Павлова Татьяна Владимировна

Олимпийские игры

Николай Степанович положил свой дорожный чемоданчик под широкую полку мягкого вагона, переоделся, аккуратно распрямил на перекладине массивной вешалки серые летние брюки, повесил на плечики парадный пиджак, выглянул в коридор, чтобы подтвердить свое первоначальное наблюдение – вагон был практически пуст. Он и сам с трудом получил пропуск для поездки в Москву. Еще бы! Олимпиада, событие мирового значения! Устроился у окна по ходу поезда, с детства не любил сидеть спиной к движению. За окном мелькали ослепительно белые мазанки, они нравились Николаю Степановичу. И кто это придумал мазать хаты белой известью? Ведь непрактично, на белом любая грязь заметнее, но зато уютно и радостно! Через несколько часов поезд въедет в Россию, и пейзаж поменяется, посерее – победнее. Достал пачку 'Явы' и задумался.

Вчера вечером ему позвонила сестра. Ольга никогда не была паникершей, но тут в ее голосе было настоящее смятение. Пропал Алик, так в семье называли Александра, ее младшего сына. Его не было дома уже два дня, он не приходил ночевать. Ольга обзвонила всех, кого могла: друзей, одноклассников, однокурсников, милицию, больницы, морги. Даже позвонила на работу его отцу, своему бывшему мужу. Нигде его не было. Помощь брата была ей сейчас необходима как никогда.

– Только ты можешь его найти, Коля, только ты, с твоим опытом, с твоими связями, – не переставала повторять она.

Что там скромничать, Николай Степанович Звягин, отставной полковник МВД, связи в столице имел немалые. Здесь он учился в школе милиции, куда пришел деревенским пареньком. Здесь начал службу участковым в первые военные годы, кто знает, тому не покажется мало. Отсюда уходил на фронт. Его наградное оружие сейчас хранится в музее МВД. Жизнь помотала, много всего повидал. Эх, мы из поколения неболтливых. Он ушел в отставку после ранения. Накрыли крупную банду, нагло грабившую почтовые отделения, вел дело полковник Звягин. За раскрытие он получил государственную награду и пулю в грудь от главаря банды при задержании. Дело было громкое. После госпиталя пришлось поменять климат и переехать из Москвы к теплому морю, но в душе продолжал считать себя москвичом и очень любил этот город.

Мысленно перебирал в уме приятелей, бывших сослуживцев, к кому можно обратиться. Дай Бог, чтобы этого не потребовалось. Вот, приедет он к Оле, а Алик уже дома. Ведь, молодой парень, и дело его молодое. Сколько ему сейчас, прикинул, около двадцати. На самом деле Николай Степанович знал племянника не то, чтобы хорошо, мальчик был замкнутый, как бы немного в стороне, вежливо благодарил за подарки, улыбался и, казалось, ждал, когда его оставят в покое. Учился всегда только отлично, но не гордился, а, наоборот, как бы стеснялся этого. Ольга говорила, с третьего курса ему назначили Ленинскую стипендию, это же почти зарплата! Хорошо бы, он уже нашелся. Тогда не жалко будет времени и затрат на поездку, а что, родных повидает, друзей, может, и соревнования какие посмотрит. Не нужно переживать раньше времени и разводить домыслы без достаточной информации. Николай Степанович задремал.

* *

Вокзал в Москве его поразил. Везде чистота, грузчики опрятные, тележки у них никелированные с отсеком для небольших вещей во втором ярусе. День был замечательный, не жаркий, а солнце яркое и теплое. Служащие вокзала одеты в новенькую светло-серую форму с нашивками МПС на рукавах. Идеально вымытые стекла как зеркала отражали немногочисленных пассажиров, сошедших с поезда. Куда подевался въедливый вокзальный запах, смесь гари, мочи и хлорки? Приятный, культурный аромат. Заглянул в туалет, не по нужде, из интереса. Новенький, сверкающий чистотой кафель, жидкое мыло, фен для сушки рук и, о чудо, рулоны туалетной бумаги. Ну, вот, говорили нам, в 80-м году вы будете жить при коммунизме. Верилось слабо, но все-таки была мыслишка – чем черт не шутит, а вдруг! И жизнь становилась осмысленнее. Коммунизм не коммунизм, но вот, олимпиаду все же смогли устроить.

