.

Она случилась как-то ночью. На линии, питающей экскаватор, упало напряжение, и машина стояла. Слепуха сидел в кресле и вел разговоры с Иваном Селиверстовым.

Дверца кабины отворилась. Вошел высокий худой человек в ватных штанах, в телогрейке.

— Дождь. Холодно. Разрешите погреться.

Слепуха узнал немецкого военнопленного, который работал в бригаде по обслуживанию «Уральца». Пленные перетаскивали кабель, укладывали шпалы для настилов под гусеницы.

— Садитесь, — сказал Слепуха. — Все равно стоим. Закуривайте.

— О, русская папироса, — обрадовался немец. — Данке шон.

За четыре года, проведенные в плену, немец выучился говорить по-русски. Он рассказал, что больше трех лет работал на восстановлении разрушенного Смоленска, а полгода назад их привезли на Волго-Дон.

— Где же вас взяли в плен? — спросил Иван.

— Это было в Польше, — живо отозвался немец, — в январе сорок пятого года. Я служил в артиллерии, и мы тогда все время отступали. Русский танк внезапно налетел на колонну, раздавил все пушки, я спрятался в кювете, а потом вышел на дорогу, увидел русских автоматчиков и поднял руки. Я давно уже собирался сдаться, когда понял, что мы проиграли войну.

Слепуха с интересом слушал рассказ бывшего немецкого артиллериста. Немец согрелся и стал словоохотливым.

— Когда гляжу на ваш экскаватор, я всегда вспоминаю тот русский танк. Его гусеницы прошли в двух метрах от меня. Это было ужасно. Бр-р, — немец поежился.

— Я тоже был на войне, — заметил Слепуха.

— Вы можете сказать мне — кем воевали?

— Танкистом! — Слепуха увидел, как в глазах немца внезапно вспыхнул страх, и с удивлением почувствовал, что не испытывает к немцу ничего, кроме сострадания.

Он засмеялся:

— Пожалуйста, еще папиросу. Ведь сейчас мы не воюем и можем мирно сидеть и курить.

— Нет, нет, мы никогда не должны воевать. Это ужасно. Мы должны жить в мире.

Спустя две недели снова зашел к Слепухе, чтобы проститься.

— Я еду в Дрезден, в демократическую зону. Мы будем строить новую Германию, — немец был взволнован и суетлив. — Я был в партии Гитлера, но теперь не хочу. Я механик, я хочу работать мирно. Вы много строите, мы тоже будем строить. Воевать — нет.

— Ну, что же, — сказал Слепуха, — я согласен. Желаю вам счастливого пути.

«Уралец» продолжал копать канал. Осень была дождливая, да и участок оказался трудным. Грунтовые воды обильно насыщали глину и не уходили вглубь, а вдруг прорывались на поверхность в самых неожиданных местах. Экскаватор работал на настилах, медленно продвигаясь к первому шлюзу. Однажды Слепуха выкопал череп мамонта, который увезли в музей. В другой раз «Уралец» неожиданно провалился на сухом, казалось бы, месте — то была подпочвенная воронка.

Гусеницы беспомощно буксовали и погружались все глубже. Слепуха выключил все моторы и пошел в поселок, чтобы позвонить Зенкевичу. Перед уходом он строго-настрого приказал Селиверстову:

— Рычаги не трогай.

Через час Слепуха подошел к забою и схватился за голову. Экскаватор сидел в воронке по самый кузов. Слепуха посмотрел на Ивана и все понял. Тот хотел показать высший класс и решил вытащить экскаватор, пока нет Слепухи. Иван дал задний ход и залез еще глубже.

Слепуха живо представил себе, как его запишут теперь в аварийщики, начнут прорабатывать на всех оперативках, а то, чего доброго, и с экскаватора погонят.

Селиверстов стоял перед Слепухой и от стыда готов был провалиться сквозь землю вместе с экскаватором.

— Эх ты, — только и сказал Слепуха. — Провалил машину.

— История на две недели, — заявил один из приехавших инженеров. Шутка сказать — вытащить сто шестьдесят тонн! Потребуется не менее пяти тракторов.

Слепуха с горечью смотрел на осевшую набок машину. Еще час назад она была послушной и сильной, а теперь ковш неуклюже уткнулся в глину: казалось, «Уралец» присел на колени.

И вдруг его осенило. Машина-то цела, в ней таится огромная мощь, куда больше, чем в пяти тракторах. Пусть же экскаватор вытащит себя сам!

— Иван, беги за шпалами. Да побольше тащи.

Иван помчался стрелой.

Слепуха уложил перед машиной прочный двойной настил из шпал и сел за рычаги.

— Отходи прочь!

Он положил ковш на шпалы, включил мотор напора. Со страшной силой ковш уперся в настил. Затрещали вдавливаемые в землю шпалы. «Уралец» словно встал на дыбы. Гусеницы с хлюпаньем вылезли из ямы, грязь текла с них ручьями. Слепуха включил скорость, и экскаватор медленно выбрался на настил.

Приехавший к вечеру Зенкевич с удивлением увидел, что Слепуха сидит за рычагами и «дает кубы».

— Зачем же ты меня вызвал из Калача? Все же в порядке.

— Была небольшая заминка. Сами управились.

После окончания смены Слепуха повел разъяснительную работу с Иваном:

— Думаю, тебе сегодня будет полезнее дома посидеть, почитать Белинского или Герцена. Может быть, найдешь там, как надо старших уважать. Присуждаю тебе наказание — три смены сидеть дома.

— Так вы меня не прогоните? — обрадовался Иван.

— Посмотрим, — сказал Слепуха.

Весной 1950 года экскаватор № 186 перебрался на третий шлюз и начал копать котлован глубиной в пятнадцать метров. Почти два месяца работа шла хорошо, а в июне случилось непредвиденное.

«Уралец» опускался по настилам все ниже. Вот уже не видно с поверхности и стрелы с красными блоками на конце. Высокая стена, испещренная следами зубьев, поднималась перед машиной. МАЗы съезжали вниз к «Уральцу» и, забрав землю, тяжело взбирались на гору. Насосы день и ночь откачивали из котлована грунтовые воды.

Через каждые два-три часа Слепуха подъезжал к стене забоя, которая постепенно отодвигалась дальше. Он чувствовал себя уверенно, хотя машина как бы сидела в глубоком колодце. Сверху вдоль стены спускался черный кабель, питавший экскаватор. Неровный треугольник неба светился над головой.

…Прошло уже часа четыре, а стена земли ничуть не отодвинулась от экскаватора, даже как будто стала ближе. Слепуха обеспокоенно проверил рычаги — все в порядке, экскаватор не движется. Почему же земли не убавилось, ведь самосвалы полдня увозили ее?

Он остановил моторы, прислушался. Где-то наверху гудели самосвалы. Ухал копер. Рядом булькали насосы. Слепуха уловил еще один звук, слабый, неясный и незнакомый. Он посмотрел на стену забоя. Она почему-то стала более ровной и гладкой, кое-где была пронизана трещинами. С легким шумом катились вниз комки земли. Слепуха посмотрел вниз. Комки земли, скатывающиеся сверху, странно ворочались, будто под ними шевелилось что-то живое. Слепуха развернулся влево. На дороге, которая проходила поверху, мирно стоял самосвал. Водитель возился у мотора.

— Эй! — окликнул его Слепуха. — Поди посмотри-ка сюда! — Он указал рукой на шевелящуюся землю.

В кабину протиснулся помощник Слепухи, электрик Вася Федоров.

— Чего стоим? — спросил он.

Водитель посмотрел туда, куда указывал Слепуха.

— Оползень! — испуганно крикнул он.

Грунтовые воды, обильно смачивавшие глубинный слой почвы, вызвали скольжение верхних слоев глины и песка, неудержимо наползавших теперь на машину.

Слепуха еще раньше догадался, почему ворочается земля, но он боялся высказать первым эту догадку. Теперь же, когда опасность подтвердилась, он спокойно включил моторы.

Положение было серьезным. Оползень грозил раздавить машину, свести на нет двухмесячную работу. Уходить некуда: позади «Уральца» высокая насыпь дороги, впереди — ползущая на него стена. Оставалось одно — копать, то есть делать то, что Слепуха делал каждый день.

Он положил руки на рычаги и отдал приказ Федорову, все еще стоявшему за креслом:

— С моторов не спускай глаз. Если откажут — крышка! Учти.

Федоров молча скрылся за дверью. Слепуха зачерпнул три ковша, а когда развернулся с четвертым, увидел на дороге легковой «газик» и стоявшего рядом с ним начальника строительного района Александрова.

Моторы шумели, и приходилось кричать.

— Слепуха, у тебя оползень! — кричал Александров. — Уже знаешь?

— Вроде того…

— Будешь выводить машину?

— Я бы с радостью. Да некуда…

— Тогда копай. Будем помогать. Попробуем обезводить грунт. Что тебе нужно?

— Чтобы я МАЗов не ждал.

— У тебя их сколько?

— Пятнадцать штук.

— Удвоим.

— Это дело!

— Действуй!

Борьба с оползнем началась.

Слепуха не в первый раз встречался с грунтовыми водами. Гусеничные экскаваторы копают землю снизу, копают ее не так, как шагающие экскаваторы, которые всегда стоят наверху, на берегу канала, поэтому экипажи «Уральцев» хорошо знают, что такое грунтовые воды.

На строительстве канала, особенно на волжском склоне, грунтовые воды оказались опасным и сильным противником.

Они заливали дно строительных площадок, вымывали подпочвенные воронки, в которые проваливались машины, способствовали образованию оползней.

Чтобы проложить через степь путь речной воде, надо было прежде удалить грунтовые воды. Тысячи насосов, новейших иглофильтров и мощных установок глубинного водоотлива день и ночь выкачивали воду, осушая строительные площадки. Строители канала откачали триста пятьдесят миллионов кубических метров воды. Такого количества с лихвой хватило бы, чтобы заполнить все три водохранилища, создаваемые в степи, — Карповское, Береславское и Варваровское.

Борьба с грунтовыми водами была долгой, тяжелой и упорной. Случалось, стихия побеждала человека, неожиданные обвалы обрушивались в забой, в котлованы шлюзов. Слепуха не знал, как будет на этот раз, кто окажется сильнее — оползень или человек. Решив бороться, он старался не думать об этом, сосредоточив все свое внимание на ковше и рычагах.

До предела уплотнял он свои движения, давал самые большие скорости. Через каждые двадцать секунд очередной самосвал с ревом уходил наверх.

Земля наступала. Она вплотную подползала к машине. Тогда Слепуха включал ход и пятился назад. Положение становилось все хуже. Позади осталось лишь несколько метров свободного пространства, дальше была стена.

В этот день родилась замечательная новаторская идея Дмитрия Слепухи. Осуществление ее требовало высокого мастерства не только от машиниста экскаватора, но и от водителя самосвала. Слепуха послал Федорова на дорогу и через него сговорился с лучшими шоферами, которых он знал поименно. Поворачивая экскаватор с поднятым ковшом, Слепуха делал рукой знак водителю, и тот не останавливал машину, как обычно, а продолжал двигаться на самой малой скорости. Слепуха осторожно нес ковш над кузовом и высыпал землю на ходу. Самосвал тотчас переходил на вторую скорость и срывался с места. На этом выигрывались три, а то и четыре секунды.

Силы экскаватора и оползня сравнялись. Подошел вечер. Слепуха на ходу передал рычаги Ивану Селиверстову, но и сам остался на экскаваторе. Забравшись на крышу, он подстелил пальто и лег отдохнуть. Сон был беспокойным. Просыпаясь, Слепуха приподнимал голову и смотрел. Ревели моторы. Прожекторы, освещавшие забой, придавали окружающему фантастический вид. Крыша и прожекторы, прикрепленные к ней, все время поворачивались, и лучи света, перемешанные с густыми тенями стрелы и ковша, прыгали, не замирая ни на минуту, по неровной стене, по ухабистой дороге, по корпусам самосвалов, которые светили навстречу экскаватору своими фарами. Слепуха не замечал ни содрогания работавшей машины, ни гуденья моторов, ни извивающихся теней. Он только фиксировал — экскаватор продолжает работу, все идет нормально.

Утром Слепуха снова сел за рычаги. На остановку машины для осмотра не было времени. Положение осложнилось еще больше. За ночь оползень притиснул экскаватор почти к самой стене. Слепуха начал с ожесточением выбрасывать ковши.

К обеду удалось продвинуться на несколько метров вперед. Он уже собирался передать рычаги на полчаса Ивану, чтобы успеть перекусить, когда случилось то, чего он все время боялся.

В кузове раздался подозрительный стук, и по тому, как стремительно распахнулась дверца кабинки, стало понятно — беда стряслась.

— Сорвало болты, — доложил Селиверстов.

— Где?

— На переключающей муфте.

Продолжать работу было невозможно, ковш мог упасть на самосвал. Установка новых болтов требовала в обычное время не меньше двух часов.

— Ключи! Кувалду! — командовал Слепуха. — Очищайте место!

Помощники бегом выполняли команду. После яркого солнца, которое заливало кабину, в кузове казалось темно. Слепуха зажег мощные лампы. Стояла непривычная тишина. Только на дороге настойчиво гудели самосвалы.

— Иван, — крикнул Слепуха, — пойди уйми их! На нервы действуют…

Скинув рубаху, он схватил кувалду и принялся выбивать из гнезд сорванные болты. На его сухих, жилистых руках шевелились бугры мускулов. Первый болт со звонким стуком упал на пол.

— Земля! — раздался испуганный крик с дороги.

Слепуха бросился в кабину. Оползающая земля неудержимо надвигалась на экскаватор. Почти отвесная стена забоя стала внизу пологой и ровной. Широкими струями песок лился сверху, обтекая гусеницы, проникая под кузов. Ковш засыпало уже наполовину. Слепуха дал задний ход и отодвинулся на несколько отвоеванных им с утра метров. Экскаватор был прижат теперь к самой стене. Слепуха опять кинулся в кузов, плотно прикрыл дверь и решительно взялся за инструменты. Полчаса прошло в напряженной работе. Раздавались быстрые слова команды. Слышно было, как снаружи шуршала земля она начинала уже царапать кузов. От этого звука холодело в груди.

По крыше неожиданно что-то застучало.

«Неужели все? — пронеслось в голове Слепухи. — Пропал „Уралец“».

Он представил себе на минуту, как экипаж выбирается через крышу засыпанного экскаватора наверх, унося с собой наиболее ценные приборы. Бессильные помочь своей могучей машине, они останавливаются поодаль и смотрят, как песок поглощает ее, обволакивает кузов, поднимается все выше, продавливает окна и врывается внутрь, засыпая механизмы. Вот он уже сравнялся с крышей, навалился на надстройку. Только невысокая стрела еще виднеется над землей. Ее остается все меньше. И вот из глубокой воронки торчат лишь неподвижные красные блоки, которые так весело крутились несколько часов назад…

Стук на крыше повторился. Слепуха не выдержал, и с ключом в руке прошел в кабину.

Он увидел то, отчего сердце забилось взволнованно и радостно. Высоко в воздухе плыл ковш, подвешенный на канатах к ажурной стреле — конец ее выглядывал из-за гребня забоя. Ковш уплыл и через полминуты снова появился в воздухе, снова загреб землю и поднялся вверх. Часть земли просыпалась на крышу, но теперь Слепуха слушал эти звуки как музыку.

Это пришел на помощь «Уральцу» четырехкубовый шагающий экскаватор. Сам он стоял наверху, и его не было видно за краем забоя.

Спустя полчаса Слепуха тоже включил моторы, и экскаваторы начали разбрасывать оползень. Весело загудели грузовики, замелькал ковш, и земля подалась.

На третьи сутки оползень был побежден. Земля остановилась, а «Уралец» продолжал идти вперед. За ним в расступившейся земле тянулся широкий коридор.

3

Стошестидесятитонные «Уральцы», несмотря на свой вес, весьма подвижны и на строительстве Волго-Дона сослужили хорошую службу. Закончив один участок, они переползли на своих широких гусеницах на новое место и продолжали работу.

Единственная «слабость» трехкубовых экскаваторов, имеющих короткую стрелу, состоит в том, что они становятся беспомощными, если к ним то и дело не подъезжают самосвалы. Стоит распутице испортить дороги — и «Уралец» станет.

Слепуха частенько говорил:

— Заедает меня транспортная проблема. Выступаю на совещаниях, пишу заметки в многотиражку — не помогает. Не хватает самосвалов — и вот стоишь по полсмены в ожидании.

Но при достаточном количестве машин, при хорошей и четкой организации работ эта «слабость» оборачивается положительным качеством. Если земля уже погружена в самосвал и находится, как говорят, «на колесах», ее невыгодно сваливать где попало.

На Волго-Доне возведены десятки километров плотин, дамб, насыпей. В них уложены миллионы кубометров земли, и все это — дело землесосов, скреперов или же экскаваторов, работающих с транспортом.

Чтобы лучше разобраться в этом сугубо строительном вопросе, достаточно сесть в кабину самосвала и посмотреть, куда увозят землю. Вот Слепуха навесил ковш над кузовом. Самосвал содрогнулся, пол кабинки на мгновение ушел из-под ног — земля насыпана. Тяжело нагруженная машина медленно выбралась наверх и, набирая скорость, помчалась по своему маршруту. Самосвал пересек железную дорогу и повернул в сторону канала, по направлению к шлюзу.

Сбоку началась насыпь. Она постепенно забиралась все выше, к бетонным опорам, видневшимся впереди, — там строился мост через канал для той самой железной дороги, которую только что пересек грузовик. Насыпь эту делали самосвалы. В течение месяца они забирались на ее гребень, поднимаясь раз от раза все выше, и высыпали наверху вынутую «Уральцами» землю.

Земля, вынутая из канала, стала теперь железнодорожной насыпью, и по ней скоро побегут поезда. На насыпи уже работал путеукладчик, он держал на весу длинную решетку, составленную из рельс и шпал, — готовый кусок железнодорожного полотна.

«Уралец» давал в данном случае так называемую двойную кубатуру. Это значит, что каждый кубометр шел в дело два раза, то есть сначала его записывали в графу «вынуто», а затем в графу «уложено».

Самосвал подъехал к шлюзу, развернулся и начал взбираться на дамбу, ограждающую шлюз широкой дугой. Эта дамба будет защищать шлюз от весенних вод.

Отсюда, сверху, открывалась вся панорама гигантского сооружения. Огромное тело шлюза высотой в несколько этажей — его верхняя и нижняя кубические части, сейчас заставленные лесами, стены, образующие широкий коридор, высокие ворота в концах этого коридора и, наконец, длинные причалы, обозначенные рядами свай, — все будет находиться ниже уровня земли и воды. Когда шлюз поднимется вровень с берегами, котлован будет засыпан землей. Останется лишь бетонная коробка, которая будет поднимать и опускать суда, выполняя роль водяного лифта.

Такова судьба гидротехнических сооружений. Чем крупнее сооружение, тем глубже его основание скрыто в земле. Когда по каналу побегут суда, пассажиры увидят не собственно сооружения, а только их верхнюю часть. Они увидят красивые и стройные арки и башни, светлые прибрежные поселки, зеленую аллею вдоль канала, ровные и гладкие ряды камней на его берегах.

Плотины, ограждающие водохранилища, будут вписаны в рельеф местности так плавно, что они покажутся естественными, как берега. Огромные насосные станции останутся в стороне. Они тоже спрятаны в землю и под воду, и пассажиры увидят только высокие и красивые здания, откуда управляют этими станциями.

Ни развороченной, вздыбленной степи, ни сотен экскаваторов, портальных кранов и других машин, ни тяжелых, ушедших в землю сооружений, ни гигантских, как горные хребты, отвалов — ничего этого не увидят пассажиры.

Все, что останется наверху, будет светлым, легким и красивым, и за этой легкостью и красотой не всегда, пожалуй, будет чувствоваться небывало огромный труд строителей, а ведь немалая доля этого труда употреблена как раз на то, чтобы как можно лучше закопать сооружения в землю.

«Обратная засыпка» уже началась. Внизу ползало в разных направлениях около двух десятков скреперов. Их тянули тракторы, и скреперы строгали землю, собирая ее, как стружку, в свои металлические коробки. Вся земля у подножия шлюза была изжевана следами гусениц.

Скреперы тоже давали двойную кубатуру. Они вынимали землю из прилегающего сюда участка канала и ею же засыпали наружные стены шлюза.

Выше были бетонные стены шлюза, которые щетинились решетками наклонной арматуры. Портальный кран, задрав кверху свою птичью шею, нес в клюве чугунную плиту. Совсем недавно кран был виден весь, а теперь, когда стены поднялись, он словно ушел вниз — только стрела и крутой клюв возвышались над шлюзом.

Снизу доносился неумолчный гул. Шипели компрессоры, стучали копры и молоты, вгоняя в землю сваи; ритмично, как сердце человека, пульсировали бетононасосы; тарахтели десятки тракторов, волочивших коробки скреперов; по эстакадам катились вагонетки с бетоном; стучали топоры плотников, навешивающих на стены шлюза леса.

Это был один из тринадцати шлюзов канала. Но и на двенадцати остальных царила такая же горячая страда: до того дня, когда шлюзы впустят в себя суда, оставались уже считанные месяцы.

4

Телефонограмма пришла вечером: «После окончания работ на шлюзе номер три предписываю вам отправиться вместе с машиной в Водораздельный строительный район для оказания помощи. Зенкевич».

— Грузи чемоданы, — весело сказал Слепуха.

«Уралец» полз, поднимаясь по волжской лестнице на водораздел. Степь раскрывалась все шире, как впервые увидел ее Слепуха с холма. Но теперь кругом кипела трудовая жизнь. Повсюду земля была разворочена и вздыблена, ритмичные холмы, насыпанные экскаваторами, лениво уползали назад.

На машине наладился свой быт. Тут же разводили костер, готовили пищу.

Рано утром Слепуха проснулся и увидел, как впереди за отвалами неторопливо и гордо движется высокая стальная мачта с реями и канатами. Он не сразу сообразил, что это такое, а когда догадался, поспешно спустился с крыши, сказал Ивану:

— Ползите сегодня без меня. Поеду по делам.

На попутной машине он поехал в ту сторону, где двигалась стальная мачта.

Чем ближе он подходил к шагающему гиганту, тем больше дивился. Он был экскаваторщиком и понимал, что означает появление такой машины на стройках.

Шагающий экскаватор собирали люди, которые должны были на нем работать. Главный конструктор проекта Борис Иванович Сатовский прилетел с Урала, чтобы руководить сборкой машины и курсами по ее изучению.

Слепуха поспел вовремя. Возвышаясь в степи, как дом, шагающий уже стоял в забое. Высоко над землей в стеклянной кабине Слепуха увидел Сатовского.

Сатовский едва заметно двинул рычагами. Огромный ковш легко тронулся с места, вспорол землю и пополз к кузову, наполняясь грунтом и оставляя за собой глубокую траншею с глянцевыми боками. Так же легко ковш оторвался от земли и поплыл в воздухе.

Слепуха зачарованно смотрел, как в доброй сотне метров от экскаватора с молниеносной быстротой растет земляная гора. Ковш за ковшом сыпались в отвал.

Вечером Слепуха поздравил Бориса Ивановича Сатовского с днем рождения новой машины и получил старое предложение — пойти машинистом на большой шагающий.

— Экипаж, я слышал, уже укомплектован, — осторожно сказал Слепуха.

— Уже второй шагающий собирается в Цимле, на гидроузле. Идите туда.

Всю ночь он беспокойно ворочался. Все здесь было знакомым, привычным. За эти дни, пока они ползли на водораздел, машина в буквальном смысле стала домом. Но ведь новый экскаватор еще лучше, сильнее, ведь это родной брат «Уральца», тот же завод, те же конструкторы.

Утром он поднялся чуть свет, принялся тормошить помощников.

— Вставайте, лежебоки. Надо быстрей шагать. — Он сам не заметил, что сказал «шагать» вместо «ползти». — Ждут нас на водоразделе. Там земли — ой, много.

Есть знаменитый кинокадр. Большой шагающий на Волго-Доне, а рядом с ним работает кажущийся совсем маленьким «Уралец», — это экскаватор № 186.

Именно на водоразделе в жизни Дмитрия Слепухи произошло знаменательное событие.

…Густое облако пыли висит над опаленной степью. Плотные желто-серые клубы его все время движутся. Внутри слышится несмолкающий гул моторов, лязганье железа.

В желто-сером тумане передвигаются десятки неясных контуров. В середине облака, где пыль особенно плотная и жаркая, тяжело покачиваясь, плывут ревущие самосвалы, гулко лязгает днище ковша. Самосвал останавливается у экскаватора. Над кузовом нависает тяжелый стальной короб, поднятый откуда-то из глубины.

Поток земли обрушивается на самосвал. Кажется, что грузовик засыпан и не выберется из этого дымящегося облака. Но вот слышится оглушительный рев мотора, самосвал выползает наверх и несется вперед, догоняя другие машины. Вскоре он уже высыпает землю в стороне и, задрав к небу свой кузов, становится похожим на фронтовую «катюшу».

Движение не прекращается ни на минуту. Иной раз кажется, что машины вот-вот столкнутся одна с другой, что огромный ковш придавит самосвал. Напрасные опасения! Все так же быстро снуют машины, все так же поворачивается крестообразная стрела с ковшом, все так же дымит земля, и начинаешь понимать, что самосвалы перемещаются по строгому плану, что движения ковша имеют четкий ритм, что у великой стройки повсюду размеренное, ровное дыхание.

В небольшой кабине было душно. Слепуха подался вперед и, не отрываясь, следил за ковшом.

Ковш опустился к земле, а затем быстро пополз вверх по отвесной стене забоя. Взвыли моторы, кабина слегка накренилась вперед. Прочерчивая своими зубьями на стене ровные полосы, ковш погружался все глубже в землю.

Неуловимым движением руки Слепуха оторвал ковш от стены; взглянул налево — МАЗ на месте. Поворот — и ковш навис над кузовом, дно его тут же отвалилось, самосвал мгновенно заполнился землей. Чуть правее, из-за косого откоса, виднелись радиатор и кабина другого МАЗа, ожидавшего своей очереди. Поворачивая экскаватор обратно, Слепуха на мгновение увидел шофера самосвала — тот торопливо свертывал самокрутку.

Прошло двадцать пять секунд — и ковш снова опустился на землю.

МАЗы не задерживают Слепуху, механизмы работают безотказно. До конца смены еще пять часов, и надо выдержать темп, взятый с утра.

Сегодня особый день. Слепуха заканчивает первый миллион кубометров земли на строительстве. Правда, до миллиона осталось три тысячи кубов — две с половиной дневных нормы, но это было утром, а сейчас и полуторы не наберется. Где-то наверху — его отсюда не видно — развевается красный флажок. Федор Павлович Потапкин, начальник экскаваторной конторы, приехавший утром со Слепухой к забою, воткнул этот флажок в землю и сказал:

— Вот. Дойдешь до него и станешь миллионером. Понятно?

Слепуха прикинул расстояние. Его наметанный глаз точно определил пятьдесят пять метров. Многовато!

— Я уже два раза миллионер, — сказал он на всякий случай.

— Когда это было? До войны. Прошлыми делами нечего хвастать. Так что смотри! Если не дойдешь до флажка, Селиверстов примет смену и закончит твой миллион.

— Молод он для миллиона, — возразил Слепуха.

И вот забегали, закружились в пыли самосвалы, экскаватор быстро и размеренно замахал ковшом. Каждый взмах — дневная норма землекопа. Земля тяжелым потоком лилась в кузовы грузовиков.

Горячий молодой азарт охватил Слепуху. Стремительные взмахи ковша, быстрые повороты слились в один грохочущий поток движений. За день надо сделать полторы тысячи точно рассчитанных взмахов, столько же раз дернуть ручку, открывающую днище, три тысячи раз нажать педали поворотов, много тысяч раз передвинуть рычаги. И все эти движения у Слепухи удивительно пластичны и целесообразны — ни одного лишнего.

Еще один поворот — ковш отталкивается от стены и выплывает на желто-голубой фон неба. Тень его ложится на дорогу. Самосвала нет. Где он застрял? Ковш замирает в воздухе. Моторы на басовых нотах крутятся вхолостую.

— Эге-ге-гей! — задорно и весело кричит Слепуха, хотя и знает, что его не слышно наверху. — Пошеве-е-ливайся-я-я!..

Он дергает рычаг, и звук сирены наполняет забой. Где там МАЗ? Давайте сюда МАЗ! Прошло уже восемь секунд — потеряна треть ковша. Кто там зазевался? Слышишь сирену? Торопись!

Самосвал выползает из-за земляной стены. Шофер беззвучно шевелит губами — что-то кричит.

Слепуха продолжает разговор с самим собой.

— Не зевай, смотри! Не задерживай! Побыстрей давай, веселей вперед! — кричит он в такт своим движениям.

Кто там следующий? Подставляйте свои кузовы, все будут насыпаны земли много. Хорошая земля, она ляжет в дамбу. Она сопротивляется, пылит, залепляет глаза и скрипит на зубах, словно мстит за то, что ее посмели потревожить. Но все равно машина сильнее ее, и земля послушно валится в ковш.

Жара спадала медленно и лениво. Слепуха подвинул ближе небольшой вентилятор, направил свежую струю в грудь и продолжал копать.

Впереди показался кончик флажка, к которому он стремился сквозь толщу земли весь день. Слепуха направил ковш в это место и копнул глубже. Флажок, насаженный на длинную планку, открылся весь. До него было метра два.

До конца смены оставалось еще сорок пять минут, и теперь он был уверен, что миллион у него в руках. У Слепухи появилось неодолимое желание подцепить флажок вместе с землей. Но прежде надо сделать ровной стену забоя, чтобы она вся вышла на уровень флажка.

Черпая ковши, он поглядывал наверх. Флажок обмяк и вяло шевелился под ветром, пыль густо осела на материю, но Слепухе было приятно смотреть на него.

В кабину вошел Иван Селиверстов.

— Раненько ты пришел, — не оборачиваясь, ответил Слепуха на приветствие.

— Не усиделось. Поздравляю с миллионом, Дмитрий Алексеевич!

— Это не только мой миллион, — сказал Слепуха, — а всего экипажа. На все смены поровну.

Флажок стоял на самом краю земляной стены. Слепуха положил ковш, откинулся на спинку кресла и закурил. Селиверстов удивленно смотрел на него. Самосвалы гудели, но Слепуха не обращал на них внимания. Наконец он бросил папироску в окно, позвал из кузова своих помощников и развернулся к дороге. Посмотрев, кто сидит в кабинке очередного самосвала, он окликнул:

— Эй, Григорий, вылезь на минуту!

Шофер Григорий Безгин спрыгнул на дорогу.

— Видишь флажок? — продолжал Слепуха. — Он воткнут в миллионный куб. Сейчас ты его повезешь.

На месте Безгина мог оказаться с таким же успехом любой из других шоферов, работающих в этот день, — подошла очередь, и вези. Безгин знал это, и все же он обрадованно закивал головой, круглое мальчишеское лицо его расплылось в улыбке.

— Давай довезу!

Он поправил полосатую тельняшку, забрался в кабину и стал наблюдать за Слепухой.

А Слепуха, сказав: «Смотрите», — уже поднимал ковш. Он вел его осторожно, словно нежно гладил стену забоя рукой. Продолжая подниматься, ковш незаметно для глаз начал погружаться в землю, и она ровным слоем насыпалась в него. До флажка осталось четверть метра. Тогда Слепуха сделал резкое движение. Ковш словно подпрыгнул вверх, и зубья его легко сломали травяной покров. Флажок, очутившийся в ковше на холмике земли, затрепетал на ветру. Он прочно сидел в земле, и Слепуха начал победно размахивать им в воздухе, поводя стрелой вправо и влево.

Не сдерживая улыбки, он обернулся к Селиверстову, как бы спрашивая: «Видел? Ну как?»

Селиверстов восторженно улыбался.

Когда Безгин увез землю с флажком, Слепуха взглянул на часы.

— Еще целых двадцать минут. За это время я еще сто кубиков выброшу, подкреплю миллиончик.

Он уселся поудобнее в кресло и принялся «бросать кубики». Экскаватор продолжал работать.

5

В последних числах декабря 1950 года во всех газетах было опубликовано постановление Совета Министров СССР о Волго-Доне. С этого момента Волго-Дон стал всенародной стройкой. Сотни заводов страны выполняли заказы волгодонцев, о строительстве писали в газетах, журналах, рассказывали в кинофильмах.

Осенью 1951 года я впервые поехал туда. Мне повезло на Волго-Доне: я познакомился с Дмитрием Слепухой. Случилось это, разумеется, на экскаваторе. Я стоял до конца смены в кабине, смотрел и не мог насмотреться, как работает Дмитрий Слепуха. Потом мы пошли гулять по степи. Слепуха привык к корреспондентам, держал себя с достоинством и в то же время удивительно чистосердечно. Он не говорил заученных фраз, как делают многие, когда им приходится отвечать на вопросы представителей печати. Он говорил со мной так, будто бы я был его товарищем по работе.

— Вчера кончили первый миллион, — сказал он между прочим. По тому, как он сказал это, я понял, что вчерашнее событие было важным в его жизни, и мне захотелось узнать о нем поподробнее.

Потом он рассказывал, как работал на третьем шлюзе, где случился оползень, как приехал на Волго-Дон, как вернулся после армии на Магнитную гору — кинолента раскручивалась в обратном порядке, но не становилась от этого менее интересной.

После мы много встречались со Слепухой, и постепенно его жизнь стала для меня раскрытой, но еще не написанной книгой. Перелистываю торопливые записи тех лет, сделанные в кабине экскаватора, в комнате гостиницы, в гостях у Слепухи, и мне хочется привести их в том виде, как они были записаны тогда, когда я только узнавал своего героя.

27 сентября 1951 года. Полдня стоял в кабине Слепухи. Вдруг он оборачивается и говорит:

— Видите, человек сидит на отвале. Это мой отец.

На фоне гигантских отвалов, насыпанных большим шагающим, фигурка человека кажется совсем крохотной.

— Почему же он там сидит?

— На машину идти не захотел, — Слепуха засмеялся. — Как увидел экскаватор, говорит: я лучше здесь посижу.

Отец сидел на отвале до конца смены. Мы подошли. Он спустился вниз. Ему около восьмидесяти лет, но выглядит бодро. Узкие глаза в морщинах, седая бородка. Ходит всегда с палочкой, но не опирается на нее, а держит под мышкой.

Отец сказал:

— Как же ты работаешь там в такой пыли?

Слепуха посмотрел на меня и засмеялся.

— Я же казак.

— Хорошая машина, — с довольной улыбкой сказал отец, он все удивлялся и качал головой.

Пошли к ним домой. Слепуха занимает полдома, две светлые комнаты с верандой. Обстановка весьма скромная.

29 сентября. Перед концом смены заехал к Слепухе. Постоял немного смотреть на его работу можно без конца. Пришел сменщик, молодой чернобровый парень Иван Селиверстов.

Интересное выражение.

— Привет заслуженному деятелю экскаваторного искусства, — это Слепуха так сказал, обращаясь к Ивану. Тот заулыбался. Селиверстов — его ученик.

Поехали в диспетчерскую, где во время пересменки собираются шоферы. Случилась занятная сценка. Водители принялись спорить, с кем лучше работать.

— Под Слепухой лучше всего работать, — сказал молодой румяный парень.

— Под Кожиным тоже можно.

— Нет, под Слепухой лучше.

Тут Слепуха (он стоял у двери) и говорит:

— Подумаешь, Слепуха. Под ним и стоять страшно. Все время спешит, того и гляди ковшом по кабине съездит.

— Много ты знаешь, — обиделся румяный.

Водители смеются вовсю. А Слепуха продолжает:

— Я-то хорошо его знаю. А вот ты сам не знаешь, кого хвалишь.

Румяный обиделся, чуть в драку не полез. Наконец кто-то его пожалел:

— На кого же ты лезешь? На Слепуху лезешь.

Тот застыл с раскрытым ртом.

Однажды Слепуха сказал так:

— У меня сегодня сорок МАЗов крутились.

Еще один разговор. Слепуха высунулся из кабины и кричит водителю:

— Сергей, что-то тебя три дня не видно было?

— Возил бетон на девятку.

— Ну, как там?

— Порядок. Вошли в график.

Так передаются на канале новости.

5 октября. Слепуха сказал:

— Героизм у нас массовый, и поэтому отдельных героев нет.

Потом:

— Экипаж сказал — пока канал не выкопаем, с машины не уйдем.

И еще:

— Без машины я никто. И она без меня сирота.

6 октября. Начальник водораздельного строительного района Разумный говорил на оперативке:

— Первая задача автотранспортников — задавить МАЗами всех «Уральцев», особенно таких, как Слепуха.

8 октября. Иван Селиверстов явно подражает Слепухе: говорит так же медленно, с расстановкой. Двигается так же неспешно, несуетливо. Подобно Слепухе, часто кивает головой в разговоре. А вечером повторил его фразу прямо слово в слово:

— Хорошо сегодня поработал, даже шейные позвонки заболели.

13 октября. Слепуха — секретарь парторганизации экскаваторного участка. Пришла директива — усилить соцсоревнование. Слепуха направился к своему начальнику Федору Павловичу Потапкину.

— Хорошо бы сделать флажки для всех ребят — на день, на пятидневку, на месяц. Как выполнил задание — ему флажок на машину. Тогда каждый будет тянуться за ним, зубами землю грызть. Я свой народ знаю.

Потапкин вызвал снабженца. Тот развел руками:

— Нет красной материи.

Потапкин вскипел:

— Для великой стройки нет материи? Чтоб была.

Слепуха сидит спокойно, покуривает:

— Для великой стройки материя будет.

14 октября. Подводят итоги работы за полмесяца. Слепуха осторожничает.

— Пока рано флажок давать. Надо подождать замера БИКа (бюро инструментального контроля). По оперативным данным не очень-то надежно. По оперативным данным все чемпионы.

После обеда замкнуло линию, на которой «сидят» четыре экскаватора. В управлении уже висит «молния»: «Тов. электрики, сегодня от вас зависят кубы».

17 октября. Интересные выражения: «Деловая земля», «Неделовая земля», «Деловой куб».

19 октября. В комнате для приезжих услышал разговор:

— Знаете, как Слепуха перевыполняет план? Когда МАЗов нет, он кидает землю в сторону, где стоит большой шагающий экскаватор. А тот потом эту землю второй раз выкидывает.

Сказал об этом Слепухе. Он рассмеялся:

— Тот человек, который так говорил, «Уральцев», наверное, никогда не видел. Я же могу отбросить землю не дальше, чем на семь-восемь метров. Если я буду землю так бросать, я через час сам себя засыплю. Кто знает «Уралец», тот понимает, что я могу бросать землю только в самосвал. Глупые это разговоры вокруг меня.

28 октября. Из Калача на водораздел. Был на шагающем, у Слепухи.

Слепуха стоит без дела — перебои с автотранспортом. Так и не удалось задавить «Уральцев» МАЗами. Слепуха выдвигает грандиозный план решения транспортной проблемы:

— Возьму на ноябрь социалистическое обязательство. Вызову на соревнование Кожина. Напишу об этом в газету — там такие вещи любят. А как в газете напечатают, меня не остановишь. Не будет машин, я сразу телеграмму в Калач — срывают выполнение соцобязательств. За такие вещи по головке не погладят.

29 октября. Слепуха пришел сменять Селиверстова. Тот спал, сидя в кресле.

— Эй, Иван, спать иди в Ленинскую библиотеку. А тут работать надо.

Иван проснулся, говорит:

— Я скоро тут избу-читальню открою. Опять самосвалов нет.

— Вот возьмем соцобязательства, тогда пусть попробуют не подать самосвалы.

30 октября. Слепуха придумал ступенчатый график. Соль его в том, что самосвалы должны уходить на пересменку не все сразу, а поочередно. Когда они уходят все сразу, в автобазе образуется давка, шоферы теряют время в ожидании. Надо выводить на работу новые машины, а у диспетчера дел по горло — пересменка затягивается иногда до четырех часов. Экскаватор тем временем, разумеется, стоит. Если же самосвалы будут идти на пересменку партиями, то и экскаваторы простаивать не будут, и у шоферов время ожидания сократится.

На автобазе раздаются голоса против этого предложения. Еще бы, для этого им нужно поработать, обеспечить скользящий график техуходом, заправкой. Боятся лишней работы.

Слепуха говорит:

— Придется пробивать.

В марте 1952 года я снова прилетел на Волго-Дон. Мне хочется привести отрывки из дневника, где говорится не только о Слепухе, но и вообще о том, что происходило на канале в этот жаркий предпусковой период.

17 марта. Едем в автобусе «Радиофильм» до Калача. Даже невооруженным глазом видно — обстановка на трассе совсем другая. Повсюду крутятся стрелы экскаваторов — ни одна машина не простаивает. Шлюзы поднимаются ввысь, как башни элеваторов. Пройдет десяток лет, на орошенных землях будут брать хорошие урожаи. Начнут строить в степи элеваторы. Тогда какой-нибудь журналист напишет: «Элеваторы поднимаются в степи, как башни шлюзов». Большой шагающий виден издалека, он тоже крутится, лениво, величаво. А где-то рядом голубой «Уралец». Кто там сейчас за рычагами — Слепуха, Селиверстов?

На водоразделе был гигантский взрыв — заложили 324 тонны взрывчатки (20 вагонов!) Подняли вверх 105 тысяч кубометров земли, однако 35 тысяч упало обратно, и только семьдесят разлетелось в стороны. Чтобы сделать шахты для засыпки взрывчатки, пришлось вынуть вручную тысячу кубов земли. Взрыв был дорогой. Зато быстро. Спешат.

30 марта. На «газике» на водораздел. Снежные волны змеисто перекатываются через шоссе.

Зеркало Карповского моря быстро увеличивается, а уровень повышается медленней. С дороги видно, как в снежной степи разлилось целое море.

Разговор с инженером:

— У нас так. Вся жизнь состоит из двух слов: земля и бетон. Ох, взрыв, лучше не говорите про этот взрыв. Столько намучились. Все окна пришлось заклеивать, как во время войны. А потом подошло время взрывать — нет двух рабочих. Искали их до самого вечера, те спали прямо на динамите. Возились, возились, не говорите.

Повсюду среди отвалов видны экскаваторы. Все брошено на прорыв. Машинам тесно, кажется, стрелы вот-вот столкнутся друг с другом. Ничего, работают.

Висит плакат:

«До навигации осталось 55 дней».

Строители говорят — нашу работу проверит вода.

Слепуха лежит больной. Клавдия поит его горячим молоком. Рассказывает новости — ступенчатый график испытывался, результаты хорошие. Теперь можно считать, что график вошел в жизнь.

25 марта. Георгий Николаевич Мачтет рассказывает о шлюзах. Самое тяжелое сооружение канала — «шестерка», шестой шлюз. Три раза был в аварийном положении — оползень, паводок и кисель на месте нижней головы. Три раза спасали «шестерку», несколько раз меняли схему водоотлива.

— Вторая сложность, — говорит Мачтет, — водораздел. Геологические условия оказались там весьма сложными. Глина насыщена водами, которые даже нельзя назвать грунтовыми, она зыбкая, как болото. И на таком болоте приходится ставить многотонные машины, да еще так, чтобы они хорошо работали.

26 марта. На шлюзе все развезло. Двое мужчин в резиновых сапогах стоят по колено в грязи и, не замечая ни мокрого снега, ни грязи, увлеченно спорят о чем-то.

Кабинет прибранный, вычищенный — видно, тут давно уже никто не работал. Начальник сидит в чистом кабинете, сапоги, плащ, руки — все в грязи.

2 апреля. Двое суток на трассе бушевала небывалая метель. Сегодня 120 бульдозеров вышли расчищать дороги, засыпанные сооружения. В Калач поступают сводки — постепенно все приходит в движение.

Разговоры в столовой:

— Вода поднялась до отметки 29,6. В сутки прибывает по шесть сантиметров, а нам нужно поднять воду еще на двенадцать метров — это за двести дней. Вся надежда на паводок.

— Снегопад — это хорошо.

4 апреля. Прораб докладывает по телефону:

— На правом берегу огрехи в откосах.

— Что вы считаете правым берегом?

— Если встать лицом к Дону.

— Хорошо. Будем принимать меры.

15 мая. Сегодня подписан приказ на заполнение водой волжского склона. Вода подпирает строителей, торопит их. На «девятке» висит огромный плакат: «Строители, вода стучится в ворота вашего шлюза».

В кабинете главного инженера:

— Главный конфликт был между большими объемами земли и бетона и малыми сроками для их решения. Этот конфликт произошел от резкого сокращения сроков строительства на целый год.

— Не верьте оперативным сводкам. Если судить по ним, то канал уже два раза выкопан.

Разговор у главинжа идет уже не о бетоне, не о земле, а о решетках для шлюзов, о фонарях, тумбах, парапетах — как их ставить, красить. Это называется архитектура канала.

18 мая. Слепуха вынул на канале около двух миллионов кубометров земли. После большого шагающего его экипаж по количеству вынутой земли стоит на втором месте. Если разложить землю на каждого, получится по двести тысяч. Человеку пришлось бы трудиться тысячу лет, чтобы выкопать эту землю лопатой.

Сидим у Слепухи и производим эти веселые подсчеты.

— Закуривайте, — говорит Слепуха. — Строим Волго-Дон, а курим «Беломор».

Потом:

— Мой «Уралец» сегодня скучает. Кончился забой.

19 мая. Разговаривал с начальником конного парка:

— У нас в распутицу самая работа. Возим воду, еду, смазку. Без моих лошадей ни одна машина не закрутится. Я беру своих лошадей на соцсохранность и вызываю все экскаваторы на соревнование. Посмотрим — кто кого.

Бывший буденновец. Усатый, работает под своего командарма.

Начальник района вызывает Зину, тонкую, хрупкую девушку из клуба:

— Срочно на «девятку». Там без вас провал. Берите агитмашину и всю ночь крутите им через усилитель победоносные пластинки.

— А Чайковского можно? — робко спрашивает Зина.

— Чайковского? — начальник задумался. — Это про лебедей? Чайковского разрешаю.

Слепуха удрученно спрашивает:

— Почему мне завидуют? Говорят, что мне везет.

Помолчал, подумал:

— Может, мне в самом деле везет? Ведь в танке мне тоже повезло.

Говорит о своем экипаже:

— Ваня Селиверстов много думает о жизни, это полезно. Пусть подумает.

— Вася Федоров, электрик — он такой. Скажешь ему: «Вася, на тебя вся страна смотрит». Вася пойдет и сделает.

20 мая. На девятом шлюзе замуровали в бетон бутылку с именами лучших строителей района. Слепуха — на третьем месте. Было что-то волнующее в этом событии — письмо к потомкам.

На большой шагающий приехали кинооператоры — снимать последний ковш земли, вынутой из канала.

Экскаваторы встают один за другим, закончив работу на участках. Как на войне, когда вдруг наступает тишина.

Волго-Дон стал гигантским полигоном отечественной техники — не видел ни одной иностранной машины. Десятки новых машин прошли суровую школу здесь.

Но самый большой итог стройки — это люди. Сотни, тысячи механизаторов стали мастерами своего дела, теперь они разъедутся по стране. Верно, еще не раз встречусь с ними на Волге, в Каракумах, на Ангаре, всюду, где человек побеждает природу.

22 мая. Приехала высокая комиссия из Москвы. Из Калача тревожный звонок:

— Комиссия едет по трассе. Чтобы все экскаваторы крутились.

— У нас земли уже нет.

— Все равно крутитесь. Без земли крутитесь.

23 мая. Начальник шлюза Мичко:

— Министр остался доволен, а мы еще недовольны. У строителей такая традиция: инженер-мостовик встает под мост, когда проходит первый поезд. А я должен стоять на базе гасителя, когда шлюз начнет заполняться водой. Если меня не смоет, значит, все хорошо. Тогда и я буду доволен.

В газетах шапка:

«Зеленую улицу донской воде!»

24 мая.

— Эх, жаль, — говорит Слепуха. — Земли не хватило. Так мне жалко машину. Вот разберут ее, увезут куда-нибудь, не будет она там хорошо работать.

Поехали на перемычку, которая преграждала дорогу воде на девятый шлюз. Приехал буфет, оркестр. Кинооператоры наготове.

Небольшой экскаватор начинает разбирать перемычку. Вот он, действительно последний ковш земли. Ковш поднялся, вода хлынула на его место, прошла насквозь, разбежалась, растеклась по широкому дну канала. Рыжая грязная вода бежит вперед, сначала чуть-чуть, потом сильней, своим движением раздвигает перемычку, рвется в нее. Экскаватор помогает воде мутный поток бурлит в проране.

Люди идут впереди воды, размахивают руками. До девятого шлюза — 2600 метров. Вода течет со скоростью идущего человека.

Взлетела зеленая ракета — сигнал на шлюз — вода пошла.

Кто-то сбежал с берега прямо в одежде, раскинул руки, поплыл.

— Пустили воду, а теперь что? Теперь — спать.

26 мая. На шлюзе почему-то пахнет водорослями — вода пришла. Радио передает Чайковского (уж не Зина ли?), вдруг музыка обрывается — зычный голос кричит: «Срочно перебросьте три бульдозера с верхней головы на нижнюю».

Водная гладь пролегла через водораздел. Там, где работали экскаваторы, самосвалы, — вода. Рабочие срочно доделывают откосы. Экскаваторы стоят на берегу, неподвижные, одинокие.

Кинооператоры снова снимают последний ковш — с тем ковшом у них что-то не получилось. Экскаваторщик с радостью садится к рычагам — поработаю хотя бы немножко.

Степь кругом зеленая. Горький запах полыни и морской воды.

В 18 часов 35 минут вода через девятый шлюз пошла по волжскому склону.

27 июня. Лечу на открытие. Перед посадкой нам чертовски повезло, летчик лег в разворот над каналом. Раннее утро. Косые лучи солнца делают землю необычайно рельефной. Берег Дона вдруг прерывается, два белых маяка отбрасывают длинные тени по воде — это вход в канал. Видны крохотные арки шлюзов, здания насосных станций, поселки. Строгие плавные линии канала расходятся, вливаются в море. Ползут белые барашки — это волны бегут по морю. Море сужается, снова вытягивается в нить канала. Плывет пароходик, от него в обе стороны расходятся зыбкие треугольники. Потом еще шлюзы — и водораздел. Стальной куб большого шагающего застыл среди отвалов. Самолет ложится в новый вираж, и я на секунду охватываю взглядом всю волжскую лестницу — шлюзы выстроились в цепочку, один ниже другого, зеркальные озера перед шлюзами, башни, колоннада, а там вдали, в зыбком мареве — Волга.

Через три часа я уже в Красноармейске, где будет митинг. Широкая площадь завешана кумачом, транспарантами, плакатами. Тысячи людей. Но я сразу нахожу своих — Ускова, Слепуху. Усков стоит у трибуны и молитвенно шепчет губами — штудирует речь. Слепуха стоит рядом, приговаривает:

— Не робей, не волнуйся. Будет порядок.

Спрашиваю:

— Где «Уралец»?

— Увезли. Скоро и мы поедем.

— Куда же?

— Сначала в отпуск. Путевку дали.

— Я в Москве слышал, будет большое награждение. С вас магарыч.

Слепуха смеется:

— Что вы? Больше, чем медаль, мы не заслужили.

Жара стоит страшная, но митинг идет своим чередом. Больше всех достается музыкантам, они дуют в свои инструменты, и кажется, медные трубы обливаются потом.

Министр речного флота прочитал по бумажке речь. Пожилой казак благодарит: поднял над трибуной сноп пшеницы, выращенной на орошенных землях. Мы налетели на сноп, урвали по колоску. Усков прочитал речь без запинки, пожимали ему руки.

Кинооператор говорит:

— Митинг надо снимать вначале, пока еще слушают. Потом можно только крупные планы.

Вдруг выясняется, что у Слепухи и Ускова только по одному пригласительному билету на теплоход, который первым пройдет по каналу. Без жен они не хотят ехать, предлагают билеты мне.

— А вы «орел» или «решка», — говорю я, — кому достанется.

Досталось ехать Слепухе. А мы с Усковым отправились на водораздел, стояли на крыше большого шагающего, кричали, махали шапками, когда теплоход проходил мимо. Мне даже показалось, что я вижу на палубе Дмитрия Слепуху…

6

Это началось в субботу, солнечным сентябрьским утром. Он сидел за столом и пил чай, гадая про себя, как лучше провести свободный день, может быть, поехать с Юриком на катере по каналу…

Жена включила радио. Передавали последние известия из Москвы.

— Указ Президиума Верховного Совета СССР «О присвоении звания Героя Социалистического Труда строителям Волго-Донского судоходного канала имени Владимира Ильича Ленина».

Слепуха отодвинул стакан, прислушался.

— Александрову Александру Петровичу, — говорил диктор, — начальнику Красноармейского строительного района…

Слепуха два года копал землю в этом районе и хорошо знал Александрова.

— …Елисееву Василию Ивановичу…

Да это же бульдозерист Вася Елисеев, вечно смеющийся, напористый паренек!

Диктор продолжал говорить торжественно-спокойным голосом, перечисляя хорошо знакомые Дмитрию имена, с одними он не раз встречался, о других слышал.

— Слепухе… — произнес диктор.

Его собственное имя, произнесенное так торжественно, показалось ему чужим, не относящимся к нему, Слепухе Дмитрию Алексеевичу, старшему мастеру экскаватора Водораздельного строительного района, как говорил диктор…

Он поднялся со стула, с минуту напряженно глядел на репродуктор. Диктор продолжал говорить, но он уже ничего не слышал. Слова слились в сплошной басовый гул. Он посмотрел на жену, та не выдержала и бросилась к нему на грудь…

Внешне все осталось по-прежнему. В понедельник он заторопился и вместе с Иваном Селиверстовым поехал на Волгу, в управление гидростанции. Они постояли в очереди, прошли в кабинет отдела кадров. Там посмотрели бумаги и неожиданно сказали:

— Нам экскаваторщики сейчас не нужны. Все штаты укомплектованы.

— Очень жаль, — ответил Слепуха и пошел к двери.

Они уже дошагали до пристани, строя обширные планы на будущее: «Поедем в Среднюю Азию копать канал или в Сибирь на стройку, нас теперь ничем не запугать», — когда их разговор прервал человек, выскочивший из подъехавшей машины. Слепуха узнал кадровика, с которым только что разговаривал в кабинете.

— Почему не сказали, что вы Герой? — спросил кадровик, подбегая к нему.

— Зачем же я буду себя рекламировать? Я экскаваторщик: в документах об этом сказано. — Слепуха был как будто прежним, но в то же время он стал другим, еще более спокойным и сильным.

— Садитесь в машину, поедем.

— Нас же двое. Селиверстов тоже работать хочет.

— Садитесь оба.

— Но я, учтите, не Герой Труда, — сообщил Иван.

— Орден, правда, и у него есть, — подхватил Слепуха.

— Садитесь, садитесь.

— У вас же мест нет?

— Есть, есть, — поспешно и виновато пояснил кадровик. — Экскаваторщик Анохин, слышали? Ему дело на алименты пришло, так он удрал третьего дня. А хотите, дадим вам совершенно новую машину…

— Кажется, он удрал вовремя, — заметил Слепуха с усмешкой.

На другой день он ходил по участкам. Его увидел главный механик, посадил в «Победу», привез к разгрузочным путям и показал на длинный ряд платформ.

Здесь, за Волгой, все казалось будто новым, лишь бескрайняя степь походила на ту, какая была за Доном три года тому назад, когда Слепуха приехал в Калач. И все, что начиналось наново, чем-то повторяло то, что было на Волго-Доне в начале строительства. И занимался он будто похожими делами. Но сам Слепуха не был прежним. Будучи глубоко убежденным в закономерности случившегося, он вместе с тем был уверен — все, что делал он прежде, на новой работе не может повториться просто: грош цена будет тогда ему. Все теперь должно быть новым и лучшим. Однако каким оно будет, Слепуха не знал.

Больше всего ему хотелось очутиться за рычагами машины, начать крошить, рубить, загребать неподатливую землю, чтобы ощутить свою власть над ней. Но разобранная машина была пока мертва.

Рано утром его разбудил осторожный стук. Недоумевая, кому он нужен в такую рань, Слепуха открыл дверь и от дежурного по управлению узнал: вызывают в Москву, в Кремль.

— Телеграмма еще ночью пришла, — словоохотливо объяснял дежурный, радующийся тому, что он тоже имеет отношение к этому событию. Правительственная, с красной полосой. Срочно, написано, командируйте Героя Социалистического Труда в Москву. Главный механик подписал приказ. Как бухгалтер пришел, я сразу к вам…

Слепуха понял, что именно этого ждал он все дни и что именно эти два слова, такие привычные и простые — Москва, Кремль, — выражают сейчас его самые сокровенные желания.

На секунду мелькнула мысль о монтаже, но Слепуха отогнал ее: она уже мешала ему. Он стремился вперед, в путь.

А когда весь путь — на машине, на глиссере через Волгу, на самолете до Москвы — был проделан, когда он пришел в министерство, ему сказали, что вручение наград состоится лишь 30 сентября, и посоветовали направиться в гостиницу.

— Еще никто не приехал; вы — первый. Так что ждите, отдыхайте.

На девятом этаже гостиницы «Москва» он вошел в комнату, указанную дежурной, и стал обдумывать случившееся. До тридцатого оставалось четверо суток и одна ночь. Надо как-то их прожить. Он помылся, переоделся, поужинал. На это ушло немногим более двух часов. Впереди по-прежнему было четверо суток и одна ночь.

…Он ходил по улицам Москвы, по залам музеев и все время думал: «Теперь надо работать лучше». И тут же спрашивал себя: «А что значит „работать лучше“? Может, ставить новые рекорды? Пусть люди видят, кто такие волгодонцы!»

«А что дальше? — снова спрашивал он себя. — Построить ГЭС и поехать на другую? Нет… Одних рекордов мало. Теперь надо смотреть дальше. Ведь мои помощники — Ваня Селиверстов, Вася Федоров — могут уже работать самостоятельно. Пусть они тоже получат новые экскаваторы и копают сами. А я наберу новый экипаж — молодежь — и начну с ними».

Он тут же взялся за дело. Накупил книг по электротехнике, механике и, сидя на девятом этаже в номере, принялся за составление «Памятки экскаваторщика».

«Основные правила, — писал он, — как принимать смену, как произвести осмотр экскаватора перед работой, как производить загрузку земли в автосамосвалы, как делать прорезь и разрабатывать забой, как ускорить цикл, как работать в зимних условиях».

…Он шагал по площади перед Кремлевским дворцом, разглядывая фасады зданий. Поднялся по устланной коврами лестнице и очутился в просторном зале, где было уже больше ста человек. «Все с Волго-Дона», — подумал Слепуха, замечая знакомые лица.

Открылась дверь. Разговоры стихли. Вошел Председатель Президиума Верховного Совета Николай Михайлович Шверник. Секретарь Президиума начал читать Указ и называть фамилии. Первым вызвали Александрова. Слепуха увидел своего бывшего начальника и стал аплодировать ему. Затем к столу подошел знаменитый начальник Цимлы Барабанов, потом подходили другие.

Вот Симак, сидевший рядом с ним, тяжело встал со своего места и ушел туда…

«Сейчас меня», — затаив дыхание, подумал он и действительно услышал свое имя. Дмитрий Алексеевич встал и на негнущихся ногах пошел вперед. Ему казалось, что он идет слишком долго. «Надо было сесть поближе», — подумал он. Подойдя к столу, он неловкими руками принял большую красную папку, красную коробочку, потом еще одну коробочку.

Отвечая на поздравления Шверника, он протянул руку и посмотрел ему в лицо, потом поблагодарил, хотел сказать что-то еще, но ничего не сказал и пошел обратно, плотно прижимая к себе папку и обе коробочки. За Слепухой пошел Анатолий Усков, начальник большого шагающего.

На своем месте он принялся рассматривать орден Ленина и Золотую Звезду. Потом пришел Усков, достал перочинный нож, и они привинтили медали к пиджакам. Орден Ленина Слепуха прикрепил рядом с орденом Красного Знамени.