Восторг от увиденного разъедало только подленькое ощущение нереальности происходящего. Это был прекрасный благоустроенный город, но он выглядел чужим, Николай Степанович его совсем не знал.

Поезд пришел рано, день будничный, самый час пик, а в метро свободно, остановки объявляют на русском языке и по-английски. На станциях ходят пестрые группки иностранцев, восторженно разглядывая интерьеры, московское метро самое красивое в мире. А москвичи разглядывают гостей столицы, удивляются на ухоженных, модно одетых стариков. Капитализм, как говорится, загнивает, но запах при этом очень приятный. Николай Степанович вышел на Аэропорте. Ого! Ленинградский проспект украшен цветочными клумбами – да какими красивыми. В Москве всегда было много цветов, жильцы сажали их сами в палисадниках у жилых домов, но, чтобы на улице – это очень редко! И главное, не воруют, не растащили по дачам! Накал умиления сбила парочка молодых людей без опознавательных знаков, прохаживающихся вдоль дивных клумб – присматривают, значит.

Свернул на улицу Усиевича. Здесь все было без изменений, хотя тоже очень неплохо. Оля жила в новом кирпичном доме улучшенной планировки. Рядом с лифтами в широком холле размещалась стойка консьержки, стояли керамические горшки с комнатными цветами. Квартиру в этом доме получил ее бывший муж в бытность свою парторгом одного из крупнейших научно-производственных оборонных объединений, он оставил ее Ольге и детям после развода. Дочь Марина уже взрослая, замужняя, работает в райисполкоме, заведует канцелярией. Вот, кто был любимицей Николая Степановича, всегда в хорошем настроении, хохотушка, окружена друзьями, а хватка у нее мамина, своего не упустит. Сейчас она живет у родителей мужа, хотя прописана на Усиевича, а Оля с Аликом – тут, в трехкомнатной квартире с двумя туалетами и двумя балконами.

– Добрый день, – сказал Николай Степанович вахтерше, пожилой женщине в очках, сосредоточенно считавшей петли на своем вязании, – Я в сорок первую квартиру.

– Здравствуйте, – ответила она после короткой паузы, завершив подсчет, – Ольга Степановна предупредила, проходите, пожалуйста, на седьмой этаж.

Сестра бросилась ему на грудь и разрыдалась, сдали, видно, нервы. Хотя выглядела Ольга для своего предпенсионного возраста совсем неплохо, немного полноватая блондинка, короткие завитые волосы, тонкая ниточка бровей, но заплаканные глаза ее заметно старили. Работала Ольга Степановна в художественном фонде МОСХ, оформляла аренду мастерских для художников и скульпторов, вся московская богема была ее приятелями, приходилось держать себя в форме.

Надежды не оправдались, Алика дома не было. Настроение сразу испортилось, уже три дня отсутствия – для такого парня это тревожно. Надо срочно подключаться. Так, первым делом – договориться с Лепехой, Лехой Пелепенко, давний приятель, коренной москвич с одесскими корнями, сейчас служит на Петровке. Прямо из холла, где на столике около кожаного кресла располагался солидный черный телефон, набрал Петровку. Удача, Лепеха на месте. Николай Степанович хотел назначить встречу в ресторане, но у приятеля вечером намечалось большое семейное торжество, обязан быть в наилучшей форме, сошлись на кафе-мороженое 'Север' на улице Горького. Времени до встречи оставалось не так много.

На кухне у Ольги Николай Степанович застал небольшую компанию, парня и девушку.

– Познакомься, Николай, это Андрей, однокурсник Алика, и Леночка, – кто такая Леночка Ольга уточнять не стала. Молодец, сестренка, поняла, что времени у него будет в обрез, пригласила ребят к себе.

Ничего, разберемся. На Леночку было приятно смотреть. Светлый костюмчик из тонкой мягкой кожи, причем, коротенькую юбчонку почти не видно из-под пиджака, босоножки на высокой платформе. Волосы сзади украшены роскошным гребнем цвета блузки, на груди витые золотые цепочки.

– Интересно, где девочка раздобыла такие шмотки? – ворчливо подумал полковник. Москвичи, несмотря на лето и преобразившийся город, хоть и не ходят в сером сатине, но в массе одеты однообразно и довольно бедно.

– Что можешь сказать, Андрей? – Николай Степанович решил начать с парня.