Он вынул из папки грамоту, стал читать: «За особо выдающиеся заслуги и самоотверженную работу по строительству…» Перечитал еще раз, задумался. Когда же было это особо выдающееся и самоотверженное? Стал вспоминать. Может быть, это было в марте, в напряженные предпусковые недели? Ночью разыгрался небывалый буран. Густой снег залепил окна кабины, прожекторы, но он продолжал копать. Вдруг что-то случилось: ковш перестал подниматься. Он полез на стрелу: надо было заменить искрошившиеся щетки. Колючий ветер швырял в лицо хлопья снега, пальцы стыли, переставали слушаться. На скользкой стреле под ветром и снегом невозможно было держаться — два раза он скатывался в сугробы. Тогда он приказал помощникам привязать себя ремнями к стреле и, освободив руки, устранил неисправность.

…Может быть, это было раньше, в позапрошлом году, когда он копал котлован для третьего шлюза? На экскаватор неожиданно двинулся оползень, грозя раздавить машину. Трое суток не уходил он с машины, разбрасывая в стороны надвигавшуюся землю. Оползень был остановлен.

А может быть, это было тогда, когда он ездил на соседние участки обмениваться опытом и учил других экономить секунды? А может быть, это было когда-то еще, в каком-то другом случае, который он не мог сейчас вспомнить? Много их было, всяких случаев.

Ночью он улетел из Москвы и утром завтракал в столовой нового поселка. Рядом с ним сидел Иван Селиверстов. Слепуха говорил ему:

— …Вот и прилетел я, Иван. Будем с тобой прощаться. Решил набрать учеников. Начну с ними.

— Куда же меня?

— Получишь свою машину. Наберешь экипаж, будешь учить. Тогда будет толк.

— А как вы посмотрите, если я сам пойду в ученики на большой шагающий? Мне предлагали.

— Одобряю. Я сам хотел идти, две ночи не спал, раздумывал. Это машина такая, что на ней можно расти до инженера.

Потом он шел по улицам нового поселка, и ему казалось, будто он давным-давно живет здесь.

7

— В газетах напечатали: депутат Слепуха принимает там-то, живет по такому-то адресу. Каждый день хоть одно письмо, да было. К депутату, само собой, идут не только с хорошими делами.

Приходили просьбы в отношении квартир, семейных дел, пенсий. Особенно я не любил алиментщиков. Как же так можно? Это же твой ребенок. Вот пишет женщина — помогите найти моего подлеца, уехал неизвестно куда, милиция его не ищет, одна осталась с двумя детьми. Я тотчас на депутатском бланке запрос в милицию. С милицией я в дружбе жил. Они мне отвечают — уехал ваш подлец в неизвестном направлении. Ищите, говорю, на родине. У него же мать есть, пусть она узнает про своего сына. Человек пропасть не может. Найдешь такого блудного родителя — до чего же приятно: плати денежки на воспитание.

Однажды пришла женщина, молодая, симпатичная. Нет, думаю, тут не алименты, а что-либо другое, от такой вряд ли захочется убежать. А она в слезы: «Помирите меня с моим мужем». Выяснилось, что он инженер, работает на моем участке, имеет склонность к спиртным напиткам. «Как же я могу вас помирить?» — спрашиваю. Она свое: «Вы — мой депутат, я за вас голосовала, прошу — помирите». — «Хорошо, подумаю над этим вопросом». На другой день вызвал его к себе: «Как работа? Как жена, дочка?» — «Все в порядке, отвечает, — претензий по работе не имею, дома все хорошо». — «Симпатичная у тебя жена, — говорю я, — я с ней разговаривал». — «Уже жаловаться ходила, я ей задам…» — «Не спеши, я тебя перебью. Она ко мне не ходила, мы в кино случайно встретились. Сидели рядом. Очень она мне понравилась. Думаю поухаживать за ней. Ты не имеешь возражений?» Он, чудак, глаза на лоб буквально вытаращил: «Она же моя жена». Я продолжаю в том же духе: «Да ты ведь сам говорил, что она тебе не нужна». — «Наврал, ей-богу, наврал. Сдуру наговорил». — «Если ты возражаешь, я, конечно, ухаживать за ней не буду, но только учти. И насчет спиртного — тоже».

Через три дня звоню ей на квартиру: «Разрешите пригласить вас сегодня вечером в кинотеатр на итальянский кинофильм „Рим в одиннадцать часов“». Она смеется в трубку: «Мне муж все рассказал, мы с ним уже идем сегодня. Приходите с Клавдией Михайловной…»

Разные вопросы приходилось решать. По общественной линии тоже. По примеру Казахской республики поднимали мы залежные земли. На сессии об этом был разговор. Возвращаюсь я из Москвы, приходит ко мне директор Николаевской МТС Леонид Аксенов, отчества сейчас не помню, можно по журналу посмотреть. Я ведь журнал специальный вел, все просьбы и жалобы записывал: секретаря у меня не было, Клавдия Михайловна помогала.

Приходит, значит, Аксенов, полный такой, бритый, жизнерадостный. «Слушаю вас». — «Плохо мое дело, — говорит, — план мне дали — умереть и то легче». — «У нас тоже план не легкий. План ведь и дается для напряжения. Чтобы не расслабляться». — «Чувствуется государственный ум», — говорит он. Ну, думаю, раз до государственного ума дошло, сейчас будет просить машины. Верно, начинает высказываться с просьбой — у вас машины стоят на консервации, а у нас нужда. Машины у меня действительно были в резерве начальство заинтересовано в том, чтобы машина стояла на консервации, но была целой. Говорю Аксенову: «Тракторы есть, но, к сожалению, они не мои». — «Дмитрий Алексеевич, мы же с вами волгодонцы, я механиком там работал, теперь послали тридцатитысячником, войдите в мое положение». — «Для волгодонца готов на помощь. Только давайте сделаем по-государственному, чтобы мое начальство не имело ко мне претензий». — «Что же вы предлагаете?» — «Поезжайте в обком партии, просите машины. Скажите, сами видели, что у них стоят без дела. А на меня не ссылайтесь, наше начальство этого не любит». — «Прекрасно, Дмитрий Алексеевич, я чувствовал, что не зря за вас голосовал».

Через два часа из обкома раздается телефонный звонок: «Есть у вас такая возможность?» — «Возможность есть, но людей выделить не можем, только машины». — «Хорошо».

И вот я выполняю решение обкома партии. Пятьдесят пять тракторов отправили поднимать залежные земли. Шли своим ходом триста километров, работали там пять месяцев, подняли несколько тысяч гектаров.

В другой раз поступила общественная просьба от жителей Ленинска о выделении дополнительных средств на укрепление левого берега Ахтубы. Поехал посмотреть в чем дело. Старую дамбу за двадцать лет сильно размыло — надо укреплять. Обратился с письмом в Совет Министров. Выделил туда бульдозеры, скреперы непосредственно с моего участка, дамбу заплели хворостом. Сделали не меньше пятнадцати тысяч кубов земляных работ. Неоднократно ездил туда для проверки состояния дел.

Начальство стало посматривать на меня косо. Слепуха, мол, технику разбазаривает. Пошли неприятные разговоры. Но тут объявили очередную сессию, и я все свои грехи замолил. Хотите, расскажу вам, какие в Москву привез поручения? У меня в блокноте все записано. Многие поручения уже выполнил. Остались только личные.

Разумеется, было интересно знать, что делает в Москве депутат Верховного Совета, когда он не сидит в зале Кремлевского Дворца на заседаниях. Наш разговор происходил в марте 1957 года у меня дома: после Волго-Дона мы встречались со Слепухой всякий раз, как он приезжал в Москву на сессию или по другому поводу.

— Так что же за дела? — спросил я.

— Пожалуйста. У меня в блокноте записано для памяти. Здесь общественные, а здесь — домашние. Первое — вагоны с инертными, второе оборудование для бани, третье — дорога до Средней Ахтубы.

— Не понимаю. Разве дорога до Ахтубы делается в Москве?

— С Москвы начинается все. Как только назначается сессия, меня вызывает начальник строительства. «Как поживает Клавдия Михайловна? Как сыновья?» — «Растут», — отвечаю я, а сам в этот момент думаю: значит, скоро предстоит дальняя дорога. Начальник приступает к существу дела: «Заявки мы вам приготовим, передадите в министерство. А вот вам для памяти в блокнот железная дорога задолжала нам шестьсот вагонов с инертными материалами. В Министерстве коммунального хозяйства надо раздобыть оборудование для городской прачечной. Вы ведь, кажется, знакомы с министром?» — «Сидели рядом в президиуме». — «Значит, с баней будет все в порядке». Как раз сегодня в перерыве между заседаниями разговаривал с министром. Обещал поставить оборудование во втором квартале.

В один из приездов Слепухи я наблюдал, как он обделывал свои личные дела. Надо было купить телевизор «Рубин» или «Заря». Слепуха пошел в ГУМ к открытию и, конечно, опоздал. («Не сразу сориентировался, где этот отдел, на какой линии. Пока туда добрался, там уже сотни людей стоят в очереди. А мне к десяти на сессию».) Пришлось Слепухе на другой день вставать в четыре часа утра, чтобы занять место в очереди. Телевизор он все-таки купил. Когда я сказал ему, что он как депутат мог бы попросить телевизор вне очереди, Слепуха сделал большие глаза — ему и в голову не могла прийти такая мысль, что он может воспользоваться депутатским мандатом для личных целей.

Была у нас еще одна встреча, на этот раз случайная. Кто мог бы подумать, что я встречу Дмитрия Слепуху на главной улице в Челябинске. Он выходил из здания обкома, лицо у него было озабоченным. Оказалось, что мы живем в одной гостинице, только на разных этажах. В тот же вечер Слепуха рассказал мне о своих похождениях.

— Осенью предполагаем перекрывать Волгу. Инженеры составили график перекрытия, подсчитали наши возможности. Оказалось, что нам не хватает бульдозеров. Вызывает меня начальник Гидростроя Александр Петрович Александров, да, да, тот самый Александров, с которым я еще в Красноармейске работал: первый куб, оползень — помните? Вызывает меня и предлагает ехать в Челябинск на завод имени Колющенко, чтобы достать 20 бульдозеров для перекрытия Волги. Дело в том, что эти бульдозеры запланированы на четвертый квартал, а нам они нужны раньше, до перекрытия. Вооружился письмами, регалиями и поехал. Прихожу на завод к директору. Вручаю ему альбом с видами строительства. «Нет, не можем». Иду в партком, та же самая картина: «У нас государственный план, нарушать не имеем права». Решаю пойти на сборку. Договорился с рабочими, что они соберут бульдозеры сверх плана. Подарил им альбом с видами, расстались довольные друг другом. А директор снова говорит: «У меня есть куда направить сверхплановые машины». Я ему объяснял, какую гидростанцию мы строим: если пустим ГЭС хотя бы на один день раньше срока, страна получит миллионы рублей. Он меня не понимает.

Направляюсь в обком партии, договариваюсь о приеме. Вообще-то я не люблю выставлять свою звезду, но в таких случаях приходится. Вхожу к секретарю, подаю ему альбом. «Посмотрите, пожалуйста, какие мы дела на Волге творим». — «Очень приятно, — говорит, — чем могу помочь вам?» — «Не мне, а всей гидростанции». — «Конечно, конечно, именно это я имею в виду». — «Прошу бульдозеры». Секретарь звонит директору завода, тот отказывает. «Нет, — говорит секретарь, — не сможем отгрузить раньше срока. Мы поставляем сейчас во Вьетнам, в Румынию. Все сверхплановые поставки идут в эти страны». Я удивился: «А как же экономическая мощь нашего государства?» — «Простите, — говорит секретарь, — хоть вы депутат и Герой, но рассуждаете не совсем правильно. Заказы для братских социалистических стран мы выполняем в первую очередь». На этом аудиенция закончилась, альбома только жаль было — последний ему отдал. Как же я теперь буду привлекать сторонников? Дал телеграмму в Волжский: «Срочно вышлите авиапочтой два альбома с видами строительства, есть надежда». Тем временем курсирую по коридорам заводоуправления. Снова прошел по кабинетам: директор, партком, плановый отдел, отдел сбыта. Отказывают со всех столов. Начинаю третий круг. «Долго вы так ходить будете?» — «Пока не выхожу». Наконец сегодня являюсь в отдел сбыта. «Ладно, — говорят, — вот сумма, вот номер счета в Челябинском отделении Госбанка. Записывайте номера, пусть Гидрострой дает подтверждение. А вагоны для отгрузки будут? Если задержите хотя бы на три часа, переадресуем наряд». — «Вагоны будут, будут. Вот, пожалуйста, примите на память альбом с видами нашего строительства…»

В этом поступке — весь Слепуха, от головы до пят. Достать для себя телевизор — этого он не умеет. Но выколотить, выпросить, выклянчить 20 бульдозеров — тут он готов на всяческие унижения. Ведь это не для себя…

— Пригодились на перекрытии мои бульдозеры, — рассказывал он позже. Прибыли они вовремя, мы на участке все приготовили заранее, выделили лучших людей для ведения работ. Очень мне хотелось тогда сесть за рычаги, но не дали разрешения, неудобно, говорят, начальнику участка сидеть за рычагами. А я ведь в душе экскаваторщик, до сих пор скучаю по машине.

Перекрытие произошло в октябре 1958 года. Захватывающее зрелище. Как вышли самосвалы на наплавной мост, развернулись пирамиды бросать, так и пошло. На мосту самое важное — выдержать темпы. Река сносит мелкий камень, грунт, значит, надо бросать быстрее, чем она сносит. Я все время находился на мосту, вместе со штабом. Когда проран засыпали пирамидами, надо было насыпать перемычку. Пошли в ход мои бульдозеры, даю команду лучшим водителям — с одной стороны пошел Александр Ушаков, с другой Михаил Сало. Самосвалы с моста выбрасывают щебень, а бульдозеры его планируют в дамбу хорошо тогда поработали. А когда два бульдозера сошлись, значит, дамба под ними готова, перекрытие закончилось. Даже спать не хотелось, так бы и смотрел на эту картину.

Был я недавно в гостях у Бориса Ивановича Сатовского. Послали меня на Уралмаш доставать запасные части для экскаваторов, в частности рукоять. Встретились мы хорошо. «Что нового? — спрашивает Борис Иванович. — Какое новое усовершенствование привезли для нашего экскаватора?» Я смеюсь: «Разлучили меня с экскаватором. Начальником сделали». — «Ничего, — говорит, — в экскаваторщики легче устроиться, чем в начальники». Потом пошли в экскаваторный цех. Впервые увидел, как экскаваторы делают. Они как раз готовили шагающий экскаватор с объемом ковша в двадцать пять кубометров. Все-таки техника далеко шагнула. Одна человеческая жизнь — и такой скачок. В Коунраде я на первом экскаваторе работал, а теперь, пожалуйста, двадцать пять кубов. Энергии потребляют столько, сколько целый город. Грандиозная машина — ничего не скажешь. О запасных частях я быстро договорился. Борис Иванович помог — замечательно встретились с ним. Остался у меня в запасе день, решил сделать небольшой крюк, заехать на обратном пути в Магнитогорск. Философское раздумье на меня напало, знакомые места хотелось посмотреть. Мальчишкой я на склоне руду брал, теперь со склона всю руду сняли, идут за рудной жилой в землю. Город вырос — не узнать. Жизнь, как говорится, на всех этапах идет вперед. Побывал в гостях у сестры. Она по-прежнему там работает, имеет звание заслуженного врача РСФСР.

Не зря я по старым местам ездил, словно чувствовал, что придется за пределы страны уехать. Возвратился в Волжский. Депутатские мои полномочия закончились по истечении срока. Тут звонят из Москвы: «Назовите лучших экскаваторщиков». — «В мои обязанности это не входит, но назвать могу: Елисеев, Травников, Сычев», — и еще несколько фамилий назвал. «Почему же вы себя не называете?» — «Я не экскаваторщик. Я теперь начальник». — «А на экскаватор хотите?» — «Как же я могу не хотеть? Пять лет по экскаватору скучаю». — «А в Асуан поедете?» — «Где это, в Африке? Не возражаю. Если экскаваторщиком, то готов на край света». Таким образом и попал сюда, где мы сейчас с вами стоим…

Мы стояли на краю бетонного поля Внуковского аэродрома. Ноябрьское утро было на редкость ясным и морозным. Вот-вот должны были объявить посадку. Как всегда, Слепуха был внешне спокоен и сдержан, но я видел, что он возбужден и даже несколько растерян. Его голубые глаза блестели сверх обычного, он говорил быстро и разбросанно и все время бродил взглядом по сторонам — хотелось вдоволь наговориться, вдосталь насмотреться, а на это всегда не хватает времени перед отъездом.

— Клава потом ко мне прилетит с сыном, — говорил он. — Как вы думаете, сколько времени наши газеты идут до Асуана?

Я не имел об этом ни малейшего представления.

— Все хорошо, — поспешно продолжал Дмитрий Алексеевич. — Только страшновато. В чужую страну, без языка… Одно слово я уже знаю — «селям алейкум». Как приедем, надо сказать: «Селям алейкум!»

Слепуха уезжал не на месяц и не на два, он ехал не туристом и не путешественником. Он уезжал в Асуан, чтобы жить и работать до конца строительства.

Мы обнялись. Я видел издалека, как в цепочке людей Дмитрий Алексеевич поднялся по трапу и исчез в чреве самолета.

Белокрылая, почти прозрачная в лучах солнца птица быстро разбежалась, круто устремилась ввысь, дымя реактивными струями, которые вытягивались все дальше, пока не слились в зыбкое облачко, а потом и вовсе растворились в нескончаемой дали.

<1961>

ЩЕДРЫЙ АКОП

Очерк из цикла «Портреты мастеров»

1

Я стоял у подножия пейзажа, и тут пора пояснить, что пейзаж начинался не прямо от носков моих ботинок, купленных только вчера за 32 рубля, а на некотором отдалении от них. Более того, он пребывал в иной плоскости, будучи подвешенным к мирозданию на двух веревочках и обозначенным в каталоге неведомыми единицами измерения: 73×100.

Что это? Метры? Килограммы? Световые годы?

Лично я предпочел бы парсеки. Пейзаж шириной в 73 световых года, этакая вселенская холстина, натянутая на гвоздиках звезд, меня бы это вполне устроило. Но я не смел прервать своих мыслей ради таких мелочей, ибо не смел оторваться от пейзажа. Я прирос к нему взглядом.

Уверен, что когда-то видел этот пейзаж, до боли знакомо, страшно похоже — но где? Уверен, что никогда не видел его, он ни на что не похож, такого вообще не бывает.

Пейзаж-то сочиненный, вот оно что!

Подрагиванье вагона напоминало мне о том, что я продолжаю двигаться, а придуманный еще дома и захваченный в дорогу в качестве путеводителя пейзаж продолжал раскручиваться вокруг огромной белоголовой горы.

Я так боялся прозевать вход в Армению, что вскочил раньше задуманного. Московские часы показывали 4.57, и каменистая земля, стлавшаяся от насыпи до горизонта, обозначенного округлыми вершинами, напомнила мне об эпитетах, заботливо уложенных памятью в дорожный мешок: суровая, любимая, многострадальная, единственная, политая потом и кровью, плодоносная, древняя, могучая и цветущая, я имею в виду эпитеты к слову земля.

Их привычный набор тотчас сделал свое благое дело: комок волнения сжал горло мое: вот она, моя многострадальная и родная, которой я никогда не видел, но она все равно оставалась моей.

И камни тут родные и многострадальные. Но почему же они перечеркнуты неясными полосами? Полосы сложились в столбы, столбы в частокол, сплетенный из проволоки. Горло мое враз пересохло, едва я понял, что это такое.

Как же далеко я уехал от дома! 55 курьерских часов мчался по родимой земле, пока не достиг ее края, за которым начинался иной, турецкий склон. И я принял чужую землю за свою, обманувшись не только глазами, но и сердцем. А горы все так же волнообразно наматывались на гребень горизонта. Отчего они чужие мне? Разве это не одна и та же планета, отданная людям для разумной жизни на ней?

Кто-то сказал, что границы это незаживающие шрамы земли. И вот я вижу: земля корчится от боли, нанесенной ей колючками недоверия. Верно, та боль и передается в наши глаза, когда взгляд достигает края своей земли. Я пытался убедить себя, что земля по ту сторону колючей проволоки мне чужая, но не мог найти никакой внешней разницы между той и этой землей.

Поезд продолжал движение, пересекая пейзаж по диагонали. Природа спешила исправить допущенный промах. Граница в очередной корче вильнула в сторону и вскоре вовсе пропала, освободив глаза от угрызений совести.

Так совершился мой вход в Армению, первое приближение к Акопу Акопяну. Теперь-то я знаю многое из того, о чем раньше мог лишь догадываться. Армения с готовностью распахивала передо мной свои двери, преображаясь и меняя лик за каждым новым поворотом, перекрестком, подъездом.

Акоп Акопян начинается за углом направо или же прямо по ходу движения в зависимости от того, куда вы попадете вначале — в Музей современного искусства или на третий этаж Национальной галереи. Тут и там Акопу отдана полная стена, по семь или восемь полотен.

Я попал сначала за углом направо. Еще пять шагов, еще два шага выступ, перегородивший зал, кончится, и за ним возникнет новая стена, наполненная Акопом.

Еще полшага! Я еще не ведаю того, что откроется мне за углом, и потому шагаю по залу расслабленной музейной походкой, продолжая восторженно спокойно любоваться полотнами, искусно развешанными по стенам на всем протяжении моего взгляда.

Акоп еще закрыт углом выступа — и до него четверть шага.

— Теперь смотрите! — восклицает мой вездесущий гид Меружан.

Не могу вам передать первого впечатления от Акопа, оно испарилось, ибо было предварено направляющим окликом. Начну сразу с пятнадцатого, двадцать восьмого, семьсот сорок первого.

2

Значит так: я стоял у подножия пейзажа (вон какая долгая понадобилась оговорка). Передо мной была пробита брешь в стене: 73×100, и там, в проеме бреши, раскрывалось рукотворное мироздание, до боли знакомое, ни на что не похожее.

Это была согбенная гора, мучительно прораставшая из земли. Это был манекен, нагло присоседившийся рядом с живыми цветами. Это был пейзаж, набитый обезглавленными безрукими человеческими существами, да что там, это были одни костюмы, лишенные плоти. Да как может такое быть?

Склоняюсь над табличкой: «Нет! — нейтронной бомбе». 195×300.

— Самое главное дать правильное название, — поясняет Меружан, певец гармонии и властелин метафор. — Правильное название повышает проходимость на 333 процента.

Где я видел это? Уверяю вас, гражданин искусствовед, я этого никогда не видел. Вот в чем великий секрет Акопа. На его полотнах я мгновенно узнаю то, чего никогда не видел.

Секрет, который ничего не объясняет, с ухмылкой бросит искусствовед из своего сомневающегося угла. А ведь это уже семьсот сорок третье впечатление от Акопа, поэтому проще всего переименовать его в секрет № 1. Так вот почему они безголовые: нейтронная бомба взорвалась. А я-то думал…

Интересно, отчего там на переднем плане дорога смазана? Вопрос не столько следовательский, сколько исследовательский — мне самому необходим ответ.

По бокам дороги постройки и предметы выписаны с достаточной резкостью, а сама дорога смазана — отчего бы? Так ведь это дорога, оттого она и смазана. От скорости смазана.

Спросить бы у художника. Вот он, кстати, сидит у соседней картины, давая пояснения вопрошающим. Ах, это всего-навсего автопортрет. Он не отвечает, а задает новые загадки. И вовсе не автопортрет, а портрет кинорежиссера А. Пелешяна, 130×73.

Я не смею спрашивать у художника, ибо он уже ответил на все вопросы бытия, выставив на обзор свои полотна. А если там что-то недосказано, так это всего два-три слова, выбитых на медной табличке.

Отчего же все-таки дорога смазана? И как она называется?

Шаг вперед, традиционный полупоклон перед табличкой.

«Акоп Акопян, г. р. 1923. На краю деревни. 93×141».

И это все! Никаких вопросов! Снимите (хотя бы мысленно) оставленную в гардеробе шляпу и молча созерцайте край деревни, зацепившийся за сердце.

Хотите знать секрет № 2? Великий лаконизм искусства. Одна строка, проведенная кистью, способна вместить в себя тома.

О господи, пошли мне иной жанр, разве ты не чувствуешь, что я не в силах остановиться. Книга состоит из страниц, страницы из строчек, строки из слов, слова из букв, и это все вместе взятое обязано изливаться нескончаемо, этакий изнуряющий фонетический конвейер, не оставляющий никакой надежды на пробел, хотя бы на минутную передышку. И я прикован к моему конвейеру, стою на страже слова, с перерывом на 8 часов сна, не более того.

Сделайте пробел, гражданин редактор, хотя бы перебивку номером главы, чтобы я мог набрать глоток воздуха в грудь.

3

Фу, дайте отдышаться. Напрягаюсь внутренним зрением: что же было на краю деревни? Не могу вспомнить. А может, медные таблички перепутались в памяти?

Но вот за что зацепился мой взгляд: 1923. Акоп родился в моем году. Мы с ним на этой планете не единственно современники, но и ровесники. У меня уже есть на примете несколько моих ровесников, за которыми я неустанно слежу: мы появились на свет в один год — и что же мы сделали для родимой планеты?

Чарлз Бейл, г. р. 1923, уроженец Оттавы, гражданин Канады, физик, ведет исследования в области ядерной плазмы, намереваясь одарить человечество новым изобильным источником энергии.

Елизавета II, г. р. 1923, королева Великобритании, со дня рождения прописана в Букингемском дворце, поклонница живописи и других искусств, недавно принимала папу римского, собирается с визитом вежливости на Канарские острова. Считает высшей гражданской доблестью не вмешиваться в дела своего государства.

Фридрих Теодор Амадей Кугель-Фогель, г. р. 1923, профессор парапсихологии Мюнхенского университета. Крупный мистик XX века, мечтает открыть биологическую энергию для всеобщего счастья на земле. Уже построен первый опытный образец генератора, производящего биологическую энергию, но производительность его, увы, пока ничтожна.

Ваш покорный слуга, г. р. 1923, уроженец Москвы, воевал на том же участке фронта, что и Фридрих Т. А. Кугель-Фогель, но по другую сторону окопов. Мы с ним стреляли друг в друга, однако, к счастью, промахнулись. В настоящее время тружусь над книгой армянских впечатлений, собираясь посетить мастерскую моего ровесника Акопа Акопяна, родившегося в Александрии.

Я часто бываю в мастерских художников, но никогда не делаю этого специально. Коль ты идешь туда без приглашения, у тебя с собой должно быть нечто такое, что ты мог бы воспроизвести вслух.

Я был столь переполнен Акопом, что онемел при встрече. Открылась заветная дверь, ведущая в чужую тайну, и мы оказались в мастерской.

Я начал с бормотанья:

— Мы явились на свет в одно и то же… иначе я не посмел бы…

Меружан исправно переводил на армянский, возвращая мне ответы в русском варианте.

— Прошу вас, я рад.

Стоп! Там же магнитофон крутился, отчетливо вижу его затвердевший в памяти прямоугольник, чернеющий на полу, и змеистый черный шнур, впившийся в источник питания.

Но это после, после. А сейчас мы только вошли, еще топчемся в районе двери, разбираем сидячие места в предвкушении изобразительного пиршества, приехали-то полной машиной, тут и Феникс, и Давид, и Шаэн, благо возник предлог проникнуть к Акопу.

Перемещаюсь ближе к Меружану:

— Как отчество Акопа?

— Я не знаю. Для всех нас он Акоп.

— Как же его называть? Я не смею без отчества.

— Называйте: маэстро. Так будет правильно.

— Скажите, маэстро, какой размер холста вы предпочитаете всем остальным и чем вы их измеряете, световыми годами или другими зрительными единицами?

Вопрос чисто риторический, ибо магнитофон не включен.

Однако же как жаль, что маэстро не говорит по-русски. Поэтому первая реплика, предназначенная для преодоления неловкости, рождается сама собой, она и должна расставить все по местам, равно как рассадить нас по стульям и креслам.

— Маэстро, прежде всего я хотел бы просить у вас извинения, что пришел в ваш дом, не зная вашего языка.

Меружан переводит. Со стороны присутствующих сыплются щедрые филологические дары.

— Могу предложить французский язык.

— Увы.

— Английский.

— Еще раз увы.

— Арабский.

— Увы, увы, увы…

Таким образом, незнание сплачивает наш разрозненный дотоле коллектив. В чем проблема? Есть четыре переводчика с армянского, уже расположившихся в предложенных местах и нетерпеливо созревающих для просмотра. К тому же мы имеем дело с искусством, не связанным с речью и потому вообще не нуждающемся в переводе.

Кусочком замши, захваченным из дома, привожу в готовность очки. Но где же сам хозяин, маэстро Акоп Акопян, народный художник Армянской ССР и прочая? Почему я до сих пор не описал его, а вместо того ухожу в отвлекающие детали?

Попробуем все же. Его лицо привыкло к сосредоточенности больше, чем к улыбке… Нет, не успеваю. Маэстро уже придвинул мольберт, готовя точку опоры. А у правой стены, куда он подошел, я замечаю череду холстов, косо приставленных к стене, как книги на полке. На тыльной стороне что-то обозначено: 73×100 или нечто другое, более мудрое. Пауза.

4

Скажите, маэстро, вы не волнуетесь сейчас? Только честно. Почему я должен волноваться? Ко мне пришли друзья. Холсты эти старые, я много раз показывал их. Это как перерыв в работе, своего рода отдых, дыхательная пауза, когда рука немеет от кисти. Учтите, я ответил честно.

Нет, все же мне кажется, что маэстро несколько волнуется, чуть-чуть, самую малость, неприметно для глаза, но все же: да или нет? Повторяю: все нормально, я спокоен, полон достоинства. Автору же непременно надо представить дело таким образом, будто герой волновался в его, автора, присутствии. Уверяю вас, маэстро, все обстоит наоборот, автор сам волновался в присутствии героя, так как последний никак не поддавался изображению.

Движения плавные, даже с оттенком вкрадчивости, улыбка доброжелательная с переходом в проницательность, глаза блестящие от мыслей — испытанные словесные наборы никак не подходят к данному случаю, герой не вмещается в них. Акоп Акопян оказывается сложнее того слова, которым я владею.

Все же я не теряю надежды. Что может быть проще такого упражнения? Протянуть правую руку вперед, полусогнувшись, ухватить пальцами правой руки верхнюю перекладину, приподнять холст, делая два шага по направлению к мольберту, повернуть его при движении на 180 градусов и снова, полусогнувшись, поставить холст у подножия мольберта, разжать пальцы правой руки, выпрямиться. Упражнение считается выполненным.

Не правда ли, все просто, на грани физического примитива? Но сколько мучительных движений должна была совершить рука, производя на свет букву за буковкой, мазок за мазком, прежде чем на свет явится страница гениальных словосочетаний или великий холст, небывало спрягающий цвета и фигуры.

И вот финальное движение, венчающее тяжкий труд, — движение пальца, отыскивающего нужную страницу, движение кисти руки, переворачивающее на 180 градусов исполненный холст. Что явится сейчас миру: каракули, мазня, кикимора?

Спрашивается, как можно расположить на холсте мироздание, хотя бы малую его частицу размером в 73 парсека и сколько тысячелетий должна была трудиться природа, чтобы произвести на свет подобное чудо?

Ответ:

Уголок деревни, X., м. 94×62, 1968.

У канала, X., м. 80×121, 1971.

Миры, миры… Где я видел их, на каких планетах? Сколько мирозданий может разместиться на кончике одной кисти, сложенной из отборных волосков колонкового хвоста, волосок к волоску, обрезать их можно только со стороны основания, ни в коем случае не с конца, иначе разрушится гармония, сотворенная чуткой природой, тут целая наука, есть великие мастера, Страдивариусы кисти, плоская кисть для мазка, круглая для линии, кисти необходима чуткость, руке твердость, мне попалась редкостная кисть, я берегу ее пуще глаза, по ночам кладу под подушку, чтоб не сбежала, и завтра утром, едва солнышко пробьется в окна мастерской, снова была готова к работе, пропитанная моими цветными сновидениями.

5

Давайте договоримся: в искусстве все условно и потому условимся еще об одной безусловной условности. Ну хотя бы так: если тебе приставят нож к горлу и потребуют — раздели искусство.

Но как разделить его, если оно неделимо, хотя и условно? Уберите нож от моего прекрасного горла, гражданин искусствовед, ибо я не собираюсь наступать на горло собственной песне.

Два слова: зеркальщики и животворцы. Убрали нож? Продолжаю дальше.

Зеркальщик отражает внешний мир. Зеркало, в сущности, равнодушно к методу отражения, словом ли, краской, звуком, потому столь похожи зеркальные книги и зеркальные картины. Откроем наугад страницу. Сразу после завтрака, договорившись предварительно по телефону, мы прибыли в уютную мастерскую на улицу Комитаса, где трудится наш замечательный товарищ имярек. Меружан поднял руку, нажимая кнопку звонка (какая восхитительная редкостная деталь, не так ли?). Дверь открыл мужчина средних лет, еще полный сил, это был он, мой герой, которого мне рекомендовали в партийном бюро творческого союза. Завязался непринужденный разговор… Послушно следую за действительностью, не отставая от нее, но и опередить не смея, не было такой директивы. Бдить эпитет, поймать на лету метафору с перебитыми крыльями, смастерить по ходу пейзаж с цветущей развесистой клюквой на переднем плане. Яркость отражения зависит от качества шлифовки зеркальной поверхности, при этом нам необходимо такое зеркало, чтобы оно отражало не искажая. У меня редкостная кисть из колонкового хвоста, на одну кисть ушло шесть колонков, остальное жене на палантин, зато получилась на славу, нежная, ласкательная, сама рисует, взял ее в Италию, венецианская лагуна, 15 минут, 42×58, плюс десять минут на сушку, мостик над каналом, вулкан Везувий, 12 минут, больше нельзя, мы же туристская группа, товарищи торопят и сами торопятся, еще 10 минут на сушку и утруску, а мы все в одном творческом автобусе, вот он, кстати, на фоне Колизея, X., м. 42×58, какой красавец получился, как живой, я имею в виду автобус, я сушил его выхлопными газами, это мой метод, выхлопные газы создают налет древности, за полчаса холст становится старше на 300 лет. Да, я зеркальщик — и тем горжусь. Мы как Атланты, на нас держится мир. Если мы не отразим эту действительность, наши внуки и правнуки будут вправе признать ее несуществующей. А я ее отражаю творчески, на высоком идейно-художественном уровне, причем учтите, идейное стоит на первом месте, на втором художественное, ибо первое определяет второе, словом, итальянская поездка удалась, привез более тридцати холстов, жаль, что мало побыли, всего одна неделя…

Животворец отвернулся от пейзажа. Мучительно мычит в надежде преодолеть собственную немоту. Глядит в себя, выворачивает наизнанку, и мир, изображенный им, вправе быть объявлен несуществующим, подобно знаменитой лженауке на букву «к».

Сколь мучителен путь природы! Сколько раз был тупик — и все сначала. Из немо-ты про-рваться к смыслу, сквозь немоту я не мо-гу, а ты? агу!

По-ра пре-рваться.

Но при чем тут вообще Акоп Акопян, маэстро и творец мирозданий, чей поясной портрет я рисую столь невразумительно, будучи не в силах прорваться сквозь не-мо-ту? А при том тут Акоп, что всякая попытка классификации ведет к упрощению, и я пришел сюда вовсе не для того, чтобы раскладывать Акопа по полкам. Так что ответа не будет.

И вообще — что лучше? Быть зеркальщиком или отраженцем? Я так отвечу, предварительно слазив в энциклопедию и сделав на лице хитрую ухмылку: хороший зеркальщик лучше плохого отраженца. И наоборот, разумеется: хороший отраженец лучше плохого. В обоих видах достигнуты вершины мирового искусства. Все жанры хороши — кроме скучного, не мной открыто. [2]

Зеркальщики, как правило, непоседы, их влекут дальние страны, привольные горы. Глаза зеркальщика нуждаются в постоянной пище — поэтому зеркальщик смотрит на мир с голодным блеском во взоре. Почти всегда у него на животе болтается фотоаппарат.

Животворцы, наоборот, затворники, почти все они урбанисты, так как в городе им легче укрыться от посторонних. Животворец углублен в себя. И образ животворный рождается изнутри. Животворец творит свой собственный мир, не считаясь с капитальными затратами души, это тот единственный случай, когда любая экономия души идет во вред создателю. У животворца собственные материалы и свой метод кладки, о котором мастер и сам не догадывается.

Спрашивается вторично: при чем здесь маэстро Акоп?

Вы еще не догадались?

6

Манекен с ширмой. X., м. 130×89, 1975.

Натюрморт. Инструменты. X., м. 60×81, 1976.

Как покончить с невысказанностью? Поворот на 180 градусов. Еще миг — и мироздание исчезнет, поставленное в угол творцом, показывающее отныне изнанку перевернутого смысла.

Я проникаю взглядом сквозь материю холста, вижу судороги земли, муку предметов искусственного происхождения: перчаток, кусачек, табурета, ящика, стола, столба или блюда.

У двухмерного холста является третье измерение, называемое по-ученому, кажется, перспективой, я в этом ничего не понимаю, и не перспектива меня сейчас волнует, но не могу же я в самом деле перескочить сразу из второго измерения в четвертое. Глубина холста прорывается в безбрежность, но это не есть безбрежность ученой перспективы, а глубь самой земли, предмета, послужившего натурой.

Так видит мир рука Акопа. Я стою у подножия пейзажа. Он же смотрит на пейзаж с горных высей, а может, с высот вечности, кто знает. Физики утверждают, что четвертое измерение — это время, но в искусстве все не по-ученому. Я убежден, что четвертое измерение искусства — душа.

Художнику не требуются летописцы, он сам пишет летопись своей жизни, своего народа, своей эпохи, она на его холстах. В каждой линии, каждом штрихе здесь плоть и кровь, за все заплачено по высшему счету: расходом души, бессонницей ночей.

— Я сплю хорошо, — возразил маэстро с мудрой улыбкой. — Не могу припомнить ни одной бессонной ночи, разве что в юности.

— Маэстро, прошу простить меня за то, что я приписываю вам свои слова, однако я имел в виду бессонницу мысли, а не тела.

— О, это да! Это мне знакомо.

— Что же в состоянии вас отвлечь?

— Только работа, когда начинает думать рука.

Миры продолжали движение по предначертанным орбитам: поворот на 180 градусов, приземление на смотровую площадку, завершающий полет в угол, где, по всей видимости, находился склад готовой продукции с личным клеймом Акопа.

Тут я обнаружил, что не только мы, то есть гости, смотрим на холсты.

Сам Акоп на них смотрел, придирчиво и беспокойно.

— Какая ваша работа самая любимая, маэстро?

— Я ко всем отношусь одинаково — и в достаточной мере спокойно. Ведь это уже сделано, не так ли? Самая любимая? Нет и нет! Давайте лучше посчитаем, что данный вопрос не имел места.

О чем же столь пристально думает Акоп, отступив на три шага, приложив палец правой руки к подбородку?

На нас он не смотрел. Вряд ли его интересовало наше мнение, во всяком случае, я хотел бы надеяться на это. Не выношу, когда персонаж глядит в рот автору.

За маэстро я могу быть спокоен, подумал я. Акоп меня не подведет, ибо он всегда остается самим собой, на холсте ли, в жизни ли. Может, это и есть секрет № 3?

Интересно, сколько у Акопа секретов? И как их разгадать, переведя хотя бы на язык более привычных понятий? Рано или поздно придет пора ответов.

На этом пиршественном параде мирозданий я всего лишь зритель, занявший место в ложе для прессы и потому заранее обреченный на сплошные восторги.

«Какой мощный колорит, открывающий новый мир человеческого восприятия. Посетитель».

«Браво, Акоп! Мадлен Персе».

«В лице Акопяна советское искусство становится в состоянии выйти не только на мировую арену, но и на спор с веками. Аббат Реклю, настоятель Н-ского монастыря».

«Мы, студенты второго курса технологического факультета, не понимаем и не можем понять этого темного искусства. Что может сказать безрукий манекен? Зачем из ящика торчат кусачки, этот инструмент прошлого века? Призываем художника к зеркальной ясности. Группа студентов».

«Могучий Акоп! Мятежный Акоп! Поражены! Очарованы! Покорены!»

«Акоп проник в области, которые казались прежде недоступными для кисти. Гайк, астрофизик».

Листаю наугад альбомы с отзывами, где были выставки Акопа. Именно такие отзывы обещал мне выслать Меружан, что он и сделал. Автор выражает ему очередную признательность.

Последний холст перелетает в угол. Смотровая площадка опустела. И вдруг я замечаю, что по мастерской тут и там расставлена или разбросана натура. У окна в косом освещении стоял манекен. На столике разместилась ваза. Ящик с инструментом установлен на табурете. Маэстро снимает одну натуру, подвигает к себе другую, садится.

Только что табурет был на холсте, привлекая к себе восторженное внимание. Но вот табурет спрыгнул с картины на пол и сделался заурядным, блеклым, почти неощутимым для глаза.

По-моему, и Акоп не заметил того, что сел на натуру. У табурета был отгул. А манекен уволился по собственному желанию.

Это означало, что мы меняли жанр. Живопись переливалась в слова. На столике явился кофе с интригующим запахом, свидетельствующим о наличии фамильного секрета. Крохотная чашечка казалась сбежавшей с холста, хотя я отчетливо помнил, что ее там не было.

Вопросов накопилось с избытком. Так не все ли равно, с какого начинать.

— Скажите, маэстро, каким путем совершается отбор натуры?

Мои слова перетекали в звонкоголосую армянскую речь, причем Меружан не забыл включить свою электронную технику. Черный прямоугольник магнитофона занял отведенное ему место на полу мастерской. Завертелись колеса, перематывающие нити нашего диалога.

Акоп казался невозмутимым. Ответ не заставил себя ждать, словно был составлен загодя.

— Я не думаю, что есть художники, которым до конца ясно, почему они пишут именно это или почему им нравится писать именно это. А ведь даже понимая подобные вещи, не так-то просто бывает ответить на некоторые вопросы зрителей. По завершении своего художественного образования я пережил глубокое отчаяние. У меня были любимые живописцы, и в их картинах я видел воплощение того, что мне хотелось бы сделать самому. Я мучился, ибо долгое время не знал, что же мне писать и как. Но наконец я увидел то, что искал, и был прямо-таки потрясен. Между мной и тем, что я видел, возник контакт. А увидел я вывешенный у нас на веранде пучок чеснока. Конечно, это не бог весть что, пучок чеснока, но я уже знал: мне открылось то, что мне так недоставало, что я мучительно искал. Я напишу картину, мою картину. Позже у меня всегда возникал такой контакт, я всегда что-то обнаруживал…

Пленка крутится, она не терпит пауз, времени для раздумий не остается.

— Маэстро, не могли бы вы рассказать о своей жизни?

— Моя жизнь не богата событиями. Иногда мне кажется, что она протекала где-то на стороне, пока я был занят поиском цвета и стоял у мольберта. Если вас интересуют факты, я подарю вам каталог, там имеется биографическая справка.

7

Итак, Акоп Акопян в цифрах и фактах, изложенных слогом каталога. Я следую вдоль другой жизни со скоростью бегущего по бумаге пера и коротких пауз для перекладывания страниц.

Акоп Акопян родился 24 мая 1923 года в Александрии на берегу Средиземного моря. С девяти лет учится в армянском пансионате на Кипре, Средиземное море со всех сторон. В 1941 году возвратился в Александрию, поступил на текстильную фабрику (надо помогать семье). Спустя три года переезжает в Каир, работает дизайнером, учится в свободных классах Высшей художественной академии. В юноше пробуждается страсть к рисованию, захватывающая его все сильнее. В 1952 году — ему уже 29 лет — отправился на выучку в Париж, Мекку художников.

1953 год. В городе Бухаресте проходит Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Картина, выставленная под псевдонимом Эмиль, получает вторую премию фестиваля. Автором картины был Акоп Акопян, и он передал ее советской делегации. Однако прошло еще девять лет, пока Акоп Акопян вместе с семьей смог перебраться на свою истинную родину, в Армению. С 1962 года он живет в Ленинакане. В 1967 году избирается депутатом Верховного Совета Армянской ССР. В 1977 году удостоен Государственной премии Армении и звания народного художника республики.

Все остальное время, как было сказано выше, стоял у мольберта. Выставки у художников засчитываются коллективные и персональные, это все равно как у писателя печатаются его произведения: в общем сборнике, где еще семь авторов под одной обложкой, или в персональном однотомнике избранных сочинений. Произведения вроде напечатаны те же, да переплет другой.

Статистика гласит, что Акоп Акопян принимал участие в 49 коллективных и персональных выставках. Конечно же, есть высшая мечта: дослужиться до собрания сочинений, это когда у художника открывается ретроспективная выставка, на которую собираются все работы, в том числе из частных коллекций. Едва я кончу писать свои размышления об Акопе, как мне впору садиться в самолет, чтобы лететь в Ереван на ретроспективную выставку Акопа Акопяна, которая открывается в сентябре 1980 года.

Снова двигаюсь из зала в зал вдоль музейной стены. Сверкающие прямоугольники мирозданий обращены ко мне своими безмолвными лицами.

— Маэстро, хотелось бы услышать ваше мнение о том, каким условиям должен отвечать пейзаж, чтобы быть достойным для записи его на полотне?

— Меня всегда волновало сознание духовной связи с родиной, и я всегда стремился сделать эту связь ощутимой: жить на родной земле, постоянно общаться со своим народом, своей страной. Истинной целью моей поездки в Париж была мечта уехать оттуда на родину. Но в те годы мне не удалось осуществить мою мечту.

С самого начала после возвращения — я жил тогда в Ленинакане — я почувствовал: связь с родной землей должна осуществляться у меня через пейзаж, потому что чем ближе знакомился с армянской природой, тем вернее поддавался ее животворной и таинственной власти. Армения — страна горная, и я повсюду видел крутизну, подъемы, изломы линий, которые родственны по своему характеру людям подвижным, жизнерадостным. Характер Сарьяна, например, олицетворяет саму душу нашей природы. Таков и Минас (Аватесян), которому удалось по-своему, как никому до него, взглянуть на отчую землю. Оба эти художника являют для меня неповторимый в своей чистоте пример исконно армянского национального духа и характера. Мне трудно было поначалу приспособиться к армянскому пейзажу, мой характер был иным. Я принялся искать ландшафты, которые соответствовали бы складу моей натуры, а работая над пейзажами, строил их по горизонтально-вертикальной линейной схеме, способной выразить спокойное, наиболее статичное состояние.

— Статичное? А как же быть с тем напряжением, которое всегда присутствует в ваших пейзажах? Взять хотя бы ваш прославленный «Покой» (130×90) — но сколько в нем напряжения и тревоги. Что это: тревога покоя? покой тревоги?

Пленка трудится без пауз, с одинаковой бесстрастностью на обоих языках. Отвечает маэстро Акоп.

— Я почти никогда не знаю, что получится в конце работы. Разве я вправе навязывать зрителю свою волю, тем более собственные фантазии? Восприятие зрителя не может быть тождественным. Вы увидели в «Покое» тревогу. А для другого это будет казаться отдыхом после тяжкого трудового дня. Сначала я нервничал, если обнаруживал, что зритель видит в моей картине не то, что я хотел сказать. Значит, я плохо сказал, думал я. Зато теперь я спокоен, так как знаю: иначе быть не может. Про себя я также знаю, что и в этой картине не выразил конечного слова моей жизни. Значит, надо рисовать следующую.

8

Акоп щедро делится секретами своего знания, однако при этом рождаются все новые загадки, что лишний раз подтверждает первоначальный тезис о неисчерпаемости Акопа.

Который это секрет? № 43?

— Законный вопрос, — продолжал я, потягивая фамильный кофеек, и слова мои беззвучно наматывались на барабан. — Должен ли сам художник сознавать принципы и методы своей работы или они являются ему интуитивно?

— Не знаю, имею ли я право на ответ, — говорит Акоп. — На протяжении жизни я много и безуспешно бился над разными вопросами. Раньше я много думал о мире, о планетах и звездах, но сейчас я уже в том возрасте, когда пора признать, что у меня нет сил понять все это. И теперь я просто живу моей жизнью, пытаясь понять, что говорит мне натура: кусачки или перчатки.

— Что это, маэстро, компромисс или мудрость?

— Не пытаюсь определить. Это очень странное чувство, когда оно в тебе или в других, и ты видишь это. Человек знает, что он не в состоянии понять, но все равно стремится к этому. По-моему, это странное отчаянное чувство. Человек, который находит, всегда и теряет что-то. Если он нашел ответ, то, возможно, потерял вопрос. Но это неизбежный процесс. Всегда что-то становится более ценным, другое утрачивает прежнюю ценность.

— Существуют разные уровни познания, совершенно согласен с вами, маэстро. Есть человек и есть человечество. И есть наш разум, всех нас объединяющий. Я полагаю, что этот разум начинается тогда, когда он поднимается до уровня самопознания, отважившись на осмысление самого себя. Возможно, во вселенной существует и такой разум, который не в состоянии подняться до степени самопостижения. Это счастливые цивилизации, истекающие соком самодовольства и потому лишенные будущего, тупиковая ветвь эволюции. Но мы на нашей планете бесповоротно встали на путь самопознания — насколько глубоким оно окажется, это другой вопрос. Гении поднимаются к вершинам самопознания, задавая человечеству столько вопросов, что для ответа потребны века. А потом смертные начнут добросовестно поправлять гения, предъявляя ему упреки в социальной ограниченности, это теперь особенно модно. Тем самым нивелируются вершины, могучие горы стригутся под одну гребенку. Давайте теперь сравним степень самопознания одного индивидуума, гения, поразившего мир, с уровнем самопознания всего человечества в его планетарном четырехмиллиардном составе. В этом случае окажется, что это планетарное самосознание пребывает на самом младенческом уровне, мы даже не осознали еще, что являемся единым человечеством, в распоряжении которого всего один дом, наша планета. Однажды Блез Паскаль сказал, что человеческому разуму легче идти вперед, чем углубляться в себя. Прошло три века, но положение нисколько не переменилось. Мы видим нашу суету, сами суетимся, это есть наше стремление идти вперед, чтобы убежать, улететь на реактивном лайнере от решения проблемы. Но вот художник остается один на один с самим собой, перед чистым холстом, он делает первый мазок — и начинается акт самопостижения.

Блеснув заезженной эрудицией, я откинулся в кресле и с чувством исполненного долга принялся за чашечку кофе, подогретую моим красноречием, пока Меружан трудился над переводом. Передышка была заслуженной, однако я насладился ею больше, чем предполагал.

9

— Знаешь… — отвечал мудрый Акоп не менее мудрому Меружану, потому что сам Меружан давно забыл о переводе и выходило так, словно это они сами увлеченно и радостно беседовали меж собой, а я пребывал рядом в качестве лишенной слова натуры. — Знаешь, — продолжал Акоп, — я не могу объясняться на таком высоком научном уровне. У меня чувство человека, который находится в начальной стадии самопознания, и причина этого, видимо, в том, что так устроена натура художника. Если бы, к примеру, в мире не было огня, я не смог бы его изобрести, потому что я предназначен не для огня, а для чего-то другого. Я не думаю, что художник изменяет мир.

— А донести огонь до людей? Отвечай! Смог бы донести?

Тут они вовсе увлеклись своими проблемами. Пленка-то крутится, но когда еще изначальный текст дойдет до меня: стенографистка будет снимать слова с пленки на бумагу, переводчик переводить текст. Школьная тетрадь в клеточку догонит меня лишь в Москве.

Они спорили, кипели, сверкали мыслями, но все это мимо меня. Я обратился с мольбой к Феникс, сидевшей рядом.

— О чем они говорят?

— Кто больше меняет мир: оптимисты или пессимисты? Ведь мир меняется от недовольства им.

— Я тоже хочу… дайте мне… — я пытался догнать убегающую мысль, но мысль стремилась вперед, не желая углубляться в себя.

— Как же так говоришь, Акоп? Художник не изменяет мир! Разве? Он создает свои миры, в результате чего меняется сам, а вместе с ним меняется весь мир.

— Оптимист доволен тем, что есть вокруг него. Он не видит недостатков.

— Не знаю, может быть, это слишком пессимистично, но я думаю, что недостатки являются неотъемлемой частью нашей прекрасной действительности. Без недостатков жизнь застынет.

— Значит, если у тебя плохая мастерская, темная и сырая — это так и надо, да?

— При чем тут сырая мастерская? Мы говорим о проявлении духа…

— Дайте мне сказать… Скажите мне, о чем вы говорите…

Ученое интервью, задуманное по дороге к горным вершинам, грозило превратиться в словесную сумятицу, набор фонем, хотя бы на таких двух прекрасных языках, как армянский и русский. Требовалось срочное вмешательство высших сил, способных привести нас в более членораздельное состояние.

(Никогда не думал, что маэстро может быть столь зажигательно темпераментным, вот откуда тревога его холстов? Но это так, в порядке рабочей гипотезы.)

Какие высшие силы действуют в XX веке? Звонок телефона. Приход почтальона с уведомлением о денежном переводе. Удар футбольного мяча в лопнувшее окно. Чашечка кофе, опрокинувшаяся со звоном на подносе. Ничего сверхъестественного, уверяю вас.

Автор вправе предписать героям любое из этих действующих средств. Я выбираю телефонный звонок как статистически наиболее вероятный. Гражданин свидетель, вы подтверждаете, что телефонный звонок действительно имел место?

Дальше все просто. Телефон звонит, хозяин должен снять трубку. Мы замолчали, так и не успев понять, отчего разгорячились. Маэстро Акоп поговорил некоторое время, заполняя паузу. Надеюсь, второго телефонного звонка мне не понадобится?

— Прошу задавать вопросы.

— Мы видим в вашей мастерской много предметов, изображенных на холсте. Как вы избираете натуру и чем при этом руководствуетесь?

— Для своих новых натюрмортов я избираю такие предметы, которые, стоит их только изобразить на полотне, словно отрицают само понятие натюрморта. К примеру, брошенные на стол перчатки — это не только обреченные на неподвижность вещи, но и находящиеся в действии одушевленные существа. В них ощутимо желание сблизиться друг с другом, стремление к общению. То же самое можно сказать и об инструментах. Клещи, кусачки, плоскогубцы лежат иной раз таким образом, что хватательная их часть напоминает рот… Пальто может валяться на стуле, что напомнит нам его владельца, выразит какие-то чувства. Одежда стала такой неотъемлемой принадлежностью человека, что кажется, она не создана им, а сама собой выросла на нем. Стало быть, если возможно, как это показывает история искусства, изображая отдельные части человеческого тела (голову, лицо, торс, руки), выразить испытываемые человеком чувства, то почему же нельзя добиться того же с помощью одежды.

— Но это же труднее?..

— Зато интереснее, в этом я уверен.

— Маэстро, в ваших работах имеются повторяющиеся мотивы: столбы, соединяющие небо и землю, одни и те же части одежды, манекен, инструменты. Что это: поиск идеала, наибольшей выразительности? Или желание, пусть непроизвольное, навязать зрителю свои идеи?

— Повторяется не только мотив, все повторяется: форма, цвет, краски. Я не знаю, что буду писать через месяц, через год, во время картины рождается следующая. Но я никогда не гоню мотив от себя. Мотив должен уйти сам, тогда я чувствую себя свободным.

— Конечно, маэстро, я вижу повторение формы на ваших картинах, хотя бы повторение цвета. Я думаю, что все ваши полотна решены в едином цветовом исполнении. Сначала мне этот ваш цвет казался несколько искусственным. Но вот в мае я поехал через Севанский перевал на автомобиле, и в этот момент пошел снег, который ложился на зеленую траву. Снег на траве, снег на траве, и я увидел ваш неповторимый цвет, маэстро, снег на зеленой траве. Я бы сказал так: в этот момент творения природы земля сделалась акопистой.

— Все мы учимся у природы, — соглашается Акопян. — Я тоже видел снег на зеленой траве, и это мне нравилось. Но мне кажется, что я нашел этот цвет еще в Египте, а там я никогда не видел снега.

— Что же главнее — природа?..

— Главнее все: природа, народ. Мы учимся у них в одинаковой степени. У каждого народа есть свои вершины. И своя великая история, которая нас тоже учит. Наш народ не был бы таким великим, если бы у нас не было Комитаса, Месропа, Хоренаци, Егиша, Сарьяна, Минаса. Эти великие люди учились у своего народа и стали его горным хребтом. В них сохраняется лицо народа. Существование этих людей, я, разумеется, назвал далеко не всех, оправдывает народ и дает ему новые стимулы. Может быть, это имеет некоторое отношение к тому разговору, который мы вели об уровне самопознания отдельного индивидуума и самопознании народа. Мне кажется, одно неразрывно с другим.

— Что такое бессмертие, маэстро, есть ли оно вообще или после смерти человека уже ничего не остается?

— Знаю, что человек ощущает смерть с самого детства. Это есть одна из наиболее сильных идей, существующих в мире. Наверное, нужны очень сильные и высокие стремления, чтобы верить, что ты не можешь умереть. Я же про бессмертие не думаю. Мне становится больно и горько, когда я начинаю думать о смерти, но я не хочу утешать себя ложью о вечной жизни. Я считаю: надо жить и делать то, что ты умеешь делать.

— Маэстро, самый счастливый день в вашей жизни?

— День я точно не помню, но имел много таких счастливых мгновений, когда сидел на коленях у отца и он меня обнимал.

— А как же работа, маэстро?..

Акоп Акопян не ответил и повернулся к мольберту, косясь на неоконченную картину, которая там стояла. Рука его дернулась было к кисти и легла обратно на колени.

Мазок за мазком, линия за линией, грань за гранью — я понял, что кисть диктует руке такое же непрерывное движение, как слово перу — и нет на холсте ни одного пробела для паузы, мазок за мазком — и слагается цвет. И нет ни минуты передышки. И рука сама напрягается и тянется к кисти, потому что рука знает свою обязанность на этой земле.

Мы простились и вышли во двор, ведущий на улицу Комитаса. Меж домами были натянуты веревки с развешенным бельем. Холсты простыней и наволочек озаряли мир ослепительной белизной. Я перешагивал через веревки из одной вечности в другую.

10

Чем велик Акоп Акопян? Боюсь, что мой ответ окажется банальным до приторности: тем, что он видит мир так, как не видит его никто другой. Акоп видит мир не только линиями пространства, но и цветом, секрет которого ведом ему одному. Он срывает покров с натуры, будь то пейзаж, человек, перчатки. Он проникает в глубь предмета.

В Акопе Акопяне явился синтез двух древнейших культур. Про Сарьяна говорят, что он красочен, декоративен. Акоп вернул армянской живописи суровую изначальность ее колорита, встречающуюся иногда на древних армянских иконах.

Акоп Акопян правдив, аналитичен, щедр. Но он же беспокоен, агрессивен, мучителен. Он не льстит родной земле, но разговаривает с ней на равных.

Акоп не занял в искусстве чужого места, но пустил в нем новую ветвь, которая к зрелости расцвела пышно и красочно. Акоп не последователь, но пролагатель. Немногим творцам выпадает такая славная участь. Пытаюсь найти аналог в русском искусстве. Может быть, Врубель, утвердивший законы, дотоле неведомые? Или в русской прозе Владимир Набоков, явивший миру новую красоту русского слова?..

Вот еще что — Акоп многозначен. Не сразу раскопаешь Акопа. Но каждый вправе увидеть в нем собственные миры.

К Акопу Акопяну уже приставлено много эпитетов; но я для себя выбираю один — мятежный Акоп.

Но почему он сказал о самом счастливом дне, что это было в далеком детстве на коленях у отца? Очередной секрет мятежного Акопа? Вот оно что! Самое счастливое воспоминание о жизни — первое. И самый счастливый день тот, когда человек осознал, что явился в этот мир для дальнейшей жизни в нем. Значит, с этого вообще начинается наше самосознание?

Все сказанное нами оказывалось намотанным на одну нить. Мы не суесловили, мудрый Акоп сам направлял нашу беседу.

Я прошел сквозь арку и оказался в просторном помещении, столь щедро залитом светом, что не видать было ни самой малой тени.

На стенах в отменных золотых рамах висели картины Акопа. В проеме стены раскрылся полдень в Агавнадзоре (83×99). Я услышал тоскующий голос, исходящий из самых глубин.

— Я мучаюсь, тоскую, стражду, — заклинала земля. — Меня иссушают корни, распирают столбы, выжигает солнце. Дерево извивается в корчах, стремясь покинуть меня, но я не отпущу его. Я соком напою столбы и корни, но помните: срывать плоды легче, нежели растить их.