Внешность у того была вполне заурядная, но на нем были удивительные джинсы, темно-синие со светлыми потертостями на сгибах. И эти джинсы придавали ему какую-то значимость, намекая на его причастность к некоему избранному сообществу. Вообще-то Николай Степанович и сам от джинсов не отказался бы, не мнутся, удобно, практично. Где только их достают? В магазинах он их не видел. А Алик? Он одевается так же, как его друзья?

– Я мало что знаю об Алике, он не любил трепаться о себе, – обреченно вздохнул парень и заученно забубнил:

– Последний раз я видел его три дня назад, в понедельник. Мы ездили в институт получать стипендию. Дали много, сразу за три летних месяца. Я предложил ему зайти в бар рядом с институтом, отметить, но он отказался, сказал, что сейчас ему деньги понадобятся. Похоже, он поехать куда-то хотел. Попрощался со мной в метро и сказал, что ему на Курскую.

– А в каком он был настроении?

– Да разве у него поймешь! Такой какой-то сосредоточенный, все время о чем-то думал, моих вопросов, будто и не замечал, отвечал машинально.

– Как он был одет? – спросил полковник.

– Как обычно. Темно-красная клетчатая рубашка и джинсы.

– Такие же, как у тебя?

– Нет. У меня настоящие американские, а он носил простые, индийские.

– Он всегда просто одевается?

– Ну, да. Ему по фигу, он все равно красивый.

Полковник посмотрел на фотографию племянника на стене, черты лица привычные, но впечатление, будто это какой-то известный артист. А ведь, действительно, красавец!

– А с кем он еще дружил, – Николай Степанович приготовил блокнот, записать имена, но ответ его удивил.

– Ни с кем он не дружил. Со всеми в группе был в хороших отношениях, но дружить… Нет, не дружил.

Николай Петрович достал из пачки сигарету, чиркнул зажигалкой. Видимо, расценив это как приглашение, Леночка требовательно протянула руку Андрею, тот раскрыл 'Мальборо', ловко встряхнул, подбросив одну сигарету, и протянул всю пачку Леночке.

– А девушки? – спросил полковник, наблюдая, как она элегантно закуривает от поднесенной Андреем зажигалки, чуть отставив в сторону мизинец.

– Девушек он стеснялся, – ответила вместо Андрея Леночка.

– Как же, стеснялся, тебя любой застесняется, – подумал, почему-то с неприязнью.

Ничего, разберемся. С ребятами можно повременить, пора к Лепехе, а потом нужно будет заехать к Игорю, отцу Алика. Ехать туда не хотелось, но иначе с ним не свяжешься, на работе его не оказалось, а домашнего телефона у него нет.

К кафе Николай Петрович подошел пораньше, по старой памяти, чтобы Лепехе не стоять в очереди, но никакой очереди там не оказалось. Москва продолжала удивлять. Из-за роскошной витрины хорошо просматривался полупустой зал. У входа почтительно приветствовал посетителей швейцар в ливрее. Выбрав столик в углу, подальше от любопытных ушей, полковник сел лицом к входу, чтобы сразу увидеть Лепеху. Подошел официант, выглядевший как сын английского лорда, предложил меню, коктейли, мороженое, пирожное, газированные напитки. Сговорились на двух по сто коньячку, орешках, лимоне и бутербродах с сыром. Лепеха к вечеру будет в полной боевой форме. Взял попробовать новый напиток 'Фанта', потянул через соломку, не понравилось, сок не сок, газировка не газировка. Опять поймал себя на неестественности происходящего, раньше в этом кафе, переполненном и прокуренном, он чувствовал себя гораздо комфортнее.

Лепеха ввалился в кафе, запыхавшись, видно, времени у человека в обрез, но не мог отказать другу. Встреча получилась сердечная. Несмотря не то, что Лепеха родился в Москве, от одесских родственников он получил неистребимый одесский говор, оживляя тем самым любую компанию, где ему доводилось появляться. Хлопнули коньячок, Пелепенко кивнул Николаю Степановичу, мол, рассказывай, что у тебя случилось, и стал жевать бутерброды, запивая их той самой 'Фантой'. Тему схватил не лету.