— Зачем ты снова поставил меня в угол, о мой повелитель? — верещал голосом девственницы манекен, висевший по соседству. — Я ожила на холсте, меня ласкали взглядами, а теперь я снова в углу, здесь пыльно и темно, мой повелитель, рисуй же меня…

— Был всплеск огня и сделался вечный мрак. Мы были людьми, стали оболочкой, пустым рукавом. О нет, пожалуйста, не надо водородных всполохов, не кидайте бомбу, нет и нет, я буду заклинать, пока мой пустой рукав способен на это.

— Посмотрите на меня, люди, я женщина с зеркалом (139×94, холст, масло), меня зовут Маргарита. Зачем же ты закрыл мне лицо, мастер? Ты слышишь, они шепчутся передо мной: какая Маргарита красивая, недаром она смотрится в зеркало. Она так красива, но нам не видать. Мастер нарочно закрыл ее лицо зеркалом, он не хочет ни с кем делиться своей Маргаритой.

— Укус, еще укус! А что если это поцелуй? Разве кусачки только кусают? Я жажду новых лобзаний. А то укушу!

Сначала я несколько недоумевал, слушая голоса, лившиеся с картин, а после догадался: краски ожили и заговорили. Как просто!

Но тут же я снова оказался в недоумении: почему голоса с картин Акопа говорили по-русски? Или я сразу получал синхронный перевод? И почему они вообще разговаривают? Ой, не так-то просто все это.

— Я еще не нарисован и не знаю, кем я стану. Но как хочется пробудиться, стать сначала живым, а потом бессмертным. Миг пробуждения самый сладкий.

Я подошел ближе. В углу был натянут на подрамнике холст, чистый, но уже загрунтованный. Я вгляделся: слабые, едва проглядываемые линии проскальзывали на холсте. Что скажет здесь рука Акопа?

— Музей закрыт, товарищ.

Я обернулся. Передо мной стояла хранительница с мокрой тряпкой в руке.

— Все разошлись, — пояснила она добрым голосом.

— Зачем вообще закрываются музеи? — удивился я.

— Им тоже надо отдохнуть. Они ведь тоже устали от чужих глаз.

— А завтра?

— Приходите в десять утра. Мы снова открываемся.

<1980>

ДЕНЬ ДИРЕКТОРА

Очерк из цикла «Портреты мастеров»

Старая записная книжка

С аэродрома в гостиницу. Впереди долгий вечер. Можно пройтись по городу, постоять на берегу водохранилища, но и тогда останется уйма времени. Поэтому в первую голову раскрываю записную книжку с камазовскими адресами и телефонами. Где мои герои?

Сажусь за телефон. В трубке ни малейших признаков жизни. Отправляюсь к дежурной по этажу в надежде докричаться до телефонного мастера.

А мне в ответ:

— Вы клеммы проверили?

Вот в чем суть — современная техника требует почтительного к себе отношения. Я проверил клеммы, подвернул винтики — задышало. Так я оказался включенным в систему города Набережные Челны, более того, сам себя в нее включил.

— Можно попросить Николая Васильевича?

— Папы нет.

— Где же он?

— Сейчас в ГДР. Потом поедет в Польшу.

— И что он там делает?

— Изобретает грузовики для КамАЗа.

— Изобретает или изобрел?

— Он уже изобрел.

— Какой же?

— Большой-пребольшой. На восьми колесах. Папа скоро к нам прилетит. А что ему передать?

Значит, Николай Васильевич Ядренцев остался верен конструкторскому поприщу. Сейчас бы сидели с ним, поговорили о современных конструкциях грузовиков, нагрузках на ось, тенденциях увеличения грузоподъемности и прочей грузовой премудрости, в которой я ничего не понимаю, однако телефон ожил, теперь не так-то просто заставить его замолчать. Когда я смотрю на современные постоянно звонящие телефоны, мне порой кажется, что они в состоянии разговаривать друг с другом без участия человека. Когда-нибудь, может быть, так и будет. К тому идем. Но лучше бы уж не надо.

— Попросите, пожалуйста, Сережу, — говорит телефон.

— Вы ошиблись номером, — но трубку не кладу, дабы не совершалось телефонных пауз. — Можно Льва Николаевича?

— Я слушаю.

— Как живете, Лев Николаевич, мы должны увидеться и как можно скорее.

— Сейчас у нас конец месяца, план горит. Давайте на послезавтра, прямо с утра, я пришлю за вами машину.

Записываю на послезавтра: литейный завод, главный инженер Лев Николаевич Шавлыгин, с которым мы встречались и путешествовали под сводами того же литейного завода.

Два следующих телефона пропускаются: Н. И. Рулевский и А. Б. Новолодский, их уже нет на КамАЗе. Рулевский уехал в Волгодонск и строит «Атоммаш», там он управляющий трестом. Алексей Новолодский по-прежнему остался бригадиром, он теперь на стройке в Якутии, чуть севернее БАМа. Зарабатывает себе пенсию, что-то давно не было от него писем.

Звоню в партийный комитет КамАЗа, прошу соединить меня с Родыгиным.

— Что вы! — отвечает женский голос. — Аркадий Андреевич теперь в Казани. Заведует отделом промышленности в областном комитете партии. Нас не забывает.

— Кто же теперь в парткоме?

— Евгений Яковлевич Андреев. Он сейчас на заводе двигателей. Приходите завтра.

Мои связи с КамАЗом завязались не вдруг и не по принуждению, я давно отвык от принудительных знакомств и, приехав на КамАЗ впервые десять лет назад, уже был знаком и с генеральным директором Львом Васильевым, и с начальником строительства Батенчуком. С первым — по Москве, с Батенчуком по Сибири, где мы встретились еще в 1957 году.

Но и КамАЗ одарил меня новыми знакомствами. С Николаем Васильевичем Ядренцевым встретились на берегу Камы за шахматной доской. С Таней Беляшкиной познакомились в городском музее и тут же начали диспут о камазофии — весьма важном направлении научной мысли, определяющем основные пути развития КамАЗа и других индустриальных центров. Случайные вроде бы встречи, не предусмотренные программой командировки, а след остался не единственно на бумаге. Кстати, где сейчас Таня?

— Беляшкина отсюда выехала.

— Куда? Не скажете?

— Этого не знаем.

Разлетаются мои герои — кто в дальние якутские края, кто в верхние сферы. Расползается сюжет, продиктованный жизнью. Но остается сам КамАЗ, остаются камазовцы. Они и поведут меня по новым сюжетным ходам.

Подключимся к другому источнику информации: городская газета «Знамя коммунизма». Печать несколько бледновата, но это, верно, оттого, что импортное оборудование до сих пор лежит в ящиках.

А вот и подпись: «Т. В. Беляшкина». И стоит не под какой-то одной заметкой, а подо всей газетой, на последней полосе, где сообщается: газета выходит ежедневно, кроме воскресенья и понедельника. Редактор Т. В. Беляшкина. Тут же номер телефона: 2-47-66.

— Таня, наконец-то я нашел вас. А то уж было отчаялся. Где вы?

— На Первомайской улице.

— Как к вам ехать?

— Садитесь на пятый трамвай. Остановка «Горвоенкомат». Тут и мы в отдельном домике. Приезжайте, я сейчас скажу, чтобы поставили чай.

Таня нисколько не изменилась. Нет, все-таки появилась в ней некоторая сосредоточенность, которая чаще всего рождается чувством ответственности. Еще бы, редактировать городскую газету, да тут каждая буковка на вес собственной головы.

А может, мне все это мерещится, про сосредоточенность? Татьяна Беляшкина осталась такой же улыбчивой, гостеприимной. Крепкий чай уже на столе.

— Таня, всего один вопрос, но основополагающий. Какую эпоху переживает сейчас КамАЗ?

Беляшкина непритворно вздохнула:

— Я теперь не думаю об эпохах. Раньше мы строили не только КамАЗ, но и самих себя. Собственно, КамАЗ вообще был фоном для наших судеб. А теперь мы осваиваем мощности. Мы даем план, измеряемый штуками и процентами.

— Но ведь мощности нельзя осваивать беспредельно. Когда-то они будут освоены на все сто процентов. Что тогда?

Татьяна засмеялась:

— Тогда будем пить чай у самовара в тени грузовика.

— Значит, настанет такое золотое время, когда перегрузки наконец-то закончатся?

— В таком случае возникнет необходимость срочно организовать строительную площадку нового КамАЗа.

— И вы туда поедете?

— Вряд ли. Слишком много накопилось проблем. Новый КамАЗ будет для нового поколения.

— Какие же у вас проблемы, Таня?

— Ну вот хотя бы — одна из первоочередных. Летом 1931 года в Набережных Челнах вышел первый номер нашей газеты. Тогда она называлась «Трактор». Начинаем готовиться к юбилею: 50 лет со дня выхода первого номера.

— Таня, это же страшно интересно! — воскликнул я.

— Разумеется, — отозвалась Татьяна. — Нестандартный подход. Но мы не смогли найти первого номера, даже в Казань обращались. Теперь направили запрос в Книжную палату. Наш район был тогда сельскохозяйственным, оттого и название — «Трактор», хотя тракторов было раз-два и обчелся. О чем писали в «Тракторе»? Будем давать серию сравнительных материалов.

— С историческими проблемами у вас, я смотрю, все в порядке. А современные?

Татьяна Беляшкина не успела ответить. В комнату вошла красивая девушка, видимо, литературный сотрудник газеты.

— Вот Нафиса нам и ответит, — сказала Татьяна. — Какая современная проблема у нас самая важная, Нафиса?

— Сто восемьдесят строк в номер, — ответила девушка не раздумывая. Утром просыпаюсь — и первая мысль: сто восемьдесят строк в номер. И завтра сто восемьдесят строк…

— Вот и все наши проблемы, — уточнила Татьяна Беляшкина. — А что касается основополагающего вопроса, я вам так отвечу: КамАЗ вступил в эпоху благоразумия.

День директора

— Внимание. Говорит радиоузел нашего завода. Московское время одиннадцать часов пятнадцать минут.

Дорогие друзья! Рады приветствовать вас в день рождения нашего предприятия — завода двигателей!

Приглашаем вас на выставку, где вы сможете узнать о нашем заводе много интересного.

Завод двигателей — один из крупнейших в Камском автомобильном комплексе. Руками наших рабочих создается сердце КамАЗа — двигатель. Рождение завода состоялось в 1971 году, когда была создана дирекция предприятия, и с первого дня бессменный директор его — Виктор Денисович Поташов.

Славный путь прошли дизелестроители. Не жалея сил, не считаясь с непогодой, бездорожьем, перевыполняли сменные задания, забивали первые сваи, монтировали перекрытия, собирали станки.

Растет и хорошеет наш завод. Гордость его — люди. Добро пожаловать к нам на завод… — говорила Светлана Фефилова. У нее мягкий, спокойный голос, на розыски которого я и двинулся во время обеденного перерыва, услышав передачу местного радиоузла.

Сидим в помещении радиоузла. Оказывается, Светлана вовсе не диктор, а экономист, окончила финансовый институт в Казани. С 1973 года — на КамАЗе. Диктором стала по совместительству.

Она кладет на стол объемистую папку, в которой подшиты все передачи за истекшие два года.

— Видите, сколько слов скопилось. Мы сразу взяли твердый курс: вещать каждый день в одно и то же время, чтобы люди ждали начала передачи. Что мы делаем? Тут все: информация, пропаганда передового опыта, успехи соревнования, положение на главном конвейере. Поздравляем юбиляров, рассказываем о лучших рационализаторах. И знаете, нас слушают. Я специально ходила по цехам. Я ведь на пленку записываюсь. Включила голос и пошла. Вижу: люди поднимают голову, слушают, обмениваются мнениями. У нас дружный завод, вы заметили?

Слушаю Светлану Фефилову, а сам пытаюсь свести воедино разрозненные впечатления.

Я устал от железного гуда, окружающего, обволакивающего, оглушающего меня со всех сторон. Железо словно с цепи сорвалось. Железо кипит, клокочет, рассыпается искрами, льется, твердеет. Железо крутится и катится, волочится, плывет, качается, падает и взлетает, бьет, выдавливает, тянет. Железо скребет по железу, стрижет и режет, сваривается с другим железом в поисках заданной формы, способной на взаимодействие. Эти нескончаемые превращения металла заворожили меня, как я ни стремился уйти от них.

А что там, внутри этого движения? Отправляюсь в очередное путешествие в зону грохота и лязга.

Малиново озаряются плавильные печи, навевая мысли о вселенском огне, в котором плавилось мироздание. Огнедышащая болванка, схваченная железной рукой манипулятора, ложится под пресс. Стиснуты его челюсти. На свет является высшее творение разума — коленчатый вал.

Движение не затихает ни на минуту. Еще мгновенье — и я поймаю его ритм. Долбеж, клекот, чечетка, дробь — все виды ритмов искусственного происхождения, которые когда-либо звучали в мире. Ритм коленчатого вала один могучий жим пресса в минуту, ибо на один грузовик потребен один коленчатый вал. В ритме пулеметной дроби вылетают поршневые кольца.

Но что такое ритм? В сущности, лишь внешнее проявление окружающего движения. А проникнуть глубже мне не дано: там начинаются технологические дебри.

Кто управляет этим железным движением? Кому оно не только понятно, но и подвластно?

Расставшись со Светланой, сижу в кабинете директора завода двигателей Виктора Денисовича Поташова. Знакомство наше никак не занести в разряд случайных, так как я слышал о Поташове еще в Москве и летел на КамАЗ с твердым намерением познакомиться с ним.

А напутствие я получил от генерального директора завода имени Лихачева Павла Дмитриевича Бородина, с которым встречался два года, работая над книгой о заводе.

— Непременно побывайте на заводе двигателей, — говорил Бородин, узнав, что я лечу на КамАЗ. — Там очень интересный директор — крепкий, своеобразный, перспективный. Я, когда был на КамАЗе, обратил на него внимание.

Рекомендации Павла Дмитриевича Бородина можно верить. И вот я у директора Поташова. Предпоследний день месяца, решается судьба плана. Для стороннего наблюдателя этот день самый интересный.

Договорились, что я буду лишь присутствовать, не вмешиваясь в течение дел даже попутным вопросом. Кабинет у Поташова просторный, с двумя стеклянными стенами, обращенными в сторону луга. Когда-то там чернела вывороченная земля. Теперь весь луг засеян травкой, сквозь которую пробиваются первые робкие цветы. Это тоже территория завода двигателей и, следовательно, имеет касательство к директору Поташову.

Директор разговаривает по селектору. Лицо его непроницаемо, однако ничуть не напряжено. Крупные черты просты и выразительны. В глазах спокойная готовность принять самое скорое и ответственное решение.

— Сколько? — спрашивает Поташов в селектор. — Сто семь коробок в застое? Выясните причины и доложите через три минуты. — Перевел рычажки на пульте. — Алло, говорит Поташов. Почему задерживаете на окраске? Вам бы выкрасить да выбросить. Съем — сорок девять. Накопление? Шестьдесят два. Не теряйте ритма. Алло, Дмитрий Константинович, опять режешь меня по штокам. Ответь честно, почему ты штоки не любишь? Чем они хуже поршней? Хоть четыреста штук дай. Вот это мужской разговор.

Поташов заметил, что я получаю одностороннюю информацию, и включает динамик. Теперь я слышу и того, с кем разговаривает директор.

— У меня проблема, Виктор Денисович, — сообщает невидимый голос. Придется пятьдесят штук перебирать, трескаются по шпонке, шестерня сто пятнадцать не держит.

— Спасибо за хорошую новость, — говорит Виктор Денисович, но в голосе его не слышно бодрости. — Разберись. Буду у вас в одиннадцать тридцать.

Я нарушаю наше условие:

— Что-то случилось? Перебирать пятьдесят штук? А чего?

— То, что мы делаем, то и будем перебирать. Сняли с конвейера пятьдесят двигателей по коленвалу, — без обиняков отвечает Поташов. — Могла бы быть новость похуже. Теперь уже не будет.

— Надо идти на сборку?

— Я сказал, что приду через час. Они тем временем выяснят причину, грамотные ведь. А мы пока завод посмотрим.

Удивительное дело. На сборке произошла серьезная неприятность, можно сказать ЧП: пятьдесят двигателей, немалая доля суточного плана, сняты с конвейера, а директор и бровью не повел. Что это: выдержка? опыт? терпение? Или он доверяет своим подчиненным и не хочет создавать излишней нервозности на сборке? Или ему самому нужны разрядка и время для того, чтобы сосредоточиться и понять причину?

Думаю, имелось достаточное количество причин, чтобы было принято именно такое решение, в результате чего мы оказались в цеховых пролетах.

Снова я окружен железным движением, сопровождаемым на этот раз словесным приложением.

— Ведущий принцип нашего движения, — говорит Виктор Денисович, состоит в том, что оно совершается по замкнутым кривым. Это позволяет нам создать систему накопителей. Транспортный конвейер, вращающийся по замкнутому кругу, является одновременно и складом деталей для данного участка. Вот почему ни одна деталь не лежит на полу. Они подплывают к станку именно в тот момент, когда необходимы.

Так вот в чем секрет этого вечного движения. Оно есть кружение! Мы кружимся в пролетах. Работают десятки станков и линий, и вроде бы вовсе не видно, откуда они берут заготовки и что производят. Но глянешь вверх — там в несколько рядов, во всех направлениях движутся детали и узлы двигателя. Движение организованное, разумное, лаконичное, ибо трата движения есть прежде всего бесцельное растрачивание энергии и времени.

А стружка и масло, наоборот, уходят вниз и двигаются там по особым тоннелям. Таким образом, мы как бы находимся в среднем производящем слое, а снизу и сверху приложены обслуживающие слои.

Проход огорожен деревянной ширмой непонятного назначения.

— Что за ней?

— Там наша вторая очередь, это строители отгородились, чтобы нам не мешать. Во время пуска станки закрывали целлофановыми мешками от строителей, теперь же, наоборот, строители себя отгораживают.

В просторной комнате во всю стену смонтирован светящийся пульт со вспыхивающими и перемежающимися лампочками. Это рабочий пульт, управляющий движением подвесных толкающих конвейеров. Две девушки следят за его работой.

— Какие у вас сведения? — Поташов взглянул на бумажную ленту, выходящую из печатающего устройства.

— Все в норме, — отвечала девушка. — Двести десятый — авария на приводе.

— Что предпринято?

— Перевела на запасной. Известила наладчика.

— Желаю успеха. — Поташов направился к выходу.

Я нагнал его у дверей:

— Виктор Денисович, а где на заводе ваше самое любимое место?

Поташов будто ждал вопроса:

— Следуйте за мной. Тут недалеко.

Проходим вдоль пролета. Поворачиваем вправо, поднимаемся на второй этаж, в обслуживающий слой. Тут тихо и пустынно. Лязгая на стыках, из-за угла выползает готовый двигатель, висящий в железных захватах.

Остановка. Двигатель завис над плоской крышей, составленной из двух створок. Слышится мерное гудение. Створки крыши медленно расходятся в стороны. Двигатель продолжает висеть, словно бы еще раздумывая, затем величественно опускается в нутро испытательного блока.

— Наша проектная мощность, — говорит Поташов, — двести пятьдесят тысяч двигателей в год, сто пятьдесят тысяч делаем для себя и сто тысяч на сторону. Чтобы испытать двигатель в работе, нужны часы. Тут в пятьдесят секунд не уложишься. Но технологическая цепочка не смеет прерываться. Где же выход? Рассчитали: если сделать двести сорок испытательных стендов, тогда сохранится ритмичность производства и каждые пятьдесят секунд будет заканчиваться испытание очередного двигателя. Их сделали. Вот эти боксы и тянутся в несколько рядов на десятки метров. Внизу под ними все гудит и содрогается — работают дизели. А мы ничего не слышим: прекрасная изоляция от шума. Все автоматизировано, манипулятор сам доставит двигатель в нужный бокс.

В раскрытые створки крыши было видно, как двигатель опустился на стенд. Оператор принял его. Выползли обратно захваты. Сошлись створки крыши.

— Как вы думаете, какова общая длина наших конвейеров? — спрашивает Поташов.

— Сорок пять километров, — отвечаю.

— Шестьдесят, — поправляет директор Поташов.

— На войне, случалось, мы делали марш-броски по тридцать километров в сутки. Значит, мне два дня ходить не переставая, чтобы обойти лишь конвейеры завода двигателей, одного из семи заводов КамАЗа?

— Ногами не находишься, — усмехается Поташов. — Иной день накручиваем с водителем десятки километров, не выезжая из-под крыши.

Виктор Денисович Поташов любит свой завод, а ведь не хотел сюда ехать, во всяком случае, не рвался. Двадцать три года проработал в Барнауле на заводе «Трансмаш», куда приехал в 1949 году после окончания института. Прошел весь путь по технологической лестнице — от сменного мастера до заместителя директора завода. Так уже и решил: проработаю в родном городе до конца жизни. Но вот в начале 1972 года поехал в московскую командировку, и Виктора Денисовича попросили зайти в Центральный Комитет партии.

— Как вы смотрите на то, чтобы поработать на Камском автомобильном заводе? — спросили его. — Вы дизельщик, а там как раз такой завод.

— Я домосед, — уверенно отвечал Поташов.

— Все же поезжайте туда, посмотрите. Может, и нам что-нибудь подскажете.

Поташов полетел в Набережные Челны и увидел там поле. Никакого завода не было и в помине. Крутились экскаваторы. Снег не успевал покрывать разодранную землю, поле было черным. И росли из поля опоры, по которым трудно было о чем-либо судить. Но когда Поташов познакомился с технологическим проектом завода двигателей, его поразила новизна и смелость, которые были в этот проект заложены.

И срок до первого двигателя был необычный — менее четырех лет. Значит, за дело взялись серьезно.

Словом, Поташов оказался на КамАЗе. И теперь с полным основанием считает себя коренным камазовцем.

— Про КамАЗ часто говорят, — замечает Поташов, — не завод, а выставка достижений. Слышали, наверное?

— Слышал, — отвечаю я.

— И что? Не согласны?

— На выставке тишь да гладь, — говорю, — сплошные восторги. На выставке какой план — количество посетителей. А у вас действующее предприятие. И план, измеряемый, как говорит одна моя приятельница, штуками и процентами.

— К плану мы приучены. Без плана жизнь была бы слишком легкой. У нас другое. Завод у нас новый — и проблемы новые. Идет отладка не только технологическая. Отлаживаются отношения между людьми, это — главное.

Мне вспоминается недавний разговор с мастером, который жаловался на молодого рабочего Петю, а в общем-то, как раз на те проблемы, о которых говорил Поташов. Образование у Пети хорошее, заканчивает техникум. И дали ему станок с программным управлением для обработки металла с наивысшей точностью. Поверхность металла получается такая гладкая, тронешь — словно атлас, а не железо. И начал Петя работать на станке. Стоит и семечки лузгает. Знай себе поплевывает. Ан нет, не дает станок обещанной точности. В чем дело? Долго копали, не могли раскопать. Тут Петя отпуск получил. Временно поставили Васю, и станок стал давать необходимую точность. «Что ты сделал, Вася?» — мастер спрашивает. «А ничего не сделал. Я семечек не грызу».

Мастер, рассказавший эту историю, заметил:

— Научно-техническая революция с семечками не уживается.

Продолжаем поход по заводу. Пришли на участок, где движение мало сказать разумное, но и централизованное. Это главный конвейер сборки, куда сходятся все узлы и детали двигателя, изготовленные на заводских линиях.

Двигатель начинается с картера. Дальше идет начинка: цилиндры, поршни, штоки и прочие технические детали.

Из полусобранного нутра двигателя торчит вызывающе сложенная записка: карта контроля. Разворачиваю ее. Пометка более чем лаконичная: «замена коленвала». И закорючка подписи, сделанной шариковой ручкой. Где-то в процессе сборки произошло смещение стыков — так показали замеры.

Технологическое разбирательство началось до нас. Главный инженер докладывает директору суть конфликта. Директор решительно шагает против течения конвейера, пока не добирается до злополучной детали, на которую пало подозрение в подрыве ритмичной работы завода, — шестеренку № 115.

Двухколенчатая Валя

Там работала Валя. Полгода назад мастер привел ее и сказал: «Будешь работать здесь. Операция называется „насадка шестерни“. И за шпонкой следи». Мастер несколько раз показал, как и что надо делать. Валя сказала, что ей понятно. И в самом деле, не так уж сложно, всего две операции в минуту, правда, несколько монотонно, но к этому в конце концов можно привыкнуть.

Валя поправила цветную косыночку на голове, подогнала поудобнее ремень на джинсах и начала работать.

Технологическая сторона дела была такова. В этом месте от главного конвейера сборки отделялся отросток, где заканчивались последние манипуляции с коленчатым валом, который спускался с небес, как бог на машине. В частности, на ось коленчатого вала насаживалась роковая шестеренка сто пятнадцать. Для этой цели существовала сложная полуавтоматическая система, которая сама поворачивала шестерню, насаживала ее на вал, фиксировала и запрессовывала. Девушке Вале, следившей за этой операцией, оставалось навесить шестеренку на специальный штырек да вставить шпонку в паз, что Валя успешно и делала до сегодняшней смены.

Вот мы и добрались до двухколенчатой Вали, как ее прозвали в цехе с легкой руки сборщика Юры: длинноногая Валя ходила в джинсах.

Когда Валя идет по цеху, все парни моложе двадцати пяти лет не выдерживают и оборачиваются. Я вам доложу, такая походка вполне может привести к браку, потому что парень обернулся на двухколенчатую Валю именно в тот момент, когда ему надо было смотреть на собираемый узел. И походка у нее такая, что закачаешься, ну прямо-таки волнистая походка, словом, шарнирная конструкция высшего качества. Идет Валя, коленки вперед нее сами выкидываются.

Вот почему мастер запретил Вале ходить по цеху в рабочее время.

Валя работала добросовестно и четко. Ее даже ставили в пример. И вот теперь она виновата? Не так-то все просто. Валя не только занималась шестеренкой и шпонкой, она еще следила и за работой приборов, контролирующих все операции. Если бы Валя вдруг ошиблась, на пульте тут же вспыхнула бы красная лампочка. Тогда Валя должна остановить линию и позвать мастера. Два раза так уже случалось. Линию быстро налаживали и снова пускали.

Все четко запрограммировано, более того, исполнено в металле, а меж тем пятьдесят двигателей выбраковано.

Валя ничуть не оробела, когда вдруг собралась толпа технологических экспертов, цвет инженерной мысли завода двигателей. Размеренно делала свое дело и даже успевала отвечать на вопросы, поправлять косынку на голове.

Идет проработка версий.

Если Валя исполнила что-то не так, почему контрольные приборы не отреагировали должным образом?

На свет извлекается шпонка — этакая штучка-невеличка в полспички длиной. Шпонка виновата? Что я говорил!

Замеры говорят: шпонка в допуске. Она оправдана и освобождается из-под стражи.

Тогда виноват паз для шпонки, что я говорил! Паз не дотянули, шпонка выпячивает, шестеренка перекашивается.

Меряют паз — и тут вроде все в допуске. Из ранга обвиняемых паз переходит в свидетели.

Толпа около Вали поредела, устремившись к новой улике. Я протиснулся ближе, чтобы задать причитающиеся вопросы: довольна ли Валя своей работой?

— Между прочим, это не мой брак, — бойко отвечает Валя. — Это был брак ночной смены. Мои-то валы еще когда до сборки дойдут. Я думаю, прибор пошаливает.

В самом деле, что с прибором? Это же электроника, она не подведет. Шпонка может подвести, шестеренка — тем более, человек, в данном случае Валя, может подвести, ошибиться, прозевать, а электроника — нет, не может. У электроники нет права на ошибку.

Значит, сознательный брак? Валю просят не класть шпонку. И сразу загорается красная лампочка на пульте, я же говорил, электроника подвести не может.

Продолжая вести следствие, директор Поташов задает вопрос, с первого взгляда вполне невинный:

— А как брак идет? Все пятьдесят штук подряд или нет?

— Вразнобой, — отвечает начальник сборки.

— Тогда надо повторить без шпонки.

Второй раз коленчатый вал проходит по линии без шпонки. Третий раз. Красный свет. Крас… Нет, не горит. Вот в чем истинная причина, что я говорил!

— В чем? — спрашивает Поташов, оборачиваясь.

— Лампочка перегорела, — бойко отвечает молодой инженер с припевом: что я говорил, пять минут назад доказывающий, что паз виноват.

Но лампочка при следующем пропуске шпонки загорается снова. Кто виноват? Почему молчите, тов. Чтояговорилкин?

Наконец торжествующий механик извлекает на свет божий клемму с едким пятнышком ржавчины на месте контакта. Пятнышко виновато, из-за него и не контачит лампочка. Телефон в гостинице тоже из-за клеммы не работал.

Подумать только, из-за такого малого пятнышка пришлось снять с конвейера пятьдесят двигателей. Что теперь с ними делать? Начальник сборки говорит, что сможет устранить такой пустяковый дефект, не разбирая двигателя.

Хорошо. В порядке исключения дается разрешение. Но на будущее учтите.

— И заменить клемму!

А как же с двухколенчатой Валей? Ведь она первая подала мысль о неисправности прибора. Предъявленное обвинение снимается с Вали, можно объявить ей благодарность, если бы она при этом не ходила по проходу.

Кто же все-таки виноват? Конкретных виновников нет, электроника подвела, она и виновата. Клемма была рассчитана на миллион включений — и чтобы ни одной осечки. Но где-то по дороге осела капелька вредной жидкости.

Раньше во всем был виноват стрелочник. Теперь причина иная — клемма. Виноватых нет.

— Теперь вы видите наши сложности, — говорит Виктор Денисович, когда технологическое следствие было закончено и мы покинули сборку. — Если электроника отказывает, в этом виноваты люди. Мы часто говорим: новая техника облегчает труд. Это верно, но это еще не все. Новая техника предъявляет к современному рабочему новые требования. Труд никогда не сделается легким.

Эпоха благоразумия.

Что дальше?

— Едем в наши трущобы, — продолжал Виктор Денисович. — Не хотел вам их демонстрировать, но так уж случилось. Сегодня там назначено собрание, вернее, политчас. Мне выступать и отвечать на вопросы. Последнее для руководителя всегда неприятно.

Чтобы попасть на другой конец завода, пришлось вызвать машину. Едем по внешней дороге, проложенной вокруг всех заводов КамАЗа.

— Как же вам удалось создать трущобы на новом заводе?

Поташов смеется:

— По собственной инициативе. В проекте, разумеется, их не было. Это как у того строителя, который на вопрос, что он строит, отвечал: «Не знаю. Что получится».

В радиолетописи Светланы Фефиловой говорилось: первый двигатель изготовлен в 1975 году. Отметили выпуск десятитысячного, стотысячного и так далее. Выпущенные двигатели, естественно, не валяются на складе, у нас кризиса перепроизводства нет. Двигатели работают, крутят колесо. И скоро стал вопрос: где ремонтировать выпущенные двигатели?

Ответ: нужен завод по ремонту двигателей. Собственно, такой завод был заложен в проекте, но чертеж, увы, не всегда совпадает с натурой ремонтного завода в положенный срок в натуре не возникло.

А тут и вовсе тревога: первые двигатели отработали в автохозяйствах положенный срок, грузовики стали. Необходим срочный ремонт. Кому ремонтировать? И тогда кто-то сказал:

— У нас же есть завод двигателей.

Ну конечно, обувная фабрика обязана заниматься ремонтом собственной обуви. Пусть часовой завод ремонтирует свои часы. Но фраза о заводе двигателей была сказана в высоких сферах и, в сущности, была справедлива, завод двигателей действительно был.

— Мы согласны, — сказал Поташов. — Нам самим интересно посмотреть, что там в первую очередь выходит из строя. Ремонтный опыт пойдет нам на пользу. Усилим узлы. Улучшим конструкцию.

Так внутри завода двигателей возник заводик по ремонту оных же. Участки пришлось создавать наскоро. Оборудование — с бору по сосенке. Но существующий в чертежах завод по ремонту двигателей уже строится…

— Теперь получили твердый план на ремонт, — заключает Поташов свой рассказ. — А это, сами понимаете, много значит.

Автомобиль въезжает под своды корпуса. Здесь и правда несколько грязновато.

Разобранные, выпотрошенные, двигатели рядами выстроились на полу.

Вступили, что называется, в зону контрастов. Только что тянулись на конвейерах, стояли на стендах новые двигатели, еще не сделавшие ни одного оборота, белые, пахнущие металлом, немые. И вот они же, уже промчавшиеся сквозь рев и огонь, пережившие миллионы взрывов и столько же воскресений, рождавшие на свет мощь и стремительность, а теперь обессиленные, измочаленные, утратившие упругость, черные от нагара, пропахшие копотью и перегаром, умолкнувшие и разъятые.

А если при этом масло на полу, то это как почетный трудовой пот во время исполнения работы.

— Каковы трудяги! — замечает Поташов, видя, что я разглядываю двигатели. — Нам сюда.

Поднявшись по железной лесенке, попадаем в комнату со стеклянными стенами, как бы висящую над пролетом. На скамьях тесно сидят рабочие. Грузный мужчина с раскрытой брошюрой в руках расположился за председательским столом.

Так я попал на собрание, проводимое в цехах по определенному графику. На заводе десятки цехов, директору не разорваться, поэтому он выбирает для посещений наиболее ответственные участки.

Виктор Денисович говорил о съезде партии и обязательствах, взятых заводом, затем перешел к конкретным задачам цеха. Его речь свидетельствовала о том, что он прекрасно знает обстановку в цехе, хотя, по его словам, не был здесь больше месяца.

Все шло как по маслу. Я уже подумал было: а не запланированное ли это ради галочки мероприятие? Но тут Поташов объявил:

— Прошу задавать вопросы.

Привычная тишина, возникающая в таких случаях в зале, продолжалась недолго. Вторичного приглашения ждать не пришлось, в задних рядах поднялся высокий рабочий в серой спецовке:

— Хочу спросить: почему тоннель в столовую перекопали?

— Зачем вы в дальнюю ходите? — спрашивает в свою очередь Поташов. — У вас же своя есть. Или дальняя лучше?

Голоса: Конечно, там лучше. Никакого сравнения.

Директор. Хорошо. Ходите в дальнюю. Ремонт в тоннеле кончим на этой неделе.

Вопрос. У меня вопрос-пожелание: нельзя ли выездной буфет организовать к нам поближе?

Директор (обращается к начальнику цеха). Как, Иван Васильевич, можно это сделать? Вот и хорошо. Решайте вопрос сами, это ваша компетенция.

Вопрос. У нас салфеток нет. Когда они будут?

Директор. По плану мы должны получить девяносто тысяч. Получили ноль. Это мое упущение, буду добиваться. Если не салфеток, то хотя бы ветоши.

Вопрос. Самый скромный вопрос. Что слышно относительно пятидневки?

Директор. Пятидневка будет. Перейдем в этом году, как записано в нашем договоре. Но если реально, думаю, не раньше тридцать первого декабря. Причина та же. Я вам обстановку нарисовал — пускаем вторую очередь.

Вопрос. Умывальников в туалете мало.

Директор. Как, Иван Васильевич, поставим умывальники? Когда? После плана? Значит, завтра, ибо план мы с вами дадим сегодня. Я полагаю, что умывальники должны идти впереди плана.

Вопрос. Как быть с ботинками? У нас буквально горят.

Директор. Об этом знаю. Ботинки на вашем участке не положены по нормам, хотя, по существу, это неправильно. Я понимаю, это нужно. Дайте мне срок до вечера. Постараюсь что-либо придумать.

Вопросы продолжали сыпаться. Ни один не заставал директора врасплох. Директор тут же принимал решение или же назначал срок его исполнения. Такой стиль работы можно было бы назвать великолепным, если бы не было более точного эпитета — деловой.

Мы снова в кабинете директора. Я заметил, Поташов ничего не записывает, хотя деловая книжка лежит на его столе. Он без видимых усилий справлялся со скапливающейся информацией.

Наше условие в основном продолжало соблюдаться: я стараюсь отвлекать директора вопросами только в самых необходимых случаях. Технология тут такая: директор руководит вверенным заводом, я строчу в блокноте. Это называется «фотография рабочего дня современного руководителя». Правда, без хронометража.

Нет металла для клапанов. Директор советует обратиться на склад и впредь не допускать дело до критической ситуации.

Начал поступать некачественный инструмент. Что скажет Виктор Петрович? Вопрос надо не поднимать, а решать. Вы даете мне ответ на уровне не отвечающего за это дело.

Тут я услышал по селектору: «Салфетка». Директор Поташов начал заниматься салфетками.

— Петр Павлович, как у нас дела с салфетками?

— В июне получили двадцать пять тысяч — с огромным трудом. Предупредили: больше не будет.

— Хорошо, Петр Павлович, я больше на рабочее собрание без вас не пойду. Предоставлю вам возможность отвечать на все вопросы о чистоте. У вас хорошо получается.

— Виктор Денисович, я вас не до конца информировал. Мы получили ветошь. Сегодня роздали по цехам.

— Что же она плохая, Петр Павлович?

— Я бы не сказал.

— Покажите мне.

И вот уже мотокар везет на ремонтный участок мешки с ветошью. Директор переключился на башмаки, выискивая на складе сто пар спецобуви.

— Знаю, — говорит он в селектор. — Не положено им. А зря! Они же на масле стоят, у них подошвы сгорают. Так что возьму грех себе на душу. Подпишу сто пар. Не волнуйтесь, подпись моя, я и отвечать стану.

Предпоследний день месяца, решается план, а директор занимается ветошью, башмаками. В ответ на мой наводящий вопрос Поташов сдвинул брови:

— Что же, по-вашему, я должен гайки выколачивать? Или коленчатые валы выправлять? В цехах есть кому этим заниматься. И вообще, сегодняшний план не есть дело директора. Я обязан обеспечивать будущий план. В современном производстве нет мелочей. Все взаимосвязано. Будущий план зависит в том числе от ветоши и ботинок. Меня другое заинтересовало, не знаю, обратили ли вы внимание — активная позиция самих рабочих на собрании. Вот это меня радует.

Я ответил, что, конечно же, обратил внимание, но выжидал, пока Поташов сам заговорит об этом.

— Это новое, — убежденно говорил Виктор Денисович. — Раньше во время приема по личным делам или на собраниях задавали один вопрос: когда дадите квартиру? Теперь все вопросы стали личными: ветошь, инструмент, башмаки. Расширился круг интересов. Рабочий человек все более чувствует себя подлинным хозяином на производстве. Он отвечает за все. И это сознание ответственности, я думаю, есть самое ценное, что сформировалось за эти годы. Может быть, это даже важнее самого явления КамАЗа. Ну, подумаешь, построили завод, начиненный самой передовой техникой. А что там, по ту сторону начинки? Каковы отношения между людьми?

Директор Поташов прав. Он не ветошь нынче добывал, но складывал новые отношения между людьми. Можно выполнить и перевыполнить план по дизелям, но при этом что-то утратить в человеческих отношениях, ведь план все равно считается выполненным. Но это будет всего-навсего план по дизелям, не более того. А вот если сдвинулось хоть на миллиметр прежнее отношение к работе, это факт первостепенный, хотя, скорее всего, он остается не отмеченным в суточных сводках.

Тут в динамике раздался знакомый голос:

— Говорит радиоузел завода. Передаем итоги работы за первую смену. С конвейера сошло рекордное число двигателей за месяц. Хорошо потрудились бригады Фетисова из цеха алюминиевых деталей, Байкова и Депутатова из цеха блоков и гильз. Поздравляем лучшие бригады.

Досадный случай произошел на сборке, когда из-за неисправности прибора пришлось снять с конвейера пятьдесят двигателей. Сейчас эта неисправность устраняется.

Темп, взятый коллективом в последнее время, не должен снижаться.

— А это значит, — подхватил Поташов, — что настал час обеда второй смены. Между прочим, не мешало бы и нам подкрепиться.

Время ответов

Столовая обширна. За все столы, вытянувшиеся тремя рядами по залу, могут одновременно сесть полторы тысячи человек. Я поежился, представив себя в центре этого жующего зала, но сейчас столовая была почти пуста. Вторая смена заканчивала обед, о чем свидетельствовали опорожненные судки.

Пристроились в углу зала с надписью «диетический стол». Тут события сбились с утвержденного графика. Едва Поташов доел щи из судка, как его позвали к телефону. Я остался один. Впрочем, не совсем. За соседним столом боком ко мне сидел мужчина в синем костюме. Лицо его показалось мне знакомым. Кажется, это Тихомиров, профессор социологии. Он часто ходит на собрания очеркистов, проявляя неподдельный интерес к нашему незатейливому жанру. Тихомиров перешел со своим судком к моему столу.

— Здравствуйте, — сказал он резко. — Признавайтесь, это вы писали «Камские встречи»?

Автор (польщенно). Виноват. Спасибо за внимание. Это я. Читатели нас не очень балуют.

Читатель. Давно собирался поговорить с вами. В течение десяти лет вы ведете наблюдение за объектом, это похвально. Метод длительного наблюдения весьма перспективен. Но у меня имеются серьезные претензии. Почему вы уходите от ответов? И вообще, зачем эти роковые вопросы? Что они дают?

Автор (обескураженно). Не совсем понимаю вас.

Читатель. Сейчас поймете. Вот вы в своих очерках о КамАЗе писали о какой-то камазофии. А между тем не ответили, что это такое. Хороша ли камазофия? Полезна ли она для нашего дела или нет? Вопрос поставлен, ответа нет.

Автор. Могу ответить. Постановка вопроса важна не менее ответа. Что же касается камазофии, то это нравственное направление этической мысли, если хотите, теория перегрузок. И вообще, хотел бы вас спросить: может ли один и тот же человек ставить вопросы и отвечать на них? Не значит ли это, что вопрос был некорректный, если я, задавая его, уже знал ответ? Ведь в этом случае вообще можно подогнать вопрос под заранее подготовленный ответ, не так ли? Если мне заранее вручен ответ: «КамАЗ — лучший завод», к чему задаваться вопросом: «Какой завод лучший?» Не зная ответа, я, может быть, и задумался бы, а так мне и думать нечего. Все отвечено наперед. Нет, уважаемый читатель, я предпочитаю вопросы, на которые нет заранее данных ответов.

Читатель. Вы упорствуете. Это опасно. Ваша любовь к так называемым вечным вопросам вредна вдвойне. Вы ставите общие проблемы и тем самым отвлекаете нас от решения конкретных задач. Поясню свою мысль примером. Директор завода двигателей В. Д. Поташов сидит в кресле, перед ним проблема: где достать металл для клапана? И Поташов мучается, преодолевает, но достает металл. Тут в кабинет входите вы с автоматическим пером в руках и раздается роковой вопрос: «А почему, товарищ директор, у вас вообще нет металла?» Уверяю вас, от такого вопроса металла не прибавится. Вы согласны?

Автор. Предположим, металла действительно не прибавится, и я своим вопросом отвлекаю директора Поташова от решения конкретной задачи по доставанию конкретного металла для столь же конкретного клапана. Директор всеми правдами и неправдами достал металл, но причина его нехватки осталась невыясненной. Значит, завтра история может повториться, опять нет металла, опять надо его доставать. Так будет каждый день. Если же мы зададимся вопросом «почему вообще нет металла?» и сумеем ответить на него объективно, то сможем впоследствии устранить причину, и перебои в доставке прекратятся вообще. Вечный вопрос помогает решить вечное явление, для того он и задается. Можно задать такой вечный вопрос, что на него пятьсот лет станут искать ответ всем человечеством.

Читатель. Не будем хлопотать обо всем человечестве, сузим наши рамки, так будет надежнее. Какой глобальный вопрос интересует вас в первую очередь на КамАЗе?

Автор. Вот видите, у вас ответ стоит впереди вопроса, готов спорить, что знаю ваш ответ.

Читатель. А я и не скрываю. Впереди человек. Что я могу еще ответить?

Автор. А вот мне не ясно.

Читатель. Это забавно. Если не трудно, объяснитесь.

Автор. Извольте. Вот я читаю городскую газету «Знамя коммунизма», выпускаемую под руководством моей героини Татьяны Беляшкиной, и там ясно сказано: впереди человек. Включаю заводское радио, Светлана Фефилова говорит нам о том же: впереди человек. Грузовик стоит на втором месте. Но вот я иду на завод, где эти грузовики производятся, и там передо мной другой лозунг: «Что ты сделал сегодня для грузовика?» Директор кричит «Давай грузовики!» Мастер кричит: «Где грузовики? Почему встали?» На первом месте стоит грузовик. О человеке, который только что декларировался, забыли. Люди работают без выходных, по растянутому графику, чтобы непременно дать план по грузовику. Человек затерт, раздавлен, оттиснут на второй план. Грузовик переехал человека. И вопрошающий палец указывает: «Что ты сегодня сделал для…?»

Читатель (порывисто перебивает). Что вы хотите? Чтобы люди не давали грузовиков? Ведь труд есть первая потребность.

Автор. Вот мы и перешли к другому вечному вопросу: потребность или понуждение? И снова я отвечаю себе: я не знаю. Потому и ставил свой вопрос. Я думаю, что ответ вообще качается.

Читатель. Как вы это конкретно видите?

Автор. Решили строить КамАЗ и при нем город на полмиллиона жителей. С чего начинать строительство? Первым делом выкопали котлован, вцепились в землю. Вот вам: впереди грузовик. Стройка идет, стало видно, что город отстал от завода. Прилетел министр со строжайшим указом: все силы бросить на город, срочно возводить соцкультбыт. Глядишь, теперь человек впереди. Однако же ему не дают оторваться слишком далеко. Стадион? Ничего, стадион мы вам срежем. Подождет. Бассейн? Одно к одному, режь и бассейн. Сначала построим склад для запасных частей. Снова впереди грузовик. В этом смысле я говорю: ответ качается.

Читатель. Вы защищаете принцип неопределенности, это пассивная позиция. Где ваше активное вторжение в жизнь? Где действенность вашего слова?

Автор. Я знаю одно. Мой ответ должен быть точным, но не мгновенным. Неточный ответ, даже самый радужный, принесет больше вреда, нежели пауза, взятая для раздумья.

— С кем это вы так жарко спорите? — спросил голос со стороны.

Я оглянулся. Мой оппонент в синем костюме куда-то исчез. Лишь рука с опорожненным судком торчала из окна для раздачи блюд. Передо мной стоял улыбающийся Виктор Денисович Поташов.

— Разве все это вслух было? — удивился я. — Извините.

— Поехали, — сказал Поташов.

— А как же план? — не удержался я.

— План мы дали. Не вечно же служить грузовику.

<1979>

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПОРТРЕТУ

Очерк из цикла «Портреты мастеров»

С Владимиром Затворницким я познакомился не по заказу. Впрочем, поначалу знакомство наше было даже односторонним — просто я знал: где-то в московских каменных теснинах живет и работает этот самый Владимир Андреевич, его статьи появлялись в газетах, мелькал Затворницкий и на серо-голубом экране в репортажах, словом, был такой человек, отпечаталось в памяти, а я по давней привязанности следил за московскими строителями и многих знал не только по имени.

А после мы и в глаза познакомились. Это случилось на каком-то официальном собрании, не помню уж под какой крышей и по какому поводу оно собиралось, не в том суть, потому что от давнего того собрания ничего не отложилось в памяти, кроме этого знакомства с Затворницким. Скорее всего повод был все же строительным, иначе каким бы образом мог Затворницкий оказаться на трибуне? Зал уже порядком притомился от духоты и стилистического однообразия речей — и тут он вышел на сцену. Он говорил не по бумажке, задорно, живо — и крепко прохаживался по начальству: подсказывал ему, что ли, как надо вперед смотреть и руководить им, Затворницким, вкупе с прочими строителями.

Зал мгновенно оживился, слушая эту здоровую критику. Затворницкого проводили благодарными аплодисментами, и он затерялся в рядах. Однако в перерыве я снова увидел его и попросил приятеля-архитектора познакомить нас. Просьба была тут же исполнена.

— Затворницкий, — сказал он, крепко пожимая мою руку.

— Тот самый? — спросил я, назвавшись и ожидая встречного вопроса о том же.

— Просто Затворницкий, — ответил он, а встречный мой намек мимо ушей пропустил.

Так вот и вышло, что я с первых же слов, стереотипно проскочивших между нами, уяснил для себя, что строительная слава Владимира Затворницкого выше моей писательской известности (ему-то не пришло в голову спросить: не тот ли я самый?) и, следовательно, мы неровня с ним по нашему профессионализму или по уровню мастерства, что вроде бы одно и то же, хотя Затворниц-кии ничем не подчеркивал этого своего превосходства.

К нам то и дело (к Затворницкому, разумеется) подходили люди, поздравляли со смелой речью, спрашивали о делах. Подступил из президиума и тот самый высокий начальник, в адрес которого прошелся Затворницкий. Их разговор вполголоса оказался примечательным. Высокий начальник упрекнул было Затворницкого, отчего тот не пришел к нему в кабинет с теми же вопросами, на что Владимир Андреевич заразительно рассмеялся.

— Так был уже разговор в вашем кабинете, разве не помните?

— Когда же это было? Не припомню что-то, — отвечал начальник.

— Было, было. А теперь я не просился, вы же сами и записали меня в ораторы. На трибуну вышел, разве тут утерпишь?

Начальник болезненно улыбался, не смея выказать истинных своих чувств, только в глубинах его взгляда они угадывались и было ясно: он их запомнит.

Потом Затворницким завладели журналисты, и мы расстались, даже не успев, как принято в наш просвещенный век, обменяться телефонами.

С тех пор прошло довольно много лет, и обстоятельства первой встречи успели затуманиться в памяти. Я давно заметил — так бывает лишь с хорошими приятелями и друзьями, кажется, будто ты всегда был знаком с ними — столько было потом других встреч, общих дел, радостей, переживаний, что первой встречи словно бы и не было, а знакомство существовало всегда и без нее.

Ибо случилась и вторая встреча. Есть в Москве такое учреждение Моспроект, там мы и сошлись. Я забежал к приятелю поболтать на вечно жгучие архитектурные темы, а Затворницкого привели в ту же мастерскую неточности в проекте дома, который он тогда строил. Владимир и тут оказался на месте, говорил с архитектором скупо и выдержанно, не замечая моего внимания. Потом мы тоже перемолвились, обменялись телефонами, чтобы встретиться более основательно.

Теперь-то мы ходим друг к другу на дни рождения и прочие торжества, перезваниваемся по поводу и без повода, жены подружились — такое у нас теперь знакомство. И где-то в середине его началась история с книжкой. В одном московском издательстве мне сказали: что есть у них на примете человек с интересной биографией. И назвали: Владимир Андреевич Затворницкий.

— Тот самый? — спросил я снова, хотя в этот раз можно было не задавать столь простодушного вопроса.

И мы начали работать над книжкой. Третьим лицом к нам присоединился мой стародавний приятель-журналист, ибо издательство обусловило работу жесткими сроками.

Владимир жил тогда в доме на Нагорной улице, сам же и строил тот дом, в котором жил.

— Вот видите, — сказал он, когда мы первый раз появились в его малогабаритной квартире, — строим для себя, строим на века! И все хорошо, пока в твоих домах поселяются другие. А теперь сам пять лет живу в своей продукции и вижу: плохо мы все-таки раньше строили. Вернее, даже не плохо, а скудно.

А ведь не было его, Затворницкого, вины в тех пресловутых пятиэтажках, не он их проектировал, не он давал на них ассигнования, он только строил их — и здорово строил, но с чувством человека, причастного ко всему, что совершается в окружающей его жизни, с широтой своего щедрого сердца он принимал на себя долю вины проектировщиков.

Как происходит работа над книжкой, когда автором ее становится не писатель, а как принято нынче говорить, бывалый человек? По-разному происходит, тут нет рецепта. Бывают и трудные случаи.

Но случай с Владимиром Затворницким был даже не легким, он был особо благоприятным. И не в том лишь дело, что Затворницкий оказался замечательным рассказчиком, а в том, что он мог в достаточной степени отстраненно дать оценку каждому своему шагу, поступку, решению. В этой отстраненности имелись многие признаки: и юмор, и умеренное благодушие, и бескомпромиссное осуждение, когда таковое требовалось по жизненной ситуации. Без такой трезвой самооценки немыслимо внутреннее совершенствование человеческой личности, это общеизвестно.

Вместе с тем в нем присутствовала и целеустремленность, не переходящая, однако, в прямолинейность, как и щедрость сердца не переходила в восторженность, а сомнения — в самокопания. Таким образом, сложный внутренний мир Затворницкого не был противоречивым, то была сложность многоплановой гармонии, и даже жизненная удачливость не покоробила ее. К этому можно прибавить запоминающуюся внешность, быструю реакцию, в работе ли, в разговоре, и хотя бы такое качество, как умение самоотдачи. Момент увлечения сыграл не последнюю роль в нашей работе. И чтобы завершить построение, придется сказать: Затворницкий — не только в работе — жизненно талантлив. Но может, как раз с этого и следовало начать?..

Разрез характера на этом не заканчивается. От теоретических построений я вправе перейти к конкретному анализу с тем, чтобы попутно рассказать и о нашей работе — тогда образ героя будет раскрываться перед читателем в той же последовательности, как раскрывался он передо мной.

Мы избрали испытанный путь: пошли по биографии, начиная с истоков. Владимир Затворницкий без видимых усилий путешествовал по своей жизни, ибо память его не отягощалась угрызениями совести. Впрочем, конфликтов в этой жизни и без того хватало: несытое детство, совпавшее с военной порой, преждевременная необходимость приобщения к физическому труду (начал работать в колхозе с 12 лет), ранняя смерть матери. Отца поставили в войну на ферму, он допустил падеж мелкого рогатого скота, угодил под суд. Когда отец возвращался из лагеря, сыновья везли его от станции на санках, настолько он был слабым. А жестокий риск выбора профессии? Выбирал-то мальчишка в свои шестнадцать лет. Обо всем этом подробно рассказано в книжке, биография героя, творческая и социальная, разложена там на составные элементы, вряд ли есть смысл повторяться. Сейчас я хотел бы остановиться не на том, что рассказывал Владимир, а на том, как он рассказывал. Мы так работали. Трое в одной комнате за столом. На столе карандаши, тетрадь, вопросник на сегодняшний вечер, бутылка вина и какие-нибудь легкие гастрономические припасы. Я задаю наводящие вопросы, Затворницкий ведет свой рассказ, товарищ стенографирует. Потом эти записи расшифровывались, чаще всего они оказывались настолько убедительными, что целыми страницами ложились в главы. В рассказе Затворницкого не было надрывного или высокого сопереживания, рассказчик исходил из сторонней точки зрения, он как бы отстраненно смотрел на себя, словно и не он сам был это, а кто-то другой, доверившийся ему до самой затаенной глуби.

А еще была в его рассказе интонация, только ему, Затворницкому, присущая. Если и удалась та книжка, то главным образом потому, что в ней сохранилась интонация ее автора. Не уверен, что мне удастся передать ее от себя, однако попробую.

Так вот, про риск выбора. Был ли он? В районный центр приехал вербовщик из Москвы, имея при себе беспрекословный план оргнабора и надежды на премиальные. Вербовщик повесил печатное свое объявление на заборе перед клубом, и мальчишки окрестных сел сами собой притягивались на этот стандартный зов. Что же тут удивительного? Прибежал, записался, стал номером в списке, уехал. А удивительным было удивление самого Затворницкого по этому поводу, удивление, пришедшее четверть века спустя.

— И как же я тогда побежал! — рассказывал мне Владимир. — Побежал ведь, ни секунды не задумываясь, за чем бегу, за каким ремеслом, одно знал — в Москву поеду. И одного боялся — не успею добежать. Нынешние-то по десять раз отмерят, прежде чем решат, а потом еще по пять раз перемеряют. А у меня не было такой возможности — перерешать. И ведь выбрал, с первой попытки вмастило, будто по мечте выбирал.

Вряд ли продуктивно такое занятие: что было бы, если… И все же я думаю, что Затворницкий был бы среди первых в любом другом рабочем деле. Моя уверенность исходит не из удачливости Затворницкого, но из его жизненной талантливости. При условии таланта риск выбора сводится к минимуму, хотя ответственность его возрастает стократно. Но ведь таланту почти всегда сопутствует призвание, не так ли? Это уж потом призвание переливается в мастерство.

Иногда Владимир замолкал и сосредоточивался. Я не сразу уяснил причины этих непредвиденных пауз, а после понял: они случались на перепутье. Неудачный побег из ремесленного училища, крещение в монтажники или, скажем, принятие обязательств. Затворницкий переживал прошлое, оценивая и утверждая его с позиций нынешнего дня. Начало смены в семь утра, до вечера гоняешь по этажам, внезапный звонок из треста: к пяти часам велено в президиум, скорей домой переодеться и туда, чтобы не опоздать, с хода включиться в обсуждаемый процесс, подать реплику, а в перерыве выцыганить что-нибудь для бригады, поздно вечером домой, а завтра опять вставать в половине пятого и ни одной нет минутки, чтобы задуматься о не сиюминутности. О завтрашнем-то дне еще приходится по должности мозговать: как расставить ребят на доме, какую новацию исполнить? Разве что в троллейбусе удается размечтаться: хорошо бы летом на родину выбраться, сколько обещал, а чтобы о прошедшей жизни своей подумать, об этом и не гадай. Одна отрада рыбалка, так на рыбалку тоже надо вырваться. Вырвался все же, только успеешь сосредоточиться на поплавке, подумать о чем-нибудь сладостном, уже и зорька кончилась, пора ехать с рыбой к Полине, снова переключаться на бешеный московский ритм.

И тут открылись наши неторопливые вечера, пошли дотошные вопросы. Затворницкий из нас троих вроде бы больше всех трудился, мы только слушаем, уточняем, а он напрягается памятью и чувством, но после Владимир признался, что он отдыхал за такими трудами. И не в паузах отдыха, а за разговором. А паузы требовались ему, чтобы утвердиться.

— Постойте, Володя, как это убежал? Вы говорите: неудачный побег. Поймали, выходит?

— Поймаешь меня (следовал красочный рассказ о побеге).

— Что же дальше было?

— Сам вернулся. Из дома уже.

— Раскаялись?

— Стану я раскаиваться? Чем мне в деревне при папке и мамке плохо? Только обиделся я.

— На папку и мамку?

— На директора нашего. Через две недели, значит, после побега он присылает отцу бумагу с печатью, чтобы вернули в училище бушлат казенный. А я ему, выходит, без надобности. Бушлат ему нужнее человека. Крепко он меня обидел.

— Возможно, это был педагогический прием?

— Мне от такого приема не стало легче.

— Все же решили вернуть бушлат?

— Решил доказать ему, что я тоже человек и потому стою больше этого самого бушлата.

— Хорошо. С бушлатом разобрались. Теперь другой вопрос. Выходит, была все-таки возможность выбора, коль был побег, хоть и неудачный?

— Какой же это выбор, если на прежнюю позицию возвратился?

— Но укрепились в ней?

— Доказал себе, что я человек. И сам уверился.

— С директором был потом разговор на эту тему?

— Лет через пять с ним встретились, я уже бригадирствовал. Посмеялись о старом бушлате, я зла не держал.

Прием сюжетного закольцевания не всегда удавался: все-таки это была реальная жизнь, не подвластная вымыслу. Впрочем, закономерности реальной жизни оказываются не менее красноречивыми. Помните, с чего началось наше знакомство с героем? С трибунной критики высокого начальства, так ведь? А спустя некоторое время я попал в кабинет промежуточного начальника, по новому уже поводу, не суть важно по какому. Зашла речь о Затворницком. И промежуточный начальник, дело прошлое, со смехом пожаловался, как он погорел на этом самом Владимире. Ту рабочую критику высокий начальник учел и запомнил. И попало за нее как раз промежуточному начальнику, о котором и был разговор, за то, что он, промежуточный, плохо знает свои кадры, выпускает на трибуну неподготовленных ораторов и вообще ослабил руководство.

— Я уж потом ему говорю, — рассказывал промежуточный начальник, говорю Затворницкому: ты больше не критикуй того высокого. До тебя-то ему не достать, а я всегда под боком.

— И послушался Владимир?

— Он послушается, черта с два. Только и смотрит, за что бы еще зацепиться, знает свою диктатуру.

Начиналась пропашка по второму слою. Глубинные слои почти всегда таят неожиданности и не всякий раз это выходило в пользу нашего героя, несмотря на внешнюю прямолинейность его восхождения. Помнится, мы остановились на неудавшемся побеге, после которого все и удалось. Затворницкий сумел доказать самому себе, что его случайный выбор не был ошибочным. Дом № 9 по улице Горького стал его первой «кирпичной академией». Он сделался и своеобразной точкой отсчета. С той далекой поры и пошло бросать Затворницкого по Москве: с Песчаных улиц в Кожухово, из Черемушек в Зюзино, с Ленинского проспекта на Варшавское шоссе. Строительные маршруты известны — в ту сторону, где ворочаются стрелы кранов, куда идут панелевозы. И там, где проходил Затворницкий, поднимались этажи, наполненные человеческим теплом. Это только у писателей есть обойма. Можно десять лет не выпускать новых книг, но коль ты состоишь в литературной обойме, то уже не останешься забытым при очередном перечислении имен. Все понимают: литература дело серьезное, десять лет в ней как один день, а шедевры не каждый день создаются, такое дело. Даже предположение о строительной обойме выглядит нелепым. Тут не только каждогодне, ежеквартально приходится подтверждать свое мастерство, доказывать свое право оставаться среди первых. Спору нет, дома нынче идут с потока, только на строительной площадке этот поток заканчивается, тут начинается индивидуальная сборочная работа, потому и не у всех получается одинаково скоро и ладно. И если Владимир Затворницкий вот уже двадцать лет состоит в строительной обойме, то не свойство обоймы тому виной. Книжка-то его называется «Семьсот первый этаж» — вот сколько этажей поставил Затворницкий со своей бригадой за эти годы в нашем городе.

И с первого этажа угодил в искусство. Когда еще поднимался вышеупомянутый девятый дом, явился на стройку молодой художник Г. Э. Сатель. Задумал Сатель картину «Утро каменщика» и выбрал в натуру молодого Затворницкого. Как картина та рисовалась и висела в выставочном зале, особый рассказ, и он уже исполнен в книжке. Но тут явно просилось закольцевание: молодой художник-де разглядел в безвестном юном каменщике будущего прославленного мастера, потому и выбрал его в качестве натуры для первого плана своего живописного полотна. А спустя много лет они снова встретились…

Однако Владимир начал с жаром возражать:

— Что он во мне мог тогда разглядеть? Чистая случайность это.

— Так вы не встречались больше?

— Не помню что-то.

Как известно, искусство противостоит случайному. Задуманный эпизод в книжку не вошел. И лишь теперь, обдумывая настоящий набросок, я решил поинтересоваться: что же стало с той давнишней картиной?

Разговор с Сателем оказался неожиданным. Нет, с картиной было все в порядке: висит в экспозиции, кажется, в Ужгороде. Неожиданным оказался сам рассказ Сателя.

— Конечно, я помню ту картину: первое крупное мое полотно после диплома. Я и дальше следил за Затворницким. Мы даже встречались.

— Первый раз слышу об этом.

— Да, была такая встреча. И даже не одна. Я хотел сделать подписной портрет именитого бригадира, продолжить, так сказать, начатую тему. Но замысел остался неосуществленным.

— Отчего же?

— Вы знаете, — продолжал Сатель, — Затворницкий произвел на меня несколько странное впечатление.

— Когда это было?

— В середине пятидесятых годов. О нем тогда много писали. Он казался деятельным, даже слишком. «Можете изображать меня, — сказал тогда Затворницкий, — но учтите, мне позировать некогда».

— И что же дальше было?

— Я израсходовал приготовленные краски на другую картину. С тех пор мы больше не виделись, но он ведь и поныне знаменит, не так ли?

Такой рассказ нельзя было оставить без последствий, но я решил не торопить событий. Мы с Владимиром должны были встретиться на стройке. Бригада ставила тогда дом в Чертаново. Мела поземка, на девятом этаже крепко задувало, но монтаж на доме шел ходко. Затворницкого позвали снизу:

— Бригадир, иди скорлупу класть.

Мы спустились на несколько пролетов. Раствор был уже приготовлен, и бетонная плитка, она и звалась «скорлупой», лежала рядом.

Это было необыкновенное зрелище. Если бы я был кинорежиссером, то непременно снял бы и смонтировал ленту о красоте человеческого тела во время трудового процесса. Конечно, тут можно показать и уродство, искажение тела непомерной физической нагрузкой, рабство труда, но я лично все же выбрал бы красоту этих движений, ибо она, красота, кажется мне более естественной для человека.

Затворницкий работал спокойно, без видимых усилий. Движения его были пластичны и соразмерны. Чехов как-то заметил, что грация — это есть лаконизм движений. И то было истинно грациозное зрелище. И вроде бы простое дело делал Владимир: примазывал приступочку к лестнице, такая есть во всяком доме, на всяком лестничном марше: там, где ступени соединяются с площадкой. Но как выразительно исполнял он нехитрую ту работу. Мастерком принимал раствор из корыта ровно столько, сколько его требовалось на приступку, затем словно бы пролетал над верхней ступенькой, оставляя над ней сероватые горбушки раствора. Несколько оглаживающих движений руки, раствор растекся ровным слоем. Мастерок уже лежит, руки легко обхватили плитку, сильно и ровно вдавили ее в раствор, и «скорлупа» легла точно вровень с лестничной площадкой, выдавив по бокам некоторый излишек раствора. Одним округлым движением мастерок собрал этот излишек «скорлупа» посажена. И лишь два слова было обронено за все время, чтобы не разрушалась рабочая сосредоточенность:

— Не наступите, перекосится.

Десять ступенек наверх, операция повторяется, спокойно, мастеровито, изящно. Я и раньше знал, что из всех прочих работ Владимир до сих пор больше всего любит кирпичную кладку или такие вот мелкосерийные, что ли, операции. И спрашивал: в чем истоки такой привязанности?

— Работу руками чувствуешь.

Только теперь, увидев эту работу рук своими глазами, я сумел оценить исчерпывающую точность ответа.

Потом монтажники ставили лестничный пролет. Несомый краном, он проплыл над нашими головами и, повинуясь знакам бригадира, опустился на предназначенное место, упершись в верхнюю площадку. Сварщик прихватил лестницу голубым огнем, и Затворницкий легко взбежал по ступенькам вверх вот она, нехоженая дорога в небо. Лицо бригадира светилось.

В тот день, путешествуя по этажам, наблюдая за сборкой, разговаривая с монтажниками, я невольно, если можно так выразиться, улавливал отраженный свет, исходящий от Владимира Затворницкого. Две подсобницы, не видя нас за перегородкой, говорили меж собой.

— А он что тебе?

— Я, говорит, платок тебе подарил. Чего тебе еще?

— И все?

— Молчит. Отвернется к стене — и молчит.

— А ты?

— А я говорю: нет больше моей мочи. Или давай по-хорошему, я помнить не буду, или уходи к ней.

— Так ведь он не уйдет.

— Не уйдет. Ему с обеими хочется.

— Ты Большому скажи. Большой его живо приструнит.

— Да неудобно как-то.

— А реветь тебе удобно?

«Большой» стоял рядом со мной и помалкивал. Когда-то Затворницкого звали за глаза «Бугор», в той кличке имелся некоторый уничижительный оттенок, основанный, видимо, на незнании. Но вот уже много лет как «Бугор» превратился в «Большого», комментарии вряд ли требуются.

— Это она про Василия, — пояснил Затворницкий. — Никак у них не склеится. Баламут он.

— Будете его воспитывать?

— Пускай сначала Тамара сама попросит.

Народ в бригаде стародавний. Работают вместе по десять-пятнадцать лет, притерлись друг к другу, знают каждого вдоль и поперек, однако отзывы о бригадире были отнюдь не идентичными.

Александр Поботкин, монтажник:

— Я много разных бригадиров видел. Другой бегает, суетится, а толку на две копейки. А про Затворницкого одно скажу — он понятно руководит. Скажет, что делать — и вопросов нет.

Исхак Хуснетдинов, старейший член бригады, начинал с Затворницким еще на девятом доме:

— За ребят он болеет. Кому с путевкой помочь, для семьи что сделать непременно поможет. И хозяин хороший. У него все на виду. И потому ребята стараются ответить тем же.

Петр Жариков, старший прораб участка:

— Затворницкий умеет предвидеть. На монтаже по-всякому случается: не подвезли деталей, кран не поспевает. Что тогда делать? Загорать? А Владимир всегда найдет работу, у него всегда имеется запасной вариант, чтобы люди не скучали.

И вдруг случилась осечка:

— Хотите, чтобы я красивые слова о бригадире сказал? Вам ведь для бумажки надо, а не по правде. Я пятнадцать лет на стройке ишачу, а квартиры до сих пор не заработал, живем втроем в коммуналке на четырнадцати метрах.

— И что же бригадир? — спросил я несколько растерянно.

— Как и все: кормит завтраками.

А я ведь в этот день о Сателе собирался говорить. Но теперь эти давние дела отошли на второй план. Я стал добиваться от Затворницкого, почему Семен, так звали монтажника, не имеет квартиры? Разве уж так невозможно пробить это дело? Передовая бригада, известный и авторитетный бригадир, имеющий все звания, которые только можно иметь, и так далее. Затворницкий сначала отмалчивался, а когда мы остались на лестнице одни, молвил кратко:

— Закладывает он. Кто же ему квартиру даст. Два прогула в этом году имел.

Ответ казался основательным, и больше мы о Семене в тот день не говорили. Однако же через несколько месяцев Затворницкий сам вернулся к нашему разговору:

— Справил он новоселье-то…

— Кто?

— Да Семен, который на меня жаловался.

— Он на вас не жаловался. Просто в пространство говорил, накипело, видно…

— На что же я тогда бригадир? — с живостью возразил Затворницкий. Словом, пришлось поговорить с ним по душам. Дал слово, что злоупотреблять не будет. Я за него поручился. Теперь имеет две изолированные. На новоселье принимал умеренно.

Вот когда я решил напомнить о Сателе.

— Володя, — говорю ему, — а я и не знал, что вы с Сателем потом встречались.

Затворницкий зарделся легким румянцем.

— Это он так сказал? Неужто встречались?

— И не один раз. Он ведь хотел написать ваш портрет.

— Как же вы его разыскали? Выходит, он и теперь рисует?

— Нашел я Сателя через Союз художников, дорогой Володя, рисует он, это точно.

— И где же та картина висит? Интересно, — он явно продолжал уходить от ответа.

— Та картина висит, кажется, в Ужгороде. А портрет ваш остался не написанным…

— Ей-богу, не помню. Может, и встречались, да выскочило из памяти, честно вам говорю.

Коль случился такой курьезный провал в памяти, тема закрывалась автоматически. Но не тот человек Затворниц-кии, чтобы продолжать жить с недомолвкой. Я терпеливо ждал.

И не ошибся.

— Как по-вашему, зазнался я? — спросил Затворниц-кии, когда мы сошлись в другой раз.

— Если бы я хоть на один процент думал так, не дал бы согласия работать над литературной записью.

— Сейчас не зазнался, а тогда вроде бы зазнался, разве так бывает? Затворницкий будто и не меня спрашивал, а сам с собой размышлял. — Я подумал, что вы тоже на это намек держите.

— Почему тоже? — спрашивал я, не подавая виду, потому что и мне требовалось добраться до истины.

— Да художник-то, значит, так и решил обо мне тогда. Что-то припоминается, был у нас какой-то разговор, договорились будто, что встретимся, а он почему-то не приехал или я его подвел. Вот я и думаю теперь: по этой причине не приехал.

Я с облегчением рассмеялся:

— Выходит, был такой грех?

— Я-то за собой не замечал, но со стороны виднее — да? Вот он и заметил.

— И долго это продолжалось?

На этот раз засмеялся Затворницкий — и тоже с видимым облегчением.

— Все вам надо дотошничать. Как я могу знать, долго ли, коротко, если я за собой этого не замечаю. И потом, что такое зазнайство? Или я в начальники стремился и вышел? Был работягой и остался. Я вам расскажу, как было со мною, а вы решайте. С головокружением я тогда ходил, вот как со мной было. Всюду меня приглашают, за красный стол сажают, бумажки с речами подкладывают, чтобы я их произносил… Закружилась моя голова, точно художник заметил.

Я грешным делом подумал: а что если Владимир подыгрывает мне, чтобы не противоречить задуманной концепции? Что если он, пусть даже бессознательно, подстраивается под схему идеального героя, каким тот представляется по литературе? Испытание славой является одним из самых искупительных, к тому же человеческий организм начисто лишен защитной реакции против такого испытания. И люди, не выдержавшие этого экзамена, не склонны сознаваться в провале, даже когда он очевиден для всех. Но у Затворницкого не было причин таиться от меня. Слишком хорошо мы знали друг друга, чтобы подыгрывать под схему. И он словно угадал мои суетные мысли.

— Вот что скажу, — продолжал Владимир. — Я ею скоро накушался, славы той. Вкусил, как говорится. Через что понял? Да через собственный карман. Непонятно? А я быстро сообразил. Слава моя по карману бьет. Я выступать еду, опытом меняюсь, а мои ребята тем часом вкалывают. Им прогрессивка, а мне только среднемесячная. И моральный момент. Они работают, а я по клубам катаюсь. Ребята мне ничего не говорят, но я же сам понимать должен. Другое дело, когда на общество работаю, депутат там или еще кто.

Разговор получался доверительным, безутайным, и я решил завершить его на той же степени откровенности. Только один вопрос и оставался у меня: почувствовал ли Затворницкий какие-либо преимущества, получив Золотую Звезду Героя?

— А как же? — с улыбкой отозвался он. — Началась спокойная жизнь, особенно дома. Полина больше верить стала. Раньше, бывало, задержишься на вечере, придешь позднее обычного, она в упреки, не верит, что я по делу отсутствовал. «Заседал, а пришел с запашком». У мужчин-то разные заседания случаются, а она ни в какую. Или рыбалка. «Где рыба?» — спрашивает. А зачем мне рыба? Я ее раздавать люблю. Но как началось недоверие, пришлось привозить с собой. Так я нарочно самую мелочь выбирал или с другими менялся, пусть она с этой мелюзгой возится. А с героем сразу полегчало. Чувствую — верит. Мне-то рыбалка не для рыбы нужна, а для тишины и сосредоточенности. Мне эту рыбу домой даже лень везти. А у других не ловится. Отчего тут не посочувствовать. Ребята на берегу удивляются. «Как же ты всю рыбу раздаешь? Не боишься скандала?» — «А мне моя верит», отвечаю. Ребята вздыхают: «Повезло тебе».

Рыбацкая история порядком смахивала на охотничьи рассказы, но я-то верил: Затворницкий не преувеличивает, разве что на жену чуть наговаривает. Какие еще нужны ему привилегии от геройского звания? Как-то мы отправились в совместный поход в кино. Картина была ходовая, хвост очереди выполз на улицу. А за стеклянными дверьми на нас призывно глядело объявление, которое во многих местах общего пользования красуется: «Герои… получают билеты вне очереди». Я толкнул было в бок своего героя, но тот прикинулся неграмотным и мужественно выстоял весь хвост. Только после кино обронил: «Зря стояли, смотреть не на что».

Вот и получается, что главная привилегия славы — доверие. Не только от жены, но и от всего общества. Но ведь и не может быть привилегии более высокой, какой разговор. И мне кажется, Владимир Затворницкий отчетливо сознает это.

Тут я остановился в некотором раздумьи: имею ли я право печатно и, следовательно, многотиражно рассказать о тайной слабости Владимира Затворницкого, которая, кстати заметить, также является привилегией славы? И решился — скажу. Тем более что Затворницкий и не таился передо мной. Я прямо ахнул, когда увидел эту туго набитую коробку. Вырезки из газет и журналов, грамоты, печатные благодарности, отслужившие срок удостоверения, листки и брошюры, а в них призывы и описания починов, фотографии, обязательства и прочая, прочая — вся трудовая и общественная биография героя в концентрированном виде уместилась в старой коробке из-под деда-мороза. Но только не дед-мороз принес ее в подарок, а трудом она добывалась. Первая грамота помечена пятьдесят третьим годом, на углах сохранились дырочки от кнопок (висела на стене). Я не видел той стены в общежитии на Истоминке, но могу представить себе ее многокрасочность: материала для этого хватало. За иными вырезками Владимир гонялся с настойчивостью заядлого коллекционера, другие сами давались в руки. В любом случае коллекция могла значиться уникальной.

— Больше для детей собирал, чем для себя, — пояснил Затворницкий с несколько виноватой улыбкой (хотя какая тут вина?). — Мне-то они теперь ни к чему, а им, может, пригодится для будущего интереса. — И посмотрел на маленького Андрея, который углубленно играл в углу на ковре, не подозревая о редкостном своем наследстве.

Поскольку мы уж в гостях у Затворницких, придется пройтись по квартире. Андрей уже перекочевал в соседнюю комнату, надувает голубой шар. Люда сидит в третьей комнате за учебниками. Она появилась на свет чуть позже первой грамоты, кончает десятый класс, значит, начинаются новые заботы с институтом.

Полина Николаевна жарит на кухне цыплят. Коль я краем пера уже задел ее, придется и ей дать ответное слово. Прослушав рыбацкую историю в моем пересказе, Полина Николаевна расхохоталась:

— Да он просто рыбак никудышный, оттого и приходится цыплят жарить. Бегает всюду за заграничной леской, поедет сам туда, обязательно крючки привезет какие-нибудь самые новейшие. А что толку? Не знаю, как он там дома ставит, а насчет рыбы это уж точно, не умеет он ее брать.

Кому же теперь верить? Припомнились два случая, когда я был зван на уху, и оба раза давался отбой по причине нехватки сырья. Или рыба перевелась в Подмосковье? Другие что-то не жаловались.

— Рыбалка в наше бурное время нужна не ради рыбы, а ради отключения, это я говорю, на зарумянившихся цыплят поглядывая.

Полина Николаевна продолжала улыбаться:

— Если я рыбы в магазине не куплю, то и не будет ухи.

— В доме назревает семейный конфликт, — так я продолжаю, надеясь вызвать Полину Николаевну на разговор.

И дождался.

— Значит, пожаловался он вам на меня? Тогда и я отвечу. Вам-то он не скажет, но я-то вижу. — Полина Николаевна уже не улыбалась, тень сосредоточенности набежала на ее лицо. — Все у него для работы, для бригады. А для дома? Людочке в институт поступать, а он отмахивается: сами решайте. Сколько у него нагрузок: депутат, делегат, член президиума в профсоюзах, член горкома, заседания, конференции, съезды. Разве можно на одного человека столько наваливать? Вижу его полчаса в сутки. Придет домой — и с ног валится, посидит с маленьким Андрюшкой, гляжу, сам с ним заснул, опять ни о чем не поговорили, а завтра опять подниматься в пятом часу разве это жизнь? Два года в театре не были…

Нет, не получается из моего Владимира Андреевича идеального образа. И если я слышу такие домашние плачи, не столь уж он гармоничный, выходит, каким я пытался было представить его в начальном теоретическом разрезе. Но такова реальная жизнь, она не обязана совпадать с литературными критериями, я же ни в чем не стремился приукрасить своего героя, да и не нуждается он в таком украшательстве.

Остается рассказать о нашей последней встрече на этажах. Мороз в тот день выдался страшенный, помните недавние январские холода? Я долго взбирался на шестнадцатый этаж, но в лестничной клетке хоть не дуло, зато наверху ветер был пронизывающий. Я пробирался в проходе между панелями. У колонны, навешивая ригель, возились пять закутанных в телогрейки фигур. Не разглядев среди них Затворницкого, я спросил:

— Где же бригадир?

— А он внизу у печки сачкует, — сказала одна из фигур и только тогда я узнал в отвечавшем Владимира.

Монтажники вдоволь посмеялись над моей оплошностью, не отрываясь однако же от работы.

— Как же вы тут работаете? — не удержался я, глядя на красные от мороза лица монтажников, на легкие их рукавицы, иначе бы рука утратила твердость.

— В мороз панели лучше клеятся, — ответил Володя Кривошеее, числившийся в балагурах.

— А нас работа греет, — сказал Саша Ноботкин и радостно сообщил, вытаскивая из телогрейки термометр, исполненный в виде карманных часов. Нынче-то двадцать семь. А вчера-за тридцать. Потому как высота…

Их было на этаже пятеро монтажников, и они остались тут после смены для сверхурочной работы, имея в ней свой интерес. Мороза они вроде и не замечали, лишь изредка передавали один другому кувалду, чтобы погреться от работы.

Я быстро продрог и начал делать знаки Затворницкому. В конце концов тот неохотно сжалился надо мной и мы спустились в бытовку, жаркую от электрической печи. Нужный нам разговор быстро закончился, я даже не успел согреться. А Затворницкий уже нетерпеливо поглядывал в окошко. Я не решился задерживать его, и он сказал только:

— Ладно, пойду на высоту.

<1971>

ХОРОШАЯ ЦИФРА

Очерк из цикла «Современные сказки»

Современная сказка в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Карманов

Небылицкий } — начальники, один выше другого.

Олег Леонардович

Галя — вечная секретарша.

Голос на стене.

Иван Чашечкин по прозвищу Хороший вид.

Действие происходит в наши дни в кабинетах с казенной мебелью.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Галя (входит в кабинет). Пришла телефонограмма, Валериан Егорович. С пометкой: весьма…

Карманов (принимает листок). Так я и думал. Делать им нечего. Митингуют, заклинают. Сокращать аппарат, надо сокращать… А в натуре все разбухает. Бухнет и бухнет. Если я на работе сижу восемь часов, а делать мне абсолютно нечего — что я делаю? Я работу себе придумываю, чтобы доказать необходимость собственного существования. Вот — извольте. (Читает.) В целях ускорения научно-технического прогресса предлагаю вам прибыть в город Энск к 15 часам сего месяца, имея на руках итоговые данные по вашему виду продукции, в том числе (ненужное зачеркнуть)… Представляемые данные должны находиться в положительном сочетании с текущим моментом при желательном опережении последнего, однако же при полном соответствии с реальным положением дел в свете последних решений. Подпись: Небылицкий. (Поднимает голову.) Что скажешь?

Галя. Перл.

Карманов. Но директивный. Пока их не сократили и не слили через одну воронку, нам эти перлы приводить в исполнение. Где сегодняшняя сводка по моторам? Ага, вот она, на столе. Движемся вперед на всех парах и по всем параметрам.

Галя. Я вам нужна?

Карманов. Приготовь хорошей бумаги. От хорошей бумаги полдела зависит.

Галя уходит.

(Подвигает микрофон селектора.) Алло, Свистунов. Еду в Энск с цифрами. К самому Небылицкому. Мне нужны данные, Свистунов. Да, лежат на столе, сводка на месте. Но то, что лежит передо мной, меня не устраивает. Это же не цифры, а горе луковое. Что это такое — рост производительности труда полтора процента. Снижение металлоемкости — один и семь десятых. А себестоимость вообще застыла на прошлогодней отметке. Понимаю, это факт, так сказать, суровая реальность нашего сложного переходного периода. Но вспомни, Свистунов, вспомни нашу молодость. В жизни всегда есть место подвигу. Идет подвиг перестройки, Свистунов. А начинать перестройку надо с самих себя, со своих мозгов, это аксиома. А что мне говорят мои мозги? Они не говорят — они кричат. Как я в Энск поеду? Вот я приезжаю наверх и привожу с собой полтора процента производительности. Спрашивается, что за настроение будет у начальства? Нет, Свистунов, с такой цифрой я не могу ехать. И тебя не послал бы. Мне требуется хорошая цифра, в крайнем случае симпатичная. Поэтому прошу нижайше. Подумай — и прибавь. То есть как это не можешь? Или я тебя не знаю. Ты же наверняка припрятал резервы признавайся! В противном случае займусь твоим цехом. Ага, признаешься: держал полпроцента на черный день — и теперь этот черный день наступил. Впрочем, как знать, Свистунов, может, этот черный день когда-нибудь покажется нам солнечным утром. Живы будем, поглядим. Спасибо, Свистунов, имею к тебе полное доверие. Записываю: рост по двигателям — два процента. Не так чтобы ах — но все равно спасибо. Прогрессивка тебе обеспечена. Алло, Курослепов. Срочно, а лучше всего — досрочно. Данные по производительности. Никак нет, Курослепов, полтора процента это вчерашний день. А мы, как тебе известно, живем в завтрашнем дне. С головой туда влезли. Теперь нам надо поднатужиться, Курослепов, и по-быстрому перескочить в послезавтра. Ах, Курослепов, сказал бы тебе, да ты не поверишь. Разве я по своей воле перескакиваю? Телефонограмма пришла. Вызывают на шестой этаж. И что же я должен туда привезти — как ты думаешь? Нет, не мотор, не трактор, не первую борозду. Цифирьку я должен подать на шестой этаж, крохотную такую закорючку, но чтобы это была хорошая закорючка, ласкательная для глаза. Спрашиваешь, сколько я имею на сегодняшнее утро? Отвечаю как на духу — два процента. Вот почему я не рвусь на шестой этаж, а говорю с тобой — даже не говорю, а уговариваю. Думай, думай, Курослепов. На втором участке линию отладили? Да. А ты ее в отчет записал? Нет, не записал, примерно так и я думал. Что значит линия не пущена? Это не мужской разговор, Курослепов. Надо уметь смотреть в будущее. Сегодня линия не пущена. Но ведь завтра она будет пущена. Всенепременно. И сразу получится прирост производительности труда. Так это или не так, Курослепов? К тебе вопрос. Вот это деловой ответ. С учетом современных требований. Отдаешь мне новую линию, а с ней три четверти процента прироста. Можешь считать, что эту линию я у тебя авансом принял, тебе же спокойнее. Итого имею в кармане два целых семьдесят пять сотых процента. Остается добрать четвертушку — и можно со спокойной совестью на тот самый этаж взлетать. Нет, Курослепов, ты меня не сбивай, я на приписку не могу пойти. Я работаю честно. Каждая цифра должна быть обоснованной. Пусть всего четвертушка процента, но ты подай на нее достоверный документ, а не липу. И не в проекте, а в натуре. Сейчас от нас требуют объективной информации. Время приписок кончилось. Пришло живительное время правды. Так что давай реальную четвертушку, а не с потолка. Какие еще новшества есть — или будут — на сборке? Ни в коем случае. Я на тебя не жму. Никакого давления. Теперь не те времена. Но мы же с тобой сознательные и свою сознательность должны проявлять с пользой для общества. Правильно — от приписки пользы не будет. Но если ты припрятал резерв на всякий случай — от этого произойдет польза? То-то же. Не лезь в бутылку, Курослепов, это не приказ. Но совет старшего товарища. Так что иди и дерзай.

Галя (входит в кабинет). Валериан Егорович, все напечатала на хорошей бумаге. Машина у подъезда.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Вращается поворотный круг судьбы, и мы въезжаем в новый кабинет, как две капли похожий на первый, разве что стены пошире и потолок повыше. Да и голос у начальника поувесистей.

Небылицкий (в селектор). Где там Моторный завод?

Голос. Сидит в приемной.

Небылицкий. Выдержи его, Галя. Еще три минуты. Алло. Небылицкий приветствует. Послушай, Семен, ты просил восьмую модель, могу устроить за самые малые проценты. А мне за это необходима постоянная прописка для одного хорошего человека — подробности при встрече. И «восьмерка» у тебя в кармане. Поедешь на завод и сам выберешь цвет по вкусу. Тогда лады. Встретимся завтра в бассейне. Галя, пусть войдет Моторный.

Карманов входит в кабинет. В руках черный портфель.

Как добрались, товарищ Карманов?

Карманов. Спасибо, Игорь Владимирович. Ветер попутный был. Когда к вам едешь, ветер всегда попутный.

Небылицкий. И с чем приехал?

Карманов. Какую папку прикажете открывать? Красная — финансовая. А эта, голубая — научно-технический прогресс.

Небылицкий. Выкладывай голубую. Теперь знаешь как? Ввели новую форму отчетности. Каждые сутки сводку наверх по прогрессу.

Карманов. Я понимаю, Игорь Владимирович. (Раскрывает голубую папку.) Проделана большая работа, в результате которой нам удалось…

Небылицкий. Да, Карманов. Не ожидал от тебя, не ожидал. Привез мне три процента. Разве это производительность? Особенно сейчас, когда весь народ охвачен… Буквально все… на вахте… Люди берут встречные… А ты? Ну удружил, Карманов. Три процента! Как же я с такой цифрой к Олегу Леонардовичу пойду? Об этом ты подумал?

Карманов. Просчитали все возможности, Игорь Владимирович. Начаты большие программы, имеются серьезные задумки, проработки. Завод успешно развивается. Ждем от вас ассигнований. Мы шагнем, Игорь Владимирович, бодро шагнем вперед, но на сегодняшний день…

Небылицкий. Слушай внимательно, Карманов. Просвещать тебя некогда. Я тебя вызвал на пятнадцать ноль-ноль. На шестнадцать сам вызван к Олегу Леонардовичу с цифрами по своему кусту. Смотри, Карманов, — меньше пяти процентов ни у кого нет. Как же ты будешь выглядеть со своей жалкой тройкой? Мне больно за тебя, Карманов.

Карманов (не в силах молвить слово, мычит нечто нечленораздельное). Мы… я сейчас… мы…

Небылицкий. Иди дерзай!

Вращается круг судьбы, мы в приемной на шестом этаже.

Карманов (кричит в телефон). Алло, завод? Соедините меня со Свистуновым. Карманов говорит, звоню из Энска. Срочно, Свистунов, со скоростью ракеты. Надо изыскать еще два процента. Нашу цифру здесь осудили. Обрати внимание на термический участок. А красильную камеру когда пустишь? Будем считать, что ты сам вскрыл эти резервы. Молодец, Свистунов, тебе это зачтется. Учти, Свистунов, технический прогресс непросто дается, по крохам собираем. Но мы должны непрестанно думать в этом направлении. Просыпайся с мыслью о научно-техническом прогрессе — и ложись вместе с нею. Иначе с нас не слезут. Я это понял четко — и с тобой делюсь. Не ослабляй усилий, Свистунов. Дайте мне приемную. Галя, спасибо тебе, что положила в папку чистые листы, сейчас я тут перепечатаю, главное, чтобы бумага была хорошая. Дела в порядке, Галина, идем с опережением графика, ибо это норма нашей солнечной действительности. Галя, задержи до моего приезда Курослепова.

Поворотный круг возвращается в исходное положение, мы

снова в кабинете Карманова. Карманов входит в кабинет,

за ним Галя с блокнотом в руках.

Карманов. Ах, какой дождь! Чистый, живительный. Только выехали из Энска, как хлынет! Давно такого ливня не видел. Что природа творит. А человек только пакостит. И ведь пакостит-то самому себе. Я, Карманов, готов заявить это хоть по телевизору. Пусть у меня возьмут интервью, я скажу. Все скажу. Накипело. Через край переливается, мочи нет. Я начал день с полутора процентов, а кончил — на шести. Наврал на 400 процентов. И не один телефон не был испорчен. Как у нас судят о твоей работе? Кто громче прокукарекает, тому и курицу в руки. А чем окончится битва, если полководец принимает решение на основе искаженной информации о силах противника? Провал, разгром… О чем все время говорим и спорим? Только о деле. Но где единство слова и дела? Еще никто ни разу не призывал нас говорить неправду, а сколько неправды было наговорено за последние двадцать лет. Это же Гималаи словесной шелухи. Увы, это не шелуха. Это пепел сгоревших надежд, испарившихся обещаний, сожженных дерзаний. И все потому, что мы стремимся получить результат, не прибегая к действию. Да еще подводим под это идеологическую базу: скорей, вперед и выше. Полным ходом вперед. Берем взаймы у завтрашнего дня, иначе не сойдется баланс.

Галя. Все, Валериан Егорович?

Карманов. Что все?

Галя. Я вас застенографировала. Это перл.

Карманов. Можешь оставить на память. Для вящего усердия потомков. Нам вряд ли пригодится. Хотя кто знает: если начнем говорить об этом открыто, может быть, до чего-то договоримся.

Галя. Чайку будете, Валериан Егорович? А то ведь под дождем, в дороге — не промокли?

Карманов. Все, Галя, я завязал, клянусь! Можешь поймать меня на слове и застенографировать. Конечно, я понимаю, на трех процентах нынче не проживешь, не те времена. Но это последний раз, честное пионерское. Я больше в эти игры не играю. Это же безнравственно — и пользы никакой. Каждый из нас на своем месте должен трудиться честно и добросовестно, это же аксиома. И начинать надо с самого себя. Завтра же поеду на прием к Олегу Леонардовичу и открою ему глаза — как все это было, как выжимали эти несчастные проценты. Только так мы…

Звонит телефон. Карманов берет трубку.

Моторный завод. Да, это Карманов. Слушаю вас, Олег Леонардович, очень рад, ваш звонок огромная честь для всего нашего коллектива. Я весь внимание. Готов исполнить любое ваше указание. Вы спрашиваете, когда наш юбилей? В будущем году исполняется ровно 50 лет со дня основания завода. Дитя первых пятилеток. Совершенно согласен с вами: главный юбилей, мы готовимся, книгу по истории завода заказали. Что? Дадите нам сто миллионов рублей на коренную реконструкцию? Вот это подарок! Это цифра! А то ведь за 50 лет оборудование-то износилось… Огромное спасибо от имени всего коллектива, Олег Леонардович. Конечно, конечно, и мы готовы вам со всей душой, только подскажите — что? как? когда? Завтра летите с докладом в центр и вам нужны маяки нашей отрасли. Ну какие же мы маяки, Олег Леонардович, мы тут подсчитали, у нас очень слабый рост производительности, всего три процента, это на маяк никак не тянет. Что вы говорите — у вас записано не три, а шесть? Совершенно точно, Олег Леонардович, это с утра было три, а к обеду стало шесть, я тут совсем зарапортовался. Научно-технический прогресс развивается так стремительно, что мы за ним сами не поспеваем. Товарищ Небылицкий доложил вам правильно — шесть процентов, мы эту цифру подтверждаем. Что вы говорите, Олег Леонардович, нужно развиваться еще стремительнее. А на сколько стремительнее, подскажите, Олег Леонардович? С вашим опытом, вашим размахом… Еще три процента. Советуете нам изыскать резервы. В самом деле, зачем же мелочиться? Я как раз собирался докладывать вам, Олег Леонардович. В сборочном цехе нами установлен робот. Работает как зверь. Он и даст нам, вернее, вам, искомые три процента. Следовательно, всего по заводу будет девять процентов. Что вы говорите, Олег Леонардович? Хорошая цифра. (В сторону на весь зал.) А с потолка плохих цифр не бывает. Нет, нет, Олег Леонардович, это не я, это помехи на линии. А я хотел сказать, что это не только хорошая цифра, но и трудная цифра, можно сказать, беспощадная. Как это верно, Олег Леонардович, хорошая цифра не может быть легкой. Это глубоко, это мудро, сразу чувствуется государственный ум. Огромное спасибо вам за помощь и прекрасный подарок к нашему юбилею.

Кладет трубку.

Галя. Какая удача. Нам дают сто миллионов на реконструкцию. Поздравляю вас, Валериан Егорович.

Карманов. Ты почему здесь стоишь? Занимайся чаем. Разве ты не видишь, я же подлец, меня заставили, меня заставили…

Галя (на цыпочках выходит из кабинета. Останавливается у двери). Только вы не виноваты, Валерий Егорович, вы же во имя коллектива…

Карманов (шепчет). Меня заставили, меня заставили. Детская картинка, вырубленная в памяти. Мне пять лет. Я иду по железнодорожному полотну, безотрывно слежу за тем, как садится солнце. И вдруг железный грохот за спиной. Оглядываюсь, на меня надвигается паровоз, гигантский, черный, ослепший от пара. Я оцепенел, не в силах сбежать с насыпи. Ноги ватные, как бывает только во сне. И паровоз надвигается на меня, железное чудище. Не помню, как на меня набежал человек, толкнул, свалил, и мы покатились с насыпи. Поезд грохотал над нами, потом все стихло. Кто был тот человек — не знаю? Я отлежался и пошел домой, забыв свой страх и свои тревоги. А через много лет вспомнил: черный ослепший паровоз надвигается на меня, но мне не стронуться с дороги. Паровоз накатывается и давит меня — сколько раз так бывало в жизни. Кто на этот раз столкнет меня с насыпи? Галя!

Галя (отвечает в селектор). Я слушаю.

Карманов. Соедини меня с Курослеповым. Алло, Курослепов. Как дела с роботом, Курослепов? Отладку скоро закончите? Вот это номер! У робота правая рука сломалась. Ну и робота завели. Он еще без рук, без ног, а производительность труда уже выросла до потолка. Слушай, Курослепов, жми на робота, приводи его в чувство, чтобы завтра утром он начал шевелиться, понял меня? Нет, Курослепов, это не реанимация, это научно-технический прогресс. У меня все!

Галя (вбегает). Валериан Егорович, последние известия, разрешите включить.

Голос на стене. Небывалый снежный буран пронесся над Кольским полуостровом. Скорость ветра достигала девяноста пяти километров в час, в течение суток выпала месячная норма осадков…

Карманов (задумчиво). Вот это производительность. Хорошая цифра.

Голос на стене. Самоотверженным трудом начинают новый квартал труженики Моторного завода, идущие в авангарде соревнования за научно-технический прогресс. На сборочных линиях установлена новейшая техника: манипуляторы, сварочные автоматы, роботы. Одно из старейших предприятий нашей области переживает вторую молодость. Научно-технический прогресс уже приносит весомые плоды, производительность труда на заводе выросла на девять процентов. Это самый высокий показатель в отрасли. Такие цифры не могут не радовать. На Моторном заводе намечается коренная реконструкция производства, на которую предполагается затратить сто миллионов рублей. Однако успехи моторостроителей в росте производительности труда столь велики, что затраты на реконструкцию могут быть значительно сокращены. Доярки колхоза «Светлый путь» издавна славятся…

Карманов (с досадой выключает голос на стене). Первая ласточка! Хотят отнять наши денежки. А кто хочет? Это же я сам себе денежки срезал. Так не пойдет. Я не поддамся. Меня на мякине не проведешь. Карманов сам кого хочешь обведет вокруг пальца. Иначе я давным-давно был бы под паровозом! А я в кресле, между прочим.

Галя (несет стакан с чаем). Там этот, с треногой.

Карманов. Что он хочет?

Галя. Завтра в номер.

Карманов. Пусть войдет.

С треногой в руках в кабинет вкатывается специальный

корреспондент Иван Чашечкин по прозвищу Хороший вид.

Чашечкин. Срочно, товарищ Карманов. В номер. Ваш поясной портрет. Должен вам сказать, что на сегодняшний день вы имеете хороший вид. Я готов. Возьмите в руки трубочку и говорите в нее все равно что, будто вы даете указания по этому самому прогрессу. Говорите, говорите.

Карманов (твердо в трубку). Меня заставили, меня заставили.

Чашечкин. Внимание, снимаю.

<1986>

РЫЖАЯ КОШКА РЕДКОЙ СЕРОЙ МАСТИ

Очерк из цикла «Современные сказки»

1

Уф, я не опоздал? В моем распоряжении семь минут, иду в графике.

Люблю точность. Если отход поезда назначен на десять сорок, будьте добры, трогаемся минута в минуту, по звонку. На транспорте должен быть порядок, именно к этому призывает нас технический прогресс.

Что вы говорите: поезд уже ушел? Не может быть! Я этого так не оставлю. Как они смели нарушить расписание и отправить поезд на целых семь минут раньше?

За точность своих часов я ручаюсь: у меня же «Электроника» последней модели. Гарантия точности: десять секунд за два года. Ну погодите, они еще узнают Петрушевского, напишу на них сказку.

Что теперь делать, вы правы. Поезд ушел, следующий будет через полтора часа. В таком случае разрешите представиться: Егор Егорович Петрушевский, программист, внедрял в вашем городе автоматизированную систему управления, АСУ-гвоздь, теперь следую из Энска домой.

А вы Семен Семенович Катков, внедренец, очень приятно. Попробуем внедриться в зал ожидания. Красиво здесь, ничего не скажешь: стекло, бетон, современность. С тех пор, как построили новый вокзал, люди стали охотнее уезжать из города. Автоматизированная система отправления поездов. Только пассажиры вынуждены ждать по старинке, этот процесс еще не модернизирован: хоть бы телевизор поставили.

Вы знаете закон заколдованного круга, Семен Семенович? Я вам скажу. Закон заколдованного круга гласит: «Заколдованный круг нельзя бросать утопающему — не спасет».

Ха-ха, это вы тонко заметили. Если бросить утопающему сразу три заколдованных круга, он, может, и выплывет. Над этим следует подумать. Вот я, к примеру, как программист, в настоящий момент занят исключительно научно-техническим прогрессом. Еду в Академию ветеринарных наук для разработки модели поведения рыжей кошки редкой серой масти.

Везу предварительные разработки на экспертизу. Кошка следует за мной малой скоростью.

Я вам так скажу: исключительно интересный случай. Нет, кошка у нас самая обычная, так сказать, типовая кошка, разве что масть у нее такая — в глаза бросается, этакая дымчато-пепельная, словом, рыжая кошка редкой серой масти.

Разумеется, вы правы, с того момента как начались эксперименты на данной кошке, она тотчас перестала быть рядовой кошкой — она в центре всеобщего внимания, о ней пишут, говорят, слагают сонеты.

Как, вы ничего не слышали про нашу выдающуюся кошку редкой серой масти? Готов восполнить данный пробел в вашем образовании. Извольте.

Вы, конечно, знаете, положение с кошками в последнее время внушает тревогу. Поэтому на одной кошке мы должны разработать модель поведения для всех кошек сразу.

Вы меня не торопите, Семен Семенович, я сам собьюсь. Так о чем мы с вами? Да. Прожорлива была кошка — страсть. Всех мышей в доме переловила. Это был как раз тот самый дом, где я родился и вырос.

Тогда мы впервые задумались об охране окружающей среды: надо спасать бедных мышек.

Но как? Сложный вопрос. Это же надо изменить модель поведения кошки, вмешаться в ее извечную природу.

Проблема!

У меня как раз сынишка подрастал, первоклассник. Очень был сообразительный и любил с кошкой играть. Взял да и повесил ей колокольчик на шею, этакий звонкий, заливистый, на шелковой ленточке. Кошка бегает по дому, колокольчик звенит, всем весело.

Только замечаем — в доме начинают происходить некоторые странности. Мышей прибавилось.

Кошка крадется к норке, а колокольчик на шее дзинь-дзинь. Мыши, естественно, слышат и разбегаются в разнообразные стороны, у них своя модель поведения.

Сначала мы обрадовались: мыши будут целы. Но после замечаем — худеет наша кошка редкой серой масти.

Измучилась, бедняжка. Ни одного мышонка не может поймать, приходится ее подкармливать импортной рыбой. Но мы же не того хотели.

Расплодились мыши. Дом наш старый, большой, с запутанными коридорами, темными лестницами. Мыши хозяйничают на всех этажах — беда. У пенсионера на пятом этаже съели тапочки.

А кошка лежит себе на крылечке — на солнышке греется. Ждет, когда ей миску с рыбой принесут.

Что делать?

Это теперь мы действуем на научной основе, во всеоружии. А начинали по-кустарному. Собрались на ученый совет нашего большого дома. Стали думать и гадать: как помочь нашей бедной кошке, чтобы она принялась за трудовую деятельность и мышей ловила. Хотели сына моего спросить — где там! Он уже закончил школу, укатил из нашего Энска, кончил консерваторию по классу колоколов, у него теперь другие масштабы, трезвонит по радио на всю страну исключительно классическую музыку.

Принимаем на нашем ученом совете решение: оказать кошке помощь техническими средствами и приспособлениями.

— У кого имеются конкретные предложения?

Говорит антиквар с первого этажа:

— Предлагаю ловить мышей предварительно и затыкать им уши ватой. Тогда мышь не услышит колокольчика и наша удивительная кошка редкой серой масти тут же ее поймает.

Проголосовали. Принято единогласно.

И пошло дело. Кошка хватала их и лопала. Но при этом резко возрастала себестоимость. К тому же у мышей в ушах остается вата, следовательно, питательные качества их понижаются. А мышь должна иметь знак качества.

2

Слушайте, слушайте. Последние сведения о движении поездов по нашему вокзалу.

— Скорый поезд номер сорок четыре ожидается в двенадцать часов десять минут на первой платформе.

Как это понять — ожидается? Если сорок четвертый опоздал на два часа, так и скажите. Кому нужны эти словесные экивоки?

Новое объявление:

— Через пять минут от второй платформы отправляется электропоезд до Энска со всеми остановками.

А когда отправляется? По расписанию или с опозданием?

Молчим. Воды в рот набрали. А уши ватой заткнули. Все кругом тихо, спокойно.

Нет, этот путь не для нас. Вот я и говорю: необходима полная перестройка на основе новых принципов технологии или даже новых моделей поведения.

Это я про нашу кошку редкой серой масти. Снова собрали ученый совет. Говорит скрипач из пятой квартиры.

— Надо поднять скорость движения кошки. Если наша замечательная кошка будет прыгать со скоростью, превышающей скорость звука, то мышь не успеет уловить предупредительного сигнала колокольчика, так как кошка будет двигаться быстрее данного сигнала, и мышь окажется съеденной.

Приняли резолюцию. Стали работать с кошкой, учить ее прыжкам. Скорости растут, но медленно, не так быстро, как было намечено по графику. К тому же при таком усиленном физическом режиме кошке требуется повышенный рацион. Производим дополнительные закупки рыбы.

Высказывайтесь, товарищи, по-деловому, по-новому. Давайте конкретные предложения. А то мышей вокруг расплодилось видимо-невидимо, а взять их мы никак не можем.

Выходит старый опытный пекарь из четырнадцатой квартиры:

— Ведь мы уже один раз ловили мышь, чтобы заткнуть ей уши. Предлагаю отменить заключительную операцию как явно нерентабельную. Коль мышь уже поймана, будет экономически оправданно передавать ее прямо в зубы нашей выдающейся кошке редкой серой масти. Таким образом, мы достигнем крупной экономии сил и материалов, производительность труда поднимется на шесть с половиной процентов, в пересчете на годовой эффект и на всех других кошек всех других мастей экономия составит более ста миллионов.

Голосуем. Данное предложение, хоть оно и продиктовано лучшими чувствами, на совете не проходит. При реализации этого метода кошка окончательно исключается из производственного процесса, превращаясь по сути дела в голого потребителя, что недопустимо с точки зрения нашей морали. Ведь кошка должна сама добывать себе хлеб насущный.

А мы что? Мы руководим созидательной деятельностью кошки. Руководим, руководим — да вот заставить ее работать никак не можем.

Думайте, товарищи, думайте. Давайте смелее, решительнее, инициативнее.

Робкий женский голос с балкона:

— Надо поставить кошку и мышек в равные условия. С этой целью выношу на рассмотрение следующий проект — выдать каждой мышке по идентичному колокольчику. Кроме всего прочего это будет патриотично, потому что колокольчик есть наш символ, наше знамя. В этом случае с двух сторон поднимется одинаковый звон, мышь не сумеет правильно сориентироваться в обстановке и будет съедена, как и положено по проекту.

А себестоимость? А трудозатраты? Откуда мы столько колокольчиков возьмем? Я уж не говорю о том — со звоном получится полный перебор.

Думайте, товарищи, думайте.

На третьем этаже живет у нас замечательная актриса с выдающимся голосом. Она подходит к микрофону:

— Предлагаю перекрасить кошку в другую масть.

— Что это даст?

— Эффект неожиданности.

— У нашей кошки такая редкая замечательная масть: серая на рыжем. Это же просто выдающаяся масть, мы обязаны хранить ее как зеницу ока.

Актриса не унимается:

— А что если колокольчик?..

— Что? На эту тему даже не заикайтесь. Это наше неприкосновенное.

— Я ничего такого не предлагаю. Я тоже за наше неприкосновенное. Просто я подумала: внутри колокольчика имеется язычок, ну который звонит: дзинь-дзинь, и мышки разбегаются. Вот я и предлагаю: что если этот язычок обернуть тряпочкой, скажем, мягким этаким бархатом, вы понимаете, о чем я говорю?

А что? Идея!

Обвязали язычок бархатной тряпочкой, звук стал глуше, но все равно бухает. Правда, первое время мыши попадались с непривычки, производительность труда возросла, но потом у мышей слух стал острее. Снова план по отлову недовыполнен.

— Оставим кошку и мышей в покое. Не в них суть. Они всего-навсего исполнители. А мы должны разработать новые структурные принципы. Что получается? У кошки нет стимула ловить мышей, она надеется на импортную рыбу. Надо выработать новый стимул и заставить кошку трудиться по-новому.

Предложения посыпались как из мешка:

— Следует изменить принцип планирования: не по штукам, а по весу.

— Применим научно-технический прогресс. Будем облучать мышей.

— Кто же будет их облучать?

— Как кто? Кошка. Научим ее работать с лучевым аппаратом.

— Я протестую. Это негуманно. Облученные мыши потеряют знак качества.

— А мы разработаем безопасную лучевую пушку. Правда, для этого потребуется время.

— Модель поведения кошки должна быть модернизирована.

А кошка лежит на крылечке и облизывается — мышку ей хочется.

Ага, вам интересно, чем дело завершилось? У нас конец как в сказке абсолютно счастливый. Идея оказалась настолько простой, что только диву даешься: как это раньше мы не догадались.

Вот. Везу в центр на утверждение свой новейший величайший проект. Что нам мешает ловить мышей. Кошка прыгает — и в момент прыжка рождается звук колокольчика, пугающий мышь. Кошка приземляется — но мышь уже убежала. Все предельно просто. И вот теперь мною сделано открытие, да, да, это открыл я, Егор Егорович Петрушевский. В момент прыжка перед колокольчиком создается электронный экран, сквозь который не проходит звук колокольчика. Колокольчик звонит, но звук не выходит за пределы сферы колокольчика — вот он, мой секрет. И мышь не слышит звона.

Мышь попалась в лапы. Теперь ей не уйти. Я уверен — в центре утвердят.

Ой, что это? Смотрите, Семен Семенович, кто-то пробежал по проходу. Ба, да это же кошка. Какая редкая масть: серое на рыжем. Не кошка — огонь!

Спасибо, я первый не пойду. Кошка дорогу перебежала — плохая примета.

Внимание, передают объявление. Наш поезд отправляется через семь минут, с первого пути. Как же он отправляется — ведь он уже ушел в десять сорок.

Но это был вчерашний поезд.

<1985>

МИРНАЯ ПУЛЯ

Очерк из цикла «Современные сказки»

Пардон, мсье, на каком языке вы желаете разговаривать: по-вашенски или по-нашески? Как вам угодно — давайте говорить по-таковски — это язык современных сказок и потому понятен всем. Разрешите задать контрольный вопрос, мсье, — на каком мы с вами свете?

Браво — на Земле? Планета сошлась. Но сходится ли век? Лично я не уверен. Да, наши кресла в самолете оказались рядом, но это вовсе не значит, что мы движемся параллельно в пространстве и времени. Сошлось одно пространство. Потому лишь, что мы летим по самой старой международной трассе на планете. Время от времени посторонние предметы залетают в наш век. Пространство тут просверлено тысячами турбин до такой степени, что сделалось неустойчивым и зыбким.

О, тут вы совершенно правы: человечество давно сбилось с курса. Удивительно, как оно вообще держится на поверхности. Я вам открою, что спасало нас до сих пор — гонка разоружении. Да, я имею в виду именно то, что сказал. Гонка вооружений давно завершилась, но сама гонка продолжается — в этом наше непреходящее жизнетворное благо.

Несемся в двадцать второй век наперегонки — кто скорей?

О, не волнуйтесь, не вы первый, отставший от времени. Я сразу понял, едва взглянув, — вы человек не нашего века. Ваша старомодная речь, шитый нитками костюм, рыжая булавка в галстуке — все выделяет пришельца из прошлого. Однако мы, люди нового века, ничему не удивляемся, мы давно разучились удивляться.

Вот видите, даже вас я не удивил. Вероятно, вы думаете, будто я ваш сон — и рассказываю вам милую сказку старых времен. Пусть будет по-вашему, в таком случае заказывайте мелодию.

Ага! Вас заинтересовала случайно проскользнувшая фраза — гонка разоружении. В таком случае давайте выстроим историю по ранжиру, проследуем вдоль частокола десятилетий, чтобы глянуть, что за тем забором? Но прежде разрешите представиться — Пьер Кастэт, коммерсант из Намюра, косметика и стеклянная тара, если вы желаете партию бутылок…

Но ближе к нашей истории. Началом гонки разоружении считается год, когда была изобретена мирная пуля. Величайшее открытие века! И судьба ему была уготована величайшая — спасти всех нас, планету, а возможно, всю Солнечную систему.

Что такое мирная пуля? Я же вам объясняю: поворотный пункт в истории Вселенной — как раз половина первой четверти двадцать первого века. Отныне — война без поражений, война без жертв и даже без раненых. Обе стороны пребывают в состоянии жесточайшего военного конфликта — и все целы. Вот что такое мирная пуля.

Не война — праздник души.

Ибо открыт совершенно новый принцип умиротворения. И принцип поднят до способа, способ — до технологии. Все гениальное просто — так и мирная пуля. Попадая в противника, она его поражает, как всякая другая пуля, но особым гуманизированным способом. Пораженная живая цель, в данном случае человек, падает и выходит из строя, однако же он не убит, даже не ранен.

В том и состоит величие секрета. Зачем жертву выводить из строя навечно посредством грубого антигуманного убийства, если можно сделать это временно, сохранив противника в целости? Как это делается? Проще пареной репы. Жертва мирной пули впадает в сон. На теле не остается ни малейшей раны, никаких следов — мирная пуля без остатка растворяется в крови сраженного и усыпляет его.

Увы, секрета технологии я вам не открою. На планете не наберется двадцати человек, знающих этот секрет.

Весь мир держится на одном секрете — каково?

Известно лишь, что мирная пуля устроена на биологических полупроводниках, дорогая штука, доложу вам. Себестоимость одной жертвы повысилась в четыреста раз, но чего не сделаешь во имя гуманизма. Ведь тут работа тонкая, требующая мгновенного усыпления, не более секунды, иначе жертва может опомниться и сама тебя усыпит.

Зато у природы секретов нет. Мирную пулю изобрели почти одновременно обе великие державы. А после и арабы стали совладельцами мирной пули, правда, для этого им пришлось произвести некоторое похищение секрета, но они сумели.

Отсюда и начинается точка отсчета гонки разоружении. В самом деле, зачем отныне все эти танки, самолеты, атомные лодки, если в распоряжении правителей имеется оружие куда более могучее — и гуманное в то же время. Тем более что мирная пуля оказалась куда как дорогой — тут уж не до гонки старого вооружения.

Для мирной пули требуются новые винтовки, автоматы, мирометы. Словом, пришлось срочно перестраивать всю военную промышленность на мирный лад. Крейсеры, пушки, танки — все в переплавку на мирометы. И началось — кто скорее! Ядерный арсенал перерабатывается в биологический — кто скорее!

Жизнь мирной пули начиналась с опытных единичных экземпляров. Потом их стало сотни, тысячи. А требовалось — миллионы, в идеале миллиарды, чтобы на каждого землянина пришлось бы хоть по одной мирной пуле — лишь тогда можно будет умиротворить всех и на нашей благодатной планете воцарится вечный мир, столь потребный уставшему человечеству.

История подверглась инъекции невиданного катализатора. То восемьдесят лет не могли договориться даже о принципах сбалансированного разоружения теперь их за руки держать надо.

Оно и понятно: кто скорей разоружится, тот больше мирных пуль наделает. Новые заводы по производству мирной пули. Внедрение мирной пули. Вся пропагандистская служба — на мирную пулю. Экспорт мирной пули. Мы же мир экспортируем.

Тотальный гуманизм.

У величайших открытий, однако, всегда обнаруживается диалектический минус: их можно в одинаковой степени использовать как на пользу человечества, так и во вред ему.

Началось расползание мирной пули.

Естественно, встал вопрос о международном контроле над мирной пулей. Именно в это время случился зайранский эпизод. Как? Вы ничего не слышали о зайранском эпизоде? Разве у вас не проходят историю будущего? Это же элементарно.

Словом, зайранский эпизод лишний раз подтвердил необходимость контроля над мирной пулей. Отряд переодетых парашютистов, выпустив всего три обоймы мирных пуль, усыпил бдительность обороняющихся и без единого выстрела в привычном понимании этого слова захватил всю Зайранию, посадив на трон нового короля.

Тот не желает признавать международных санкций.

— Я уполномочен мирной пулей и потому являюсь единственным законным представителем.

Вы спрашиваете, откуда у парашютистов появились мирные пули? А Голубые бригады на что?

По миру ширятся голоса:

— Контроль над мирной пулей!

— Всеобщий справедливый контроль над гонкой разоружении!

— Не допустить опережения разоружения!

В каждом подобном вопросе имеется своя непреходящая тонкость. Так и с мирной пулей. Скажем, сошлись две армии, желающие проявить инстинкт агрессивности. Началось взаимное умиротворение — строчат мирометы. Наконец, обе армии уснули от выстрелов.

Но вот вопрос вопросов — кто раньше проснется?

Тот и победил! Не так ли?

Я к примеру, вогнал в противника мирную пулю на шесть часов сна, а у него калибр больше, его мирная пуля крепче моей — усыпляет на двенадцать часов. Он раньше меня просыпается на поле боя и делает свое черное дело. Я сплю как убитый свои двенадцать часов, просыпаюсь живой и невредимый — но порабощенный.

Где выход? Собирается всемирная Ассамблея. Ученые предлагают:

— Для введения эффективного международного контроля необходимо в первую очередь установить унифицированную единицу допустимого сна.

Дипломаты:

— Обе армии должны спать равновеликое количество времени, чтобы просыпаться и снова засыпать одновременно, ведя отсчет по среднеевропейскому времени.

Военные против:

— Спать надо по местному времени. А то армии запутаются и не будут знать, спят ли они или бодрствуют.

Политики:

— Тот, кто проснется раньше, должен считаться агрессором.

Такая пошла у них дискуссия. Никак не могут договориться, хоть усыпляй их мирной пулей.

Пока Ассамблея заседает, Зайрания томится под игом первого в мире диктатора, захватившего власть с помощью мирной пули. Пожинаем, так сказать, собственные плоды.

В это время мир был осчастливен новым сюрпризом гонки разоружении. Человеческий гений беспределен. Коль открыт принцип мирной пули, почему бы теперь не создать мироточивый газ, способный распыляться в воздухе. Мироточивый газ еще более благороден и гуманен.

Ученые тем временем установили новую единицу — один фиксон, что означает фиксированный сон в течение восьми часов, то есть естественную потребность человека, безопасную для его здоровья.

У мирной пули все было сравнительно просто. Мощность ее не превышала двух фиксонов. Через шестнадцать часов человек просыпался.

Мироточивый газ произвел поистине революционный скачок в гонке разоружении. Мощность мирной пули возросла в тысячи раз, практически безгранично.

Так что спи и не кашляй.

Для доставки мироточивого газа потребовались специальные мироносители. Человечество привыкало бодрствовать, находясь на грани засыпания, ибо в любую минуту каждого жителя мог окутать мироточивый газ. А как вы в двадцатом веке жили? Ведь вся планета стала по сути единым ядерным снарядом, готовым ежесекундно взорваться — и курок уже взведен. Тогда действительно был кошмар: коль взорвешься, клочья не собрать. А тут всего-навсего тебя сон ожидает — и к тому же, говорят, сладкий.

Вот что значит прогресс.

И гонка теперь у нас мирная. Отрабатываются термины, современные вполне: мощность сна, радиус засыпания. Пошли иные единицы измерения: килосон, мегасон, это значит, враз засыпают тысяча человек, миллион человек.

Уж недолго ждать новой идеи — явилась мирородная бомба. Вы когда-нибудь видели, как она разрывается? О, нет ничего похожего на водородную бомбу, этого чудища вашего века. Мы в ином веке пребываем. Мирородная бомба даже не разрывается, это не то слово. Тут нет ни содрогания тверди, ни вспышки материи, ни вселенского грома и черного гриба. Все — по-новому. Мирородная бомба метеором проносится над освобождаемой территорией, а за нею стелется розовое облако, все обволакивающее. И вы погружаетесь, погружаетесь…

Наступает полное умиротворение. Все живое засыпает сладостным жизнеутверждающим сном.