– Ты сам видишь, Коля, что в городе делается. А, ведь, это все мы. Пашем в режиме повышенной готовности уже два месяца. Вычистили город. За 101 километр всех асоциальных элементов. Я тебе скажу… каждый день… каждый день… списки, списки… от райисполкомов, от диспансеров, ГУВД, МВД, КГБ. Боже ж ты мой! Пьяницы, тунеядцы, проститутки, наркоманы, психи, рецидивисты, диссиденты, гомосексуалисты … Детей в пионерские лагеря, студентов – в стройотряды, на практику, в турпоходы. Город чист, Коля. Что тут могло с твоим парнем случиться? Да в Москве сейчас гебистов и милиции больше чем жителей осталось. Надо в области искать. Говоришь, Курский вокзал.... Свяжусь с областниками, есть у меня люди, посмотрят это направление. Да и другие, на всякий случай. Не переживай, сделаем. А сейчас, извини, бегу. Ты где остановился?

Лепеха записал номер Олиного телефона, крепко пожал Николаю Степановичу руку и отбыл охранять общественный порядок.

Ну, что ж, теперь пора к Игорю. Игорь, Игорь.... Когда-то Николай Степанович гордился деверем. Москвич, высшее образование, был выдвинут на партийную работу, сделал блестящую карьеру, а перспективы были просто головокружительные. Оленька познакомилась с ним на новогоднем вечере в институте, куда пробралась с подружкой. Сама она так и не поступила ни в какой институт, работала нормировщицей в ЖЭКе. Это был ее шанс, и она его не упустила. Довела Игорька до ЗАГСа и сразу же родила Марину. Его родители Ольгу не любили, но старались не портить сыну жизнь, не вмешиваться, тихо отошли в сторону и довольно быстро ушли из жизни друг за другом с разницей в два дня. Никто не ожидал, что они уйдут одновременно, не подсуетились прописать к ним кого-нибудь из внуков, и пропала их квартира в центре.

Брак сестры с Игорем Николаевичем так и не задался, тот довольно быстро разочаровался в Ольге, разное образование, разное мировоззрение, да все разное. Только дочка общая, а потом и Алик появился. Его появление задержало распад семьи, но несколько лет назад Игорь встретил женщину, которую полюбил. Все было кончено. Дождавшись, когда сын окончит школу, он развелся, оставил квартиру семье и ушел к любимой женщине. Труднее всего было с работой. Ольга не хотела сдаваться и грозилась испортить бывшему мужу жизнь, жаловаться в горком партии. Тогда Игорь сам ушел с партийной работы, прикрываясь состоянием здоровья, это было шито белыми нитками, но он нашел нужные связи, выкрутился, пошел работать простым инженером. Проводит теперь политинформации в отделе. Как говориться, из князей – в грязь. И поделом ему, оставить жену, детей, это не по-мужски. Предал дело партии. Нет, про дело партии что-то не завязывалось, уж слишком велик был контраст между привилегированным партийным функционером и простым инженером. Да и какое оно – дело партии? Коммунизм? Олимпиада? Мир во всем мире? А вот с Аликом, возможно, сейчас было бы все в порядке, во всем виноват этот влюбленный идиот.

Обо всем этом размышлял Николай Степанович, трясясь битый час в автобусе по дороге к нынешнему жилищу бывшего парторга НПО, которое тот снимал в панельной пятиэтажке, прилегающей к промзоне. Москва все-таки большой город, настолько большой, что даже мощное олимпийское благоустройство не смогло дотянуться до таких, богом забытых уголков. Облезлые серые панели, входные двери, с выбитыми стеклами сверху. Зачем их вообще туда вставляли, он понял, уже войдя в подъезд, дневной свет попадал сюда только через узкие горизонтальные прорези. Зимой, наверное, заколачивают фанерой двери, и становится совсем темно. Подъезд был пропитан специфическим запахом кошачьей жизнедеятельности, а может, не только кошачьей. Поднялся на четвертый этаж, куда эти ароматы по счастью не доносились. Лестничные клетки были такие узкие, что почти нет стен, только четыре двери. Причем, лишь одна дверь была чисто вымыта. Туда полковник и позвонил. Дверь распахнулась сразу, и высокая женщина вопросительно посмотрела на Николая Степановича. У него даже дух захватило, вот это королева! Из-под низкой черной челки ее темно-синие глаза поражали, просто сапфир. К тому же на ней была рубашка под цвет глаз. Стройная, движения грациозные, как у балерин из мультфильмов. От такой можно с ума сойти, а не только уйти из парткома.

– Мне нужен Одинцов Игорь Николаевич, я по поводу его сына.