Вот какой прогресс, тотально розовый. Десять миро-родных бомб по сто мегасон каждая — этак вся Европа может заснуть.

А как не проснется?

Гонка разоружении ложилась все более тяжким бременем на плечи налогоплательщиков. Но разве теперь остановишься?

И вот однажды…

В сущности, то было самое заурядное происшествие, однако оно открывало новую эру. В этом злачном городе Нью-Йорке был зафиксирован первый случай контрабандной торговли мирными пулями. Возник подпольный синдикат Золотой Морфей. Дело процветало.

Зачем нужна контрабанда, спрашиваете? Законный вопрос. Я вам так отвечу: а поспать-то хочется, сон-то сладок.

Наш великий и неумолчный прогресс уже не шел, летел на крыльях. Природа фиксона непрерывно совершенствовалась. Отрабатывался механизм засыпания, чтобы засыпающий успел соломки себе подстелить, не плюхался бы куда попало. А главное — повышалось качество сна. Вызываемый мироточивым газом сон раз от раза становился слаще. От этого газа в глазах такая истома происходит, что веки сами собой смыкаются и не желают смотреть даже на миротворцев. Человек впадает в услаждающий сон, причем мирную пулю или газ можно выбрать по заказу как в универсаме: потребительский сон, автомобильный, воздушный, космический, сексуальный, детский, детективный, извращенческий и так далее. Сейчас насчитываются уже 73 разновидности умиротворяющего сна. Извольте, вытаскиваю наугад: сон номер пятьдесят пять, две пятерки: джунгли, встреча с саблезубым тигром и стадом слонов, хеппи энд обеспечен.

Теперь вам понятно, зачем и почему возникла контрабанда? Сон достиг таких захватывающих вершин, что не продавать его стало невозможно. Подпольный бизнес процветал.

Пустил себе мирную пулю в лоб — и смотри наисладчайший сон всех времен и народов. Ты во сне одет, обут, как молодой король Хусейн XIII, любые яства на твоем столе — сам бы заснул и не просыпался.

Алло, Зайран? Кастэт слушает. Прибуду в пятнадцать тридцать по местному времени, приготовьтесь к приему, даю номера: ящики 13–06, 13–22. Надеюсь, ты меня понял? Два ящика. Я сказал все, что тебе необходимо знать, остальное на месте. Адью. Пардон, нас перебил радиотелефон. Кстати, о Зайрании. Она таки молвила свое слово в этой истории. Мирные переговоры длились 27 лет, а парашютисты все не уходят, теперь они заделались полковниками. Тогда группа зайранских патриотов, так называемых мирористов, желая освободить свою родину, похитила мирородную бомбу.

Где они ее раздобыли? Или сами сперли, или по контрабанде, или какая-то великая мирородная держава им ее дала, чтобы насолить другой тайна века.

Но только эту мирородную бомбу ухнули над Зайранией с мироносителя. Эффект потрясающий. В течение минуты король-самозванец и три миллиона его вполне реальных подданных заснули богатырским сном. А на какой срок? Никто не знает, ибо неизвестен характер бомбы и адрес, где она произведена.

До сих пор опытные взрывы производились на кроликах и жирафах, а тут целое суверенное государство спит, это был фокус, доложу вам. Первая в мире экспериментальная проверка на людях. Если бы еще знать, когда они проснутся?

Немедленно были созданы международные силы под эгидой ООН по пробуждению зайранцев. А те все дрыхнут. И сон им в той бомбе попался не простой, а пищеварительный: снится зайранцам, будто они поглощают пищу богов. С каким же смаком они чавкали во сне, рыгали, чмокали, облизывались, жевали, проглатывали нечто снившееся, как у них слюнки текли. Три миллиона рыгающих глоток, это надо было слышать.

Спящих зайранских полковников вывезли в неизвестном направлении, по-моему, они с тех пор так и не проснулись. Пока старый король спал, был назначен новый — в ожидании пробуждения подданных. Началось небывалое в истории паломничество туристов в Зайранию, имели место случаи вандализма. Пришлось вводить войска миропорядка для охраны сна коренного населения.

А они все чавкают.

Тем временем запасы мирородных бомб продолжали расти. Великие державы разоружались тайно одна от другой. Скорей нужен контроль, а то ведь этих мирородных бомб накопили столько, что в пересчете на эквивалент фиксонов можно усыпить четыре раза по двадцать лет все население земного шара.

Как обуздать гонку разоружении?

Уже переплавили все старые танки, крейсера, пушки, начали у соседей воровать. Я прямо скажу, в азарт вошло человечество. Всем интересно стало: кто первым разоружится, да так, чтобы у него ничего не осталось, только шиш в кармане.

Зато мирородных бомб — навалом.

Человек прибор несовершенный, а главное, непредсказуемый. Что еще человечеству возжелать, когда к таким вершинам сияющим поднялись? Народы начали движение за скорейшее употребление мирородной бомбы.

Проснувшиеся зайранцы слезно молили:

— Не надо нам нового короля. Пойдите на нас с миром, усыпите снова.

Возник всемирный комитет в защиту мирородной бомбы, возглавляемый разными смутьянами. Забастовщики идут на демонстрацию лишь затем, чтобы быть усыпленными полицией, которая вынуждена кидать в них гранаты с мироточивым газом: других-то гранат теперь не осталось.

А у демонстрантов свой лозунг:

— Накормите нас хотя бы во сне.

— Требуем гарантированного восьмичасового сна.

А кто вкалывать будет?

Разоружение становилось реальной опасностью, нависшей над планетой. Если так будет продолжаться дальше, все человечество без штанов останется и пойдет по миру. Тогда у нас один выход — заснуть…

Контроль над гонкой разоружении никак не удавался. Это же мирная гонка, сверхгуманная, сладостная. Мы же не требуем контроля над производством штанов… И весь экономический потенциал планеты постепенно обращался в потенциальный сон. Требовалось срочно спасать человечество от бремени разоружении…

— Алло, Кастэт слушает. Зачем пристаешь ко мне в воздухе? Я же сказал: везу все, что надо. Цены поднялись? Тоже знаю. Говорю тебе, заткнись, никого здесь нет и быть не может. Я сам кого хочешь усыплю. Еще одно слово — и с тобой покончено… Адью.

Миль пардон, вы невольный свидетель: мои люди начинают выходить из-под контроля. Но поскольку мы с вами случайно соединились в общей точке пространства, а вы человек из прошлого века и потому не можете повлиять на ход событий, случившихся в будущем, я оставлю вас в живых, более того, откроюсь перед вами: я этим мироточивым газом и торгую, мы продаем его в этаких больших бутылках из-под оранжада. Везу в Зайран очередную партию. Даю в кредит…

Между прочим. Сам не пробовал, но говорят: для того, кто хоть однажды вкусил сладость мироточивого газа, наша суровая действительность становится невыносимой. Может, и вы желаете попробовать? Могу предложить совсем недорогой сон: лучшие девочки XXI века во главе с мисс Вселенной Ритой Эклер. Наипоследнейший сорт и способ.

Что? Вас интересует, как завершилась гонка разоружении и было ли спасено человечество?

Да, мы таки справились с вакханалией разоружении. Как? Проще простого. И столь же гениально! Была изобретена антимирная пуля, которая пробуждает. О, это такая штучка, что мертвого разбудит…

Кто это? Пенька, ты здесь? Какими судьбами? Не стреляй, умоляю тебя, я все расскажу, мы объединимся в один корцессиум, ах, хр-р-р-р-р…

<1978>

ГОЛОСИЛИ КАНИСТРЫ

Очерк из цикла «Современные сказки»

Сергей Николаевич (СН) появился в кабинете ровно без одной минуты девять. В кабинете все было как обычно: сверкала аппаратура и квадратура, гибко извивались синусоиды и аденоиды, голосили транзисторы и канистры, сияли лазары и квазары. На стене висел портрет Главного Конструктора. И все же Сергей Николаевич тотчас заметил наметанным руководящим взглядом: чего-то не хватало в кабинете. СН почувствовал легкую тревогу. Указатели дошли до девяти. Защелкали, запели часовые агрегаты и гетеры. В кабинете появился первый помощник Павел Петрович (ПП). Все было как всегда. А тревога росла.

— Доброе утро, СН, — сказал ПП. — Какие будут указания на сегодняшний день в связи с наступающим Новым годом?

СН привычно глянул на плоскость стола и в ту же секунду ахнул от ужаса.

Так и есть!

На столе не хватало указаний!

Маленький такой белый листик с указаниями, исходящим номером и подписью — но ведь без него как без рук, больше того — без головы. Плоскость стола сверкала как твистрон и была чиста.

Такого еще не случалось за все эти годы!

— Какие будут указания? — повторил ПП.

— Указания? — переспросил СН. — Где же они?

ПП удивился:

— Разве их там нет?

— Так что же нам теперь делать? — спросил СН.

Но ПП уже овладел собой:

— Прошу дать мне указания, что мне делать, я буду исполнять.

Колебались резонаторы и аккомодаторы, порхали синхрофазотроны и фазаны, шуршала телеметрия и телепатия.

А указаний не было!

Зазвонил телефон. СН с надеждой схватился за трубку. Но это был всего-навсего Никифор Никифорович.

— Доброе утро, СН — НН приветствует, — говорил НН, нижестоящий начальник. — Как семья? Детишки?

— Ты мне семьей голову не морочь, — ответил СН, среднестоящий начальник, медленно накаляясь до пределов анигиляции. — Как работа?

— Работа кипит на всех параметрах, — бодро отвечал НН. — Тут только небольшая неувязочка получилась. От вас не поступало никаких указаний по встрече Нового…

СН уже накалился…

— Распустились, волю вам дали. Так дальше не пойдет, я этого не потерплю. Указания спущены Межведомственным Стимулятором, исполнять их надо, а не бездельничать. Вечером доложить.

— Виноват, СН. Вы, конечно, спустили нам, но мы не… Вот я и говорю: неувязочка. Может, вы дадите устное указание, СН? Под вашим замечательным руководством…

— Ладно, я проверю. Сейчас тут у меня народ: небольшое, срочное… Так что звони, не стесняйся.

СН бросил трубку и снова поглядел на ПП:

— Выходит, у них тоже нет указаний. Что же теперь делать?

ПП преданно молчал.

— А если нам принять к исполнению вчерашние указания? — отважно предложил СН.

— Вчерашние указания нами выполнены на сто один и две десятых процента, — отчеканил ПП. — Вы сами докладывали Василию Никаноровичу об их исполнении.

— Докладывал? — СН задумался. — Значит, вчера указания все-таки были?

ПП тоже задумался:

— Скорей всего, были, раз мы их выполнили.

Светились фиксаторы и фикусы, рождались интегралы и интервалы, поблескивали панели и пандусы, сопела вентиляция, сверкала деградация и конвергенция.

— Придется звонить наверх, — решительно приказал СН.

ПП нетвердой рукой набрал нужный код, с опаской оглядываясь на вспыхивающие пульсары.

— Доброе утро, ВН — СН приветствует, — говорил СН, среднестоящий начальник. — Как семья?..

— Ты мне семьей голову не морочь, — ответил ВН, вышестоящий начальник, медленно накаляясь до… — Как идет?..

— Работа кипит на всех… — бодро отвечал СН. — Только тут небольшая… От вас не поступало никаких…

ВН уже накали…

— Распустились, волю вам да… Так дальше не пойдет, я этого не… Указания спущены Межведомственным… исполнять, а не…

— Виноват, ВН… Вот я и говорю: неувя… Может, вы дадите устное… Под вашим замечательным…

— У меня тут небольшое, сроч…

СН положил трубку и вытер взмокший лоб:

— Похоже, у них на столе тоже пусто. А что, если попробовать работать без указаний? — предложил он ПП.

— Что же мы тогда будем делать? — спросил ПП.

— В самом деле — что? Об этом я как-то не подумал. Какое у нас сегодня число?

— Тринадцатое, СН, — доложил ПП, сверившись по главному календарю с квазиметрическим дыроколом.

— Тринадцатое? Чертова дюжина? — сказал СН, косясь на Стимулятор. Так я и думал…

Грудилась квадратура и клиентура, мелькали кванты и аксельбанты, манила компиляция и калькуляция, вспыхивали параметры и параграфы.

Снова зазвонил телефон.

— Это снизу! — СН схватился за голову. — Что я им скажу?

Но это звонила ЖС, жена среднестоящая…

— Котик, — запела Жанна Серафимовна в трубку, — я забыла тебе сказать, ты должен купить в буфете килограмм сосисок, только молочных, смотри же не забудь…

СН в сердцах бросил трубку:

— У меня указаний нет, а тут еще сосиски…

— Но это же указание, — убежденно сказал ПП.

— К черту все указания! — СН накалился и бросил карандаш на квазиметрический дырокол. — Чихал я на ваши сосиски. Чихал я на ваши указания!

При ударе карандаша от квазиметрического дырокола отскочила элементарная частица пи-мезон-три-гравитон. Резонаторы тут же засекли появление частицы и передали ее аккомодаторам. Качнулся фикус, сработал фиксатор, зашуршали параметры, запели параграфы. На сверкающий лоток панели выскочила перфораторная лента.

ПП с оживлением подскочил и посмотрел ленту на свет.

— Это указание, — сказал он убежденно.

— Скорей в центральный интегратор! — приказал СН.

Центральный интегратор с урчанием проглотил ленту и перебросил ее на Межведомственный Стимулятор Третьего поколения. Стимулятор издал радостный писк и выплюнул свежую полосу.

Да, это было указание. Исходящий номер один дробь тринадцать. С получением сего вам дается указание: немедленно приступить к работе без указаний. Об исполнении донести, число, подпись, печать — все было как полагается.

— Наконец-то. Так я и знал, что они не посмеют оставить нас без указаний, — с облегчением воскликнул СН и приступил к руководящей деятельности. — Немедленно ввести в действие все ротаторы и топоры, лазеры и мизеры. Размножить данное указание на всех осциллографах и стеклографах. Включить на полную мощность поляризацию и популяризацию. Собрать аппарат для инструктажа и миража: претворим в жизнь величайшую директиву один дробь тринадцать. Этой работы нам до Нового года хватит. Заработаем премиальные и конфиденциальные.

ПП уверенно нажимал кнопки и запонки. Началась перфорация и профанация, интеграция и имитация, реконсервация и стабилизация. Гибко извивались синусоиды и аденоиды, голосили транзисторы и канистры, порхали синхрофазотроны и фазаны, сопела вентиляция, колебалась аннигиляция, мелькали кванты и аксельбанты, компьютеры и адюльтеры. Со стены безмолвно глядел Главный Конструктор.

Играла корреляция.

Работа кипела.

<1973>

АЛЛО, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

Очерк из цикла «Современные сказки»

— Алло, дежурный по узлу слушает. Плохо меня слышите? И я плохо слышу. Нет, не трещит, это звук шаркает, на то он и телефон, синусоида у него такая. Как что делать? Врежь ему кулаком по маковке. Вот, вот, сразу прояснело.

Что же вы от нас желаете? Вас телефонизировать или телефончик вам поставить? Это разные вещи, товарищ дорогой. По какому адресу проживаете? Дом заселен, да? И чтобы сразу вам телефон — голубой или розовый? А может, в три цвета прикажете?

Э-э, дорогой, так не бывает, чтоб телефон немедля ставить по вашему первому требованию. Припоздали вы, года два назад надо было звонить. Ах, тогда еще тут не жили? Лишь на прошлой неделе новоселье справили.

Стояли в очереди на квартиру, теперь за телефоном постойте.

В порядке живой очереди, гражданин хороший. Вот какой настырный попался. Я же толкую: не можем мы вам установить телефон, не можем. Да потому что у нас мощности иссякли.

А в очередь записаться можете. Если вы не против ждать, заходите как-нибудь, договоримся, нам легче телефонизировать клиента, чем отказать ему…

Уф, наконец-то отвязался. Как я могу ему разъяснить, если он нашей специфики не понимает — и понимать ее не должен. Таких настырных надо постепенно обрабатывать.

Алло, телефонный узел слушает. Опять трещит? Теперь он того… буркает. Вот мы его сейчас по маковке! Порядок, больше не буркает.

Интересно знать, зачем это вам телефончик понадобился? Свидания молодым людям назначать? А какой адресок? Седьмой квартал? Так вы же у нас телефонизированы. Правильно, от телефонизации до телефона не один шаг, придется еще потерпеть немножко. Попробуем договориться. Два культурных молодых человека всегда договорятся между собой, даже при полном отсутствии слышимости.

Как звать-то? Вера? Верунчик. А я, между прочим, Коля. Ты выйди на балкон, хоть погляжу на тебя. Тогда и решим вопрос.

На балкон выйти не можешь? Ах да, не сообразил, у тебя же телефона еще нет, ты мне с работы звонишь, отсюда не видать. Тогда давай решим: до вечера. Вернешься домой и выходи на балкон, я аккурат в котловане сижу, ручкой помашем друг другу. Разве без телефона нельзя договориться? Еще как. Полный и взаимный контакт. До скорого.

А что? Голосок вполне на уровне. Ласкательный.

Алло, дежурный… Гараж, гараж, это тебе не гараж, а солидное учреждение. Набирай правильно, говорю.

Алло, начальник смены у телефона. Желаете стать в очередь? Все желают. Ах, вас еще не построили. Это где же? Четвертый микрорайон? Там ведь и забора еще нет, зайцы по лесу бегают. И вы согласны ждать? Я вас не уговариваю, я спрашиваю и разъясняю. Мечтаете даже? И правильно мечтаете, потому что наши мечты сбываются. В таком случае и мы пойдем вам навстречу: дадим номер. Как какой номер? Номер вашего будущего телефона и к нему чешский аппарат новейшей модели.

Что вы? Как можно? Никаких условий. Мы просто заключаем с вами договор, даем номер, и с завтрашнего дня вы платите нам абонентную плату согласно тарифу 2.50 в месяц.

Как за что платить? А за номер? Вот, даю вам хоть сейчас: 280-06-13, отныне это ваш личный номер — и ничей другой, — за него и будете платить.

Через три года въезжаете в свою новую кооперативную квартиру, и чешский аппарат розовой масти уже ожидает вас на столе. Вот это сервис. Впрочем, я вас не собираюсь уговаривать, мы действуем исключительно на добровольных началах.

Нам спасибо не за что. Это вам спасибо, что вы о своем будущем предварительно заботитесь. Передайте в вашем кооперативе, что мы уже начали телефонизацию. Мы таких клиентов уважаем. До скорой встречи через три года.

Алло, строительное управление? Попрошу Петра Николаевича. Алло, Петро, ты меня слышишь? Николай приветствует. Что-то звук опять бурчит — и кто только эту технику выдумал?!

Как жизнь, Петро? Горишь, но не сгораешь. Бессонные ночи и багряные зори. А я тут по прямому проводу познакомился, Верой звать. Заходи вечерком, поглядим на балкончик.

Я вот по какому вопросу. Когда вы четвертый микрорайон собираетесь сдавать? А то ко мне уже клиенты обращаются по поводу телефонизации.

Когда? Года через четыре, раньше никак? Вот это удружил, Петро. Я думал тебя на три года уговорить, а ты сам на четыре согласен. А где четыре, там и все пять. Значит, начинаем телефонизировать четвертый микрорайон. Там сколько квартир? Две тысячи? Нам на полплана хватит.

Правильно, опережающий момент необходим в любой работе. Все мы должны работать с опережением, такая задача поставлена перед нами. Можно заказывать новую партию чешских аппаратов.

Интересуешься нашей стройкой? На том же уровне плюс четыре процента. Сидим без панелей, дорогой Петро. Вся наша жизнь от панелей зависит. Крупнопанельную цивилизацию построили, а панелей все равно нет.

Что? У тебя имеются лишние? И как раз для фундамента? Готов уступить? Нет, твои панели мне не подойдут, габарит не тот. И вообще — мне как тебе. Зачем мне панели? Мне лучше, когда их нет. Я своих строителей не тороплю.

Бывай, Петро. Если что, звони, заглядывай, мы же с тобой союзники.

Слышали? Панели, вишь ли, захотел спихнуть, тоже мне приятель. Я эту контору знаю. Куда ему спешить строить кооперативный дом, коль он за него уже деньги собрал? Вот и хочет спихнуть панели, они у него лишние. А мне с его панелями одна морока. С панелями дурак построит. Ты вот без панелей попробуй план выполнить.

Алло, дежурный по узлу слушает. Кто говорит? Пенсионер. Какой пенсионер? Персональный? Очень приятно, папаша. Желаете стать на учет или сразу же телефонизироваться? Мы вас обслужим вне очереди.

Вам портим? Что? Мы тут сидим и звуком ведаем, а не портим. Наш звук на высоте. Тогда что же мы портим? Вид? При чем здесь вид?

Ах, вот оно что, так бы и говорили. Ваше окно выходит на наш котлован, мы вам вид из окна испортили.

Сейчас объясню. Вы куда позвонили? Правильно, на телефонный узел. Мы и есть узел. И не мы вам вид портим, а котлован. Котлован же принадлежит строителям, сейчас они уехали другой котлован копать. Вот и предъявляйте им свои справедливые претензии.

А мы, повторяю, котлованом не ведаем, мы есть узел. Как это узла нет, когда он есть.

Совершенно справедливо, котлован предназначается для телефонного узла, но это еще ничего не значит. Котлован и узел существуют как бы независимо один от другого. Наш узел действует, перевыполняет план, мы ежемесячно отчитываемся, получаем премии, думаем расширяться, вот уже за четвертый микрорайон принимаемся.

Узел где находится? В вагончике. Видите вагончик на краю котлована? Это и есть узел, такое у нас взаимодействие. На нас еще никто не жаловался.

Ах, вагончик вам тоже на нервы действует? А в том вагончике, между прочим, человек сидит и плодотворно трудится. Да, да, я сижу, вполне приличный вагончик, теплый, непромокаемый.

Что же вы предлагаете? Цвет вагончика больно грязный. Хорошо, это мы возьмем на заметку. У нас как раз по графе капремонта средства не израсходованы, спасибо за ценное предложение.

Вы персонально, товарищ пенсионер, какой цвет предпочитаете? Могу предложить на выбор: голубой, розовый, салатный. Мы наш вагончик по вашему спецзаказу перекрасим.

А в котловане можем травку посадить — вас это устроит?

Возьмем вид из вашего окна на контроль, можете не сомневаться. Звоните.

Оказывается, я живу на свете и кому-то порчу пейзаж. Тут горишь с утра до вечера, полный перерасход нервных клеток — и на тебе: вид испортил. Между прочим, нашему котловану уже три года, пора бы и привыкнуть.

Алло, опять гараж? Русским языком тебе объясняют, никакого гаража тут нет и не было.

Алло, начальник смены на проводе. Какой клиент? Ваш номер? Не понимаю в таком случае, какие у вас к нам претензии, мы же вас телефонизировали.

Деньги? За что же? Нет, дорогой товарищ абонент, деньги вам вернуть ну никак не можем, даже если бы очень хотели. Это не наши деньги, а государственные, к тому же мы и не хотим их возвращать.

Что тут разбираться? И так все ясно. С вами договор был заключен, вы его подписали? Ах, все-таки подписали. И надеюсь, вполне добровольно. Вы согласились ждать и платить деньги за пользование телефоном. Что же вы теперь хотите?

Ага, не пользовались вы своим телефоном? Ну это ваша личная воля. Номер у вас был? Был. Аппарат стоял? Стоял — и украшал ваш интерьер. А что он молчал, так это еще лучше. Не будил вас по ночам. Зачем вам надо, чтобы он звонил. Еще нервничать станете: позвонит, не позвонит? А так спокойнее. Я лично считаю — это высшее достижение, когда телефон молчит.

Значит, вы продолжаете утверждать, что ваш аппарат молчал не по вашей вине. Это вы тонко заметили. Что вам на это сказать? Только одно. Если бы данный аппарат у вас не молчал бы, смею заверить — он молчал бы в другом месте. Но увы, данный номер был закреплен именно за вами, значит, кто-то другой уже не мог им воспользоваться, а у нас желающих знаете… только свистни.

В чем, собственно, причина? Два года ждали, а больше не можете. Надоело? Вот оно что — в другой район переезжаете. А мы-то здесь при чем?

Аппарат вам придется сдать. В другом районе вы получите другой номер. А мы вручим вам справку, что вы два года состояли у нас абонентом и при переезде в новый район сдали нам номер, это вам поможет. А больше ни гугу и думать перестаньте. Справку вышлем по адресу, у меня все.

Имеются же такие несознательные клиенты: лишь о себе и думают. Хотел деньги с меня урвать, не вышел номер.

Алло, родильный дом, какой тебе родильный дом? Тут телефонный узел, а не родильный дом, у нас никто не рожает.

Алло, дежурный по станции слушает. Это вы, Нина Васильевна? Горячий и пламенный. Горохов приветствует. Как ваши неустанные труды? Верно, уже прогрессивку нам выписали? Честно признаюсь, Нина Васильевна, я человек молодой и горячий. И потому единственная амбразура, которую я готов закрыть своей молодой грудью, это окошечко кассы. Когда прикажете к вам следовать?

Что такое? Горим. Быть того не может! План нам наварили? И не хватает 160 абонентов, чтобы закрыть квартальное выполнение? Но это же полный провал. Откуда же мы за такой срок 160 абонентов наберем? Я нынче всего шестерых записал.

Начальника, увы, на месте нет. Как всегда, на рыбалке. А телефона туда еще не провели. Придется самим решать.

Что вы предлагаете? Те же номера раздать абонентам по второму разу? Нина Васильевна, думаю, что до этого дело еще не дошло. Я работаю честно и на прямую приписку органически не способен. Это мы оставим на критический случай.

Думаем дальше. А что, идея! Мы же дом для сотрудников нашей станции заложили! На 80 квартир. Заселение через три года. Вот и надо в срочном порядке телефонизировать наш дом. А то что же получается — все вокруг телефонизировали, а про самих себя забыли. Негоже нам отставать от жизни. Штаты у нас обширные, коллектив дружный. Так пусть наши работники и пишутся в абоненты. Так сказать, личный вклад. 2.50 платим в кассу, с прогрессивкой нам возвращается 400 процентов.

Это законно, это пройдет.

Значит, одобряете? Сейчас даю команду — скликать всех линейных мастеров. Мы да не поможем родной станции!

Где еще 80 номеров взять — вот задача! Ладно, Нина Васильевна, я покумекаю.

Если не достанем 80 номеров, горим синим пламенем. Ради чего тогда старались и недосыпали?

— Алло, узел слушает. Откуда будете? Сельскохозяйственная опытная база за четвертым микрорайоном? Слышал про такую. Сделали торжественную закладку и теперь желаете стать на бронь. Совершенно правильно желаете, мы только что про вас говорили. Сколько же вам? Хотите 50 номеров для базы забронировать? Извольте — на ловца и зверь бежит. Я даже так думаю: вам будет мало 50 номеров, берите все 80. Будем держать для вас бронь до конца строительства.

Шлите бумагу, отношения скрепим договором. До скорого!

План в кармане!

Кто там? Смелее. Входи, входи. Дергай ее сильнее, а то она заедает, проклятая.

Вот и открылась. Не с первого раза, так со второго. Постой-постой, никак Митюха! Откуда ты свалился? Какими судьбами? Телеграмму давал о приезде? Не получал. Ты же знаешь, как у нас почта работает.

Из Энска, говоришь? Прибыл за опытом. Ну это мы тебе дадим, опыта у нас сколько угодно. Доложи прежде, как живешь?

Мне бы твои заботы. Стоит расстраиваться из-за такой ерунды: гараж построить не можете, панелей нет. А ты прежде задай себе вопрос — надо ли вообще его строить? То-то же.

Мы избрали второй путь, в том и состоит наш опыт.

Видишь, котлован вырыт. И баста. Забили, так сказать, первый колышек и сами возникли из котлована.

Ну сам посуди, зачем нам под крышу строиться? Это нам совсем не с руки. У нас и без того все есть: штаты, фонды, отчисления, прибыль, прогрессивка. Свой пионерлагерь построили, жилой дом для сотрудников заложили. Какой же нам стимул еще и станцию строить? Нет у нас такого стимула.

Главное — телефонизировали кругом себя все, что можно и что нельзя. Дом только на бумаге нарисован, а он уже телефонизирован на все 100 процентов. Представляешь, какой охват! Поголовный.

Интересно тебе, что я тут делаю? Котлован караулю. Вдруг явится какая-нибудь химчистка и украдет наш котлован. От этого произойдет наигромаднейший убыток. А наш котлован приносит сплошную прибыль. Телефонизированные нами клиенты абонентную плату вносят регулярно. Государству доход! И это, учти, ничего не построив. На коробке для здания мы сколько государству сэкономили! Миллиона два, не меньше. Оборудования у нас нет? Нет. Значит, опять идет от этого миллионная экономия.

И коллективу выгодно. Без оборудования у нас спокойная жизнь. Подумаешь, забота — вагончик обслужить, а в нем два телефона. А то бы стояла сплошная автоматика, за ней же следить надо, беречь как зеницу ока. Чистка, смазка, наладка — нет, это не для нас.

Нас тут три начальника смены. День отдежурил, два гуляй. Сами не работаем — и другим даем.

Клиент наш тоже доволен: он имеет твердую и оплаченную надежду. И номер своего телефона помнит крепко.

Так что, куда ни кинь, со всех сторон обоюдная выгода. Теперь решай сам: нужно нам строиться или не нужно?

Телефоны? Так телефоны тоже есть. Покупаем одну партию за другой. Ах, не работают? А зачем тебе нужно, чтобы они работали? Сколько лишних слов произносится в минуту, это же ужас. У нас на станции — 10 000 номеров. Представь себе, все враз заговорили — сколько шума от этого произойдет? Вот мы с шумом и боремся, за эту, как ее, за экологию. Так что и с этой стороны полная польза.

Мы слова экономим. Недаром сказано: молчание — золото. А молчащий телефон — бриллиант.

Линейные мастера где? Где им быть — на линии. За телефонами следят: а вдруг он заговорит?

Теперь сам убедился — мы тут работаем и слов на ветер не бросаем. Бережем окружающую среду.

Ну как, Митюха, годится тебе наш опыт? Ты что-то о гаражах говорил. Сам их и строишь? Да ты же наинужнейший для меня человек, мой «жигуленок» вторую зиму гниет под снегом. У тебя что, ГСК, гаражно-строительный кооператив? И ты председатель? Что же молчал? Найдется для меня местечко? Вот спасибо, вот это удружил. И сколько же тебе платить надо? Сколько? Почему такая огромная сумма? Вот те на, все сто процентов вперед и сразу, а гараж будет неизвестно когда, под него еще и площадки не выделили. Средь бела дня ограбить хочешь.

Что значит — как у нас? Да, мы тоже с клиента берем вперед, но мы по-божески берем, всего 2.50 в месяц, это же мизер. А тебе сразу тыщи подавай. Да кто к тебе пойдет на таких условиях?

Говоришь, отбоя нет, все жаждут попасть?

Ну и ну!

А ты это того, доверь по старой дружбе — ты в самом деле строиться будешь? Зачем тебе строиться, коль ты деньги уже получил?

Понимаю, понимаю. Ай да Митюха! А я ему свой опыт передаю. Куда нам до тебя, мы же рядом с тобой младенцы.

Что за шум?

Кого там еще принесло? Вы куда? Тут не шарашкина контора, а телефонный узел. Смотри, Митюха, пока я тебе опыт передавал, со всех сторон экскаваторы понаехали, бульдозеры, самосвалы панели тащат. Неужто наш котлован хотят отнять?

Эй, зачем на чужой котлован рот разеваешь? Фабрика? Какая тебе еще фабрика? Тут станция уже действует. Не лезь на чужую территорию, кому говорят. Ах, ты сосед будешь, закладываешь новую фирму? Тогда располагайся по соседству с моим котлованом.

Так бы и говорил с самого начала.

Слушай, а ты что производить собираешься? МИФ-77? Что сие значит? Мебельная индивидуальная фабрика: гарнитуры и стенки по заказу, встроенные шкафы, кухни, диваны. Это вещь!

Будем дружить и консультироваться. Глядишь, и стенку вне очереди заработаем, я давно мечтаю, матовую такую, с баром, чтобы внутри зеркало.

Как ты сказал? В порядке строгой очереди по индивидуальному заказу — и денежки вперед? Я тебе денежки, ты мне квитанцию. А стенку с баром когда? У тебя даже котлована нет.

Ты с меня пример не бери. У меня котлован вырыт. Вот выкопаешь свой мифический котлован, тогда и поговорим.

У нас все по справедливости. Я тебе квитанцию на будущий телефон, ты мне квитанцию на стенку с будущим баром.

Что верно, то верно, иначе ты ничего не заработаешь. По себе знаю. Сам живи и давай жить другим.

Ставь вагончик рядом. Была контора, станет две, я тебе свой телефончик одолжу, мы тут такую предварительную запись откроем, тебе и строиться не надо будет.

Ба, совсем забыл. О стенке с тобой болтаю — а где она стоять будет, я же должен ремонт в квартире сделать.

Алло, ремконтора? Горохов с телефонного узла приветствует. Мне бы квартиру отремонтировать. Сметчик уже был, со сметой у нас полный порядок.

За что же вам платить? Ни одного гвоздя еще не забили, а деньги в кассу. А когда же начнете ремонт? Неизвестно… Как вы говорите? Работаете по гороховскому методу? А кто такой Горохов? Я и есть? Выходит, я в свой собственный метод угодил?

Слышал, Митюха, какая жизнь пошла. Наш с тобой метод распространяют. Что-то не читал я в газетах о гороховском методе.

Алло, узел слушает. Записаться желаете? И вы согласны, гражданин хороший, платить за телефон и ждать пять лет аппарата? Ну и клиент пошел. А в гаражно-строительный кооператив не желаете вступить, только денежки вперед. Или индивидуальную стенку МИФ-77 с баром установить в своей квартире по оплаченной вперед квитанции? Неужто согласны? Мечтаете найти концы. А сам-то откуда? Из ремконторы. Тоже в долг живешь. Тогда все ясно.

Хорошо, хорошо, я тебя запишу — хоть сразу на два аппарата. Вот твой будущий номер: 152-16-90, с завтрашнего дня в кассу — и можешь считать, телефон у тебя в кармане.

Ну нет, Горохов не дурак. Пусть другие платят, я не поддамся.

Пусть мой «жигуленок» под снегом гниет, пусть я за стандартной стенкой три ночи в очереди простою, сам свой потолок языком побелю — но вам ни гроша!

Алло, дежурный по узлу слушает. Здравствуйте, товарищ начальник, добрый вечер. Докладывает Горохов: узел стоит на вахте, выжимаем план. От других отбиваемся как можем. А что ваша рыбалка, хорошо клевало? Разве вы не на рыбалке были? Ах, наверху, в управлении, — понимаю. Слушаю вас внимательно. Неужто у них такое тяжелое положение? За что же нам-то? Ага, улавливаю: если мы, то и нам… Вас понял, будет исполнено. Приступаем.

Все, Митюха, кончилась привольная жизнь. Бросают нас на прорыв. Мы теперь как резерв главного командования: наш опыт другим необходим. Все сначала начинать придется.

Алло, гараж? Дайте же гараж, срочно машины заказать для переброски. Что, не гараж, а родильный дом? Гараж-то где? И кто только такую связь придумал.

Кого там? С балкона девушка рукой машет. Это же Вера, мы с ней еще утром договорились.

Ладно, сам на крылечко выйду. Вера, ты меня слышишь? Что? Видишь, но не слышишь? И я тебя вижу, но не слышу. Что лучше: видеть, но не слышать или слышать, но не видеть — вот в чем вопрос.

Да я и так кричу, громче некуда. Вера, я сейчас приказ получил. С удовольствием бы погулял с тобой, ты мне нравишься… Что? Опять не слышишь? Ах, черт возьми, телефона нет под рукой — вмиг бы договорились. Тут, можно сказать, жизненный вопрос решается — а телефон не работает, хоть ты у нас и телефонизирована.

Вера, слушай меня. Перебрасывают нас. Срочно перебрасывают в энский район на прорыв. По приказу начальства. Там у них прорыв, понимаешь. План мы должны гнать, окружающую местность по броне телефонизировать, прогрессивку обещают. Звони мне туда, слышишь, запиши телефон.

Эх, опять не слышит. Ну вот, я тебе бумажку с номером показываю. Не слышишь и не видишь? Вот беда-то какая. Прямо трагедия — хоть с девятого этажа…

Как же это так, товарищи? Взрослые люди, а договориться между собой не могут — слышимости нет. Со всех сторон Горохова общипали: деньги за гараж и ремонт вперед, в кои веки девушку встретил — и не слышу ее.

Куда же мне теперь податься? Посоветуйте мне люди, — если вы меня слышите.

<1977>

ЗАВОД И ГОРОД

Очерк из цикла «Заметки писателя»

Под сводами

Голос у Лидии Викторовны по-утреннему бодрый. Не успел я переступить порог кабинета, как тут же услышал:

— Программа у нас сегодня напряженная. С утра, как вы и просили, Агрегатный завод. После обеда знакомство с городом и встреча с главным архитектором Вячеславом Степановичем Ниловым, затем вас примет председатель горисполкома Юрий Иванович Петрушин, впрочем, последнее еще под вопросом, потребуется уточнение в ходе действия. Но на Агрегатном вас уже ждут на проходной. Машина у подъезда.

Лидия Викторовна Шилова, секретарь городского комитета партии выступает в данный момент в роли гостеприимной хозяйки. Уточняю последние вопросы, связанные с моими сегодняшними перемещениями по городу и заводу.

Машина вкатывается на мост. Впереди раскрываются жилые кварталы, которых не было в последний приезд. Так ведь и проспекта, по которому мы сейчас едем, тоже не было, он проложен совсем недавно. И называется проспект знаменательно: Набережно-Челнинский, как и сам город.

Мост кончился, справа и слева тянулись жилые дома. Значит так, я еду на Агрегатный завод. Но ведь его тоже не было в прошлый приезд, три года назад. Неужто так быстро новый завод построили? Сделали проще: разделили Автосборочный завод на две части — вот и получился Агрегатный, на который я и следовал по утреннему холодку.

Один из законов искусства гласит: действительность неизбежно смещается по мере приближения к ней.

Подкатываем к Агрегатному заводу, прямо под вывеску. Однако в проходной меня никто не ждет. Первая осечка никогда не бывает последней.

— Никого тут не было, — отвечает вахтерша, закутанная в традиционную телогрейку.

— Что же мне делать? Где можно позвонить?

— Идите в отдел кадров.

В небольшой комнатке сидят три девушки, старшая из них Галя. Объясняю ситуацию. Галя разводит руками.

— А в каком корпусе должен был ждать вас товарищ?

— Сколько же у вас корпусов?

— Три. И столько же проходных.

Действительность продолжает смещаться неукоснительно и бесповоротно. Машина уже ушла. Меня ждут не там, где я нахожусь в данный момент.

Выход? Со свойственной ей кадровой находчивостью Галя предлагает умопомрачительный план спасения. Я звоню в горком к Шиловой, из горкома звонят на завод и каким-то способом разыскивают того товарища, который томится в какой-то проходной в ожидании меня, и уж тот звонит сюда, в первый административный корпус, где мы сейчас находимся.

Вы чувствуете — какой вселенский пойдет перезвон? А дело-то архискромное — надо пройти на завод в цех карданных валов, где работает товарищ Мальнев. Но чего не сделаешь во имя субординации.

— Вы с Мальневым созванивались?

— Да. Договорились, что встретимся на работе.

— Он всего-навсего бригадир, не имеет права выписать пропуск.

Галя сочувствует мне, пытается помочь, но она тоже не имеет права выписывать пропуск первому встречному.

— Вот писательский билет…

— Не имею права.

— А эта книжица? — протягиваю Гале красное удостоверение ударника строительства Камского автозавода. И через полторы минуты в руках у меня пропуск на завод. Мало того, на пропуске указан точный адрес Н. Д. Мальнева, правда, в виде индексов — 57-М.

— А там сами увидите, — напутствует Галя.

Сначала иду подземной галереей, соединяющей административный корпус с цехами. Даже здесь, на глубине, угадывается содрогание тверди.

Поднимаюсь наверх, в средоточие неумолчного гула. Передо мной колонна, убегающая в поднебесье. На колонне номер — 113. Значит, мне налево, в убывающую сторону.

До 57-й оси мне шагать больше трехсот метров, есть что вспомнить.

То мне казалось, что я шагаю по пшеничному полю, захватывая ладонью бархатные васильки, то пробираюсь среди ям и промоин, то карабкаюсь по бетонным кубам и осклизлым доскам, то плутаю в железном лесу меж колонн и осей. Мне всегда кто-то был нужен в этом железном лесу, среди этих бездонных дыр — или прораб Николай Рулевский, или генеральный директор Лев Васильев, или комсомольский вожак Ирина Козырева, и я упорно искал их среди вселенского грохота и нагромождения.

Но самое удивительное, пожалуй, заключалось в том, что во всех случаях это было одно и то же поле, по которому я и шел сейчас от оси к оси: 87, 85, 83…

Современной мерой цивилизации и цивилизованности стала мера индустриальной мощи того или иного народа, мера технологического и научного потенциала. С этой целью и создается искусственная среда — и все стремительнее растут ее масштабы: 20 гектаров под одной крышей, 30 гектаров, 40 гектаров.

Искусственная среда необходима для создания второй природы. Вот она, во все стороны от меня: выстроились в затылок друг другу станки, камеры, автоматические линии, печи. Ползут причудливыми извивами рольганги подвесных конвейеров и транспортеров, поворачиваются металлические руки, влачатся под сводами краны — все во имя технологии.

Я люблю этот неистребимый гул.

73, 71, 69… Я не робею в этом железном пространстве, но пытаюсь его осмыслить. Все вокруг выглядит удивительно обжитым. Два паренька остановились у автомата с газированной водой, подставляют под струю стаканы. Девушка катит по проезду на велосипеде, спокойно и неспешно нажимая педали. На сером боку шкафа написано мелом: «Оля+Петя». Вдоль стены натекла лужица, тут же просматривается ее источник: прохудившееся колено свежеокрашенной трубы. Ох уж эти протечки…

А как тут высоко! Солнечные лучи, проникающие сквозь своды, как раз над моей головой, падают на пол далеко в стороне, за станочными линиями.

57 — стоп! Это моя ось, я пришел. Совершаю поворот на 90 градусов шагаю по буквам, вдоль алфавита: а, б, в… Буквы аккуратно начертаны чуть выше человеческого роста. Они неназойливы, не бросаются в глаза, но если ты знаешь, что здесь должен быть знак, то сразу увидишь его. Аннотация простая и удобная — как на шахматной доске.

57-М! Осматриваюсь. Рядом с колонной стенд. На стенде надпись: «Здесь работает бригада Героя Социалистического Труда Николая Дмитриевича Мальнева».

Адрес, указанный Галей, оказался предельно точным.

Познакомимся с Николаем Дмитриевичем. Вот он идет по проходу мимо сварочных автоматов. Походка неторопливая, с некоторой раскачкой. И явная озабоченность на лице. Николай Дмитриевич подошел ко мне и с ходу обрушил свои проблемы, словно мы расстались полчаса назад.

— Опять не дают, — с досадой сказал он.

— Опять они? — спросил я.

— А кто же еще? Третий месяц тянется. Волокитчики подлинные.

— А в горкоме партии вы были?

— Что я — сам маленький? Горком по всяким пустякам беспокоить… Сам с ОТИЗом справлюсь. Особенно теперь, после апрельского Пленума партии.

ОТИЗ — это отдел труда и зарплаты. Значит, проблема связана с организацией работы. Николай Дмитриевич охотно рассказывает:

— Мы с вами стоим в цехе карданных валов. Здесь, куда ни посмотри, одни карданные валы. Мы их собираем и красим. Пятьсот шестьдесят валов за смену. В нашей бригаде недостает пяти человек. По штату положено 48 человек. А в наличии имеется сорок три. Но план мы даем за полный состав, нам за это начисляют премиальные. Ни разу еще плана не срывали, всегда чуть впереди. Но людей, я так понимаю, мне не дадут. Тогда мы посоветовались с ребятами, и я внес предложение: сократить мне штат, а эти пять зарплат отдать нам, и мы разделим их на всех работающих. Коль сорок три человека будут работать за сорок восемь, то производительность труда у нас вырастет. На апрельском Пленуме как раз об этом говорилось — эффективность производства.

— Что же отвечает ОТИЗ? Небось, ссылаются на штатное расписание.

— Тянут — и все тут! ОТИЗ цеха послал в ОТИЗ завода, оттуда можно загнать бумаги в генеральную дирекцию, глядишь, до министерства дойдет. Мне отвечают коротко и ясно: вопрос рассматривается. Они понимают, что предложение прогрессивное, в духе времени, но потянуть можно. Но я вам так скажу: они считают, но по-своему. Они же не все считают. Пять человек высвобождается. Это не только пять зарплат. Значит, для них не надо строить квартиры, создавать обслугу. Вот какая получается выгода — пять раз по пять. И это только по одной нашей бригаде. Разве в других бригадах нет таких же возможностей?

Николай Дмитриевич огляделся вокруг и заключил строго:

— Я их пробью.

Уверен, так и будет. Решения апрельского Пленума ЦК помогут Мальцеву в этом.

И не только Мальцеву. В эти весенние дни, находясь на КамАЗе, я видел, как заинтересованно и остро воспринимали люди решения Пленума, читали свежие газеты, делали выписки, обменивались мнениями. В тот день, когда пришли свежие газеты, я пришел в городской Совет и застал там одного из руководителей. Он был радостно возбужден.

— Я вопрос сегодня решил, — сказал он мне. — Полгода не могли решить, а с утра взяли и решили.

Тут раздался телефонный звонок. Звонили откуда-то сверху, то ли из области, то ли из Москвы. Это был сердитый окрик: на каком основании вы решили этот вопрос? И мой собеседник ответил предельно четко:

— На основании решений апрельского Пленума. Вот, — говорит, — я вам сейчас зачитаю. Надо, цитирую, «добиться того, чтобы каждый на своем месте работал добросовестно и с полной отдачей», кавычки закрыть.

Телефонный оппонент на том конце провода молча положил трубку.

Наверное, с этого и начинается претворение принятых решений. Затем последуют конкретные дела и результаты.

Николай Дмитриевич ведет меня по участку, где работает бригада. Два цилиндра и головка вилки насаживаются в определенной последовательности друг на друга — получается карданный вал. Сам он энергии не производит, но исправно передает ее от двигателя к ведущим осям.

А ведь это очень важно — быть приводным ремнем, передающим энергию для производства окончательного результата, в данном случае реализующим себя в поступательном движении. Таким образом, карданный вал может обернуться художественным символом, чтобы попутно послужить и отечественной публицистике, которая является приводным ремнем идеологии.

— Части вала соединены, теперь их надо сварить, — поясняет Николай Мальнев, подводя меня к сварочному автомату с отечественной маркой ВНИИЭСО, специальная разработка по заказу КамАЗа.

Сварочный автомат работал красиво. Заготовка вставлялась в зажимы, сверху возникали два электрода, автоматически опускался защитный экран внутри вспыхивали голубые всполохи, метаясь в узких щелях по краям агрегата.

Пламя гасло, поднимался экран. Карданный вал дымился двумя свежими швами, опоясывающими металл.

— Я тоже на таком же автомате работаю, — сказал Николай Дмитриевич.

Вот когда до меня дошло: автомат-то действует, да при нем человек состоит. Я по привычке написал: «заготовка вставлялась в зажимы», можно подумать, будто она сама перелетала с комплектовочного стола в сварочный автомат. Отнюдь. Сония Андрашидовна Нуртдинова принимала заготовку на руки и закрепляла ее в зажимах. После сварки снимала заготовку и переносила ее обратно на стол. Работала Сония Андрашидовна в брезентовых руковицах: перенести, установить, снять, перенести, установить, снять…

— Вообще-то здесь нужен робот, — продолжал Мальнев, заметив мой неодобрительный взгляд. — Мы производили аттестацию рабочих мест, дали заявку.

— И тогда робот высвободит человека? — спросил я.

— Не совсем. За роботом тоже нужен глаз.

— Тогда не видать вам робота, — предположил я сгоряча.

— Теперь получится, — убежденно ответил Николай Дмитриевич, имея в виду те же события, о которых мы говорили с утра. — Это же будет облегчение труда, подъем производительности.

Я попробовал заготовку на руках.

— Килограмм двенадцать, вам не трудно, Сония Андрашидовна?

— Я привыкла, — ответила сварщица, снимая очередную заготовку.

— Предлагали поставить мужчину, — сказал Мальнев. — Сония не соглашается. Здесь заработок хороший. Пойдемте теперь к моему автомату.

Второй автомат стоял под прямым углом к первому. Отсюда хорошо обозревалось все пространство, на котором трудилась бригада. Таким образом сварочный автомат Мальнева был как бы рабочим местом бригадира и одновременно наблюдательным пунктом. Сейчас за автоматом работал помощник Мальнева Шарипов.

— Наши валы покрепче будут, до двадцати килограмм. Прошу! — Николай Дмитриевич сделал приглашающий жест рукой.

Я не понял. Он пояснил:

— Надо сварить на память два карданных вала. Такая у нас традиция.

Шарипов с готовностью протянул мне рукавицы. Делать нечего. Я принялся совершать движения, за которыми только что наблюдал: взять, перенести, установить… Николай Дмитриевич направлял меня голосом: так, хорошо, зажали, нажимаем две кнопки, электроды опустились точно, нажимаем две другие кнопки, вот эти, ага, включилось, видите. Полилось. Вот и вся работа, я же говорил вам, это автомат.

Установить — снять, установить — снять. Интенсивность цикла — полторы минуты: установить — снять.

— Вот и вы сварили два карданных вала для наших грузовиков, — заключил Мальнев, оглядев мою работу. — Но все-таки тут нужен робот.

День рождения планеты

Это же надо было так случиться: Николай Мальнев родился 9 мая. Впрочем, тогда, в 1926 году, этот день ничем не выделялся среди прочих будничных дней — обычный весенний денек, чаще холодный, чем теплый. Это уж потом в судьбу Мальцева вошел победный подарок.

Были они курянами, так как жили в Курской губернии, деревня Выползово — и все кругом были Мальневы, если не родичи, то из одного корня.

Деды и прадеды обрабатывали тут землю, ставили дома, исполняли ратный долг по защите отечества.

Афанасий Мальнев, дед Николая Дмитриевича, воевал в русско-японскую войну, был ранен в руку под Мукденом. Увидел дальние страны, другие нации. Вернулся домой и решил переменить судьбу — подался в Донбасс шахтером.

Дмитрий Афанасьевич, отец Мальнева, родился в конце прошлого столетия, в 1895 году — и как раз подрос для войны к 1914 году. Воевал «за веру, царя и отечество» в Галиции, был засыпан землей в немецком окопе. Друзья-солдаты вовремя заметили его, откопали. Получив после революции землю, Дмитрий Мальнев был готов начать строительство новой жизни. А новая жизнь, как известно, начинается с нового дома.

Дмитрий Мальнев стал рубить такой дом, какие видел в Галиции. Семья была многодетная — и дом получился соответственный, всем на удивление. В этом доме и родился Николай Мальнев 9 мая 1926 года пятым ребенком в семье.

Отец Мальнева был работящим. И земля ему досталась добрая, отзывчивая на труд. Из-за этого просторного дома на пять окон и трех коров на большую семью, когда началась коллективизация, Дмитрия Афанасьевича записали едва ли не кулаком. А потом в ячейку пришло подметное письмо. Что там писалось, никто не знает, однако революционное сознание тех лет было категоричным. Ночью пришли раскулачивать Мальнева и маленького Николая подцепили за рубаху на вилы. Николаю Дмитриевичу было тогда четыре года, он не помнит, как висел на вилах, этот эпизод реставрируется со слов отца. Много раз отец рассказывал о той памятной ночи, рассказывал по-разному, но вилы присутствовали во всех вариантах, равно как и плач ребенка.

Отец как мог отговорился. Комбедовцы ушли. Но роковая ночь лишь начиналась… В доме Мальневых никто не спал.

— Будем уходить, — сказал отец.

На сборы им хватило три часа. На рассвете семья Мальневых покинула Выползово, и как выяснилось — навсегда.

Они пошли на север.

Сколько интереснейших судеб раскидано среди нас в близлежащем пространстве. Сорок три человека в бригаде Николая Мальнева — сорок три судьбы. И каждая из этих судеб неповторима. А мы их не записываем, зачастую проходим мимо. Весь русский двадцатый век сплетен из русских же исключительных судеб, вспомним хотя бы героев «Тихого Дона», «Хождений по мукам», «Молодой гвардии».

Убежден, что документально записанная биография обладает не меньшей силой художественного воздействия. А мы вместо того чтобы сидеть и записывать живые жизни наших современников, двадцать лет ведем разговоры о создании кабинета мемуаров, куда мог бы прийти каждый, чтобы рассказать о своей жизни.

Теперь явилась сверхнужда в кабинете солдатских мемуаров — и надо-то для этого всего десять штатных единиц и столько же магнитофонов.

Сидим с Мальневым в маленькой конторке, отгороженной стеклом от станочных линий. Приглушенный неумолчный шум сопровождает рассказ.

Николай Дмитриевич Мальнев не помнит этой печальной дороги на север, два-три отрывочных, размытых по краям пятна: лужа на дороге, крутой спуск к реке.

Но снова вступает в действие родовая память — от отцов к детям.

Они шли на север, шли долго. Дед Афанасий, отец Дмитрий Афанасьевич, мать Анна Никаноровна, дети. Просили по деревням милостыню, нанимались на поденную работу. Две сестренки не выдержали долгого пути, похоронили их на попутных погостах.

Пришли они в Тульскую область, в Мосбасс, который тогда восходил яркой звездой на индустриальном горизонте нашей державы.

Остановились внизу перед склоном крутого оврага.

Отец сказал:

— Будем копать здесь.

В земле, известное дело, землянка, солдату не привыкать. Строили ее долго, непрерывно совершенствовали. В конце концов получилась неплохая трехкомнатная землянка, а рядом даже сарай для коровы. Вскоре весь овраг был изрыт сверху донизу — сотни землянок. Шахтерская Нахаловка.

Дети не переводились. Николай Дмитриевич был теперь вторым ребенком, старше его была только сестра Мария. В 1929 году родилась Клавдия, в 1933-м — Валентина, в 1937-м — брат Анатолий. Мать хлопотала по дому, отец до вечера на шахте. Дед Афанасий нес в дом каждый кусок внукам и внучкам. А себя не сберег, умер в середине тридцатых годов. Николай Дмитриевич помнит его высокую прямую фигуру — дед открывает дверь, входя в землянку, и протягивает руку внуку, а в руке ватрушка с творогом.

Николай Мальнев ходил в школу, потом поступил в горное ремесленное училище, но не успел кончить его — началась война.

Николай Дмитриевич горевал: «Дед воевал на японской, отец воевал на мировой войне. А я не успею — разобьют наши фашистов».

Тула стала прифронтовым городом. Подростков призвали на трудовой фронт — рыли укрепления.

Враг захватил шахтерскую Нахаловку. Недолго немцы там были, недели две, но память о себе оставили на десятилетия. Шарили по землянкам, особенно гонялись за картошкой. А дети от них картошку прятали — и сами под койку. Немец стрелял наугад, в темноту. Все стекла перебил, но ни картошки, ни Мальнева не нашел. Словом, землянки и на этот раз спасали русских.

Вышибла немцев наша доблестная конница. «Меня кавалерист в буденовке на лошадь даже взял, прокатил вдоль оврага».

— Я почему все так хорошо помню, — говорит мне Николай Дмитриевич. Потому что часто детям это в школах рассказываю. Перед каждым таким рассказом сам невольно все вспоминаешь. Таким образом память закрепляется.

Николай Дмитриевич Мальнев — инвалид Отечественной войны, герой мирного строительства, не сомневаюсь, что-то из его рассказов западет в детскую душу. А как иначе может развиваться во времени эстафета нашей памяти?

Николай Мальнев был призван в армию в 1944 году, как и положено по достижении солдатской зрелости. Попал во Владимирскую область, в маршевый батальон. Изучали оружие, учились швырять гранаты, ползали по-пластунски.

Однажды утром перед строем выступил незнакомый майор:

— Кто желает на фронт — два шага вперед!

В эшелоне гадали — куда едем? Хорошо бы в Польшу, на Варшаву — а там и на Берлин.

Повернули на Ригу.

Кончался февраль 1945 года.

У войны своя логика. Я ехал из училища на фронт в 1942 году, нас тогда манили иные направления, мы мечтали оказаться под Сталинградом.

А попали под Старую Руссу.

Мимо Риги я проехал в августе 1944 года, а в феврале 1945, когда Мальнев выгружался из эшелона, шел с боями по Восточной Пруссии. Курляндскую группировку немцев, где попали в мешок главные силы группы армий «Север», мы отсекали. Николай Мальнев ехал на ее добивание. Бои там были тяжелые. Николай Мальнев испытал это на себе. С боем брали каждый хутор, каждый придорожный сарай. «Немцы осыпали нас снарядами и минами, я уже начинал различать, где снаряд, а где мина. А уже середина апреля. В воздухе пахнет сыростью весны и громом победы. Еще тогда подумалось: хорошо бы на мой день рождения».

Двадцатого апреля с утра прошли лесом, счастливо миновали мины, оставленные противником. Вышли на опушку. Мальнев смотрел на далекие фигурки в мышиных шинелях.

В колено будто ударила тупая палка, нога словно стала проваливаться в яму. Николай Мальнев присел, потом лег. И все никак не мог понять, что это — снаряд или мина?

Старшина тащил его на себе обратно через лес. Тряслась по разбитой дороге телега. День был пасмурный — и вовсе не героический. Во всем мире не осталось ничего, кроме боли. Сейчас, сорок лет спустя, и то подумать страшно — такая была боль. Как только он тогда вытерпел. Нет, все-таки это была мина: осколков много и все они внутри. От мины и боль такая. Если бы еще не трясло так на телеге.

Госпиталь располагался на опушке леса в старых застиранных палатках. Пожилой врач осмотрел рану и радостно объявил:

— Все, парень, теперь ты в раю.

— А нога?

— Прямо в кость. Лечить и лечить.

— Чего же вы, дяденька, радуетесь?

— А то, что живой ты, понимаешь, живой! Выскочил ты из этой передряги, понимаешь?

Николаю Мальневу не было еще девятнадцати лет, и нога болела очень сильно, до умопомрачения. Ему хотелось оказаться нераненым, со здоровой ногой, чтобы он мог бежать вперед в общей солдатской цепи — ведь война еще продолжалась…

Его перевезли в Ригу, затем еще дальше в тыл — в Шую. В канун Дня Победы делали вторую операцию. Сквозь окна больничной палаты он увидел, как в городе зажглись огни. Снова впал в забытье, снова очнулся, с трудом соображая, что ему исполнилось сегодня 19 лет.

Отходил наркоз, и нога болела все сильнее.

Сорок лет спустя, прожив еще две жизни сверх той, какая была дарована ему победой, Николай Мальнев поймет слова пожилого врача — что значит остаться живым на такой войне.

В этом месте своего рассказа Николай Дмитриевич замолчал, и мне показалось, что я вижу наметившуюся слезу в его глазах.

— Извините, — говорю, — разбередил вас.

— На сквозняке сидим, — отвечал Николай Дмитриевич, ничуть не смутившись.

Ничего не попишешь, в год сорокалетия Победы ветераны то и дело оказывались на сквозняке, и попутный ветерок выдавливал непрошеную слезу. Чем дальше, тем больше будет таких сквозняков…

Война для Николая Мальнева закончилась в сентябре сорок пятого, когда он выписался из госпиталя со справкой об инвалидности. Шел хромая. Старая землянка на склоне оврага ждала его. Он вошел, постукивая палочкой, инвалид в девятнадцать лет.

Отец и мать за войну сильно сдали, такой уж была она, эта война, потребовавшая сверхмерного напряжения от каждого члена общества.

Мальнев пошел по горному делу — электриком на шахту. Отец с матерью умерли в одногодье — в сорок седьмом. Старшая сестра Мария получила от работы дом на 4 комнаты. Распрощались с землянкой.

Только чувствовал Николай Дмитриевич: нет для него работы на шахте, не тянет его на подземное дело. И неожиданно для самого себя уехал в город Камышин на текстильный комбинат.

До КамАЗа оставалось еще 20 лет жизни. Вот сколь короткой бывает солдатская жизнь на войне и как протяженна она в те годы, когда молчат пушки.

— День Победы можно назвать днем рождения мира, — сказал я.

— Так оно и есть, — подтвердил Николай Дмитриевич. — Ко мне многие ветераны подходят и говорят, что они считают девятое мая своим вторым днем рождения.

— Николай Дмитриевич, — позвали от дверей.

— Что там?

— Краска кончается.

Я уже говорил: мы сидели в стеклянной конторке, выгороженной посреди индустриального пространства. Здесь было рабочее место мастера участка Наиля Исмаилова. Сам мастер молод — ему 23 года. У него живые блестящие глаза, подвижное лицо. Сначала он заполнял производственную сводку, затем отодвинул ее, слушая наши ветеранские разговоры, и не перебивал нас. Потом позвонил телефон, и он вышел из конторки, видимо, по срочному делу, связанному с краской.

— Советую посмотреть, — сказал мне Мальнев, приглашая на участок.

Я увидел картину, которую, возможно, никогда не забуду. В цеховом пролете стояла женщина в противогазе и красила из пульверизатора карданные валы, подплывающие к ней на ленточном транспортере. Облачко черной газовой смеси висело над женщиной так, что ближе трех метров к ней не подойти. Карданные валы качались на крючках, как колбасные тушки. Женщина ловко орудовала пульверизатором, стараясь равномерно нанести краску со всех сторон. Чувствовалось, она не впервые исполняет такую работу.

— Робот вышел из строя, — пояснил Николай Мальнев.

Я уже догадался: обычно карданные валы автоматически красились в специальной камере — ее черный параллелепипед высился тут же, на краю пролета. Да вот незадача — покрасочная камера не работает.

Но не только это поразило меня. Мимо женщины в противогазе шли по пролету инженеры, мастера. И никто не остановился, не забил тревогу. Как так можно?

Оказывается, можно. Не робот заменяет человека, а человек заменяет робота…

Тем временем Наиль Исмаилов подкатил на тележке запасной баллон с краской. Стали менять шланг. Женщина сняла противогаз, чтобы передохнуть. Я подошел к ней и спросил: не трудно ли ей работать таким образом.

И вот что я услышал.

— Привыкла я, — и снова принялась натягивать на лицо противогаз.

Второй раз за одно утро я слышу эти слова. Вот против чего мы должны восставать. Некоторые привычки — это форма нашей русской косности. Сначала мы привыкаем к нашим недостаткам, потом смиряемся с ними — и вот уже жить без них не можем. Да еще пословицу придумали: не выносить сора из избы.

А не вынесем сора, в избе не станет чисто.

Я видел, что и Николай Дмитриевич Мальнев опечален случившимся. К нам подошел молодой мастер Исмаилов.

— Я звонил ремонтникам, — сказал он. — Пообещали прислать мастеров после обеда.

Делать нечего, пошли обратно в конторку. Однако Мальнев никак не мог успокоиться.

— Присмотрелись мы, — говорил он, нервно теребя рукавицы. — Робот не имеет права выходить из строя. Это наших инженеров забота. Вот я внесу предложение на совете бригадиров: организовать инженерный совет. Чтобы был у нас мозговой центр, отвечающий за технический прогресс. Это же наше общее дело.

В дверь просунулась веселая рыжая головка.

— Кто тут корреспондент? Звонили из города. Машина за вами вышла.

— Куда же она придет? На какую проходную?

— Придет сюда, на пятьдесят седьмую ось.

Вспоминаю утреннюю заминку с пропуском на завод и констатирую про себя: действительность совершенствуется буквально на глазах.

Но разве не мы сами улучшаем ее?

В центре центра

— С чего начнем? — спросил главный архитектор города Набережные Челны Вячеслав Степанович Нилов, когда сорок минут спустя мы встретились с ним на проспекте Мира. — От общего к частному или наоборот? А может, пятиминутка вопросов и ответов?

Вячеслав Нилов молод, подтянут, энергичен. В живых глазах проблескивает мысль, которую он всегда готов разделить с собеседником.

Стоим на одной из главных улиц. Я смотрю вокруг и ничего не узнаю. Давно я не был в Набережных Челнах. Город вырос — раздался не только в плечах, но и пошел в рост. Уже и на двадцать этажей взметнулись вертикали. Дело, разумеется, не в количественных измерителях — но в памяти моей. Как же я могу забыть то пшеничное поле, которое тут простиралось до самого горизонта? Оно было безбрежным и казалось вечным…

Семя, брошенное человеком, дало невиданные всходы. На пшеничном поле поднялись сотни домов — девяносто тысяч квартир.

Пусть этот город вылеплен из крупнопанельного материала, сама панель нейтральна, важно то, какую функцию она несет.

В прошлом каждая эпоха создавала свой архитектурный стиль. В средние века вознеслась к небу готика, явился романский дом. Потом пошел классицизм, за ним барокко, ампир. Каждый стиль создавал свои шедевры, но это не означало, что каждое возведенное в данном стиле строение было шедевром. До сих пор в европейских городах стоит и плохая готика, и дурной классицизм.

Двадцатый век открыл миру крупнопанельную архитектуру. Она еще не произвела на свет великих шедевров. Значит, не закончился период освоения нового материала.

— Ну? Что вы скажете? — ревностно спрашивал Нилов, видя, как я озираюсь по сторонам.

— Крупнопанельная цивилизация… несколько однообразно… — бормотал я, чувствуя себя на правах гостя, попавшего в хороший дом и потому старающегося вести себя прилично.

— Мы производим серийную продукцию, — с живостью возразил Вячеслав Степанович. — Но у нас восемнадцать модификаций домов, мы работаем с помощью цветовых гамм…

Это я видел своими глазами. Фасады домов переставали быть голой плоскостью. Дом видоизменялся в ломаную линию, зигзаг, уступ. Дом изгибался дугой, прорастал многоугольником.

Пространство становится менее обременительным для глаза. Я вижу эти новые веяния на улицах города Набережные Челны, ибо тут стараются не отставать от наших столиц.

Снова оглядываюсь вокруг себя. Панельные грани видятся под разными углами, обеспечивая замкнутость искусственной среды, ибо город отнимает у пространства горизонт — словно в этом состоит его цель и назначение.

— Имею вопрос: что для вас важнее — квартал или улица?

— Квартал это животворная молекула города. Мы строим кварталами. А почему вы спросили?

— В середине семидесятых годов у вас был создан квартал-эталон. Тогда с ним очень носились.

— Сорок седьмой квартал, — отвечал без запинки Нилов. — Если хотите, проедем туда. Но для нас это пройденный этап. Перед нами стоит проблема центра…

Садимся в машину, едем. Заходим во дворик, обставленный пятиэтажными коробочками. Фасады полосато раскрашены оранжевой краской, что придает домам этакий залихватский вид.

Во дворике скамейки, карусели, песчаные горки, качели. Играют дети, не догадываясь о том, что они являются эталонными детьми. Гвалт стоит вполне натуральный.

Эталон стал нормой бытия. Это и есть цель движения.

Через пятьсот метров въезжаем в другой дворик, на сей раз в девятиэтажном обрамлении. Карусели стоят, но почему-то не крутятся. Оказывается, мы попали на строительную площадку, дома еще не заселены.

Скоро праздники. Дом готовится к сдаче. Поднимаемся на второй этаж.

— Прошу вас.

Перед нами, делая приглашающий жест, стояла Илфания Гусманова, мастер СМУ-46. На круглом лице смущенная улыбка.

— Сколько же у вас человек?

— Двадцать три.

— Они вас слушаются?

— Почему бы нет. Мы живем дружно. У нас такое правило: на работе надо работать.

Вот вам и весь сказ про нашу жизнь, изреченный двадцатилетней Илфанией: на работе надо работать.

Вячеслав Нилов придирчиво осматривает квартиру из трех комнат, но придраться не к чему: исполнено добротно. На балконах даже деревянные ящики навешаны. Новоселам осталось натаскать земли, посадить семена — и возникнет цветение новой жизни.

Куда теперь?

— В центр города, которого еще нет, — с загадочным видом отвечает Нилов.

Подъезжаем к «Дому искусств», хотя это обычный девятиэтажный лежачий небоскреб, вытянувшийся на всю улицу. «Дом искусств» занимает часть первого этажа, тут размещаются творческие организации города. В коридорах тишина.

Нилов открыл дверь, мы оказались в просторной комнате. Со всех стен на нас глядели панорамы города Набережные Челны. В окне проглядывалась натура, являясь наглядным повторением макетов.

А в центре комнаты распластался великолепный макет в пенопластовом исполнении.

— Вот он — наш центр! — сказал Вячеслав Нилов, радость и обреченность звучали в его голосе.

Это был вид «с птички», так сами архитекторы называют современные планировочные макеты, на которых созидаемый объект видится таким, каким бы увидела его птичка, если бы пролетала мимо.

Строим для человека, а проектируем — для птички?

Давно я хотел написать о городе. Я заядлый урбанист, родился в Москве на Ново-Басманной улице, вырос в каменном мешке московского двора, всю жизнь прожил в городе, а написал о нем до обидного мало, того же, о чем мечталось, не написал вовсе. С городом расставался только в юности — на четыре военных года, и уже тогда понял, что такое ностальгия по асфальту. Вне города я бываю только во время дороги, потому что путешествую, как правило, из города в город.

У нас вообще мало пишут о городе. И есть тут вопрос, который можно считать основополагающим — правильно ли мы создаем новые города?

От ответа на этот вопрос многое зависит, мы даже не в состоянии предположить — сколь много!

Два великих изобретения определили лицо XX века: телевизор и домостроительный конвейер (изобретение автомобиля и электричества согласно хронологии принадлежит XIX веку). С телевизионного экрана потоком сходит изображение, с домостроительного конвейера стекает оболочка наших будущих жилищ. Разговор о телевизоре временно опускается. Переходим сразу к крупнопанельной цивилизации. Давайте спросим главного архитектора.

— Вячеслав Степанович, что вы думаете об унификации наших городов и в частности о моем тезисе: «Весь город застраивается одним домом, вся страна застраивается одним городом». К сожалению.

— Сейчас я думаю не о городе, — твердо отвечал Вячеслав Нилов. — Я думаю сейчас о его центре. Такого центра, как у нас, больше нигде не будет.

От Белого моря до Черного кипят архитектурные страсти, ломаются копья и рейсфедеры, трещат рейсшины и планшеты. Спор давний, больной. За это время произведено на свет сотни фельетонов, сняты кинокомедии. А похожие дома продолжают расти и тиражироваться. Это уже не дома, не города — само пространство становится типовым, обрекая нас на типовое бытие.

Города создаются веками, кто спорит. Киеву, матери городов русских, 1500 лет, Риму — 2700 лет, Афинам — 3500 лет. Города вечны.

Города есть лучшее из того, что создано человеческой цивилизацией за всю историю ее развития. Город защищает себя, свою целостность. Города создаются для мира и созидания. Город высекает научную мысль, рождает новую технологию. В городах копится национальная культура, создаются и хранятся произведения искусства. Город создает нашу одежду и проекты новых городов.

А лучшие места на планете разобраны для городов тысячи лет назад: океанская бухта, подножие горы, берег реки или моря.

Впрочем, Набережным Челнам досталось не самое плохое место — недаром рассматривались 70 вариантов площадки для заводов в пределах всей России.

Квартал-эталон мы уже построили, мы видели тот типовой дворик. А разве не могла наша держава поставить перед собой задачу более величественную поставить на земле город-эталон?

Тема города развивается в нашей литературе однобоко и тривиально. Мы пытаемся убедить самих себя в том, что наши новые города лучшие в мире. Поставленные где попало (и как попало), они объявляются символом нашей веры. При этом окончательная отделка фасада упорно откладывается до XXI века. Почему-то мы твердо уверены, что в XXI веке будут созданы города более прекрасные, чем за сорок предыдущих веков. Уж не потому ли, что потеряли надежду на собственный век?

Крупная панель открыта — теперь ее не закроешь. И корить ее не следует. Из одной и той же панели может выйти и шедевр и поделка.

Я отнюдь не собираюсь подвергнуть остракизму километры крупнопанельного пространства. Моя задача — из другого ряда. Я хочу определить причины и вывести следствия.

В 1982 году в Набережных Челнах состоялась всесоюзная творческая конференция на тему: «Молодые города и социалистический образ жизни». Недаром сказано: я там был, мёд и пиво пил.

Выступили более двадцати ораторов. Два дня мы говорили. Было оглашено решение: издать стенограмму речей.

Прошло три года. Теперь уж видно — не издадут. А жаль.

Вячеслав Нилов присутствовал на конференции. Он подтверждает: стенограммы были подготовлены к изданию, а после передумали, видимо, испугавшись некоторых критических высказываний.

Помню несколько хороших выступлений, но сослаться на них не могу отсутствует источник.

Придется сослаться на самого себя.

— Набережные Челны, — говорил я с трибуны, — вызывают сложное чувство. Хочу быть понятым правильно. Александр Сергеевич Пушкин говорил: «Вопрос чья проза в русской литературе лучше? Ответ — Карамзина. Но это еще похвала не большая». Как видите, Пушкин предвидел будущий расцвет русской литературы. Он видел идеал и потому так отзывался о Карамзине. Теперь я перехожу к теме нашей конференции, то есть к молодым городам и социалистическому образу жизни — и спрашиваю:

— Какой молодой город в нашей стране является лучшим городом?

Отвечаю:

— Набережные Челны. Но это еще похвала небольшая.

При этом я заметил: отцы города кисло улыбнулись. Меня даже ласково поправили в заключительном слове.

Есть (не на российских просторах) такое популярное животное — страус. Известен он быстрым бегом и детским поведением. Спрячет страус свою голову в песок и ему начинает казаться, что его никто не видит. А ноги у страуса длиннющие. И хвост торчит. Так и у нас порой — очень любят принять позу страуса. Нам мерещится сладостно: если мы промолчим о том или ином нашем недостатке, то его не увидит никто. А если недостатка никто не видит, то его, следовательно, не существует.

Я люблю Набережные Челны. Хороший город встал на нашей земле, размашистый, белокрылый. Особенно хорошо он смотрится «с птички». Как-то московский самолет шел на посадку и развернулся над самым городом. Солнце садилось, дома отбрасывали резкие тени. «С птички» отчетливо видно: город сделан, как говорится, под линейку. Замкнуты кварталы, прорезаны магистрали. Все сопряжено, выверено, вычерчено.

Еще хорош этот город, когда едешь к нему со стороны Елабуги с того берега Камы. Неожиданно перед плотиной лес расступается, и на том берегу камского водохранилища вдруг показывается белокрылый город, абсолютно новый, без единой пылинки, четкий, уступчатый, будто бы графичный.

Но вот я попадаю внутрь этого искусственного пространства, уже не вижу город целиком, но замечаю детали, из которых он сложен.

Прежде всего — огромен дом. Это — дом-улица, дом-город, дом-чемпион.

Дом огромен по отношению к самому себе, никогда не было таких великаньих домов. Но еще огромнее дом по отношению к человеку. Вот бодрой походкой спешит прохожий. «Простите, вы живете в этом доме? Да? Вас не затруднит наша просьба: покажите свое окно».

Прохожий остановился, с ищущим недоумением смотрит на фасад своего тысячеоконного дома. «В самом деле — где мое окно? Где-то на пятом этаже, посреди унылой мозаики…»

В пятницу вечером отец привел двух сыновей, взятых из детского сада. Мать посмотрела и говорит: «Кого ты привел? Это же не наши дети?» Отец подумал и сказал: «Все равно в понедельник обратно сдавать».

Этот анекдотический случай рожден крупнопанельной цивилизацией. Дом становится бесчеловечным по отношению к своему творцу. Затерявшийся среди одинаковых домов человек задыхается, пожиная плоды собственной недальновидности.

Что это — однообразие материала или однообразие замысла?

Видимо, надо было пройти через этот этап, чтобы понять ошибки. Теперь наступает пора уроков — извлечем или не извлечем?

Генплан Набережных Челнов завершен. Город рассчитывался на 350 тысяч жителей, уже сейчас здесь проживает 440 тысяч человек. Если раньше на первом месте были квадратные метры, то теперь вперед выходит эстетика, так называемая культурная архитектура, городской дизайн, в том числе и проблема городского центра.

— Как вы думаете, Вячеслав Степанович, сколько поколений новых городов появилось в нашей стране за годы Советской власти?

Вячеслав Нилов смотрит на меня с некоторым удивлением, явно недовольный тем, что я прерываю его размышления о стратегических проблемах городского центра.

— Как сколько? — спрашивает он. — Челны — город последнего поколения.

То-то и оно-то. Я считаю, что уже три поколения городов выросли на нашей земле за годы Советской власти.

…Эшелон шел с Урала на фронт. Сорок молодых, новоиспеченных лейтенантов, закончивших пехотное училище, рвались в бой. Это было весной 1942 года. Кажется, никого из них не осталось на этом свете и некому рассказать об их тогдашних настроениях и чувствах, а я могу лишь про себя.

Нас формировали с другим эшелоном и каким-то образом мы очутились в Магнитогорске, имевшем тупиковую ветку, ведь молодому городу было тогда всего 10 лет. Но это был город! Многоэтажные дома слагались в главную улицу, на перекрестке звенел трамвай, за углом угадывался кинотеатр. Не помню, какой фильм я тогда смотрел, не в том дело. Но я надолго сохранил ощущение городского начала — трамвайного перезвона, доступности магазина, газетного киоска на углу. Унылых бараков на привокзальных улочках я как бы не заметил, они самым естественным образом выпали из теплушки по дороге на фронт.

Интересно проследить, как росли наши молодые города. Начнем с того же Магнитогорска.

1931 год — закладка.

1939 год — 146.000 жителей.

1959 год — 311.000 жителей.

1970 год — 364.000 жителей.

1981 год — 413.000 жителей.

Примерно теми же темпами росли и другие молодые города первых пятилеток: Комсомольск-на-Амуре, Новокузнецк, Северодвинск.

В пятидесятые годы родилось второе поколение советских городов, знаменем которого стал Братск. Я летал туда чуть ли не каждый год, воевал с палаточными городками — и сам жил в палатках. Все успокоилось, выросла гигантская плотина на Падуне, алюминиевый завод плавит бокситы, и дома в Братске стоят теперь такие же — крупнопанельные.

Прошло тридцать лет, и можно подвести некоторые итоги, я имею в виду прежде всего нашу журналистскую деятельность. Мы громогласно воспевали романтику Братска и мало писали о его реальных проблемах. Правда, тогда, может быть, мы и не так знали эти проблемы, как знаем их сейчас, градостроительные, экологические…

Проблемы на пустом месте не возникают. Они рождаются в результате наших ошибок.

Можно сказать и так: проблема рождается вместе с нашим движением вперед.

Последний раз я был в Братске полтора года назад. Ведомственные силы оказались сильнее градостроительных. Каждый хозяин тянул город в свою сторону. Братск раскидан в тайге неумелой рукой. Разбросан, взлохмачен. По сути это шесть самостоятельных разрозненных поселков, соединенных общим именем. Надо совершить путешествие, чтобы попасть из одного Братска в другой. Эти поселки так и называются: Братск-один, Братск-три, Братск-шесть… Вот что получается, когда у одного города шесть нянек.

А ведь поначалу Братск хорошо шел в рост, это видно из следующей таблицы.

1959 год — 43.000 жителей.

1970 год — 155.000 жителей.

1979 год — 214.000 жителей.

1981 год — 222.000 жителей.

Семидесятые годы вызвали к жизни третье поколение молодых городов. Вот он передо мной, этот город: на чертежах, в макетах, в натуре. С XVI века по 70-е годы нашего века городок нажил 38 тысяч жителей. И вдруг вспыхнул яркой звездой в созвездии новых городов.

Городу дал ускорение грузовик, рождение которого было определено в этом месте.

Палаток здесь не было. Вместо них сиротскими рядами тянулись вагончики. Журналисты были научены предшествующим опытом — романтику вагончиков никто не воспевал.

Новый город рос, поспешая за корпусами автомобильного гиганта. Мы недоумевали: почему Новый город так далеко отодвинут от Старого города?

Но проектировщики, составлявшие генеральный план Набережных Челнов, смотрели дальше нас, не посвященных в тонкости градостроительного мастерства. И вот результат. Осенью 1984 года было открыто первое движение по Набережно-Челнинскому проспекту, дорога между Новым и Старым городом сократилась на много километров, началась встречная застройка. Новые жилые кварталы шагают навстречу друг другу.

Названия Старого и Нового города сделались чисто номинальными и, надо полагать, скоро исчезнут из обихода.

— Сколько времени прошло, а мы до сих пор не можем решить проблему центра, получить субсидии, — Вячеслав Нилов не оставлял свою тему, и мне пора оторваться от высоких материй, опустившись на землю в центре заданной точки.

— Может, пройдем на натуру, — предлагаю я. — А то все у макетов, у макетов…

Нилов охотно ведет меня по широкой улице, в конце которой уже громоздится глыба нового здания городского Совета.

В старой записной книжке сохранился рассказ о том, как выбирался этот центр. Это было 15 лет назад. Шесть архитекторов во главе с Борисом Рафаиловичем Рубаненко шли прямо по пшеничному полю и вдруг увидели с пригорка зеркальную гладь Камы.

— Какая мощь! Красота! — воскликнул Рубаненко. — Здесь и будет центр нашего города.

Если сейчас встать на это место и повернуться к реке, зеркальной глади Камы не увидишь. Горизонт перекрыт панельными плоскостями. Тем не менее центр города избран на основе правильного признака — эстетического. Так выбирали наши далекие предки места для своих городов, в которых ныне живем и мы. Выбор шел по красоте. А центра и сегодня нет в помине, только в макете, только «с птички». Огромный концертный зал, череда двадцатитрехэтажных зданий, торговый дом. Таковы задумки.

Но что такое 15 лет, если взглянуть издали. Ни один город в нашей стране не рос с такой стремительностью. Мы говорили, писали: медленно строим, надо строить еще быстрее, чтобы люди не жили в вагончиках, малосемейках.

А вот теперь, стоя в центре не существующего еще центра, я думаю нечто противоположное. Может, и не следует торопиться? Не лучше ли подождать еще немного, но зато возвести в Набережных Челнах такой центр, чтобы он был достоин нового города?

У архитекторов есть такое понятие — «резервная зона». Это означает, что на территории застройки намеренно оставляются свободные площади, чтобы застроить их позже, когда появятся новые строительные возможности. Так делали планировщики в Москве. А здесь?

— У нас тоже имеются резервные зоны, — отвечает Вячеслав Сергеевич. В частности, набережная Камы, бережем ее для лучших домов. А какой бой пришлось выдержать…

Вячеслав Нилов озабоченно посмотрел на часы.

— В нашем распоряжении пятнадцать минут. Юрий Иванович Петрушин просил доставить вас к нему на семнадцать тридцать. Пора двигаться.

Историческая необходимость

— Что же такое, по-вашему, город? — спрашиваю я у председателя горсовета.

— Прежде всего, город — это традиции. Протяженность во времени, убежденно отвечает Юрий Иванович Петрушин.

Что ж, можно принять и такое определение: в нем нравственная сторона преобладает над градостроительной. Но ведь город для людей, а не люди для города — не так ли?

— А как вы относитесь к городскому центру?

— Центр нам нужен. Посмотрите, где мы сидим. Поэтому начали центр строить. Но полагаю, исходя из прошлого опыта, что строительство центра растянется на много лет.

В самом деле, еще подъезжая к городскому Совету, я обратил внимание, что он находится в жилом здании. Так и оказалось, когда я увидел планировку. Кабинеты работников горсовета располагались в жилых квартирах.

Работать в таком здании неудобно, весь день приходится бегать по чужим квартирам. Понятно стремление Петрушина построить отдельное общественное здание для городского Совета.

А сколько было утверждений, согласований, поправок?

Сейчас мы много говорим о централизации и о том, как она должна меняться в соответствии с новыми условиями.

Вопрос о расширении прав руководителей — директоров предприятий, начальников строительств возник на апрельском Пленуме ЦК, на июньском совещании по ускорению научно-технического прогресса не случайно. Этот разговор возник из требований современного момента. Ускорение научно-технического прогресса немыслимо без оперативности принимаемых решений, без самостоятельности на местах.

На согласование проекта уходит порой больше времени, чем потом отпускается на само строительство. Появился даже термин: «обходной вариант», когда приходится строить что называется в обход.

Что же прикажете делать? Руководитель приспосабливается к существующим условиям и пускается во все тяжкие.

Знаю десятки примеров. Генеральный директор одного из московских заводов решил построить новое здание заводоуправления. Но его никак не желали вставлять в план. А стоял в плане какой-то нелепый «лабораторный корпус». Сказано — сделано. И на московской улице под видом лабораторного корпуса выросло прекрасное здание заводоуправления. Прошло еще пять лет. Сработала старая заявка. Вышестоящие организации включили в следующую пятилетку заводоуправление. И что же? Под маркой заводоуправления вырос лабораторный корпус.

На другом заводе решили построить самый что ни на есть современный пансионат для рабочих. А проходил он по графе: «ночной профилакторий».

В одной Прибалтийской республике я однажды попал в сауну, которая была построена как объект гражданской обороны. В соседней области под видом коровника построили ткацкий цех.

В центре, разумеется, знают, когда объект строится по обходному варианту, но смотрят на это сквозь пальцы — были бы соблюдены формальности.

В Набережных Челнах тоже умели строить под псевдонимом — какой строитель этого не умеет. Ставили в городе безлимитные стадионы, бассейны, цветочные магазины, гимнастические залы. Получали за это выговора, инфаркты — кто скажет им за это спасибо.

— С новыми объектами более или менее ясно, Юрий Иванович, — продолжал я. — Теперь хотелось бы перейти к объектам старым, так сказать, отжившим.

— Слушаю вас, — с живостью отозвался Юрий Иванович Петрушин.

— Хотел спросить: как же с вашими палатками, вернее, с их челнинским вариантом — вагончиками? Где они?

— О каких вагончиках вы говорите? — удивленно вскинул брови Петрушин. — Не имею ни малейшего понятия о вагончиках.

Я с жаром принялся доказывать: ну как же вы не помните, поселок Надежда состоял из вагончиков, другой поселок при БСИ, базе строительной индустрии, кажется, три тысячи вагончиков, мы же против них всей прессой…

И вдруг осекся, увидев лукавые искорки в глазах Юрия Ивановича. Кому я это говорю? Человеку, который тут с первого колышка, был тут и прорабом, и секретарем райкома партии, сам жил первое время в вагончике.

Честно признаюсь: не верил я, что вагончики могут исчезнуть так скоро, недаром сказано, что временные сооружения являются самыми долговечными.

Неужто мы покончили с времянками? Это же целая эпоха.

— Хотите убедиться? — предложил Петрушин, не вдаваясь в подробности.

Я загорелся. Мы объехали несколько мест, которые я помнил — чистое поле. Только у базы строительной индустрии удалось обнаружить старый керогаз и заржавевший замок: следы исчезнувшей вагонной цивилизации.

— Неужто ни одного вагончика не оставили? — спросил я Юрия Ивановича в чистом поле. — Хотя бы для истории.

— Для истории оставили. В качестве экспоната, — Юрий Иванович засмеялся. — Вообще-то мы вагончики в торговлю передали. Скажем, выезд на природу. Или наш национальный праздник сабантуй. Вывозим вагончики, получается живописный торговый городок. Очень удобно. Однако не думайте, что с вагончиками было так просто.

Итак, с вагончиками покончено. Но то, что я узнал далее, повергло меня в еще большее изумление. Оказывается, временные поселки, состоящие из старых разболтанных вагончиков, уничтожались таким же не вполне легальным путем, подобно тому как возводились незапланированные объекты.

Вот незадача, — где наша самостоятельность? И новое построить — надо изловчиться. И старое, отжившее стереть с лица земли — тем более на это требуется специальное разрешение из центра.

На помощь пришла природа. На Каме был паводок. Вода подступала к поселку Надежда. Ну не так чтобы впрямь подступала, приближалась вода, это точно. Могла и подступить, скажем, залить колеса, на которых стоят вагончики.

Поселок Надежда находился на территории Комсомольского района. Руководители райкома партии понимали, что другого такого счастливого случая может не представиться. В вышестоящие организации полетели тревожные телеграммы: поселок Надежда находится под угрозой затопления.

И два вагончатых поселка были уничтожены. Люди переехали в новые дома, те самые, крупнопанельные.

Согласитесь, переезд из деревянного вагончика, лишенного элементарных удобств, в отдельную квартиру на седьмом этаже с видом на универсам и детский сад, событие в жизни человека исключительное, все равно что переехать из одного века в другой.

Когда же таких переездов не сто, даже не тысяча, а десятки тысяч, то это уже не просто количественная перемена, это качественный сдвиг — и не в жизни отдельного человека, а в жизни всего общества. Потому что в Набережных Челнах за 15 лет было построено и заселено 90 тысяч новых квартир.

Набережные Челны росли такими темпами, каких мы не знали в прошлом. А ведь немало новых городов росло стремительно — и не только в последнем, третьем поколении городов, но и раньше, мы уже приводили примеры.

Набережные Челны

1926 год — 4000 жителей.

1939 год — 9000 жителей.

1959 год — 16000 жителей.

1970 год — 38000 жителей.

1979 год — 301000 жителей.

1981 год — 346000 жителей.

1983 год — 393000 жителей.

1985 год — 435000 жителей.

Город рос при заводе. Все шло согласно генеральному плану. У города был один могучий заказчик — автомобильный завод — КамАЗ, и это во многом способствовало целостности и стремительности роста.

В 1976 году с конвейера автозавода сошел первый грузовик. А 9 мая 1985 года в честь сорокалетия Победы из ворот завода выкатился новый «КамАЗ», на кабине которого красовалась цифра — 600000. Карданный вал для него был сварен Николаем Дмитриевичем Мальневым.

Недалек тот день, когда с заводского конвейера сойдет миллионный грузовик. И это событие уже заложено в план.

Но случилось в Набережных Челнах другое событие. Правда, оно не было запланировано, но, на мой взгляд, последствия его могут оказаться более важными для нашего общества, чем выпуск запланированных грузовиков.

Мы и сейчас еще не разобрались как следует в случившемся.

Я говорю о событии, которое в обиходе получило название: «вспышка рождаемости».

Об этом много говорили, но, по-моему, опыт еще не изучен досконально. Это же подтвердил и Юрий Иванович Петрушин. Городским властям некогда заниматься изучением явления. После вспышки рождаемости пошла вспышка по детским садам, затем вспышка по школам. Требовалось срочно строить новые детские сады, школы — ведь они не были запланированы. Как бывает в нормальных школах? 1-й класс «А», 1-й «Б», 1-й «В»… А тут была опасность, что и алфавита не хватит — 1-й «Р», 1-й «С»… Пробивались незапланированные ассигнования, заседали сверхплановые штабы строителей, родители выходили на воскресники.

Первая вспышка рождаемости была зарегистрирована в 1976 году, это был год первого грузовика. С тех пор вот уже десять лет рождаемость остается примерно на прежнем уровне, значительно выше, чем в целом по стране.

Вспышка обрела стабильность, стала нормой. В чем тут секрет?

Не знаю, я не специалист по демографии. Полагаю, что такое объяснение: понастроили отдельных квартир и пошли дети — по меньшей мере поверхностно. В других местах тоже строят крупнопанельные квартиры с видом на соседнюю панель. А население не растет. Падение рождаемости наблюдается прежде всего в городах. Тем более стоит изучить опыт города Набережных Челнов.

— Вы правы, — говорит Юрий Иванович Петрушин. — Надо нам уходить от текучки. Проводить семинары, социологические исследования. Если хотите, это тоже наша традиция. Загляните в любой дворик: он же полон детьми. Сто тридцать тысяч наших жителей — это дети до десяти лет. Обходимся, так сказать, собственным приростом.

На свет явилось первое поколение людей крупнопанельной цивилизации — и они преданы ей. Моя дочь родилась в крупноблочном доме на Рублевском шоссе, росла в этом доме до 12 лет и ни за что не хотела уезжать оттуда, когда пришло время перебираться на новую квартиру. Крупноблочное единообразие казалось ей последним словом техники, а кирпич это XIX век.

Ринат Насыров восемь лет был главным архитектором Набережных Челнов. Недавно Насыров был переведен в Казань председателем Госстроя республики. А дети не захотели уезжать из Челнов, Казань показалась им старым городом. Так и разделилась семья: дети остались на старой квартире в Челнах, будут здесь поступать в институт и учиться. Отец с матерью переехали в «старую» Казань.

Приведенные примеры могут показаться анекдотичными, но родителям, пытавшимся повлиять на детей, было не до смеха. Эти истории говорят о новых явлениях в нашей действительности, и значение их будет нарастать.

Жители влюблены в свой город. Им тут вырастать и растить своих детей. Лишь бы город не стал спальным местом при заводе.

Но город уже растет и развивается по своим законам, он живет и действует как самостоятельный организм. Вырастают в городе стадионы, парки, фонтаны, памятники, то есть элементы культурной архитектуры, без которой город еще не является городом.

Стоим с Юрием Ивановичем Петрушиным на берегу водохранилища, отросток которого в этом месте забирается в самые глубины городских кварталов.

— Здесь будет парк, место для гуляний, — отрывисто говорит Петрушин, словно не мечту свою он рассказывает, а зачитывает резолюцию по проекту. Вот устроить бы здесь духовой оркестр. Тогда люди придут слушать. Где оркестр лучше разместить, как вы думаете?

— Пожалуй, на том берегу, там места хватит… — отвечаю я.

Но у Петрушина все продумано заранее, он резко бросает:

— Вот и нет. Прямо на воде. Это лучшее место.

— Как на воде? — удивляюсь я.

— На воде плот. На плоту духовой оркестр. А берег как амфитеатр. Два раза в неделю — концерты духового оркестра на открытом воздухе. По берегам десятки тысяч людей…

Вот о чем думает председатель горисполкома — о духовом оркестре, играющем на воде. Но недаром говорится: у каждого времени свои песни.

На прощанье Юрий Иванович Петрушин дарит мне плотную книжицу самодеятельного изготовления.

В гостинице я познакомился с содержанием серой книжицы и сразу вспомнил свой первый приезд в Набережные Челны в 1971 году. Добирались тогда долго, почти двое суток: поездом до Казани, затем «метеором» по Волге и Каме.

От пристани вела наверх шаткая деревянная лестница. От нее начиналась главная улица Набережных Челнов — стояли старые купеческие дома, склады, лабазы, пожарное депо с каланчой. Самосвалы распугивали кур, копающихся в пыли.

Улица называлась Центральная. Она и теперь сохранилась. Старый центр Набережных Челнов остался практически нетронутым. И вот теперь, когда новый город с трех сторон подступил к Центральной улице, решено создать в этом месте заповедную историческую зону.

Вспоминаются слова академика Дмитрия Сергеевича Лихачева:

— Понять современность, понять современную эпоху, ее величие, ее значение можно только на огромном историческом фоне. Если мы будем смотреть на современность с расстояния десяти, двадцати, сорока и даже пятидесяти лет, мы увидим немногое. Современную эпоху можно по-настоящему оценить только в свете тысячелетий.

Хорошее дело начинают в Набережных Челнах. Создается заповедная зона с комплексом музейных экспозиций. Современный город, созданный из домов одного поколения, приобретает пространственный объем, улица Центральная протягивается во времени сквозь прошлые века. Будут знать молодые жители города, что и до них тут жили люди на этой земле, и не только жили, но и делали свое народное дело: растили хлеб, ставили дома, элеваторы, ловили рыбу в реке.

Подаренная мне книжечка и составляла описание будущей заповедной зоны — плод многолетней работы авторского коллектива научно-исследовательского института культуры в Москве.

А ныне уже и средства выделяются на воплощение проекта, так что прибегать к окольным путям не придется.

Центральная улица шла от банка к базару. Улица-музей пойдет из прошлого в будущее.

Гласно о гласности

С утра пытаюсь задействовать себя по программе. Поеду в Елабугу, там ждет меня Николай Иванович Бех, генеральный директор тракторного завода, который строится на том берегу Камы. Остается сделать контрольный звонок.

Так и есть. Действительность искажает задуманное. Н. И. Бех укатил в Казань по срочному вызову. Мне в утешение достается устное извинение, переданное по испорченному телефону.

Зато теперь я свободен от программы. Незапланированный поиск мне больше по душе.

Отправляюсь в горисполком и на первой же площадке встречаю Николая Дмитриевича Мальнева, который пришел на заседание депутатской комиссии по культуре.

— Много работы по депутатским делам?

— У нас ведь как… — радостно сообщает Мальнев. — Кто работает, того и грузят. Сейчас занимаюсь кинотеатрами: посещаемость падает.

На третьем этаже встречаю Розу Григорьевну Корневу, секретаря городского совета. Заходим в ее кабинет. Роза Григорьевна начинает выкладывать городские проблемы.

— Мы вступили в новый этап: к нам едут пенсионеры.

— Разве вы объявляли набор пенсионеров? Я что-то не слыхал.

— Наши пенсионеры едут к детям. Десять лет назад молодой человек уехал из дома на строительство КамАЗа. Теперь он женился, получил квартиру, пошли дети. Родители молодого человека приезжали к нему в гости в Набережные Челны и им, представьте себе, тут понравилось. Они решают, что будут жить здесь. И мы их принимаем. Бабушка поможет воспитывать внуков, дед заведет огород на садовом участке. Но молодые жили в двухкомнатной квартире, теперь им стало тесно, надо давать три комнаты. Я считаю этот процесс полезным. Такова притягательная сила нашего города. Правда, мы установили для родителей своего рода испытательный срок — три года, только после этого ставим на очередь. А то ведь все к нам помчатся.

Таковы проблемы Набережных Челнов — они все время меняются. Это еще одно свидетельство динамичности молодого города.

Этажом ниже встречаю Ирину Тимофеевну Козыреву и получаю приглашение на жилищную комиссию. В лифте сталкиваюсь с Вячеславом Ниловым, тот спешит в парк Победы на очередную оперативку, ведь и парки возводятся как дома по строгому графику.

Путешествую я по городу Набережные Челны — и удивляюсь про себя: какие молодые тут руководители.

Александр Иванович Логутов, секретарь горкома по промышленности — 33 года.

Юрий Иванович Петрушин, председатель городского исполнительного Совета — 42 года.

Николай Иванович Бех, генеральный директор тракторного завода — 39 лет.

Вячеслав Степанович Нилов, главный архитектор города Набережные Челны — 41 год.

Случилось большое событие в жизни нашего общества — произошла смена поколений.

Кроме всего прочего КамАЗ стал небывалой школой руководства. Уже давно отсюда начали уезжать строители — ехали в Волгодонск на «Атоммаш», в Москву на строительство объектов для Олимпиады-80, в Ленинград — возводить дамбу в Финском заливе.

Теперь началась вторая волна. КамАЗ отдает не только строителей, но инженеров, партийных работников. Многих руководителей, проработавших здесь по многу лет, забирают на повышение: кого в Казань, кого в Москву.

А вот и конфликт, связанный с этой проблемой. Романист построил бы более завлекательный сюжет с привлечением лирических мотивов. Публицист решает проблему способом лобового показа, не вдаваясь в психологические нюансы.

Дверь одного из кабинетов оказалась по прихоти сюжета приоткрытой. Оттуда послышался начальственный глас.

— Хорошо вам. Пришли сюда на готовенькое и теперь сливки снимаете. А мы тут все на своем горбу таскали.

— Отчего же? — спокойно отвечает молодой оппонент своему старшему товарищу. — Не было еще такого поколения, которое пришло бы на все готовое. Готового у нас никогда не будет. Перед каждым новым поколением стоят свои проблемы — и решать их новым людям.

— На готовенькое, на готовенькое, — бубнил старший.

— Ничего себе: готовенькое. Обеспеченность города магазинами — 55 процентов, гостиницами — 30 процентов, клубами — 32,5 процента, домами пионеров — ноль процентов. Могу продолжить…

— Ну с Домом пионеров вы сами виноваты, не надо было отказываться от проекта.

Голос старожила звучал более миролюбиво, но теперь разошелся молодой.

— В очереди на жилье стоят 66 тысяч человек, это что — не проблема? И какие это недоделки, которые вы нам оставили — строительные или нравственные?

Попутный сквозняк прихлопнул дверь. Сцена, решаемая методом публицистики, не перерастает в конфликт личностей.

А мне запала в голову цифра — 66000 человек стоят в очереди на жилье. Это же очень много. Иду на заседание жилищной комиссии пораньше, чтобы успеть поговорить с Ириной Тимофеевной Козыревой.

— Надо знать структуру очередников, — отвечает на мой вопрос Ирина Тимофеевна. — Тридцать две тысячи из них, то есть почти половина, живут в малосемейках. Это значит, что они имеют жилье, но нуждаются в улучшении своих жилищных условий. Одиннадцать тысяч очередников живут в общежитиях. К сожалению, общежитие пока неизбежный этап для тех, кто приезжает к нам, так сказать, взаимная проверка на интерес. Таким образом, остронуждающихся очередников у нас гораздо меньше. Вот раздадим перед праздником 800 квартир — сразу полегчает. И в первую очередь — удовлетворим всех ветеранов войны, это наша святая задача.

Общая картина несколько проясняется. Отдельные квартиры заселялись двумя семьями — так приходилось делать в первые годы, когда была острая нехватка жилья. Принято решение: расселить малосемейки, давай одной семье новую квартиру, а вторую семью оставляя в той же, но теперь уже отдельной квартире.

Это и есть новые проблемы, которые стоят сейчас перед новыми руководителями городского Совета.

В кабинет вошла худощавая женщина: платье в синий горошек, в руках коричневая папка с розовыми тесемками. С озабоченным видом женщина села к столу, принялась развязывать тесемки.

— Вы товарищ Козырева? Зампред? — начала она. — Имею жалобу на Христофорову Тамару Борисовну. Три года не могу попасть в очередь. Начинаю задумываться: есть ли у нас советская власть? Имею состав семьи — три человека.

— Вы где живете? — спокойно спросила Ирина Тимофеевна.

— Проживаю: Гагарина, пять, в малосемейке на первом этаже, что также является недостатком, — живо говорила женщина, видимо, натренированная в долгих хождениях по инстанциям. — Христофорова меня футболит.

Я досадовал, угораздило меня попасть на кляузу, однако Ирина Козырева умела разбираться в житейских историях.

А тут был быт застоялый, запутанный, с укоренившимися обидами. Кроме Христофоровой является следующий персонаж — «Нинка, соседка по малосемейке, это все подтвердят, — ее работа, потому что Нинка к себе ухажеров водит, а я против такого состояния, она и написала Христофоровой, чтобы меня передвинули, налицо полный результат, списки очередников убраны, а я была шестая, восемь лет ждала, вот у меня собраны все факты: какого числа и кто был…»

Ирина Тимофеевна терпеливо наступает:

— Не будем путать одно с другим. Давайте сначала займемся списком очередников, — сняла телефонную трубку и попросила соединить ее с Христофоровой.

Я думал, дело затянется, но далекая Христофорова отозвалась почти сразу. Тут же проверили место жалобщицы по списку. Все оказалось правильным, никто никого не передвигал.

— Слышали мой разговор с Христофоровой? — спросила Ирина Тимофеевна, и в голосе ее впервые послышалась жесткость. — Давайте ваше заявление, мы разберемся, ответим вам официально.

— Ничего я вам не дам, — обиженно заявила женщина. — Вы с ней сговорились, надо еще проверить наличие советской власти, тогда напишу, и тоже официально.

Аккуратно завязала тесемочки и покинула кабинет.

— Случай почти исключительный, — сказала Ирина Тимофеевна, когда мы остались одни. — У нас давно нет жилищных кляуз. Прежде, правда, были: и жалобы несли, и анонимки слали. Сами понимаете, вопросы, связанные с распределением жилья, обладают повышенной степенью сложности. Слишком многих людей они затрагивают при нашем размахе. Но вот было принято решение: списки очередников на жилье должны видеть все. Так и сделали: на каждом заводе, в каждом цехе, учреждении списки вывешиваются на самом видном месте рядом с доской приказов. Эффект был колоссальный, мы забыли, что такое кляузы и анонимки. Гласность пресекает всякую возможность для злоупотребления, это раз. В то же время гласность гасит обиды, это два.

— И вообще гласность полезна для общества…

— Это три, — подхватила Ирина Тимофеевна.

— Зачем же тогда приходила женщина? — спросил я.

— Кто-то что-то сказал ей, вот она и забегала. Мы, бывает, верим слухам охотнее, чем реальному положению дел. Не привыкли еще к гласности. Я проблемами жилья не первый год занимаюсь, так что всякое видела.

— А терпенья всегда хватает?

— Как иначе? — Ирина Тимофеевна глянула на меня с удивлением. — Ведь это работа с людьми, она всегда терпеливая. Мы на жилищных делах не остановились, пошли дальше. Теперь у нас все гласно: очередь на детский садик, путевка в дом отдыха, санаторий. Ни от кого не прячемся.

В комнату вошла молодая красивая женщина.

— Ирина Тимофеевна, он пришел, — сказала вошедшая.

— Пригласите его, Зульфия. И Ольгу Михайловну позовите. — Поворот головы в мою сторону. — Сложный случай. Товарищ кругом неправ. Но он ветеран.

Владимир Семенович Крутов просил Ирину Козыреву принять его, но два раза не приходил в назначенное время, ссылаясь на нездоровье. Теперь наконец собрались все заинтересованные стороны: три женщины, представляющие собой советскую власть, я, как представитель печати, Владимир Семенович Крутов, возмутитель спокойствия. Крутов высокий тучный мужчина 65 лет. Женщины молоды и красивы.

Наблюдаемая сцена может быть отнесена к рубрике: «народная власть в действии».

И. Козырева. Владимир Семенович, я рада, что вы к нам пришли. Дайте нам ответ — когда?

В. С. Крутов (с вызовом). В июне. Раньше никак.

И. Козырева. А если в мае, сразу после праздников, например?

B. C. Крутов. Ирина Тимофеевна, туда же сейчас не проедешь. В этом году паводок опять поздний, вода до сих пор стоит.

И. Козырева. Но мы не можем ждать, Владимир Семенович. Нам отпущено сорок тысяч рублей с освоением в мае. Мы должны очистить территорию, в июне туда придут строители.

В. С. Крутов (с пафосом). Вот и берите, ломайте, жгите. Тут все ваше. А моего тут ничего нет.

И. Козырева. Зачем вы так, Владимир Семенович? Может быть, мы вам деньги обратно выплатим? Сколько там?

Ольга Михайловна (заглядывает в справку). Двести сорок рублей.

В. С. Крутов. Зачем мне деньги? Мне дом нужен. За него заплачено. А вы против меня. Вон сколько вас.

И. Козырева. Владимир Семенович, я не хочу, чтобы вы ушли от нас в плохом настроении. Давайте подумаем еще раз. Может, удастся провести перенос в два приема. Сейчас разобрать дом и отвезти его ближе к саду, а потом вода сойдет, поставить его там. Мы могли бы помочь вам с машиной.

В. С. Крутов (у него все продумано). А караулить кто будет? Нет, мне перегружать некуда. Жгите.

И. Козырева (продолжает либеральничать). Зачем же вы так, Владимир Семенович? Сжечь мы всегда успеем. Давайте попробуем договориться. Если хотите, можем поехать на участок, посмотреть, как стоит вода?

В. С. Крутов. Мне смотреть нечего. Я утром там был, полно воды. Так что сносите.

И. Козырева. А если мы попросим вас до 15 мая, вы успеете?

В. С. Крутов (продолжает упорствовать). Ничего я не успею. Жгите — и дело с концом. Когда я в танке горел, меня никто не спасал. Режьте.

Крутов уходит с гордо поднятой головой.

И. Козырева (говорит в телефон). Это строительное управление? Василий Петрович? Когда вы начинаете снос в районе Карловки? После праздника? Хорошо. Попрошу вас, если можно, обойти дом номер восемь. Оставьте его, хозяин потом вывезет. Ах, вы тоже его знаете? Но что поделаешь, надо уважить заслуженного ветерана, прошу вас.

Справка. В. С. Крутов, 1920 год рождения. Место рождения — Набережные Челны. Работал в автохозяйстве с 1972 года. Замечаний по работе нет. Поощрений нет. В 1983 году принято решение о сносе 60 деревянных строений в районе деревни Карловки с возведением там жилого массива на 4000 жителей. Владельцам домов выплачена компенсация. В. С. Крутов получил в порядке компенсации 4200 рублей. В феврале 1985 года им куплено данное жилое строение за 240 рублей с обязательством перевезти его на садово-огородный участок до 15 апреля. Однако данное обязательство осталось невыполненным. Подлежит сносу.

Члены комиссии живо обсуждают уход В. С. Крутова.

Ольга Михайловна. Очень мягко вы с ним, Ирина Тимофеевна.

Зульфия. Он же компенсацию получил. И этот же дом обратно за гроши выкупил.

И. Козырева. Относительно компенсации имеется постановление правительства, так что этот вопрос мы не обсуждаем. Владимир Семенович ветеран войны, на этот счет также ясность полная. А дома предназначаются на слом. Если Крутов поставит свой дом на участке, вреда не будет.

В. Крутов (просовывает голову в дверь). До двадцать пятого мая, в случае если сын приедет.

Дверь захлопывается.

Ольга Михайловна. Подумать только, он еще нами командует.

И. Козырева (терпеливо). Мы не можем иначе. Он ветеран.

Я слушал милых женщин и только головой качал. Я тоже ветеран, и тоже, бывает, обращаюсь с просьбой в те или иные инстанции…

Вместе с тем я понимаю, что нельзя проявлять такую мягкотелость, как это делает уважаемая Ирина Тимофеевна, это же самый гнилой либерализм. Ну и что же, что ветеран? Все равно никакого послабления. Нам только дай волю…

Где же найти ту золотую середину, чтобы всем было хорошо?

Ирина Тимофеевна и тут нашла мгновенный ответ:

— Гласность, только гласность. Если он будет знать, что его хамство может быть выставлено для всеобщего обозрения, он десять раз прежде подумает.

И автор полностью с этим согласен.

Другого пути нет

Снова сижу в стеклянной конторке на 57-й оси. Обеденный перерыв. В гости к мастеру Наилю Исмаилову пришли молодые инженеры с соседних участков, среди них мой давний знакомый по КамАЗу Сергей и его товарищ Александр.

Мы говорим о том же, о чем говорят сейчас по всей стране — и не только в обеденный перерыв. Мы говорим о техническом прогрессе.

Николай Дмитриевич Мальнев в который раз рассказывает о своих похождениях в отделе труда и зарплаты. Но, кажется, теперь зашевелилось. Всем понятно, сразу по-другому не заработаешь — но придется, другого пути нет.

— Подумаешь, пять человек высвободится, — с вызовом заявил Александр. — Нашего цеха скоро вообще не будет, когда пойдет настоящий технический прогресс.

— Как так?

— Очень просто. Автомобиль вообще машина консервативная, за истекшие девяносто лет в его конструкции практически ничего не появилось нового. А я недавно был в Москве на заводе имени Ленинского комсомола. Готовят новую модель «Москвича» без карданного вала. Автомобиль с передним приводом.

— Понимаю, — подхватил Наиль. — Раз в машине нет карданного вала, то и цех карданных валов не нужен. Будем ставить новое оборудование.

— Грузовиков с передним приводом еще никто не делал, это не привьется.

— Один научно-технический прогресс нам ничего не даст, — объявил Сергей со свойственной ему категоричностью. — Необходим поворот в умах. Научно-технический прогресс начинается с нравственного прогресса.

— Как вот наши деды раньше работали, — снова заговорил Наиль.

Я насторожился: кого он имеет в виду под дедами? Наиль продолжал:

— Как в сорок первом году, когда война началась, ставили заводы на востоке страны? Три месяца — и цех дает продукцию. И продукция-то какая танки!

Раздались громкие голоса:

— Во загнул! Три месяца под открытым небом. Так если фундамента нет, то и станок не заработает.

— А энергию откуда брали? Надо же подключиться к энергетической единой системе. На одном энтузиазме далеко не уедешь.

— Легенды все это, не было этого.

— Как так не было? Работали же…

— А вы что думаете? — спросил Сергей, и все головы повернулись ко мне.

Я смотрел в их молодые ждущие глаза и невольно думал о том, как мы сами утратили многое из того, что имели. Но как им объяснить это? Я вспомнил одну старую историю, которую держал в запасе на такой вот черный день.

— Во-первых, — говорю, — если бы этого не было, то и мы с вами не сидели бы сейчас под этими сводами. А во-вторых, расскажу вам о своем старом знакомом — директоре завода Прохорове. Его сейчас нет в живых, но многие его помнят.

В июле 1941 года Прохоров получил от наркома приказ поставить танковый завод за Уралом. Указали точку на карте и срок — как раз три месяца. А когда Прохоров уходил от наркома, его остановил в приемной секретарь Кробышев.

— Это вам, — и протягивает Прохорову чемодан в сургучных печатях.

— Что это? — спросил Прохоров.

— Тут двести тысяч рублей, это ваш премиальный фонд.

— Где я должен расписаться? — спросил Прохоров.

— Нигде. Это ваш личный премиальный фонд.

Прохоров потом рассказывал, как дрожал над этим чемоданом по дороге на Урал, на ночь под голову подкладывал. Довез благополучно. У него сохранилась записная книжка, куда он заносил все цифры: кому сколько выплатил премии. Эта записная книжка и сейчас цела — хранится у внуков. Словом, через 88 дней завод был пущен.

Реакция на мой рассказ была однозначной.

— Вот это да!

— Такой механизм не мог не сработать. Это же вопрос о правах директора.

— Дайте мне такие же права, и я горы сверну.

— У меня никаких прав. Даже премия от меня не зависит. Как я могу влиять на процесс.

— А ты меняй свое отношение.

— Правильно. Если мы сами не переменимся, то и вокруг себя ничего изменить не сможем. Это этика. Это первооснова.

— Зачем тебе этика? Дайте мне права — и дело с концом.

— Иначе будем проводить технический прогресс на бумаге, этим методом мы владеем, — сказал строгий голос за моей спиной.

Подчеркиваю, разговор о научно-техническом прогрессе происходил на самоновейшем автомобильном заводе по производству грузовиков. КамАЗ недаром называют выставкой лучшего всемирного машиностроения, ибо тут на одном заводе собрано все лучшее, что применяется в мировой машиностроительной практике — за это миллиарды плачены.

Но тут же уместно сделать оговорку: не применяется, а применялось в мировой практике 15 лет назад. Сколько технических новинок появилось в мире за эти годы. Но их еще нет на КамАЗе.

Значит, в цехах завода должна вестись непрерывная модернизация, то же самое относится и к конечной продукции — грузовику, новые модификации которого уже выходят из ворот завода.

— Восемьдесят три процента, повторяю, восемьдесят три, — говорил голос за моей спиной.

— Что такое восемьдесят три процента? Страшно знакомая цифра, спросил я у Сергея, сидевшего рядом.

— Восемьдесят три и семнадцать, — поправил он. — Это две наши самые популярные цифры, их вспоминают во всех докладах, на всех собраниях. Это показатель нашего прогресса. Восемьдесят три процента всех производственных процессов на КамАЗе автоматизировано и механизировано и лишь семнадцать процентов операций совершается с помощью ручного труда. Восемьдесят три процента это очень высокий показатель, самый высокий в стране и, возможно, в мире.

Я тоже слышал не раз об этих цифрах. При этом явное предпочтение отдавалось более высокому показателю — 83 процента успеха. Но я публицист, и весь мой интерес на стороне семнадцати процентов, которые остались в явном меньшинстве, но тем не менее существуют.

83 процента реализованы. Готов отдать их поэтам, пусть они слагают поэмы про роботов. А я буду заниматься тем, что в остатке. В этих 17 процентах все наши современные конфликты, проблемы, поиски и разочарования.

Я пригласил Николая Дмитриевича Мальнева, и мы вышли из конторки. Тем временем закончился обеденный перерыв. Вот и сварочный автомат, за которым работает Сония Андрашидовна Нуртдинова.

Голубые полосы пробиваются сквозь щель — идет автоматическая сварка.

Отсюда начинается мой вопрос, для меня крайне важный. Поворачиваюсь к Николаю Мальневу.

— Как вы думаете, Николай Дмитриевич? Аппарат варит карданный вал, это безусловно автоматизированная операция, следовательно, она входит в восемьдесят три процента. Но вот сварка закончена. Сония Андрашидовна снимает вал руками, вес двенадцать килограмм. Это же ручная операция. Но куда она входит — в семнадцать процентов или в те же восемьдесят три? Ибо в технологических картах записана одна операция: сварка карданного вала, а она автоматизирована.

— Это надо выяснить, — отвечал Николай Мальнев с некоторым удивлением. — Я как-то не думал. Теперь будем поворачиваться в сторону этих вопросов.

Я вспомнил историю, случившуюся в одном министерстве. Работали там не покладая рук — и главным образом на бумаге. И вот что наработали. Все больше продукции выпускалось со знаком качества. В конце концов выход знака качества достиг небывалой величины — семьдесят два процента. Тогда министр данного министерства пришел к логическому заключению.

— Если у нас такой высокий процент продукции со знаком качества, то должны мы сделать следующий шаг. Будем поставлять нашу продукцию на экспорт. Выходим на мировой рынок и завоюем его.

Но на пути к мировому рынку стоит Министерство внешней торговли. Министр обратился во Внешторг. Там познакомились с продукцией и послали ее на экспертизу. Через месяц дают заключение.

— Знак качества соответствует лишь двенадцати процентам предлагаемых изделий. Остальная продукция не конкурентоспособна.

Но что самое интересное: в министерстве ничуть не удивились такому заключению, словно ждали нечто похожее. И тут же скинули свои семьдесят два процента до сорока восьми. Тем самым собственноручно признались в том, что двадцать четыре процента — четверть всей продукции — были аттестованы на знак качества без каких-либо оснований. Как говорится: знак качества негде ставить…

Приписать можно все: тонны, километры, штуки, литры, квадратные метры, проценты жирности молока, киловатты, воду и воздух, телефонные разговоры, трамвайные билеты. Все это уголовные деяния, речь в данном случае не о них. Но что-то я не слышал о том, чтобы привлекался к ответственности руководитель, который незаконным путем добился знака качества для выпускаемого на его предприятии изделия. Про такого руководителя с одобрением скажут:

— Молодец, радеет о своем коллективе.

На совещании в ЦК партии по ускорению научно-технического прогресса говорилось как раз о том, что, бывает, знак качества присваивается недоброкачественным изделиям. Я думаю, такую операцию следует квалифицировать как приписку.

А если ручная переноска карданных валов из сварочных автоматов входит в 83 процента — что это? Приписка или не приписка?

Подошли к красильной камере, где работала женщина в противогазе. Камера была исправна. Карданные валы, подвешенные на крючьях, медленно вплывали в камеру и выплывали с другой стороны уже окрашенными и просушенными. Подвесная линия поднималась наверх и уходила в сторону главного конвейера.

Куда отнести окраску карданных валов в камере? Безусловно, это автоматизированная операция с применением роботов, она входит в 83 процента.

Но если ту же работу делает женщина в противогазе? Спора нет, это 17 процентов. Значит, одна и та же операция в зависимости от обстоятельств может попеременно входить то в 83 процента, то в 17 процентов. Чудеса да и только.

Пошли к технологу цеха, но того не оказалось на месте. Что тут сказать. Вопросы ставить мы научились. Теперь приходит время решений.

Срок моего пребывания на КамАЗе завершался. Захожу в горком партии к Лидии Викторовне Шиловой, чтобы обменяться впечатлениями.

В кабинете Лидии Викторовны всегда народ. Сюда приходят с различными делами и для каждого найдется полезное слово. Только мы стали составлять программу на оставшийся хвостик, как раскрылась дверь и вошел Николай Васильевич Ядренцев, с которым мы знакомы чуть ли не с первой встречи.

— Как известно, — сказала Лидия Викторовна, — любую программу следует перевыполнять. Вот Николай Васильевич Ядренцев и будет вам для перевыполнения. Это обязательно нужно видеть и знать. Научно-технический прогресс в своем материализованном воплощении.

Я попробовал угадать:

— Речь пойдет о…?

— О нашем цехе ширпотреба, — подхватил Ядренцев. — Только и всего.

Ширпотреб? Но ведь Николай Ядренцев работает конструктором. Мы вышли из кабинета. На улице стояла плотная толпа, окружив некий предмет ярко-малинового цвета.

— Прошу, — сказал Николай Васильевич. — Наш «камазенок».

Да, это был автомобиль, но совсем маленький, микролитражка. Тем не менее четырехместный, с обтекаемым радиатором и срезанным задом. По бокам две дверцы. На заднее сиденье надо залезать, откинув переднее.

Зеваки расступились. Мы сели и тронулись. Машина шла удивительно легко.

Николай Васильевич Ядренцев рассказывал на ходу.

— Это самая нужная сейчас для нашей страны машины. Совместная разработка трех заводов. Двигатель и подвеску делали в Тольятти на ВАЗе, мы изготовили шасси и кузов. Серпухов дал управление для инвалидов. Совершенно верно. Эта прекрасная машина возникла на базе инвалидной коляски. Главное отличие модели — экономичность. Расход горючего: три целых и семь десятых литра на сто километров пробега. Скорость — девяносто километров в час. А назвали машину — «Ока».

За рулем машины сидел водитель-испытатель первого класса Нургаян Мухамед Галиев.

— Как вам «Ока»? — спросил я.

— Машина верная. Семь тысяч на ней проехал. Легкая в управлении, услужливая. Будет самая дешевая машина в стране. И самая экономичная. Где бы ни остановился, тут же возникает толпа.

— Но если столько заводов участвовали в разработке модели, — усомнился я, — это же сплошные согласования, увязки. А где увязки, так тут же появляются неувязки. Не скоро такой автомобиль дойдет до потребителя.

Николай Васильевич Ядренцев энергично повернулся ко мне с переднего сиденья.

— Что вы? Как можно? Настали другие времена. Надо только создать какой-то головной центр по данному проекту — и мигом тут же все вопросы будут разрешены.

— Это что же? Давать деньги не под план, а под проект? Так? И создавать специальные центры для реализации конкретного проекта? Такие идеи, я слышал, уже высказывались.

— Именно так и решено сделать, — подхватил Ядренцев. — Кооперация трех фирм. Как только это решили, идея сразу набрала ход. На 1988 год нам уже записаны реальные цифры. Мы на КамАЗе в нашем цехе ширпотреба соберем тысячу машин «Ока», на ВАЗе — тоже тысячу, несколько сот машин соберет Серпухов. Это уже обоснованные цифры. А дальше будем выходить на десятки тысяч…

— Ничего себе: цех ширпотреба. Это же по сути завод в заводе.

— Молодому КамАЗу все по плечу.

Нургаян Мухамед принял влево. Мы пристроились за могучим «КамАЗом» и покатили дальше по проспекту Мира.

<1986>

ГОРЯЧО — ХОЛОДНО…

Очерк из цикла «Заметки писателя»

1. МЫ ВСЕ — ИЗ ОДНОГО ВЕКА

Ах, с какой яростью мы спорим на кухне, аж до посинения, на все планетарные темы: добро и зло, внеземные цивилизации, виды на урожай и прогнозы на инициативу, телепатия и закон заколдованного круга! Какие мы умные, смелые, безответственные, пока мы на кухне! Но вот приходит час сосредоточенности, когда ты остаешься один перед чистым листом бумаги и хочется сказать сразу обо всем.

В истории человечества коротких веков не было, но бурные случались. Во всяком случае, можно утверждать, что двадцатый век вместил в себя много больше, чем любой из его предшественников.

И жизнь, как век, долгая, полосатая. В копилке памяти бренчит разменная монета свершившихся дат. Что извлечется?

В критические дни октября 1941 года в Москве по приговору военного трибунала был расстрелян старший машинист электростанции Н. И. Фирсов, 1907 года рождения. Обстоятельства дела таковы. Н. Фирсов в связи с угрозой прорыва обороны Москвы получил приказ взорвать электростанцию. Положение критическое, Москва готовилась к эвакуации. Электростанцию с собой не увезешь — надо взрывать.

Но Фирсов сказал:

— Не могу рвать народное добро, — и отсоединил клеммы.

В тот момент эти действия были, естественно, расценены как измена Родине. Расстрел.

Спустя два дня панически-тревожная ситуация миновала. Пришел приказ об отмене взрыва электростанции.

Николай Ильич Фирсов был родным братом моей матери, я хорошо знаю эту историю как семейную. В 1959 году Николай Фирсов был реабилитирован. В нашем роду изменников не было.

А электростанция продолжала работать в Москве. Прошло еще некоторое время, в начале семидесятых годов Анатолий Николаевич Фирсов, мой двоюродный брат, решил ставить новый дом в деревне и поехал по московской родне собирать деньги на стройку. Возникла идея обратиться к директору электростанции, которая была спасена отцом Анатолия.

Молодой директор выслушал моего брата и сказал, что может дать единовременное пособие в размере 30 рублей.

Анатолий Фирсов был уязвлен ничтожностью суммы:

— Он же народное добро спас. Миллионы.

Теперь не выдержал директор. Хлопнул ладонью:

— Кому оно нужно — такое добро? Мы на последнем месте в отрасли, нас песочат на всех совещаниях. Мы же образец расточительности. Станция построена в десятых годах, с допотопными котлами. Жжем угля в два раза больше нормы. Если бы ее взорвали тогда, в сорок первом, имели бы сейчас новую станцию. Стояли бы в моем кабинете красные знамена. А так — сколько нам еще мучиться?

Недавно я там побывал. Электростанция продолжает коптить небо. Правда, произведена некоторая модернизация: вместо угля станция топится газом. Прежде жгли лишний уголь, стали жечь лишний газ — такой прогресс.

Эту семейную историю мы вспоминаем каждый раз, собираясь по фамильным датам. И разгорается дискуссия на вечные темы долга, патриотизма, жертвенности. Правильно ли поступил Николай Ильич, спасая станцию? И вообще, нужен ли наш подвиг, если результаты его не очевидны?

В таком примерно виде семейная история затвердевает, передаваемая на хранение третьему поколению — внукам. У Николая Ильича их шестеро.

В конце концов есть один из основополагающих вопросов века — что мы передадим последующим поколениям? Деды начинают век, правнуки его завершают.

2. ХОЛОДНО — ХОЛОДНО

Военные воспоминания хранятся на особых полках памяти, поставленных в основании бытия. Время от времени достается старым солдатам протирать эти обветренные годами полки от пыли повседневности.

Над озером Ильмень висело низкое ослепшее небо. Январь 1944 года. Северо-Западный фронт. Я лежал на льду Ильмень-озера, и пулеметы били не переставая. Третьи сутки мы штурмовали вражеский берег, поднимались в атаку и откатывались назад под огнем пулеметов и пушек.

Тут и приключилась эта волшебная история, значение которой я и теперь понимаю не до конца: неужто это в самом деле было там, на льду, под боем пулеметов, на стылом ветру? Или пригрезилось моим отмороженным глазам?

Я увидел будущее — и не просто будущее, а с приклеенным эпитетом. А это означает, что я видел светлое будущее.

Вжимаясь в лед, ко мне подползал замполит первого батальона капитан Хлопотин.

— Слушай, лейтенант, — кричал он ледяным голосом, а у него получался шепот. — Мы должны взять этот проклятый берег. И тогда к нам придет победа. Ты знаешь, какая прекрасная жизнь будет тогда?

— Какая? — завороженно спросил я.

— Победная, — отвечал он под бой пулеметов. — Мы состаримся, станем ветеранами. И перед каждым праздником нам будут давать ветеранский заказ с копченой колбасой и черной икрой. Но это еще не все. Раз в год ты сможешь получить бесплатный билет в мягком вагоне, туда и обратно, дуй куда хочешь. И будешь без очереди сдавать сапоги в ремонт.

Я задыхался от холода, слушая слова замполита. Я верил и не верил, ибо не обладал таким глубоким историческим видением. Вскоре мы в двенадцатый раз поднялись в атаку — и взяли берег. Капитан Хлопотин был тяжело ранен в грудь, его отвезли в тыл на аэросанях, больше я его не видел.

Смешно предположить, что мы, ветераны второй мировой войны, сражались за привилегии. Никто нас не упрекнет в том, что мы пошли на фронт с целью сделать карьеру.

Много мы отдали жизней за победу. И все-таки отдать войне двадцать миллионов жизней было легче, чем думать об этом сейчас, в год сорокалетия Победы. Это значит, что наша скорбь еще не излилась, да она же никогда до конца не изольется, иначе мы перестанем быть великим народом. Мы скорбим и продолжаем жить. Павшим — монументы, нам — земные радости и печали.

И все же — как быть с привилегиями, ведь мы пользуемся ими, не так ли?

Давно хотел написать об этом, да все рука не поднималась. Иду я за этой ветеранской колбасой, а на душе кошки скребут. Всякие ненужные вопросы меня посещают: неужто я и в самом деле за колбасу сражался?

Разумеется, я понимаю, что нравственная степень подобных дилемм не может быть глубокой — иду по мелководью. И незатейливая совесть моя постепенно успокаивается. Ах, как холодно было сорок один год назад на льду Ильмень-озера. Этот холод и сейчас пронизывает меня сквозь бездонные колодцы времени — и чем дальше я от него, тем он въедливее.

И я начинаю резво работать локтями, пробиваясь к прилавку.

Все так делают.

Внук спрашивает:

— Деда, Лев Толстой был ветераном Севастопольской кампании. Он тоже получал ветеранскую колбасу?

— Перед ним не было подобной дилеммы: получать или не получать, бодро отвечаю я. — Лев Николаевич был вегетарианцем.

3. ТЕПЛО — ТЕПЛО

— Дети! Мы начинаем. Предмет находится в комнате, вы его не знаете. Вы ищете, передвигаетесь во всех направлениях, а я говорю вам: тепло, еще теплее, холоднее, совсем холодно, Северный полюс.

Поняли меня? Играем по очереди.

Детская игра — выбор состоит из двух позиций: тепло или холодно. Современная цивилизация усложнилась на много порядков. Проблема выбора включает в себя неисчислимое количество компонентов. Тем не менее в проблеме выбора всегда остаются два исконных начала. Это те же самые тепло — холодно, в переводе для взрослых значащие: добро и зло.

Сколько слов наговорили люди, молоко прокисло. Начинается игра, отнюдь не детская — и отнюдь не игра. Добро — еще добрее — нет, нет, это не наше добро, — это добро злое…

Минувшей весной я был на заводе двигателей. Видел неукоснительные конвейеры, умных безжалостных роботов, даже на выставку воровства попал. Этакий музейный стенд под стеклом с этикетками: что уворовано, кем, когда. Что только не выносили с завода, удивительно, как завод на месте остался. Но вот устроили выставку прямо в проходной завода, кривая воровства резко упала.

Я же не о том пишу, что воровать вредно. Подошла очередь рассказать о Марине Викторовне, прекрасной молодой женщине с пышными волосами, сопровождавшей меня по заводам.

Марине Викторовне 32 года, она секретарь горкома комсомола — вот как нынче в гору двинулись молодые.

А мы весь день на ногах — проголодались. Едем в ресторан и сразу проходим в закуток, весьма впрочем уютный. Начинается застолье, так сказать, поздний обед, переходящий в ранний ужин. Традиционное русское хлебосольство. При этом выясняется, что оно никому ничего не стоит: ни прекрасной молодой хозяйке, ни мне, ветерану второй мировой. Мы едим, а каким-то странным и чудодейственным способом расплачивается за этот обед государство. Так уж давно повелось, лет двадцать, я думаю.

Достаточно было сочинить любое модное словосочетание, ну, скажем: социалистический образ жизни, тепло, еще теплее — собрали 25 человек, летим на литературную декаду. А там нас ждет море разливанное.

Товарищ партия, отмени скорей этот вредный и к тому же безнравственный обычай. Время Накрытых Столов кончилось.

Впрочем, мы с Мариной Викторовной ели умеренно и у нас получилась совсем иная тема. Сидим мы, значит, в симпатичном закутке, ведем умные разговоры, и вдруг я вспоминаю: как же так? С нами же был водитель Володя, который нас весь день возил.

— Он в машине, — спокойно отвечает Марина Викторовна. — Ждет нас.

— Там же холодно. На улице дождь.

— В кабине тепло. Печка работает. И радио есть, он может музыку послушать, — все-таки мне показалось, что Марина Викторовна была несколько смущена.

Вы заметили по какой модели развивался наш разговор: тепло — холодно.

Я уехал с завода двигателей, но долгое время был неспокоен. Меня волновал вопрос: когда все это началось?

Марина Викторовна секретарствует второй год. Она умеет произносить зажигательные речи, поднимать молодежь. Вместе с тем она в свои 32 безмятежных года четко знает, что ей полагается персональная «Волга» с водителем, закрытый буфет, спецполиклиника. Марина Викторовна знает, что может войти в любой магазин с черного хода — и никто ее не остановит, скорее наоборот. Но если она сядет за один стол со своим водителем, то от этого произойдет какое-то разрушение ее положения.

Откуда это взялось в нашей пролетарской державе? Когда это началось? Ведь в школе Марину этому не учили. Мы, я имею в виду нашу литературу, ответственность за которую полностью разделяю, мы тоже Марину не призывали к этому, показывая ей раскрашенные картинки социальной гармонии.

А получалось холодно — холодно. Получилась экономия на доброте. Можно принять решение о запрете всех банкетов за счет казны. А если водитель три часа ждет в машине свою хозяйку — тут никакие государственные установления не помогут.

Предвижу ответ прекрасной Марины Викторовны:

— Зачем же вы лишь меня черните? Все так делают.

Увы, я не осуждаю Марину, я стараюсь ее понять. Ведь я тоже получаю мои привилегии, и Марина Викторовна могла бы на то намекнуть, но деликатно промолчала. Однако же имеется тут одно немаловажное обстоятельство. Ветераны Великой Отечественной войны начали получать льготы через 30 лет после Победы.

Как-никак победа была вначале.

4. НЕВЫГОДНАЯ ЭКОНОМИЯ

Что происходит.

Людей в нашей стране становится все больше, а расстояние между людьми увеличивается еще быстрее. Растет количество перегородок, до предела увеличен выпуск изоляционных материалов, мы готовы охотнее разделить свое одиночество с телевизором, нежели с себе подобными.

Специализация хороша в технологии. Специализация в человеческих общениях коварна.

Юрий Иванович — потомственный русский интеллигент. 52 года. Из них 20 лет на руководящей работе. Как он любит руководить, редко можно встретить такую страсть. Руководящая работа для Юрия Ивановича не средство, но цель. Поэтому вокруг него с утра до вечера существует поле напряжения. Я уверен, что именно он, Юрий Иванович, привел в действие организационный перпетуум-мобиле. И все перестроечно закружилось.

Мы живем в одном доме и время от времени встречаемся во дворе. Каждое утро за Юрием Ивановичем приезжает черная «Волга».

Как-то у меня возникла надобность по бумажному делу. Я вспомнил про Юрия Ивановича и отправился к нему. Он выслушал меня благосклонно, но ответ его был удивителен:

— Я этим не занимаюсь, — вот как он ответил!

— Но ведь ваше ведомство занимается именно такими бумажными делами, робко пытался возразить проситель, то бишь я.

— Я занимаюсь бумагой в линейку, а ваше дело в клеточку. Этим занимается Николай Евграфович, его кабинет напротив.

— Но я же его не знаю. Уж лучше вы его попросите.

— Он меня не поймет и обидится. Ведь я этим не занимаюсь.

Двое мудрецов живо договорились меж собой. Давай развивать специализацию. Ты будешь заниматься болтом. Я — гайкой.

Мудрецы и поныне сидят в своих креслах. Каждое утро — «Волга» к подъезду.

Одна беда: гайки не накручиваются на болты. Так ведь и это не проблема: создали Главный комитет по закручиванию.

В небесной канцелярии города Энска специализация была такая.

Начальник А. занимается облачностью до двух тысяч метров.

Б. ведает облачностью от двух до пяти тысяч метров.

В. руководит облачностью свыше пяти тысяч метров.

Г. занимается западными ветрами, дующими со скоростью до 12 метров в секунду…

А за чистое небо никто не отвечает.

— Я этим не занимаюсь.

Ответ звучит внушительно, почти державно. А ведь совсем недавно изобрели, уверяю вас, в нашем XX веке. Я почти уверен, что знаю имя первопроходца. Это — Юрий Иванович.

Другое великое изобретение XX века, произведенное на свет потомственным интеллигентом Юрием Ивановичем — отчетный показатель. За последние десятилетия это великое открытие проникло во все поры нашей действительности.

Фокус в том, что показатель создается не ради дела, а ради отчета. В деле становится важен не результат, а показатель результата. Любое проваленное дело можно прикрыть показателем.

Закон иллюзии гласит:

— Иллюзия возникает из ничего, но заполняет собою все.

Следствие из закона иллюзии гласит:

— Ничто управляет всем.

На полках магазина пусто, а план товарооборота выполнен на 101 процент — продали с черного хода. Пустой дом стоит незаселенный, а премии за него проедены строителями еще под Новый год.

Чтобы не быть разоблаченным, показатель множится, дробится. На каждую продукцию — свой показатель, счет пошел на миллионы.

Иллюзорным становится сам процесс работы. Главный конструктор разработал проект нового прокатного стана. По всем мировым показателям получился прекрасный стан — кроме веса. Перетяжелили. Конструктор, как говорится, не попал в линию.

Однако против ожидания защита проекта на коллегии прошла благополучно, словно обе стороны знали нечто такое, о чем лучше промолчать. Стан запустили в производство. В газете появилась похвальная статья. Поговаривали о том, чтобы выдвинуть прокатный стан на государственную премию.

А все-таки: зачем перетяжелили?

Ответ я услышал от главного конструктора.

— Все дело в показателе. В стан закладывается множество параметров. Среди прочих показателей имеется и такой: будущая экономия металла. Каждый следующий стан, который мы будем выпускать в этой серии, должен быть легче на 4 процента. А мы даем два стана в год. Если мы не снизим вес стана, план не будет выполнен, мы не получим премии. Хочешь не хочешь, я должен закладывать в стан полтора веса. Зато потом имеем десять лет спокойной жизни.

Сказано — сделано. Экономия планируется, экономия осуществляется. Всем хорошо. Но если поступить по велению совести: снизить вес стана в самом первом варианте, а потом десять лет ничего не менять, то всем станет плохо. Произойдут непоправимые вещи: невыполнение плана по экономии металла, лишение премий, проработки, выговоры — страшно подумать.

Потому что Юрий Иванович провозгласил:

— Нам сверхплановая экономия не нужна. Нам нужна такая экономия, которая планируется заранее.

5. ТЕПЛО — ЕЩЕ ТЕПЛЕЕ

Чтобы пересечь Цветной бульвар у Самотечной площади, надо долго дожидаться перерыва в потоке машин, которые в этом месте текут особенно густо и коварно, поворачивая широким виражом от Садового кольца в сторону цирка. Однако на этот раз переход был свободен. На повороте стоял старшина автодорожной службы — и в руках у него черно-белый жезл. Старшина не давал машинам сделать поворот, гнал их прямо вдоль эстакады — а там горловина, каменная узость, машины не поспевали протиснуться, тормозили, вставали вперекос. Назревала пробка.

Я спокойно пересек опустевший бульвар и задержался на середине, наблюдая за старшиной. Рослый, плечистый, он возвышался над машинами, жезл летал резко и красиво, гоня ревущий поток по заданной линии.

Сейчас будет пробка, все застопорится. Мне хотелось крикнуть, дать сигнал старшине, хотя я понимал, что он не услышит меня в этом железном гуле. Но тут со стороны цирка подкатила голубая «Волга» с мигалкой. Старшина посмотрел на часы, опустил суровый свой жезл, нырнул в машину. Голубая «Волга» красиво развернула и укатила, оставив перекресток на произвол судьбы.

Бульвар продолжал тревожно гудеть. Но жезла уже не стало. Первые машины еще продолжали по инерции двигаться прямо — за теми, что были впереди. Но накатили задние, не видевшие жезла, не ведавшие о запрете. Только что было нельзя — и вдруг стало можно. Юркий малиновый «жигуленок» первым свернул на бульвар, ему никто не мешал, и он резво рванулся вперед. За ним припустились другие. Еще минута, другая — и поток сделался ровным, неослабным, машины естественно катились по своему извечному пути. Только там, у эстакады, светофор домешивал остатки недавней пробки.

Государственный корабль совершает крутой поворот на полном ходу. Курс выверен и определен партией: перестройка хозяйства и управления им, интенсификация, научно-технический прогресс. Но разве тут обойдешься без перестройки психологической? Ради того я и взялся за перо.

Нас 277 миллионов. При таком человеческом обилии бестактно говорить о том, что у нас недостает рабочей силы. Может быть, у нас не всегда доставало умения привести эту великую энергию в действие — об этом мы и начали говорить.

Мы созидаем наше будущее на основе научных расчетов, провозгласив первую в мире плановую систему. Но вот случился непонятный сбой. Причины этого еще не проанализированы до конца. В газетах сейчас то и дело публикуются материалы с критикой министерств, Госплана за допущенные ошибки. Но если ошибки были совершены и потом повторяются, то вполне логично вывести заключение, что они были запланированы. Уверовав в силу и непогрешимость плановой системы, мы как-то незаметно для самих себя упустили из виду, что план — это процесс, а не результат.

В годы первых пятилеток в стране действовал Наркомтяжпром во главе с Серго Орджоникидзе. Так вот, ту работу, которую 50 лет назад исполнял один наркомат, сейчас ведут 33 министерства. А это означает только то, что мы пошли по линии количественного управления.

Наша экономика растет и рост ее будет ускорен. Один специалист произвел несложный расчет: если мы и дальше будем развивать управление по количественному (или отраслевому) признаку, то уже в начале XXI века нам потребуется 130 министерств.

А чтобы бесперебойно руководить ими, нужны 8 Госпланов. Одно можно сказать — при таком подходе расстояние от Госплана до станка не сократится. Будет ни горячо, ни холодно.

Мы говорим: государственный план есть закон. И тут же бодро провозглашаем: выполним план досрочно.

Из рапорта начальника уголовного розыска города Энска:

— План раскрытия преступлений в сентябре сего года выполнен на 110 процентов.

Ясно, а главное коротко.

Приехал инспектор:

— Как же вам удалось раскрыть больше того, что было совершено?

— Докладываю. Удалось раскрыть четыре несовершенных преступления. Но поскольку они были запланированы преступниками, то входят в отчетность. Мы их предотвратили.

— Интересно, очень интересно. Будем распространять ваш опыт.

Идея предельной централизации управления имеет свои исторические корни и причины. В частности, централизация была вызвана условиями военного времени. Но теперь-то войны нет — сорок лет. А централизация — мало сказать осталась, она развивается и крепнет. Недавно услышал на одном заводе:

— Дубль-централизация.

В нашей стране 100000 действующих (не считая мелких) предприятий. Это означает — у нас сто тысяч первоклассных, высокоталантливых руководителей, командиров производства во всех отраслях человеческой деятельности. Это же вселенская сила.

Освободите ее.

…Май 1955 года выдался в Москве чистым и теплым. На всех перекрестках благоухала сирень, словно город стал огромной корзиной с сиренью. В перерывах между заседаниями мы выходили на край косогора кремлевского холма и смотрели на простирающийся внизу город.

Тогда в Кремле три дня работало Всесоюзное совещание работников промышленности, я был на нем корреспондентом журнала «Новый мир». Вот когда мы начали говорить во весь голос о наших проблемах: показателях плана, новой технике, сокращении аппарата, администрировании.

Помню выступление тогдашнего директора «Уралмаша» Н. Глебовского. Он взволнованно и бесстрашно говорил о правах и обязанностях директора.

— В разделе «Обязанности» я предлагаю записать такое положение: «Параграф первый — директор обязан бороться за свои права».

Это было как прорыв плотины, аплодисменты волной прокатывались по залу, словно присутствующие жаждали услышать эти слова на бис. И до XX съезда партии тогда оставалось меньше года.

Прошло 30 лет. Наш разговор продолжается. Темы апробированы временем. Разве что страсти поостыли и бесстрашия поубавилось.

Тогда же после совещания я написал очерк «Стружка». Последний раз его переиздавали два года назад. Значит, актуален.

Как же это? 30 лет говорим об одном и том же — и ничего не меняется. Я писал в старом очерке, как при изготовлении лопаток турбины на Харьковском турбинном заводе 80 процентов металла идет в стружку. А всего в нашей стране в 1954 году по данным академика А. И. Целикова было произведено 6 миллионов тонн стружки.

Перемены однако есть. В 1984 году в стране стружки было произведено в два с половиной раза больше. Со стружкой стали обращаться бережно, стружку экономят. Более того, стружка включена в план.

Боюсь, что это уже навсегда.

Наши проблемы успели затвердеть, сделаться родными и близкими. Уже и не поймешь: то ли мы с ними на «ты», то ли они с нами.

Где взять такую волшебную шкатулку, чтобы спрятать туда все проблемы?

6. ГОРЯЧО — ХОЛОДНО

Юрий Иванович прочитал мои заметки в рукописи и многозначительно покачал головой:

— Не пойдет. Вы же все опрокидываете. А это что? Выступаете против государственных учреждений. И каких!

— Юрий Иванович! — в отчаянии воскликнул я. — Как можно! Я — «за»! Но только на новом уровне.

— Что же вы предлагаете? Где ваша позитивная программа? В частности, относительно министерств. Вам что — название не нравится?

— Дело не в названиях. Но чтобы это были ассоциации свободных промышленных предприятий. Пришла пора кончать с заклинаниями. Вместо заклинаний необходим естественный стимул. Чтобы каждый руководитель знал: если я даю, то и получаю. Надо раскрепостить заводы от централизации.

— Кто это сказал? — Юрий Иванович огляделся вокруг и даже голову приподнял ради широты обзора. — Разве есть такая директива?

— Есть! — не выдержал я. — Это веление времени.

— Вы слишком много на себя берете, — с достоинством продолжал он. — Я не могу допустить, чтобы вы чернили Госплан. У нас нет второго Госплана — и быть не может. А тем более восемь!

Зазвонил телефон. Юрий Иванович снял трубку и тут же вытянулся по стойке смирно перед аппаратом. Послышались взволнованные междометия, невольные всхлипы, по правой щеке Юрия Ивановича протекла слеза радости.

Я понял, что стал невольным свидетелем исторической минуты, а может быть, и звездного часа Юрия Ивановича.

— Пришла директива, — шептал в трансе Юрий Иванович, опустив трубку. Великая директива. Историческая. Какая мудрость. Глубина. Энергия.

— Да что решили-то, Юрий Иванович?

— Тихо! Тут надо говорить шепотом. Глубоко и мудро. Это мыслительно. Режим экономии — вот что нам сейчас необходимо на данном историческом этапе. По моей отрасли спущена разнарядка на 22 миллиона. Но где я возьму столько миллионов? Директиву спустили. А инструкцию по ее исполнению нет. Ну хорошо, мы сократим количество электрических лампочек, это даст нам три тысячи. А дальше?

— Юрий Иванович, вы забыли про машины.

— Какие машины? — он удивился.

— Те самые, бесплатные. То есть бесплатные для вас. А для государства очень даже не бесплатные.

Юрий Иванович вскипел благородным негодованием:

— Зависть не может быть советником разума. У вас ожесточение идет впереди анализа. Это исключено. Никто на это не пойдет. Как же мы ездить будем?

Но я уже не мог остановиться:

— Мы с вами живем в одном дворе. Каждое утро в одно и то же время подъезжают четыре черные «Волги» и четыре начальника едут цугом по городу в один и тот же дом, где они служат. Разве не хватит на четверых одной машины? Зато какая экономия, это же десятки миллионов.

Но Юрий Иванович мыслил совсем не так, как мы, смертные. Он был великим аппаратчиком — и он изрек:

— А кто кого везет?

Я тут же осознал свою ошибку. Более того, мне стало жаль Юрия Ивановича. Он человек до тех пор, покуда при нем есть машина, пайковая книжица и прочие атрибуты державности. Отнимите от него эти неодушевленные предметы, и от Юрия Ивановича останется один пшик, ускользающее воспоминание. Но кто же тогда станет управлять бумажным делом в клеточку?

Делать нечего. Пришлось призвать на помощь компромиссный вариант, который до того держал в уме.

Прекрасно. Тогда вместо персональной машины Юрий Иванович получит талоны на такси: 300 километров в месяц. Юрий Иванович по телефону заказывает на утро машину. К подъезду приходит та же черная «Волга», которая теперь передана в таксомоторный парк. Наш дорогой и любимый Юрий Иванович садится и катится.

Какая метаморфоза. Юрий Иванович уже не дает машину жене, чтобы та ехала на базар или к косметичке, не везет дочку в школу. Юрий Иванович считает талончики. Это государственных километров ему было не жалко. А талончики-то свои.

А еще я предлагаю начать кампанию под таким прогрессивным лозунгом:

— Закрыть закрытые буфеты! Юрий Иванович, вы слышите меня?

Напрасно я вглядывался в коридорные дали. Юрия Ивановича и след простыл. Только эхо гудело по коридору: «Я этим не занимаюсь».

7. УСКОРЕНИЕ ДОБРА

А я тем временем разохотился. Миллионы так и сыпались из-под пера. Да что там миллионы — миллиарды.

Обувь лежит на складе в аккуратных белых коробочках, а ее никто не покупает. Тюки синтетических тканей тоскуют на полках — не берут.

Вот оно: принцип главной экономии прост. Чтобы определить его, вовсе не нужно быть экономистом или философом. Он гласит:

— Главная экономия будет тогда, когда мы перестанем производить то, что никому не нужно.

Часовая промышленность (еще совсем недавно славная) произвела ненужных часов на два миллиарда рублей. Можно найти причины, дать объяснения, войти в положение — а два миллиарда так и лежат мертвым грузом.

До каких же пор мы будем обманывать самих себя? Товар не находит сбыта — как это зовется? Затоваривание, излишки, неликвиды — какие-то жалкие слова-недоумки, слова-кастраты. Кто их только выдумал?

Вот что я хотел сказать: добренькое у нас государство. Оно всегда примет на себя чужие грехи. И это прекрасно знают те дяди, которые в силу малых своих способностей гонят товар на полку.

К сорокалетию Победы было принято решение подарить каждому ветерану часы. А ветеранов у нас более шести миллионов. Часовая промышленность вздохнула с облегчением. Но лучше от этого не стала.

Я не хозяйственник, не работник Госплана, занимающийся бумажным делом в линейку или клеточку. Я публицист, знающий цену слова. И потому я скажу: это не та доброта, которая идет на пользу дела. Если мы и дальше будем такими добренькими, то мы прогорим.

На этот раз в качестве потребителя выступает чабан Афанасий, живущий в Горном Алтае. В доме полная чаша: цветной телевизор, холодильник, стиральная машина, радиоприемник. Хозяин с гордостью демонстрировал свое добро, крутил ручки. Я посмотрел на часы:

— Давайте включим телевизор, сейчас будет программа «Время».

— Программы «Время» не будет. У нас электричества нет.

Вот и задумался я на обратном пути. В чем причина того, что мы стали жить не по средствам? Ведь не всегда было так. Это из последних наших приобретений, когда мы стали потребителями при полном дефиците того, что собирались потреблять.

Как часто мы принимаем вещное добро за добро вообще. Но ведь добро неделимо. Потому-то и взят курс на добро.

Потребление идет впереди производства.

И вот что из этого получается.

Звонок в дверь. Открываю. Хлюпая носом, к моей груди прижимается Раиса, внучка Н. И. Фирсова, живет она в Ивановской области, но частенько приезжает к нам.

— Как жизнь? — говорю. — С приездом.

А она:

— Зачем мы только пятилетку перевыполняли, я ведь за медалью приехала, — и в слезы.

Слово за слово — раскручивается черно-белое кино. Раиса работает в передовом ткацком цехе. У них знатная ткачиха Н. — героиня труда. Ткут они сообща сверх плана новые километры тканей, очень при этом стараются. А тут приходят к ним такие же девочки из универмага и говорят: «Зачем вы все это ткете?» Оказывается, ткань эта никому не нужна, никто ее не покупает завалили все склады своими сверхплановыми километрами.

И решила Раиса Фирсова, что откажется от награды. Ведь это медаль за брак, а не за доблестный труд.

Такая вот проблема. Что ответить моей родственнице? Собрали семейный совет, решили: медаль надо принять. А вот с ненужной работой придется покончить, вплоть до того, что менять профессию. Уехала Рая, пока от нее никаких вестей.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается.

Кто же расколдует заколдованный круг? Только мы с вами. Только при всеобщем участии каждого. Мы разомкнем любой заколдованный круг, когда станем в ряд, приблизимся друг к другу, возьмемся за руки — и двинемся сообща. В одиночку и пробовать не стоит.

Гора перед нами высокая, и на нее надо идти плечом к плечу — только тогда возникнет цепная реакция добра.

От одного хорошего дела будет само отщепляться другое.

Тут и письмо подоспело, которое я давно поджидал. Сомкнулось сюжетное кольцо. Читаю.

«…сначала мне после разговора с вами было как-то нехорошо, что даже не могла написать вам. Так мне и надо. За этот ужин в закутке я получила заслуженный урок. А теперь муки моей совести разрешились естественным образом. Я стала безлошадная, так как машину отправили в капиталку, а Володя ушел на стройку. Езжу на трамвае. Честное слово, мне это больше нравится. Стала теперь замечать: у некоторых из нас привилегии идут впереди работы. Это несправедливо, от этого происходит искривление души… Вы уж, наверное, подумали, будто я вам отвечу: „Все так делают“. А я мучилась, мучилась. Да и сейчас еще не успокоилась. Конечно же, не все так делают, я бы могла дать вам много примеров. Мы распрямляемся…»

И подпись чисто на женский лад: «Ваша М. В.» — Марина Викторовна.

Русский язык, такой великий и прекрасный, тоскует по свежему слову, и мы уже слышим его сквозь громыханье булыжников.

Ускорение добра началось. Ускорение добра будет продолжаться.

<1985>

ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ

Очерк из цикла «Заметки писателя»

За долгие годы поездок по стране в памяти отложился большой слоистый пирог. На многое сейчас смотрится по-иному, нежели смотрелось тогда, в моменты свершений. Именно так приобретается объемность нашего знания времени. Мои заметки отнюдь не претендуют на исчерпывающий образ предмета, хотя я всячески пытался сузить свой взгляд, взяв за основу изложения практику управления, еще уже — его планирование, еще уже — нравственные аспекты этого состояния. Прежде всего меня волновал вопрос: каким образом наша система планирования, обладающая изначальными преимуществами и являющаяся наиболее прогрессивной системой, все-таки почему-то не всегда получает первые результаты? Ответ на этот вопрос находится, видимо, за пределами моей компетенции. Но случаются такие яркие моменты в жизни общества, когда не менее важна постановка вопроса.

Автор сознает, что некоторые формулировки могут показаться другому глазу несовершенными, но что поделаешь — так написалось сердцем…

1. У САМОГО СИНЕГО МОРЯ

Мы заранее сговаривались: поедем в отпуск одновременно, вот уж наговоримся всласть. Обычно эти встречи происходили в Юрмале, но и в Пицунде тоже. В любом варианте море действовало на заднем плане как фактор безбрежности.

После завтрака сходились на пляже, располагались с удобствами под зонтом. И начиналось интеллектуальное пиршество, как мы тогда говорили «треп по маленькой».

Тон обычно задавал Анатолий Аграновский, мой давний приятель, глубокий и добрый публицист, о котором все мы, знавшие его близко, скорбим до сих пор.

А тогда: солнце, волны, шелест вечности — никакого намека на близкую скорбь. И неторопливый голос с хрипотцой, легко перекрывающий шелест прибоя:

— Вот мы говорим о планировании. Расскажу одну историю. Помните, весной приезжал к нам этот президент американской компании, ну как его, из головы выскочило, ладно, для полной ясности назовем его мистер Цент. А мы, как вы знаете, хотим торговать с этим Центом. И давай возить его по заводам. Показали ему самое лучшее, что у нас есть: судоверфи, конвейер для сборки вертолетов, конструкторское бюро, трубопрокатные станы. Две недели ездил по стране мистер Цент и остался в полном восхищении от виденного. Под занавес устроили ему прием в Москве. Идет высокая беседа. Я опускаю преамбулу и перехожу к сути. «Мистер Цент, — говорит хозяин банкетного зала, — как вы знаете, наша система хозяйствования является первой в мире плановой социалистической системой, действующей на основе пятилетних планов, разрабатываемых государственными органами и утверждаемых Верховным Советом страны. План является государственным законом. Вы осмотрели наши заводы. Хотелось бы услышать ваше мнение, можете говорить прямо и открыто. Вы опытный промышленник, таких в мире можно сосчитать по пальцам, и нам весьма интересно услышать ваше мнение». (Мы тоже во все уши слушаем Анатолия Аграновского, зная, что это пока присказка. Сказка впереди.) «Я потрясен вашей технологией, — отвечает мистер Цент. — Это лучшая технология в мире на сегодняшний день. Какие у вас прокатные станы, буровые станки…» — «Вы льстите нам, мистер Цент. Неужто вы не поделитесь с нами своими пожеланиями?» — «Почему же? Я готов поделиться. Вот вы говорили о плановой системе хозяйствования. Я побывал на ваших заводах, разных по замыслу и технологическим целям. Я имею свои сомнения: является ли данная система хозяйствования действительно плановой системой?» Председательствующий удивился: «Такой категорический вывод! Всего за две недели знакомства. Вы не опасаетесь, мистер Цент, что такое мнение окажется по меньшей мере скороспелым?» Но мистер Цент обладал железной хваткой, это же акула мирового империализма. «Не опасаюсь, — отвечал он твердо. — Это не есть скороспелый вывод». — «На чем же он основан, если не секрет?» — «Извольте. Во всех цехах, где я побывал, на всех участках, во всех пролетах, даже на конвейерных линиях висел одинаковый лозунг: „Выполним план досрочно!“» Председатель был удивлен еще больше. «Только и всего? — воскликнул он. — Но это же говорит об энтузиазме наших рабочих. И ничего больше». — «Увы, отвечал мистер Цент с некоторой ухмылкой, — на заводах моей корпорации работают сто тысяч рабочих. Но я лишен возможности разрешить моим рабочим такой энтузиазм, чтобы выполнить план досрочно. Откуда я возьму материалы, энергию? Если я выполню заказ досрочно, значит, я кого-то разорю. У нас нет плана, но в сорок втором году, в условиях военного времени, мы впервые применили сетевой график на сборке судов „либерти“. Эти суда мы пекли, как блины. Но мы ни разу не перевыполнили своего графика. Зачем? Как вы знаете, я был тогда одним из авторов сетевого графика, тогда мне было двадцать пять лет, и я стал миллионером». — «Вот чего у нас нет, того нет — это миллионеров», — парировал председатель… Ну как, пойдем купаться? Аграновский уже стоял во весь свой рост, выходя из-под зонта на зов прибоя. — Сколько сегодня градусов?

— Чем же кончилось с этим мистером? Кто кого убедил?

— Обе стороны остались при своих интересах. Сетевым графиком, правда, мы начали пользоваться, но не привилось: он все время перевыполнялся. Анатолий Аграновский смотрел на меня в упор, и не понять было, то ли он в шутку, то ли всерьез.

— Но ведь миллионеров у нас в самом деле нет…

— Есть. Но только подпольные. Догоняй! — И он с разбегу кинулся в волны.

Я стоял на берегу, поджидая всепроникающего резонера, готового пуститься во все тяжкие. Как всегда, он находился поблизости и был наготове.

— Как же так? — вскричал резонер, подбегая к линии прибоя. — Ведь план есть закон! А разве можно закон перевыполнить? Что вы сказали, Анатолий Абрамович?

— Можно, можно, — отвечало море на ходу. — У нас все можно.

2. ВЗГЛЯД С ВЫСОТЫ НОВОГО ВРЕМЕНИ

Действие переносится в салон самолета, изготовившегося взлететь с бетонной полосы аэропорта. Самолет старенький, поршневой, «ИЛ-14», хотя на дворе уже середина 70-х годов.

Возвращаемся спецрейсом в Москву. Близился пуск нового автомобильного гиганта в Набережных Челнах и за этими пусковыми моментами прилетали на стройку три министра. Много лет прошло с того полета, два министра уже в могиле, третий жив и здоров, на пенсии. И потому пришел срок рассказать об этой истории, ибо актуальность ее ничуть не померкла за эти годы.

Итак, летим. Министры везут в Москву победные реляции. Я везу в редакцию очерк не менее победный, ибо пребываю еще в такой эпохе, когда четко известно, что можно и что нельзя.

Взлетели. Стоило бы бросить прощальный взгляд в иллюминатор, но главные загадки нового гиганта были на этот раз не на земле, а в воздухе. Они летели вместе с нами.

— Ну и самолет у тебя! — сказал первый министр, обращаясь ко второму. — Как летающая керосинка. Неужто «ЯК» нельзя завести?

Тот ничуть не обиделся. Ему и самому было мало радости летать на керосинке. Все же он отвечал с присущим ему достоинством:

— Ты знаешь, сколько твой «ЯК» стоит? В миллион не уложишься.

— Еще бы, — заметил его собеседник. — У тебя миллионов нет, ты же миллиардер.

Все трое дружно посмеялись над получившейся остротой.

Стоп! В этом месте, продолжая лететь, я должен сделать остановку, ибо три министра дружно смеются над чем-то, известным им, а мы с читателем еще ничего не знаем. А ведь здесь вопрос колоссальной важности, можно сказать, ключевое звено нашего бытия.

Вопрос: сколько стоит завод и как определяется его стоимость, закладываемая в план?

Ответ: стоимость данного объекта определяется с потолка, если этого захочет министр или другое должностное лицо в таком же примерно ранге.

При начале строительства стоимость нового завода определялась в 1 миллиард 800 миллионов. А заканчивали тот же завод на 5 миллиардах, да еще с гаком. И эти лихие вложения в него до сих пор продолжаются. Какие страсти кипели вокруг этих цифр, до сих пор не улеглось!

Самое удивительное, что никакой загадки тут нет. Не стану вдаваться в детали, финансовый отчет о стоимости объекта написан, в нем несколько томов — десятки тысяч страниц убористого текста. И все там сходится — до последней копеечки.

Для оправдания 5 миллиардов потребовались миллионы слов.

Но покойный министр (мир праху его) умудрился уложиться в полсотни слов — ответ его был исчерпывающим.

Собеседник подзадорил товарища:

— Что же ты сразу не сказал Самому, сколько это будет стоить? Ведь знал реальную цену — знал, да?

Вот и ответ, где каждое слово тянет по сто миллионов:

— Пришел бы я и честно сказал: три миллиарда, а то и все четыре. Он меня бы тут же завернул. Что я, себе враг? Я к нему с подходцем: разрешите доложить, мы хорошо просчитали, стоимость завода в пределах ВАЗа, то есть миллиард восемьсот миллионов. Он посмотрел на меня пристально — и подписал. Я главный заказчик в стране.

Вот и вся история. Приземлились мы в Быкове вполне благополучно. К самолету подкатили три черные «Чайки», каждый министр сел в свой автомобиль, я пошел своим ходом по бетонным плитам аэродрома, раздумывая о том о сем.

Сознаю: рассказ мой рискует показаться беглым, едва ли не поверхностным. Я же говорил: ключевое звено.

Министр обманывает своего председателя — неужто все так просто? А где была экспертиза? Народный контроль, наконец? Печать с ее гласностью? Почему же никто не вскрыл этот обман?

Оставлю эти вопросы на своей авторской совести, ибо сейчас меня интересует нечто другое, я рассматриваю малую толику.

На каком уровне совершается сбой нашего планирования? — вот ключевой вопрос для меня. Ведь если объект оказался в 3 раза дороже, чем было поначалу запланировано, то ясно — эти непредвиденные миллиарды пришлось откуда-то брать. Из какого кармана? Уверяю вас, набрать 3,5 миллиарда даже в такой богатой стране, как наша, не так-то просто. Собирали с бору по сосенке, из всех близлежащих граф, а главным образом из группы «Б», за счет легкой промышленности.

Завод, который встал втридорога, заработал. А сколько фабрик было отложено, законсервировано, отменено на корню…

Такое планирование принято называть волевым, но данное объяснение мало что раскрывает.

Но разве так уж не прав покойный министр? Ведь если бы он с первой попытки назвал реальную стоимость стройки, то и не было бы сейчас у нас прекрасного завода, уверяю вас, или был бы завод, построенный по куцей, урезанной смете.

А так — каждые две минуты новый грузовик.

3. ОПЕРАЦИЯ «РУССКИЕ ПЕЛЬМЕНИ»

Иду пешком по Садовому кольцу. Шагаю и радуюсь: черные «Волги» проносятся навстречу, и год от году поток служебных машин густеет, свиваясь в часы пик в черную ползущую черепаху. А ведь на каждое колесо план спущен — вот как мы сильны и обильны.

Пешком-то спокойнее: я не несу никакой ответственности за спущенный план. Моя голова занята другим, вовсе не предусмотренным. Сколько любопытного, более того — примечательного наблюдаешь кругом, когда идешь по Москве и просто разглядываешь окружающие просторы.

Вижу справа по курсу вывеску: «Кафе». Зайти перекусить? Но вход в кафе перекрыт канцелярским столом. А на столе коробки с пельменями. Официантка в белом халате распечатывает очередную упаковку.

На московской улице надо соображать быстро, чуть замешкался — ты уже в хвосте очереди. Но я успел подскочить первым.

— Дайте две пачки. — И протягиваю приготовленные деньги, которых оказывается почему-то мало.

— С вас рубль шестьдесят восемь, — сообщает девица в халате.

Я столь же стремительно соображаю: я же не в магазине, а при кафе, ну если не проник туда, то, во всяком случае, стою под вывеской. Значит, тут действует правило двадцатипроцентной надбавки. Две пачки по магазинной цене рубль сорок плюс 28 копеек законной наценки — все сходится. Если растет смета нового завода, то и пельмени обязаны возрастать по смете — иначе бы не сходилось.

Пока вылавливал в кошельке нужную мелочь, за моей спиной выросла очередь.

Только теперь до меня дошло: я же все-таки проник в кафе, разделся, сел за столик и мне подали дымящиеся русские пельмени, да еще облитые сметаной и приперченные. Выходит, я всех перехитрил: вроде бы и в кафе побывал, и домой приду с пельменями, на радость домашним. Для полного завершения картины оставалось вспомнить, что ныне 30 сентября, последний день месяца. Следовательно, работники кафе гонят план. Какая корысть им стараться разогревать воду, варить пельмени, подавать блюда посетителям, мыть за ними грязные тарелки, если можно ничего этого не делать, а денежки получить те же. А если мы оплачиваем ничегонеделание поваров — так нам и надо.

Шагаю по Садовому кольцу дальше. Воздух свежий, чистый, час назад над городом пролился дождик, омыв дома и улицы.

Глядь, а навстречу мне поливальная машина в серебряных усах на всю ширину Садового кольца. Тут и гадать нечего: последний день месяца, жми-нажимай.

Над городом солнышко светит. Вот и фонари дневного света зажглись, это наши славные электрики дружно выполняют план реализации энергии.

Что происходит? Со мной, с прохожими, судорожно спешащими навстречу или обгоняющими меня. Брызнул дождичек, все нырнули под зонтики. И никто не замечает окружающих нелепостей. Что происходит с водителем грузовика, выпускающим море разливанное на московские улицы, с девицей в белом халате, торгующей возле кафе пельменями? Никто из нас не станет совершать бессмысленных действий, если они направлены против самого себя, против собственного здравого смысла. А вот сошлись в трудовой коллектив, и оказывается — тут существует некое другое мерило ценностей, другие «хорошо» и «плохо». И давай кувалдой махать — что получится, то и будет хорошо. Идут с конвейера детские ботиночки, которые никто не покупает. Выкатываются из ворот завода комбайны, которыми невозможно убрать урожай. Но люди продолжают мастерить эти ненужные штуки, ибо на них спущен план, от выполнения которого, как известно, зависят премии, прогрессивки и прочие блага действительности, во всяком случае их принято считать благами.

Каждый из нас исполняет ту работу, за которую ему платят, — именно здесь таится корень перестройки, ее исток.

Нам кажется, мы работаем на пользу, тогда как на самом деле мы трудимся на показатель. Даже в том случае, когда польза есть, показатель оказывается главнее.

Неужто вал и в самом деле бессмертен? Сколько лет мы его бичуем, топчем, пригвождаем, а он только в силу входит от наших проклятий! И сколько было обещаний покончить с валом, ведь в самом деле все это было, ничего нет нового под луной.

Город несколько видоизменился: на фасады домов набежали серые тени, острые углы зданий проступили наружу, запахло паленым. Хотел шагнуть — и наткнулся на перегородку: обход. За перегородкой три молодца асфальт молотком колотили, только пыль столбом. Помнится, полгода назад, весной, как раз на этом месте…

Но ведь нынче 30 сентября. Операция «Русские пельмени» продолжается.

4. ГРАММЫ И САНТИМЕТРЫ

Читаю в энциклопедии: Григорий Новак, родился в 1919 году, тяжелоатлет, заслуженный мастер спорта, первый советский чемпион мира, в 1939–1952 годах многократный чемпион СССР и рекордсмен мира. С 1953 года артист цирка.

Сам я в штангисты не готовился, однако Новаком восхищался безоговорочно, он был кумиром нашего поколения. Что ни подход к штанге, то новый рекорд. Однако казалось странноватым: каждый раз рекорд улучшался строго на 500 граммов. Ну что ему стоит, рванул бы сразу на 2 килограмма, а то и на все 5, это же наш русский богатырь, не чета закордонным.

И то ведь. Мировым рекордом в штанге считается такой результат, который превышает предыдущий показатель не менее чем на 500 граммов. За такое выдающееся достижение спортсмену полагается материальное вознаграждение. Но если бы Григорий Новак рванул сразу на три килограмма больше, то это был бы все равно один мировой рекорд. И приз был бы тот же самый, а не в шесть раз больше. Где логика?

Но если вы придете к выводу, что в планировании мировых рекордов наблюдается порочная практика, я вам отвечу: смотря для кого. Попробуйте сначала установить рекорд, если на штанге 180 килограммов стальных дисков. Кто знает, может, шесть раз по разу много тяжелей, чем три килограмма за один раз. Ведь изготовить негодные детские ботинки тоже непросто, для этого особое мозговое устройство надо в самом себе развить.

Обогнул перегородку с молотобойцами, продолжаю шагать по Садовому кольцу. На фасаде дома вывеска висит, что-то вроде «Мосавтотрансстрой». О чем она мне напоминает? Не это ли?

На московской автобазе, номер которой остался зашифрованным, наивных людей, как вы догадываетесь, нет. Но есть веление времени и всякие новомодные слова: «ускорение», «научно-технический прогресс». И вот родилась счастливая мысль, почти почин. На автобазе решили заключить договор о содружестве с вычислительным центром:

— Мы перевозим панели от домостроительных комбинатов на московские стройки в шестьсот сорок адресов. Рассчитайте нам наиболее оптимальные маршруты для панелевозов.

Договор о содружестве подписывали с помпой, с применением телевидения и коммуникационных спутников Земли, это у нас освоено.

Слово для справки имеет директор вычислительного центра:

— Мы пошли на эту работу с радостью не только в силу ее значимости, но и в силу интересности самой задачи, имеющей сотни исходных параметров и множество степеней неопределенности, — для математика тут простор. Самое трудное было составить программу. Зато и результаты оказались более чем примечательными. Мы стали выдавать графики движения. Каждую пятницу графики поступали в автобазы. С понедельника можно было ими пользоваться. Для каждого панелевоза расписан наиболее оптимальный маршрут по улицам Москвы. Просто, удобно, понятно каждому водителю. И тем не менее графики не привились. Против них восстала сама жизнь.

— В чем причина? — спрашивает корреспондент.

Вопрос, что называется, задан для публики, ибо тут просто и самому догадаться.

— Причина главным образом в примечательности полученных результатов. Если бы мы дали три-четыре процента прироста, все было бы хорошо. А у нас пробег панелевозов сократился сразу на пятнадцать процентов, соответственно был сэкономлен бензин. И что же в результате? Автобаза не выполнила квартального плана, осталась без премий и прочих благ.

Причина та же — виноваты графики.

Чудеса да и только. Панелей перевезли больше, а тонно-километров стало меньше. А план-то как раз в этих выморочных тонно-километрах. Это тот же вал, но в его пространственном выражении.

Такой приключился конфуз с научно-техническим уклоном летом 1986 года на московских улицах. И то сказать, типовая история из жизни XX века: все старались сделать как можно лучше, а в конечном результате получилось то, чего никто не рассчитывал получить.

Действие переносится на восемнадцать лет назад. 1968 год. Олимпиада в Мехико. Именно в этом городе был установлен фантастический мировой рекорд. Американец Р. Бимон с первой попытки прыгнул в длину на 8 метров 90 сантиметров.

Я видел этот прыжок по телевизору. Он продолжался одну секунду, в замедленном повторе чуть больше. Бимон отрывается от земли. Бимон парит в воздухе, перебирая ногами. Бимон снижается, касаясь пятками поверхности Планеты. За одну секунду мировой рекорд по прыжкам улетел в XXI век. К прежнему рекорду прибавилось 83 сантиметра.

Как известно, мировым рекордом по прыжкам в длину считается такой выдающийся прыжок, который превышает прежний результат хотя бы на сантиметр. Будь Бимон половчее, он мог бы 83 раза улучшать мировой рекорд, прибавляя каждый раз по сантиметру. Но Бимон был гениальным спортсменом он прыгнул на полную катушку. И приземлился в будущем веке.

Когда будет превзойден его результат, если сейчас, спустя почти два десятилетия, лучшие прыгуны мира преодолевают 8,5 метра? До Бимона им лететь еще 40 сантиметров.

Тут случился еще один парадокс. Даже сам Бимон не смог повторить своего прыжка. Он разбегался, взлетал, парил — все все было как прежде. За исключением одного — он и близко не приземлялся. Сначала над ним посмеивались, затем, начали травить. Бимон ушел из большого спорта, а после вообще уехал из Соединенных Штатов, перебрался на жительство в Мексику и работал там в школе для умственно отсталых детей. На своей родине, в США, Бимон не стал кумиром.

Так что же все-таки лучше: 83 запланированных мировых рекорда, улучшающих результат всякий раз на сантиметр, или же один-единственный безоглядный полет в никуда, в легенду, в вечность?

Я — за Бимона!

Контрольная задача на усвоение пройденного материала. Дано: заслуженный изобретатель Иван Иванов изобрел новый уникальный фермент, повышающий прочность любой ткани ровно на 200 процентов. При переводе текстильной промышленности на новый фермент Иванова придется ровно вдвое сократить количество выпускаемых тканей. Таким образом, станут ненужными половина предприятий, их придется закрыть и преобразовать для других целей. Новый фермент, кроме того, снижает стоимость выпускаемых тканей на 80 процентов. В настоящее время фермент И. Иванова успешно выдержал все испытания, в том числе государственные. И. Иванову выдано авторское свидетельство и патент на открытие. Спрашивается: в каком веке будет внедрено в жизнь изобретение заслуженного изобретателя Ивана Иванова, если он проработал над ним почти двадцать лет? Увидит ли И. Иванов свое изобретение осуществленным, если сейчас ему пятьдесят четыре года?

Ибо так запланировано — по сантиметру.

5. СИЗИФ И ЕГО КОМАНДА

Стояла гора. И Сизиф катил камень по склону горы. Вверх катил — в гору. А ночью камень сам скатывался обратно к подножию горы, и Сизиф с утра начинал все сначала, закатывая камень в гору. Слышали небось об этом Сизифе, известная личность, прославился не чем-нибудь, а трудом своим.

Так продолжалось с глубокой древности до наших дней. И вот боги обратили внимание на Сизифа.

— Уходит время и приходит время, — сказал главный бог. — По-моему, эта гора нисколько не переменилась, равно как и этот покорный Сизиф, который катит свой камень. Мы должны модернизировать нашу гору в духе современного момента. Какие будут идеи?

— Другой на его месте давно возмутился бы и бросил эту пустую затею, сказал профсоюзный бог. — А этот все тянет и тянет.

— Исполнительный работник, — заметил третий бог, ведающий кадрами. Терпеливый, послушный, неприхотливый. И смотрите, какой он сильный.

— Надо его поощрить, — снова сказал главный бог. — Все-таки сейчас не те времена. И мы не такие эксплуататоры, как о нас говорят в долине. Мы же добрые боги.

Сизиф ничего не знал об этих переговорах и продолжал катать камни. А с горы они скатывались сами. В конце концов у подножия скопилось столько камней, что их хватило на хижину. В хижине запылал огонь.

Однажды, когда сошел снег со склонов и в воздухе запахло весной, Сизиф пришел с вечерней смены домой и увидел, что в хижине над огнем висит котел и у котла шурует Сизифиха.

— Я знаю, — сказал Сизиф, — тебя в мой дом прислали боги. Твое имя Секлетея.

— Я приготовила на ужин молодого барашка, — сказала Секлетея.

Один за другим в хижине заголосили сизифята: Ампедокл, Евноик, Пенелопа, Кроид, Помпеи, Ксенофонт. Отец приходил с работы домой и бросал сизифят к потолку. Сизифиха пугалась и умоляла мужа пощадить бедных детей.

Когда Ампедокл подрос, отец повел первенца на гору, чтобы показать ему свое рабочее место и передать свои навыки. Той же осенью семилетний Ампедокл приступил к тренировкам на соседнем склоне. Отец сам подобрал ему камень по руке.

— Возьми и кати его вверх, пока не достигнешь вершины.

— А дальше? — спросил Ампедокл.

— Спустишься вниз к подножию и снова покатишь камень наверх.

— Будь спокоен, отец. Я продолжу твое дело.

— Конечно, ты продолжишь, я знаю это, — отвечал Сизиф. — Другого дела для тебя нет.

Скоро подросла Пенелопа и тоже была зачислена в штат горы на должность учетчицы, ведущей самый строгий подсчет закатываемых и скатывающихся камней, чтобы бухгалтерия могла вывести наиболее справедливую зарплату всем работникам горы, а в случае успешного перевыполнения плана по закатыванию и прогрессивку.

Особенно любил Сизиф получать тринадцатую зарплату. В такой вечер он садился у телевизора с бочонком натурального сока и до глубокой ночи смотрел спортивные программы и специальный выпуск «Только для мужчин».

У главного склона появилась арка с надписью: «Здесь трудится Сизиф!» Вскоре против арки прибили вывеску: «Трест Сизифстрой — гарантированная доставка к подножию горы камней для закатывания».

Однажды в припадке энтузиазма, гоня план в конце месяца, Сизифстрой доставил такой огромный камень, что даже Сизиф с его опытом не мог стронуть камень с места. Пришлось срочно посылать заявку на трелевочный трактор импортного производства и расплачиваться за этот трактор молодыми барашками.

Главное управление Сизифстрой начинало свою деятельность с постройки примитивных каменных хижин, но, когда были вскрыты крупные хищения камней для закатывания, пришлось принимать специальное решение о переводе строительства хижин на индустриальную основу. Хижины стали крупнопанельными, но не выше пяти этажей.

Начались неполадки. Всеми правдами и неправдами Сизифстрой пытался сдать государственной комиссии недостроенные дома, без крыш и верхних этажей, мотивируя свое поведение тем обстоятельством, что недостроенные дома будет легче разбирать на составные части.

Тут даже боги ничего не могли поделать. Так и стояли дома без подъездов и крыш. А в детском садике не оказалось потолка.

— Все равно, — говорил начальник Сизифстроя, — эти камни скатываются обратно с горы.

Но работа на склоне горы не затихала. Сизиф не признавал приписок. Он работал честно. И его честность была вознаграждена. В этот знаменательный день Сизиф получил от Сизифстроя брезентовые рукавицы, защищающие ладони во время закатывания. Также ему был гарантирован восьмичасовой рабочий день.

— Это самый великий момент моей жизни, — сказал взволнованный Сизиф окружившим его репортерам. — Спасибо за заботу обо мне и моих детях. Обещаю оправдать оказанное мне доверие и принимаю на себя обязательство с завтрашнего дня работать еще лучше. Обязуюсь выполнить план века досрочно за шестьдесят шесть лет.

Каждое утро Сизиф целовал верную Секлетею, гладил по головке спящих сизифят и отправлялся на гору, где его помощники уже готовили камни для закатывания. Брезентовые рукавицы послужили добрым предзнаменованием. НИИСизиф занялся вплотную вопросами производительности труда.

Была торжественно открыта академия методов Сизифа.

— В нашем деле самое трудное, — говорил Сизиф в своей вступительной лекции, передаваемой по телевидению, — это выбор правильного маршрута. Если ты на правильном пути, это уже кое-что и даже больше. Не важно, куда ты идешь, лишь бы твой курс был правильным. Вот, скажем, я. Что я сделал? Я натыкал вешек на пути к вершине, чтобы не сбиться с курса. Теперь я могу катить камень хоть с закрытыми глазами и думать при этом о чем угодно, например победит ли мой любимый «Спартак» команду «Атлантик» или не победит. И что же вы думаете? Разумеется, «Спартак» победил.

Развернулась широкая кампания за дальнейшую механизацию труда Сизифа на основе научно-технического прогресса. НИИСизиф разработал проект; протянуть на вершину горы автостраду, по которой можно будет пустить мощные самосвалы с камнями. Чтобы наверх, на вершину горы, закатывался не один камень, а сразу множество камней. А уж обратно вниз камни сами… Послали проект на Олимп для утверждения. Боги собрались на совет и глубоко задумались: пришла ли пора менять извечный порядок вещей?

Тем временем Сизиф сел за парту и начал изучать курс вождения тяжелых самосвалов и систему дорожных знаков. Выяснилось, что Сизиф обладает высоким уровнем интеллекта.

— Надо было давно заставить этого парня учиться, — заявил корреспондентам генеральный директор Сизиф-строя. — У него же выдающиеся способности, я давно об этом догадывался.

На следующую весну фирма Кука объявила в сорока странах новый тур: «Путешествие к Сизифу — горные пейзажи, водопады, ледники. Если вы не видели Сизифа в деле, значит, вы ничего не видели. Спешите записаться! Всего один сезон!»

Народ валил валом, чтобы своими глазами увидеть, как Сизиф катит камень в гору, а вниз он сам скатывался. Добрую половину горы пришлось разобрать на сувениры, пользующиеся небывалым спросом. На продаваемых по дешевке камнях были выбиты незатейливые изречения:

— Умный в гору без камня не пойдет.

— Не прячь камень за пазухой, а кати его перед собой.

Реклама призывала:

ВСЯКИЙ ВИДИТ, ЧТО СИЗИФ ЭТО ПРАВДА, А НЕ МИФ

Автобусы подкатывали один за другим. Гид говорил в микрофон:

— Посмотрите на Сизифа. Как он прекрасно сохранился, как хорошо выглядит! Торс, шея, разворот плеч — все на уровне лучших мировых стандартов. Перед нами в полном смысле слова цветущий мужчина, хотя никто на свете не знает, сколько ему лет, вернее веков. И все это он получил благодаря тому, что всю сознательную жизнь трудился на свежем воздухе. Это был труд в его чистом виде. Сизиф не причинил никакого ущерба природе: не отравил ни одного водоема, не разрушил структуру почвы, не уничтожал леса, не прикасался к полезным ископаемым, чтобы пустить их на ветер. Желающие могут через микрофон задать вопросы Сизифу, он нас услышит и ответит, так как склон радиофицирован.

— Эй, Сизиф, как твое настроение? Меня не обманешь. Это же факт, что ты занимаешься бессмысленным трудом, мы это еще в школе проходили. Ну? Что же ты молчишь? Или тебе нечего сказать?

Сизиф отвечал, продолжая сосредоточенно катить камень в гору:

— Бессмысленного труда вообще не существует. Во всяком труде заключен великий смысл, однако не каждому дано его разглядеть.

— Дорогой Сизиф! Каковы ваши планы на будущее?

— Самое трудное — попасть в план. Но если ты уже попал туда, можешь быть спокоен, тебе пропасть не дадут. Поэтому мои планы — быть всегда при плане. План этого века я уже выполнил за шестьдесят четыре года. Имею и другие задумки.

Наутро газеты вышли с аршинными заголовками.

Сизиф выступил с новым трудовым почином — работать по семейному подряду.

Сизиф берет Гору на семейный подряд.

На парижской бирже подскочили цены на природные камни.

Паника на бирже в Токио.

Поздно вечером в свободное от горы время Сизиф заглянул в ночное кабаре «Подружка Сиззи», где его всегда ждал жбан с виноградным соком. Что там творилось! В этом сезоне был изобретен новый танец, распространившийся в одно мгновение по земному шару. Танец назывался сизифион. Он и впрямь был повальным танцем. Партнеры под музыку валились на пол и принимались катать друг друга. Это было очень красиво — и полно скрытого смысла.

В «Подружке Сиззи» начинался первый конкурс по сизифиону. Сизиф был единодушно избран председателем жюри.

Музыка смолкла. К Сизифу подошел его прапраправнук Ампедокл XVIII.

— Что скажешь, дед? — спросил он.

Сизиф отвечал не без грусти:

— Когда я пришел сюда, этого города здесь не было.

6. ПРАВДА ПРОТИВ МИФА

Всякая сказка конечна, лишь реальность не знает конца. Не принимаю на себя неблагодарного труда — составить перечень современных сизифов. Мне бы хоть контуром, хоть пунктиром их очертить.

Вот Сизиф в отдельном кабинете со всеми удобствами, бруствер из телефонов — его оборонительная линия.

Вот Сизиф — это я, написавший книгу, а на нее не нашлось читателей, пришлось книгу списывать в макулатуру за полной ненадобностью на книжном рынке. Так ведь печатники, пустившие эту книгу в свет, тоже сизифы.

Но вот вопрос: как отличить Сизифа от Диониса, являвшегося согласно мифу богом плодородия? Он помогал созреванию плодов, способствовал урожаю и вообще был высоконравственным небожителем.

Сизиф обосновал абсолютную необходимость собственного существования, и персональный оклад его утвержден всеми инстанциями вплоть до Олимпа. С утра до вечера Сизиф горит на работе, он суетится, потеет, скачет по этажам, глаголет, подчеркивает и претворяет — к вечеру он в мыле. Но на следующее утро камень снова лежит у подножия горы.

Так сколько же нас? Если мы признаем, что управленческие штаты у нас, по некоторым подсчетам, раздуты на 30 процентов, то получится — каждый третий из нас Сизиф. Я же говорил — какие мы богатые.

В начале этих заметок мелькнула обувная фабрика, на которой дяди и тети шьют детские ботиночки, а никто те ботиночки не покупает. И знаете, что случилось? Дела на детской фабрике вдруг поправились, пошли в гору решительным образом.

— Стали шить хорошую обувь?

— Как бы не так. Скорее наоборот.

— Но ведь поправилось дело — так? Не все ли равно, каким способом?

Не в том ли состоит гвоздь начинающейся перестройки, что нам теперь становится не все равно — как, какими средствами, какой ценой?

Судите сами. Вот что приключилось с детской фабрикой. Как раз в это время в городе, где стояла фабрика, был построен новый склад для обуви. А коль склад построен и принят, на него тотчас спускается план по наполнению. Не может же новый склад стоять пустой, зачем тогда его строили? Директор нашей детской обувной фабрики вовремя подкатился к директору склада и заключил с ним долгосрочный договор на заполнение складских полок. А склад-то, повторяю, современный, большой. Три года спокойной жизни.

Фабрика процветает: идут премии, переходящие знамена. Построили жилой дом, детский сад с бассейном. Текучесть рабочей силы снизилась в 3 раза. Послали список на награждение орденами.

Всем хорошо, не правда ли? Вот если бы емкости склада были бесконечными. Но я почему-то неспокоен — придумают такой бесконечный склад. Они же великие комбинаторы, эти сизифы. У них повышенный индекс интеллекта, как только речь заходит о том, чтобы ничего не делать. Лишь бы брак имел знак качества.

В Политическом докладе XXVII съезду партии точно обозначено время, когда произошел сбой в нашей экономике, — середина 70-х годов. Сейчас это повсеместно принято за некую точку отсчета.

Что же случилось тогда, в середине 70-х? Нам казалось, во всяком случае так вытекало тогда из тех отчетных докладов, что наша экономика развивается уверенно и гармонично, тогда как на самом деле… Как тут не вспомнить слова Карла Маркса: «Верхи полагаются на низшие круги во всем, что касается знания частностей; низшие же круги доверяют верхам во всем, что касается понимания всеобщего, и, таким образом, они взаимно вводят друг друга в заблуждение».

Темпы прироста национального продукта ощутимо замедлились, это и был сбой. Ах, до чего же неприятно признаваться в этом — и вниз и вверх. И пошли увертки, экивоки. Пусть продукт растет плохо, но есть показатель продукта. А показатель, как известно, существует не в натуре, но на бумаге. Вот пусть показатель и растет, как ему предписано расти по плану.

Все силы были брошены на показатель. Возник даже новый термин воздушный вал.

Все во имя вала.

Всего у нас в достатке. Сделано неизвестно где, неизвестно из чего, неизвестно кем. Но на бумаге числится. Следовательно, оно есть. Оно нужно. Но только неизвестно кому. Оно лежит на складе, проект которого еще не утвержден.

Болезнь загоняли внутрь, даже не сделав попытки поставить диагноз. Мы ведь помним — все тогдашние пятилетки были выполнены с перевыполнением. Методы воздушного вала совершенствовались.

На бумаге сходилось все! Древний Сизиф кажется младенцем рядом с современными мифотворцами, выводящими правильный модуль и запускающими через каналы массовой информации очередной красивый миф.

Партия решила покончить с подобным положением. Нужна большая отвага, чтобы пойти на это. Мы начинаем говорить правду не только сами себе, но и друг другу. Наивно полагать, что переход на новый метод общения совершится сам собой или будет незатруднительным. Я думаю, мы еще не отдаем себе полного отчета в трудностях, которые нам предстоят на этом пути.

Время усложняет ситуацию, оно же предлагает новые способы мимикрии, еще вчера казавшиеся неисполнимыми. Чтобы убедиться в этом, стоит еще раз вернуться на автобазу, решившую подружиться с наукой. Оптимальные маршруты панелевозов оказались невыгодными и сорвали выполнение плана.

Тут и дружбе конец? Ничуть не бывало. Автобаза продолжает получать графики из вычислительного центра, но панелевозы катят по Москве по старым дорогам. Графики получают и тут же кладут на полку — именно это и оказалось на данный момент наиболее выгодным. Еще бы — выполнен план по содружеству. И вычислительному центру выгодно — у них свой план по связям с производством, а всякий план надо выполнять.

Мой приятель Владимир Федорович директорствует на одном из московских заводов. Завод этот, разумеется, передовой, почти показательный. Неужели вы думаете, что я стал бы держать в приятелях директора отстающего завода? Следовательно, Владимир Федорович есть положительный герой, служащий для утоления авторской тоски по идеалу. Так вот, мой герой деловит, смел, честен. Помимо деловитости, директора отличает некоторая склонность к афоризмам. Не кто-нибудь, но именно Владимир Федорович сказал:

— Рапорт выше дела! С этим лозунгом живем, с ним и рапортуем.

Недавно с конвейеров Волжского автомобильного завода торжественно сошел десятимиллионный «жигуль». Помню, в первые месяцы после пуска завода в 1971 году все газеты взахлеб писали о том, что на ВАЗе нельзя перевыполнять план. И что новый завод наконец-то научит своих поставщиков работать четко и ритмично, следовательно, писалось тогда, мы переходим на новую ступень развития.

Чем сердце успокоилось? Волжский автомобильный завод подобно всем нашим предприятиям научился успешно перевыполнять план и производить свои автомобили досрочно, что случилось и с десятимиллионным юбилейным «жигуленком».

Если план не перевыполнен хотя бы на полпроцента, то это вроде бы и не план, а жалкая бумажка. Как у Григория Новака: мировой рекорд засчитывается лишь в том случае, если он выше прежнего на 500 граммов. Повторение мирового рекорда достижением не является и нигде не фиксируется.

7. ЦЕНА ОДНОГО ПРОЦЕНТА

Каждый вечер собирались в номере полковника Шульгина и слушали его рассказы. Наша дивизия названа Дновской. Мы освободили город Дно в феврале 1944 года. Командиру дивизии полковнику Шульгину было тогда сорок лет, сейчас за восемьдесят. Но по-прежнему бодр наш командир.

— На исходе двадцать второго февраля стрелковые батальоны подошли к городу Дно. Я поставил боевую задачу: брать город с ходу. Но это не удалось. Город оказался хорошо укрепленным, пушки и пулеметы были пристреляны по ориентирам. Я дал команду залечь и приступить к изучению оборонительной системы противника. Конечно, город хотелось взять к празднику Красной Армии. Тяжелые бои за город шли весь день. Немцы контратаковали и снова отбросили нас в поле.

К вечеру 23-го почти весь город был в наших руках, но еще сохранились очаги сопротивления. Немцам не хотелось оставлять теплых домов, а мороз был тогда крепкий, градусов на двадцать. Наши бойцы, наоборот, рвались в тепло.

Затаив дыхание, мы слушаем старого полковника. Конечно, мы участвовали в бою за город Дно, но у каждого была тогда своя конкретная цель. Я, например, находился в двух километрах от города, на опушке леса, и вел минометный огонь из крупноствольных минометов по команде командира батареи. Сам я не видел даже, как ложились мины. Знал одно: коль мы ведем огонь, значит, еще не взяли. О том же, что происходило в штабе дивизии, никто из нас не догадывался. Правда прорвалась к нам сквозь десятилетия.

— Чем же кончилось? — не выдержал кто-то. — Ведь, кажется, мы взяли к вечеру, Степан Степанович?

Старый полковник обвел присутствующих строгим взглядом.

— Удивляюсь я нынешним молодым: как это они не боятся докладывать? Недавно включили меня в комиссию по приемке городского кафе. Там еще крыши не начинали, а начальник в голос кричит по телефону: «Объект готов к сдаче, можете присылать корреспондентов!» Лихой народ. Я после спрашиваю его: «Как это ты не боишься? А если управляющий сам приедет и увидит?» Смеется: «Куда он денется! Да он глаза нарочно закроет. Сегодня же тридцатое сентября, конец квартала. Мы план закрываем». Ничего не боится. Полная вседозволенность. Откуда она взялась? Мы на войне так не делали… В половине второго ночи, — заключил Шульгин, — мы очистили город от захватчиков, и тогда я сам доложил командующему: «Город Дно взят!»

— А он?

— Он ответил: «Праздник кончился».

Я слушал рассказ о том, как наша дивизия сделалась Дновской, и вспомнилась мне иная военная история, принадлежащая иному времени.

1941 год. Западный фронт. Наши части отступают, чтобы не попасть в окружение.

Мост через реку Присоха. Осталась единственная переправа в радиусе пятидесяти километров. На посту сплошной поток: военные машины, фуры, телеги остатки пехотных частей, женщины с детьми, повозка с ранеными, мычащие коровы, машина со станками.

И мост захлебнулся. Полуторка наехала на легкую пушку, сцепились оси. Настил надломился, провалилось колесо. Ближние машины пытались объехать, их заклинило. Не видя того, что случилось, задние наползали во всю длину моста, но в конце концов были вынуждены остановиться. Над мостом стоял гвалт.

В этот момент к переправе подошел артиллерийский полк тяжелых дальнобойных орудий, ведомых мощными тягачами. Впереди ехал полковой командир в «эмке». Орудийные расчеты в строгом равнении сидели на тягачах.

Полк по команде остановился перед мостом, являя своим чинным порядком резкий контраст с тем, что творилось на мосту и вокруг него. Слева подошли два танка и тоже остановились. Самого беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: переправа вышла из строя, на мосту пробка.

Я сидел на втором тягаче, сержант, наводчик дальнобойного орудия, из которого мы не успели сделать ни одного выстрела. Сидя на тягаче, мы тоже оценили ситуацию на мосту, и вывод был един: загораем.

Я включаю ускорение, дабы не растекаться мыслью по переправе, меня сейчас занимает не психология персонажей, а проблема управленческих решений, возникающих, как теперь говорят, в экстремальной ситуации.

Положение казалось безвыходным. Но не для командира полка. Он был старшим по званию на переправе. И он отдал приказ командиру танка:

— Переправа должна работать. Любой ценой. Приказываю очистить мост от посторонних предметов.

Вот и все, что надо было сделать: отдать приказ. Остальное, как говорится, дело техники и в словесном украшательстве не нуждается. Танк прошел по мосту, сбрасывая содержимое пробки в реку. Артиллерийский полк проследовал по мосту той же невозмутимой колонной.

Кто посмеет осудить бравого майора за его приказ? Я восторгался решительностью своего командира, избравшего самый прямой и быстрый путь к цели. А цель состояла в переправе и дальнейшем следовании по маршруту. Два часа спустя нас настигла на марше эскадрилья вражеских пикировщиков. Началась бомбежка, какой свет не видывал. Пикировщиков было сколько угодно. А мы одни в чистом поле. Плавились тягачи, взрывались орудия. От 24 стволов осталось два. От полка — один огневой взвод. Половина личного состава погибла.

Шел сорок первый год, и такова была цена нашей будущей победы. Если посчитать все людские потери по периодам войны, то на сорок первый год приходится наибольшая доля. А ведь в том роковом году войны было всего полгода с неделей.

Сорок первый навсегда остался в памяти народной символом нашей горечи и боли, неумения делать дело. Но куда мы запишем его потери? Что это — цена победы или расплата за нашу неготовность к войне?

Когда я слышу на стройке или в цехе дикие крики: «Жми, давай, нажимай!» — я точно знаю, у этого руководителя психология сорок первого года. Он дает план любой ценой. И что самое удивительное; ведь он сделает свой план. И пошлет по инстанции свой победный рапорт. Он будет на коне. В нашей великой и щедрой державе еще не было случая, чтобы руководитель был привлечен к ответственности за выполнение плана любой ценой, о приписках мы в данном случае не говорим, за это иногда наказывают.

На войне мы, бывало, говорили: война все спишет. Недавно услышал современную транскрипцию: план все спишет…

В этом месте я свернул с Садового кольца и мысленно перенесся на милый моему сердцу Камский автозавод. Готовилась сдача одного из корпусов. Требовалось срочно благоустроить прилегающую территорию. А там штабелями лежали доски, оставшиеся от ящиков, в которых прибывало импортное оборудование.

Что делать с досками? Вывезти не успеваем, ведь там тысячи кубометров этого мусора. У нас и машин нет. И везти некуда. Послезавтра — сдача. Раздать доски рабочим? Как это раздать? Мы не имеем права, это же государственное имущество. А продать нельзя — нет ценников. Это-де все народное, цены не имеет. В самом деле сложнейшая ситуация. Но вы уже заметили, мелькнуло словечко «мусор». Не случайно оно мелькнуло, нет, не случайно. Одно словечко — да не простое, золотое. Оно снимает моральную ответственность с руководителя, ведь каждому известно, как поступают с мусором.

— Жги!

Запылали гигантские костры вокруг новых корпусов КамАЗа. А пусть его горит, оно же не мое.

Странная судьба у этого русского леса. Несколько лет назад его свалили в республике Коми и продали за валюту в европейскую страну. Там из этого леса напилили доски, из досок изготовили контейнеры для оборудования. Иные ящики были с дом, выше трех метров. И доски там высшего качества, полуторавершковые.

Разумеется, мы за эти доски тоже заплатили. Я полагаю, несколько больше, чем получили при продаже бревен. Русский лес вернулся на родину после вынужденной эмиграции, но, увы, вернулся лишь для того, чтобы погибнуть в огне. А как иначе? Плановые торговые операции с лесом завершены. Отчет о сделках подписан и утвержден. Дальше могут произойти лишь нарушения финансовой дисциплины.

Больше суток пылали костры. А потом ветер разметал пепел по полям никаких следов.

…В областном городе в местном музее ждали плановую ревизию из центра. Вдруг за три дня до приезда комиссии обнаружили катастрофу. В шелковой гостиной стоял старинный шкаф, а в том шкафу бесценный чайный сервиз Сан-Суси XVIII века, французской работы, на 24 персоны, всего 116 предметов — опись прилагается. Красота и хрупкость неописуемые. Это же чистейший бисквит с белыми фигурками. Чудо, а не сервиз.

Ночью в старом шкафу побывала мышка. Две чашки и один молочник оказались разбитыми. Сервиз Сан-Суси разукомплектован — беда. Если комиссия узнает о случившемся — две беды. Если об этом будет записано в акте четыре беды. Сервизу двести двадцать лет, но судьба его уже никого не волновала. Смотрите сами, какой большой срок, за это время многие предметы запылились, потрескались. Художественный совет музея выносит постановление: списать!

Для списания потребен специальный инструмент — четыре молотка. Музейные служители трудились не покладая рук. Молотками разбивали бесценные чашки, сахарницы, вазочки, чайники. Они были такими нежными, что лопались от первого соприкосновения с металлом, со звоном падая в особый ящик для боя, который должен был быть предъявлен комиссии из центра. Четыре музейных служителя сидели вокруг ящика, словно они картошку чистили. Не знаю, смотрели они друг другу в глаза. Меня там не было.

Но вот я смотрю телевизор. Крутят игровую ленту о БАМе. Там тоже подошла очередная сверхсрочная нужда, сбрасывают с обрыва детали щитовых домов, чтобы пропустить поезд с более важным грузом. И вдруг я со стыдом чувствую, что смотрю на все это спокойно, без ярости и дрожи, вроде бы любуюсь даже: красиво снято. И что же при этом меня волнует: интересно, думаю, сколько они дублей делали?

Значит, и во мне безвылазно сидит эта психология сорок первого года, коль я так спокоен.

Неужто и впрямь война все спишет? Война списала — да не все. Никто не вернет нам наших потерь.

Нужно было иметь большое мужество, чтобы поднять голос против психологии сорок первого года, чтобы сказать о наших прегрешениях. И как хорошо, что мы об этом заговорили. Спору нет, сразу обо всем не расскажешь. Огрехов по обе стороны дороги накопилось немало, и разобраться надо во всем не спеша и вдумчиво, а то начнем штопать старые прорехи за счет образования новых.

В известной песне поется:

А значит, нам нужна одна победа,

Одна на всех. Мы за ценой не постоим.

К поэту нет упрека, не он это придумал. Будучи большим поэтом, Булат Окуджава лишь уловил это настроение — в том и состоит призвание истинной поэзии. Но едва явилась песня, ее запели все, она была созвучна нашим душам.

Отдали за победу 20 миллионов жизней, я говорил. Но вот что получается. Если бы отдали за нашу победу не двадцать, а скажем, тридцать миллионов, выходит, было бы еще полнее, торжественнее, тогда победа была бы еще величественнее. Ведь пропето же при всем честном народе — мы за ценой не постоим. Ведь это не единственно цена нашей победы, но и цена нашей боли, цена трагедии народной, а это совсем иной отзвук.

И как же все-таки быть нам с планом? Как с победой — любой ценой?

Как-то я спросил Владимира Федоровича:

— Какой процент дается труднее, первый или последний?

Тот ответил не задумываясь:

— Последний самый дорогой. Первый-то сам с кончика пера капает. А за последний идем врукопашную.

Вернулся я домой со встречи ветеранов, и вскоре мне вдогон пришла районная многотиражка, где рассказывалось о нашей встрече, а также сообщалось, что город Дно был освобожден нашими войсками 23 февраля 1944 года, в честь всенародного праздника Советской Армии.

8. ЗАДАЧА НА ВЫЖИВАНИЕ

Сказки не писать надо. Сказки надо слушать. Привычней.

Послушайте.

В некотором царстве, в некотором государстве строили грузовики, пригодные для всякой надобности: и картошку возить и ракеты.

Доложили однажды министру: грузовиков в хозяйстве не хватает. Ракеты успешно возим взад-вперед, а картошку не на чем возить хотя бы в одном направлении.

Министр тут же поднялся, покинул кабинет, приехал на завод грузовиков и говорит на рабочем собрании:

— Товарищи строители грузовиков! Вы славно потрудились над выполнением плана. Заработали сверхплановую прибыль. Но мы просим вас — дайте нам сверх плана еще сто грузовиков, очень нужных нам для того, чтобы возить картошку. Вы дадите нам грузовики, а мы вам привезем картошки.

Отвечают славные грузовые строители:

— Товарищ министр, мы сделаем, дадим сто грузовиков сверх плана, но есть у нас одно узкое место: дайте нам рессоры, чтобы сделать еще сто грузовиков.

Министр едет к машиностроителям и говорит там на рабочем активе:

— Товарищи славные машиностроители! К вам обращаюсь я. Дайте нам сверхплановые рессоры, чтобы сделать из них грузовики, чтобы возить на них картошку.

Славные машиностроители чешут затылки, однако отвечают в духе времени:

— Мы выпустим данные рессоры сверх плана. Всего одна просьба: дайте нам прокат для рессор.

Министр спешит к прокатчикам:

— Товарищи славные прокатчики! Дайте нам, пожалуйста, сверхплановый прокат, чтобы сделать из него рессоры, чтобы сделать из них грузовик, чтобы возить на них картошку.

Прокатчики тут же отвечают:

— Мы дадим вам прокат для рессор. Но для этого нам требуется металл.

Министр едет к металлургам:

— Товарищи славные металлурги! Вы прекрасно потрудились над выполнением плана, но надо еще лучше. Обращаюсь к вам с просьбой: дайте нам металл, чтобы сделать из него прокат, чтобы сделать из него рессоры, чтобы сделать из них грузовики, чтобы возить на них картошку, чтобы она не погнила.

Металлурги отвечают незамедлительно:

— Будет сделано. Только просим: подбросьте нам руды.

Министр тут же летит на горный комбинат, пока там не кончилась рабочая смена:

— Товарищи славные горняки! Нам требуется ваша славная руда, чтобы сделать из нее металл, чтобы сделать из него прокат, чтобы сделать из него рессоры, чтобы сделать из них грузовики, чтобы возить на них картошку, чтобы она не погнила.

Очень радовался министр, все так складно у него получается. Прошел всю технологическую цепочку и добрался, можно сказать, до самых глубин, до истока.

Отвечают бравые горняки славному министру:

— Все сделаем, товарищ министр. Мы момент понимаем. Всего одна к вам просьба. Не успеваем мы из карьера руду вывозить, не хватает транспортных средств. Дайте нам сто грузовиков, тогда мы всенепременно дадим руду. Уважим!

Что делать? Министр летит обратно на автомобильный завод:

— Товарищи славные строители грузовиков! Нам срочно нужны ваши сверхплановые грузовики, чтобы вывезти на них руду из карьера, чтобы выплавить из нее металл, чтобы сделать из него прокат, чтобы сделать из него рессоры, чтобы сделать из них грузовики, чтобы привезти на них картошку, чтобы она не погнила.

И, не дожидаясь ответа, поспешил к машиностроителям…

Я написал эту сказку несколько лет назад и не сразу заметил, что получилась не сказка, а задача на выживание. Поскольку до сего времени сказку опубликовать не удалось, я стал рассказывать ее вслух нашим хозяйственникам в надежде услышать, есть ли выход. И вообще — что делать?

Большинство сходилось на том, что перед нами типовой заколдованный круг, который очень трудно расколдовать, ибо обычными логическими средствами он не решается. И лишь Владимир Федорович предложил неожиданный ответ:

— Надо хотя бы один раз пропустить.

Чудеса, не правда ли? А главное — до чего просто.

Вот вам еще одна задача на выживание. Даны две страны: А и Б. В стране А имеется избыток рабочей силы, там один миллион безработных. В стране Б, наоборот, ощущается нехватка рабочих рук. Имеется один миллион рабочих мест, но они бездействуют, так как не хватает людей.

Спрашивается: какая из двух стран — А или Б — находится в более предпочтительном экономическом положении?

Вывод однозначен:

— Надо хотя бы один раз пропустить. Иными словами, создать резерв в зоне плана, чтобы не жить на натянутом канате.

Большая у нас страна, всего в ней вдоволь. Так что же, в нашей державе не стало умных голов, чтобы решить задачу на выживание — создать зону резерва для экономики? Ведь это же совсем просто. Но над всеми мудрыми головами висел дамоклов меч. Так что о том, чтобы один раз пропустить, и не заикайтесь.

Все же пропустить надо. Но как пропустить, чтобы не сорвать намеченного? Снова отправляюсь к Владимиру Федоровичу. Тот за словом в карман не лезет. Его концепция давно продумана:

— Пропустить? А разве мы уже не пропустили? Мы срок пропустили. Теперь наверстываем. Предлагаю установить на всех заводах и фабриках единый технический день по всей стране, скажем последний день каждого месяца. Единый политдень у нас уже есть, а единого технического дня почему-то нет, хотя он нужен не менее. В технический день запрещается работать на план, только на себя: ремонт оборудования, модернизация линий, штопка всех прорех. Это и будет наш резерв. Отдачу получим немедленно.

От имени Владимира Федоровича и своего вношу данное предложение на рассмотрение Совета Министров — и, признаться, вношу с опаской.

А примут ли?

9. ВЧЕРАШНИЕ ИСТИНЫ

Устремляясь с ускорением вперед, мы непременно должны осмотреть пройденный путь. Иначе курс не окажется выверенным. Вчерашние истины становятся нынешними ошибками, это естественный процесс всякого развития.

Много хуже, когда ошибок вообще не возникает. К счастью, через этот этап мы перевалили. Поэтому легко объяснить наш ревнивый интерес к недавнему прошлому, которым мы только что (надо полагать, вполне искренне) восторгались сообща и столь же дружно воспевали его.

Пришла пора обобщений, их надо делать, как ни горьки они станут.

Для начала попробуем определить ту точку исторического пространства, в которой мы находимся сейчас, на семидесятом году нашего развития. Мы сверхвеликая держава, надежда прогрессивного человечества. Все нам сейчас по силам, по уму и таланту. Если сравнить наше государство со зданием, то можно увидеть: перед нами высится здание величественное, добротное. От моря до моря. А задумано-то как здорово, размахнулись во всю русскую удаль, чтобы каждому по справедливости, по санитарной норме.

И вот построили, пусть пока не под ключ, но тем не менее — вознеслось под облака, разметнулось во всю ширь. Фасад, правда, несколько помпезен, но и эта помпезность неоднозначна. На фасаде тут и там обнаруживаются архитектурные излишества, последующая голизна или современный мрамор, что там ни черти, пестрым вышел фасад, хотелось бы побольше цельности, но это, как говорится, по ту сторону мечты, иначе придется закатывать в гору новые камни.

Мы очень спешили построить это величественное здание. Так хотелось сделать это быстрее, что иной раз приходилось в спешке пропускать какие-то существенные детали при непременном обязательстве: потом достроим, доделаем, докрасим. Недаром Владимир Федорович сказал однажды:

— У нас сроки срываются в момент их зарождения.

«К какому сроку это надо сделать?» — «Срок как всегда — вчера». «Будет сделано!» Только так и можно при волевом планировании, когда вперед ведет мечта и воля.

Посмотрим еще раз на наше здание — попристальнее. Сразу видать: фасад-то лучше всего получился, нежели тыльная часть, выходящая на задний двор. И то ведь — на фасад были брошены мастера, цвет нации, ее честь и совесть. Но и на заднем дворе вовсю кипит работа, очень спешим: жми-нажимай, давай-давай… И получилось — развитой социализм с огромным творческим потенциалом и некоторыми отклонениями, возникшими в результате поспешности и попутного нарушения социалистической законности. Список наших недоделок регулярно публикуется в официальных докладах, а также в местной и центральной печати, перешедшей на рельсы гласности.

Чего греха таить — много открылось у нас недоделок, мы и сами порой о том не догадывались. То ли это ростки нового — взлелеем же их, то ли распустилась липа. Или проверили на пятом этаже фасад, глянь, а он бумажный.

Недоделки мало найти и обозначить. Их надо устранить из нашей жизни, вот когда пойдет очистительная работа. Всем народом принимаемся за устранение недоделок, чтобы очистить прекрасное здание от лесов и нежелательных пятен, а прилегающую территорию — от мусора. Но вот новая забота — куда мусор девать? Сами понимаете — сколько его скопилось за столько-то лет. И бредет на заднем дворе традиционно русский мужичишка в зипуне, от избы до свинофермы вроде всего ничего, два километра, да все по непролазной грязи, все полем, под дождем и снегом. Автостраду бы сюда, да руки никак не доходят.

Пробредет мужичишка мимо меня, а мы с ним и не узнаем друг друга, а ведь это двоюродный брат мой Толя, он скотник на ферме. Толя, Толя, где ты? Ответь мне, что тебе нужнее — автострада или раздельный санузел с горячей водой? Или ни то ни другое. А нужно тебе слово доброе, честное.

Но Толя меня не слышит, скрылся в пелене дождя.

Хорошо, что мы за недоделки взялись. Но больше всего нам необходимо сейчас социальное обновление. Чтобы социальные недоделки устранить, больших капитальных вложений не потребуется. А справедливость вообще не нуждается в финансировании, как не нуждаются в нем совесть, честь, доброта. Вот с ними давайте и двинемся в путь-дорогу.

Когда это началось? Вопрос все тот же. И он все чаще звучит в нашей душе. Когда мы отодвинули нравственный порог? Когда мы стали отдавать предпочтение материальному в ущерб нравственному? Тут уж не внутрь здания внутрь собственной души надо заглянуть. Вроде бы материальное не всегда обязано вступать в противоречие с нравственным, одно другому может и способствовать. Но вот возникают такие условия, что материальное устремляется вперед, одно начинает жить за счет другого.

Исток наших нынешних нравственных проблем не обозначен какой-либо одной календарной датой. Каждый автор может назвать свой срок — и будет по-своему прав. К этому постепенно шло, а порой и вовсе незаметно для глаза.

После войны мы жили не то чтобы плохо, нет, мы тогда хорошо жили, но бедновато. Москва была во много раз меньше теперешней, но жить в ней было удобней, чем сейчас. В магазинах не было очередей, и мы покупали сто пятьдесят граммов тонко нарезанной ветчины, чтобы завтра купить столько же свежей. А тряпок было совсем мало.

Очень хотелось жить лучше. Разве не заслужили мы того своей победой? Так давайте же постараемся, приблизим этот светлый день.

Миллионы бывших фронтовиков, вернувшись из поверженной Германии, влились в народное хозяйство. Мы старались восстановить разрушенное хозяйство, и если действовали порой как на фронте: взять любой ценой, — то кто нас в этом упрекает? А ведь то были первые легкие ветерки, мы же не для себя старались — для всех.

Жизнь и в самом деле быстро налаживалась, появился первый слой достатка, который мы расстилали на полу или вешали на сцену.

Нельзя ли еще ускорить?

По-настоящему это обозначилось тогда, когда мы стали снимать ботинки, приходя в гости, и начали перед дальней дорогой заворачивать свои чемоданы в серую казенную бумагу. На вокзалах и в аэропортах тут же открылись пункты по завертыванию.

Разумеется, я сознаю, сколь субъективны и зыбки мои оценочные категории. Другой автор увидит свои признаки. Не в том суть.

Иными словами, мы вступили в общество потребления, но вот незадача! при абсолютном дефиците того, что собирались потреблять. Однако тут же оказалось, что в обществе имеются люди, которые заинтересованы в наличии дефицита, ибо он их кормит. Дефицит из ничего не рождается. Чтобы его поддерживать, необходим большой штат — а уходить с работы добровольно никто не собирался.

Так начался перегрев экономики. Ведь сам по себе дефицит ни плох, ни хорош, скорее неизбежен. В сущности, дефицит и движет прогрессом, когда совершается переливание одного дефицита в другой. Но только не такой дефицит, который вызван искусственным путем. Искусственный дефицит хуже беды.

И пошла гулять по домам и душам импортная чума. Покупали на Западе самое дешевое тряпье, все равно оно оказывалось лучше отечественного. Я тоже гонялся за этим ширпотребом, в очередях стоял…

XX век выходит на финишную прямую, и многие земляне, от государственных руководителей до свободных художников, озабочены сейчас тем, чтобы подвести хотя бы предварительные итоги нашему веку. У меня имеется своя версия. Готов ее обнародовать.

XX век доказал свою многогранность и вместе с тем явную неприспособленность ко времени. Задача на выживание ныне поставлена и перед самим веком. Либо XX век сохранит планету, такую малую и хрупкую, либо грянет ядерная вспышка, а за ней ядерная зима — и завершится наше с вами летосчисление на этом самом веке.

Триада XX века гласит:

1. XX век доказал, что очень легко уничтожить богатство и очень трудно, практически невозможно, уничтожить бедность.

2. XX век доказал, что очень легко уничтожить свободу и очень трудно, практически невозможно, уничтожить рабство.

Третий постулат данной триады гласит:

XX век доказал, что очень легко перенять способ потребления и очень трудно, практически невозможно, перенять способ производства.

Наш век черно-белый. И огненно-красный — от революций и ядерных всполохов. План XX века по количеству произведенных на свет событий перевыполнен. А ведь еще не вечер. Какие еще чудеса выкинет он, этот великий Двадцатый?

Ход времени неумолим. Через время можно дать определение жизни и смерти, достижениям и провалам, счастью и неверию. Даже потребление есть примета времени. Что же нам делать со вчерашними истинами? Хочется забыть их — да нельзя.

Помните, на КамАЗе сожгли горы досок при досрочной сдаче корпуса. Но не только доски шли в расход. Наблюдался перепад нравственности.

Два молодых инженера получили задание — срочно запустить вентиляционную систему сдаваемого корпуса. Инженеры наладили и запустили систему. Но при этом несколько засомневались: воздух по трубам шел не в том направлении. Проверили еще раз — все было сделано в точном соответствии с проектом. Все работало, крутилось, гудело. А главное — воздух шел упругий, ласковый до звона. Только не в том направлении — какая малость.

— Будем докладывать главному? — спросил первый инженер.

— Зачем? — сказал второй. — Ведь система работает. А переменить направление до сдачи не успеем. И вообще — какое наше собачье дело?

— Тебе не кажется, — настаивал первый инженер, — если мы сдадим вентиляцию в таком виде, то это будет иметь отдаленные экономические последствия?

— Как знать, — отвечал второй. — Может быть, то, что мы с тобой сейчас делаем, уже есть отдаленные экономические последствия того, что было раньше.

Байкал — уникальный уголок планеты. Природа устроила здесь отстойник чистой воды, сотни миллионов лет вода в озере отстаивалась — и ни разу не замутилась. Чистота байкальской воды сделалась эталоном. И вот оказалось, что мы способны замутить эту воду на протяжении жизни одного поколения. Человек вроде бы еще не почувствовал этого, но рыбы уже чувствуют. В Байкале не выдерживает омуль.

Разумеется, загрязнение байкальской воды не планировалось, нам даже были выданы гарантии: этого не произойдет. Но тем не менее так вышло в натуре. Это и есть отдаленное экономическое последствие вчерашних истин.

Точно так же получилось с Севаном — до сих пор неясно, удастся ли его спасти. А ведь гибель Севана никто не планировал.

В городе Тольятти нет Дворца культуры автозаводцев — это тоже хоть и не столь глобальное, но отдаленное экономическое последствие. Ежегодно мы закупаем за рубежом миллионы тонн зерна и платим за это золотом. Это что? Дальний экономический расчет или последствие вчерашних истин, которым мы с вами еще не в состоянии вывести определение?

Если иной раз в упоении властью нам кажется, что мы можем направить или отменить по своей воле социальные законы, то упразднить экономические законы еще никому не удавалось. Нельзя бесконечно выпускать готовую продукцию для склада.

Но вот незадача. Не кажется ли вам, что со многими последствиями мы уже примирились, возведя их чуть ли не в ранг необходимости? Созданы специальные организации для закупок хлеба, у них обширные штаты, закупки включены в долгосрочные планы, и золото для них планируется заранее попробуйте тут не купить. Недаром радовался Сизиф, что он включен в план. Теперь этого Сизифа никакими силами оттуда не выковырять.

Плановая стихия то и дело захлестывает бюджет. Удорожание первоначальных смет на строительство стало чуть ли не нормой нашего бытия в те годы. Гостиница «Россия» в Москве обошлась в 3 раза дороже задуманного, Нурекская гидроэлектростанция — четыре сметы. В те годы я написал сердитые заметки на эту тему. Они не увидели света.

Это не был дефицит наших возможностей, это был дефицит наших моральных средств. Новые методы, даже их поиск, казались опасными.

Вот тогда и обнаружилось, что лучший способ для преодоления недостатков — аплодисменты. Хорошо нам стало — никаких проблем. Аплодируй и приходи за наградами. Вы помните, какие аплодисменты были у нас самые ходовые? Исключительно «бурные, переходящие в овацию».

И не стало слышно за аплодисментами обыкновенных человеческих голосов. А тут еще для таких голосов словечко мудрое придумали — «очернитель». Музыка зазвучала еще громче. По себе знаю.

Эстафета проблем перерастает наши возможности. Хочешь не хочешь — надо торопиться.

Так ведь и жизнь продолжается — наряду с поиском.

Выполняя план по вращению небесных тел, Земля совершила оборот вокруг Солнца, снова настало 30 сентября. И многим жителям планеты казалось, что это событие произошло досрочно: у них, как всегда, не хватало одного дня для сдачи.

В министерских коридорах на проспекте Калинина толчея. Земляне озабочены вечным вопросом: выполнено или не выполнено?

Корректировка планов — величайшее изобретение наших хозяйственников, хотя на него, насколько мне известно, до сих пор не выдано патента. Да и то сказать, кроме как у нас, вряд ли где применяется.

Как все великое, данное открытие предельно просто.

Наименование Количество Сделано Процент

продукции (план) фактически выполнения

Грузовики 100 шт. 92 шт. 92

Просим, умоляем, мы не виноваты, нас с металлом подвели. Сверху спускается волшебная бумага:

Грузовики 91 шт. 92 шт. 101, 1

Честь нам и хвала, что мы такие умельцы. План сделан — и концы в воду. На повестке дня — аплодисменты.

Или другой прием: остановка времени. 30 сентября будет продолжаться еще много дней, пока не будут увязаны все неувязки. Это уже не план корректируется — идет корректировка правды!

Выполнить план любыми средствами. Государство принимает на себя всю ответственность за ту высшую цель, которая стоит перед нами. И если при этом совершается некоторый нравственный упадок, то государство также готово принять его на себя, ибо все делалось ради его высших интересов, ради его нового подъема.

Но если совершается хотя бы малый упадок нравственности, то, может, и не нужен никакой небывалый подъем.

Связь между материальным и нравственным возникает неотразимо — и столь же закономерно рушится. Коль мы освоили в совершенстве воздушный вал и научились быть с государственным планом запанибрата, сам собой просится следующий шаг, вовсе крохотный, — с такой же вольностью обойтись с государственным имуществом, повелевать им.

Приписка — родная сестра казнокрадства. Вот он, искомый стержень, за который надо весь воз вытягивать.

Начиналось с дефицита товаров, а кончилось дефицитом нравственности. Вседозволенность переросла в безнаказанность. Для очищения совести наиболее застенчивых жуликов составили спасительный афоризм: казнокрадство есть стихийная форма перераспределения национального дохода.

Мы строим коммунистическое общество, но не любой ценой. Если общество будущего будет построено любой ценой, то оно окажется прежде всего против человека.

Как не может быть на земле такого счастья, которое — любой ценой.

10. ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЧЕРНИЛЬНИЦА

Иду по Садовому кольцу дальше, дошагал до Самотечной площади, тут можно двигаться двумя путями: если в машине, то напрямик по скоростной эстакаде. А если пешком, то низочком, по забетонированной лощине.

Спускаюсь вниз. А навстречу мне приятель. Я к нему: сколько лет, сколько зим, что с нами будет?

Он отвечает, приблизив физиономию к моему уху:

— Все забетонировано, ни щелочки… Смета составлена на века…

И заспешил в горку не оглядываясь.

А я задумался, стоя против шашлычной. Шашлыков там, конечно, не было. А зачем они? Там торговали кипрскими баранами навынос. Не верю я в непроницаемость железобетона. Все, что не меняется, перестает быть живым. А мы, наоборот, стремимся стать многоголосыми, динамичными, приоткрытыми.

Готовы ли мы к тому, чтобы раскрываться дальше?

У нас всегда отдавался приоритет количественным показателям. Но брать количеством — это все равно что штурмовать крепость в лоб и класть при этом армию, как случалось на войне.

Ускорение — это не количество. Наконец-то мы услышали четкие слова на эту тему, сказанные М. С. Горбачевым на совещании в Центральном Комитете партии в ноябре 1986 года:

«Товарищи, ускорение должно идти только через высокое качество, через лучшую продукцию с большими производительными способностями, обеспечивающими внедрение технологий трудосберегающих, ресурсосберегающих и т. д. Только через качество. Ускорение неразрывно связано с качеством. Тот, кто думает иначе, вообще не понимает до сих пор, что такое ускорение. Думает, что это тяп-ляп, давай, вали побольше. А не задумывается: а нужно ли оно в таком виде вообще народному хозяйству и народу? Такой подход — не ускорение, это каменный век с современной точки зрения».

К этому мало что можно добавить. Разве что такую мысль. Я бы включил в ускорение показатель добра и зла. Как известно, добро есть товар штучный. Зато зло мы гоним валом, не считаясь с потерями. Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что выражаюсь в данном случае внеэкономическими категориями, так ведь я и не экономист. А если мы будем решать наши проблемы с помощью одной экономики, то мы ничего не решим.

Добро и зло есть категории качества. Если вещь хороша, работает безотказно, то ясно же, что она сделана добрыми руками. А зло гонит брак. Но всегда ли мы понимаем это?

А мы считали добро количеством. Чем больше, тем лучше. А если навалом — значит, сбылась мечта…

Сижу поздним вечером в кабинете Владимира Федоровича. Кончается октябрь, но завод идет в графике. За два часа не раздалось ни одного телефонного звонка из города, тем не менее мой собеседник озабочен.

— Снова завели моду — сидеть до победного, — с досадой говорит Владимир Федорович. — Министр сидит, его замы сидят. Следом за ними и мы, грешные, сидим. Берем количеством просиженного времени, а не качеством руководства. Смотрю я на моих коллег. Дали нам сейчас права, пока немного, но дали. А мы и этих прав боимся. Я девятнадцать лет давал план, ни разу не сбился, не просил скорректировать. Но за эти годы нас отучили думать и принимать решения. А теперь ругают, почему ты не думаешь, почему не решаешь? А ведь мне проще — не думать. Я четко знал, что можно и что нельзя — и дальше этого я не лез. И ведь так было не год, не два — десятилетиями. За это время сформировалось поколение недумающих исполнителей. Как нам выйти на новый путь? Поэтому и говорят — начинай перестройку с себя. А ведь может так случиться: против себя. Сумею ли?

Зазвонил телефон из города. Владимир Федорович долго слушал трубку, а после коротко ответил в нее:

— Не буду я этого делать. — Помолчал немного и снова сказал: — Раньше делал, а теперь не буду. Свой план мы сделали, притом с горбушкой, а на дядю работать не станем… Хорошо, я приду на бюро и скажу то же самое.

Все ясно. Живем мы в новое время, а работаем по-старому. Районное начальство натягивает план: если одно предприятие что-то недодало, можно перекрыть за счет другого, работающего лучше. Вал-то один — в рублях. Вот почему бессмертен наш вал, он для отчета хорош. По валу-то мы всегда план натянем. Владимира Федоровича вызовут на бюро, дадут строгача, четвертый раз в этом году.

— Знаете, кому я должен помочь? — сказал Владимир Федорович. — Есть у нас в районе обувная фабрика детской обуви. Вся продукция идет на склад, а ей хоть бы что, никаких санкций, ничегошеньки. А хороший завод пыхтит изо всех сил — при тех же результатах. Сейчас этот обувной директор будет звонить: Володя, умоляю…

— Что же делать в таком случае? Где выход?

— Закрывать их. Безжалостно. Объявлять социалистическими банкротами. Оборудование продать с молотка. А коробку приберет хороший руководитель. Дайте хоть мне. Да я бы такой шикарный цех там сделал! И рабочих обратно набрал бы. Рабочий никогда не пострадает, не надо этого бояться. В Венгрии, я слышал, указ приняли: рабочему дается гарантия на шесть месяцев, пока он найдет работу, если его предприятие ликвидировано, государство принимает пособие на себя. У нас и шести месяцев не понадобится. При нашей-то нехватке рабочих рук. А руководство фабрики пострадает, это точно. Но разве мы обязаны никчемных руководителей опекать? А мы как раз никчемных и бережем. Потому как никчемный послушен. А тому, кто со своим норовом, — по зубам. Наболело, знаете ли. Ведь это как на войне — лучших выбиваем.

— Думаю, положение скоро изменится, — заметил я. — Об этом уже говорят.

— Осторожничаем. Слышал я, в одном месте готовятся провести эксперимент по закрытию нерентабельного завода. Хотят обложить такое закрытие со всех сторон подушками. Так ведь за счет государства можно устроить так, что и банкротство станет выгодным. Такой банкрот будет требовать: дайте мне орден, тогда закроюсь. Очень много слов мы применяем. Пока реальное дело видим в избыточном потоке бумаг. Одна бумага начинает накладываться на другую, слово противоречит слову… Другое наше неудобство, из самых последних приобретений — комиссии замучили. Всех уровней и составов: по всей тематике, начиная с идеологии и кончая последним болтом. У комиссии какая задача: непременно найти что-нибудь такое-этакое. Если ничего не найдут, так вроде и комиссия тут не работала. И представьте, находят. Не найдут, так домыслят, придумают, потом ходи доказывай, что ты не верблюд.

— Вы уже перешли на договорные обязательства? Что это дает?

— Не только перешли, но и выполняем свои обязательства по договорам. А что это дает, пока не могу сказать. То есть нам-то лично дает, это наш прибыток. А вот всему народному хозяйству — это надо еще проверить. Скажем, я выпускаю электродвигатели и по договорным обязательствам должен поставить такому-то заводу в город Энск двести двигателей. Я поставил ровно двести. Свои договорные поставки выполнил. Но есть ли гарантия того, что все эти двести электродвигателей там работают? А может, в Энске завысили заявки и двести наших электромоторов лежат мертвым грузом на складах. Значит, снова может получиться холостой прокрут.

— А госприемка? Не похоже ли это на очередную комиссию?

— Эта комиссия по делу, ибо она смотрит конечный результат. Но я уверен, что госприемка — это вынужденная мера, следовательно, временная. Разрешите прочитать вам небольшую цитату, она у меня всегда под рукой. Вот: «Да и вообще система ограничения — самая мелочная система. Человека нельзя ограничить человеком: на следующий год окажется надобность ограничить и того, который приставлен для ограниченья, и тогда ограниченьям не будет конца». Знаете, откуда это?

Я знал. Так говорил Николай Васильевич Гоголь сто сорок лет назад в «Выбранных местах из переписки с друзьями». А глава, где сии провидческие слова сказаны, называется «Занимающему важное место».

Я прошел несколько переулков и наконец выбрался на Садовое кольцо, продолжая размышлять о разговоре с Владимиром Федоровичем.

Вечерний город жил затухающей жизнью. Редкие машины стремглав проносились мимо, пешие грудились у троллейбусных остановок, окна домов неудержимо угасали, казалось, что фасады остывают.

Я упрямо шагал полуночной Москвой, пытаясь докопаться до сути.

Существует верхний предел принимаемых решений. В математике он известен давно. А вот теперь переходит в теорию управления. Теорему верхнего предела в самом грубом виде можно сформулировать таким образом: чем больше количественных компонентов в принимаемом решении, тем ниже качество достоверности данного решения.

Можно сказать более популярно и для русского уха глаже: нельзя объять необъятное.

Впервые с верхним пределом принимаемых решений столкнулись американские монополии, которые, как известно, то и дело разоряют и заглатывают мелкие фирмы и компании. Однако оказалось, что процесс концентрации капитала (и управления им) не может быть бесконечным. Начался сбой в самых верхних этажах управления. Крупнейшие супермонополии перешагнули верхний предел принимаемых решений — качество достоверности упало. Пришлось американским монополиям срочно перестраиваться без каких-либо подсказок со стороны, а единственно из страха понести убытки. Так появились дочерние фирмы, обладающие полным правом принятия решений.

Сейчас мы много говорим о гибкой технологии. Первые гибкие линии уже действуют на наших заводах. Но для гибкой технологии требуется гибкое планирование. Гибкая технология не нужна, если планирование не будет опережать ее. Так и останется красивая техническая игрушка для отчета…

В этом месте работа над заметками у меня внезапно прервалась, и я надолго отложил рукопись в дальний ящик. 1 ноября 1986 года в возрасте девяноста четырех лет умерла моя мама Варвара Ильинична Злобина-Кутявина. Я занялся исполнением сыновнего долга, забыв о тех проблемах, которые волновали меня еще вчера. Но, видимо, эти мысли цепко сидели во мне, не находя выхода.

Среди прочих хлопот и дел потребовалось заказать венки для похорон, а главное — составить надпись на траурных лентах. Оказалось, что это крайне трудно сделать: нужные слова, способные выразить горечь моей утраты, никак не находились. А составить текст надо срочно: вот-вот придет в дом похоронный агент, вызванный по телефону.

Агент пришел — и мигом разрешил мои терзания. Выяснилось, что не нужно заказывать никаких надписей на лентах, так как они уже готовы и годны на все случаи жизни и смерти, из готовых и следует выбрать.

Голос похоронного агента был траурным, словно он сам скорбел о том, о чем говорил:

— Вам сейчас трудно составить слова. Мы идем вам навстречу. У нас для вас имеется готовая лента. Это ваша мама? Я глубоко сочувствую вашему горю. Какие еще будут пожелания: сестре, бабушке? Все будет исполнено в лучшем виде, золотом. У нас большой выбор, свыше двадцати трафаретов. Сейчас эти надписи делает машина, а раньше это было у нас узкое место.

Я понял: возражать бессмысленно. Коль дело поставлено на поток, тут и папа римский не поможет.

Похоронное бюро попало в план — такая история. Не смею утверждать, как их планируют — от достигнутого или по договорным обязательствам, но все сопутствующие показатели налицо: снижение себестоимости, повышение производительности труда.

Собрались взрослые дяди при хороших окладах, иные при персональных машинах, и давай решать, как им поднять производительность труда в деле производства венков и надписей к лентам. Перво-наперво перевести надписи на машину. Но поскольку такая машина с гибкой технологией еще не создана, то все буквы будут одного образца и размера, а тексты подлежат особому утверждению, чтобы не было никакой отсебятины от клиентов. Итак, товарищи, кто за предложенные трафареты?

Принимается единогласно.

Взрослые дяди разъехались и разошлись по своим кабинетам с чувством исполненного гражданского долга. Отныне все покойники нашей державы будут получать типовую ленту.

«Дорогой мамочке» — вот таким сверхпроизводительным путем появилась надпись на моем венке. И это все. Больше ни звука, ни слова. Так решила машина, бездушная, как сама смерть.

А трафаретов сколько угодно: «Дорогой сестре», «…бабушке», «…тете» — я же говорил, на все вкусы и случаи жизни. Дяди хорошо потрудились.

Господи, да когда же мы опомнимся? Кому нужна такая высшая производительность, если при этом глохнет душа! Будьте вы все при плане но не до такой же степени дурости!

Я понимаю, что хочу перепрыгнуть через ступеньку. Уважение к мертвым надо начинать с уважения к живым. А уважение живых начинается с памяти о наших отцах и дедах, наших матерях.

Неустранима душевная боль, возникшая от смерти родного человека, но она дана нам природой. А вот сердечная боль от похоронной бездушной машины — это уже не от природы, это мы сами себя травим. Я должен написать об этом. Должен завершить мои заметки.

Любой ценой!

Перестройку надо начинать не с экономики, а с человека. Чтобы человек возвратился в себя.

Люди, вы меня слышите?

Одинокий тоскующий голос плывет в каменном ущелье города, погруженного во мрак. Кто услышит?

Ну хорошо, думал я, пытаясь взбодриться под струями полночной прохлады, выговорим мы наши боли, нарисуем их черными красками или в голубых тонах близлежащих далей — и разойдемся по кабинетам, чтобы и дальше творить то, что до того творили. Ведь сколько и прежде было таких вопиющих голосов. И на каждый глас находилась своя пустыня.

Я не есть указующая инстанция. И даже не фиксирующая. Я есть инстанция страдательная, потому что, если общество устроено разумно, оно обязано иметь своих страдателей, терзающихся от всякого разлада гармонии, а не греющих на нем руки.

Улицы казались бесконечными, как коридоры Госплана. А там на самом верхнем этаже в конце коридора стоит старый медный титан с кружкой на цепи. Титан сверкает начищенными боками, но не каждому дано его видеть.

В народе титан прозвали Центральная чернильница. Существует поверье: если руководитель, приехавший с периферии решать дела, сумеет найти титан на самом верхнем этаже и выпьет хотя бы глоток из Центральной чернильницы, дело его решится самым благоприятным образом.

Однако найти титан не так-то просто, ибо всех коридоров тут более ста километров, а те, кто знает местонахождение Центральной чернильницы, другим не говорят из опасения, что на всех чернил не хватит.

Могу указать точный адрес, слышанный мной от верного человека: самый верхний этаж, как выйдешь из лифта — прямо до конца коридора, предпоследняя дверь налево.

Ныне на всех этажах говорят, что старый титан вот-вот будет сдан в музей. Центральная чернильница перестанет существовать, а вместо этого все руководители на местах получат свою чернильницу-непроливайку. Тогда не станет нужды каждый раз мчаться за разрешением: можно макнуть ручку или нельзя? А станет совсем по-другому, как в сказке: директор опускает ручку в собственную чернильницу и сам ставит подпись — дело сделано…

Будто бы решено в порядке эксперимента с нового года раздать директорам двести сорок таких чернильниц, однако при условии, что у всех директоров чернила будут одного цвета, следовательно разливать их придется из одной бутылки.

Да и то сказать: плановый централизм никогда не планировался. Но возник тем не менее.

А может, все это есть наша русская удаль?

Всего у нас много, можно сказать, вдоволь: миллиардов, тонно-километров, мегаватт. И полезных ископаемых в избытке, и начальников, и трибун для произнесения речей.

Так чего же сквалыжничать? Будет сделано. Размахнемся всем народом — и сделаем. Раскачиваться, правда, будем постепенно, с оглядкой, да и поворчим порой: зачем наш покой тронули? Но уж потом раскачаемся, размахнемся кувалдой — и сотворим. Это будет наш чисто русский перестрой.

Над городом занимался новый день, и это был, как говорится, не только последний день прошлого, но и первый день будущего. Прочистилось, заголубело небо, солнечный луч заскользил по асфальту.

Не только вчерашние истины стали нынешними ошибками. Так же и сегодняшние истины станут ошибками завтрашними, ибо таково неудержимое движение действительности.

Куда бы мы ни двигались по кольцам земной орбиты, а все равно придем туда же — к завтрашнему дню.

<1986>

Примечания

1

Номер воинской части, имена действующих лиц изменены автором, совпадения являются случайными (прим. автора).

2

Кажется, это говорил еще старик Вольтер (прим. переводчика).

Content

Злобин Анатолий

Повести

НАВОДКА НА РЕЗКОСТЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

БОЙ ЗА СТАНЦИЮ ДНО

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

НА ПОВЕСТКЕ ДНЯ

ЛЕНИНГРАДСКИЙ ПРОСПЕКТ, ЗАСЫПУШКА № 5

Знакомство

В гостях

Признание

Признание (продолжение)

Пожар

Рассказы

БИЛЕТ ДО ВОСТРЯКОВА

СКОРЫЙ ПОЕЗД

РАССКАЗ НА ЧАЙ

Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, РАДИПЛАНА

ГОРЬКИЕ СЛЕЗЫ

ПАМЯТЬ ЗЕМЛИ

Очерки

ДОБРАЯ ЖИЗНЬ

1

2

3

4

5

6

7

ЩЕДРЫЙ АКОП

ДЕНЬ ДИРЕКТОРА

Старая записная книжка

Двухколенчатая Валя

Время ответов

ПОСЛЕСЛОВИЕ К ПОРТРЕТУ

ХОРОШАЯ ЦИФРА

РЫЖАЯ КОШКА РЕДКОЙ СЕРОЙ МАСТИ

МИРНАЯ ПУЛЯ

ГОЛОСИЛИ КАНИСТРЫ

АЛЛО, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

ЗАВОД И ГОРОД

Под сводами

День рождения планеты

Гласно о гласности

Другого пути нет

ГОРЯЧО — ХОЛОДНО…

ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ

Примечания