– Он должен скоро подойти. Вы можете его немного подождать? Что-то известно об Алике? – с искренней озабоченностью спросила она и посторонилась, пропуская его в тесную прихожую. Оттуда сразу была видна и маленькая кухня, и единственная комната. Жильцы как-то исхитрились придать этой каморке уютный вид. В комнате одну стену полностью занимал самодельный стеллаж, где висела верхняя одежда, стояла керамическая посуда, книги и фотографии, у другой стены – широкий диван.

Женщина провела Николая Степановича на кухню, выглядевшую даже стильно, благодаря широкому оранжевому плафону, нависающему с невысокого потолка над столом, предложила присесть на одну из деревянных табуреток.

– Красивый у вас светильник, – сказал, чтобы поддержать разговор.

– Мне тоже нравится. В Теплом Стане есть югославский магазин «Ядран». Пришлось полдня отстоять за ним очередь, но зато – какая красота! Сварить вам кофе?

У полковника не нашлось сил сопротивляться, кофе очень хотелось.

– Подождите, сначала я представлюсь, может быть, потом вы передумаете поить меня кофе. Я родной брат бывшей жены Игоря Николаевича. Зовут меня Николаем Степановичем. Простите, не знаю вашего имени.

Против ожидания женщина обрадовалась.

– Очень приятно, я – Нина. Алик много о вас рассказывал, вы же работали в милиции, он вами так гордится. Как здорово, что вы приехали! Теперь этот кошмар кончится.

Похоже, любовница отца лучше знала его племянника, чем он сам. Она доверительно сообщила ему, что Игорь уже два дня ищет Алика, а сейчас поехал в мастерского художника Карпушина.

– А как это связано с мальчиком? – прихлебывая ароматный кофе из керамической чашки, спросил полковник.

– Девушка Алика, Ксюша, она работает у Карпушина моделью, – пояснила женщина.

Однако, от этой Нины у Алика видно нет секретов. Образ травмированного разводом родителей парня отошел на второй план.

– Моделью?

– Ну, да. Натурщицей, ее рисуют.

– Нина, вы понимаете, это не праздное любопытство. Расскажите все, что вы знаете об этой девушке.

– Понимаю, конечно, это необходимо. Попробую. Не могу похвастаться, что знаю ее хорошо, но впечатление она производит приятное. Ксюша учится в текстильном институте, на вечернем. Она не москвичка – постоянные проблемы с жильем. Девочка – настоящий боец, крутится, как может, подрабатывает моделью для художников, скульпторов. У нее съемное жилье в области, в Кучино, но поздно вечером туда добираться сложно, поэтому она иногда живет в мастерских, где работает.

Вчера Игорь ездил в Кучино, хозяйка сказала, что не видела ее уже больше двух недель.

Разговор прервал звонок в дверь, вернулся Игорь Николаевич. Он, как и Нина, обрадовался Николаю Степановичу.

– Коля! Наконец-то! Рад тебя видеть, я как об стенку бьюсь, все время думаю, вот бы, ты приехал.

– Здравствуй, Игорь, – сдержано поприветствовал бывшего родственника Николай Степанович, – Удалось что-нибудь узнать?

– Был у Карпушина. Хорошо бы тебе самому с ним поговорить. Я таких людей не понимаю. Мне кажется, что он знает больше, чем говорит, хотя, похоже, он действительно ничего не знает об Алике. Ксюша рассказывала, помощник у него странный – Витек, крутится постоянно в мастерской, на уголовника похож, она его побаивается. Карпушин утверждает, что девочку не видел две недели, тоже беспокоится, ни звонка, ни предупреждения. А для Ксении работа – это святое, она на улице на скамейке заночует, но придет вовремя.

– Ты был в мастерской?

– Там у них несколько комнат в какой-то развалине, разные художники, у Карпушина – самая большая. Я, знаешь ли, в живописи полный профан, не понимаю, зачем ему нужна модель, такие искаженные формы не нуждаются в натуре. Как это у них называется – андеграунд, извини за выражение. На него сейчас у иностранцев большой спрос, и у нас – в очереди на выставку во всю улицу стоят. Это потому, что они неформальные. У нас ведь как, запрети молодежи читать 'Войну и мир', они будут друг другу 'до утра' передавать, до дыр зачитают.

– Как же она оставалась в мастерской ночевать? Одна? Не страшно?

– Там на дверях настоящие засовы, диван есть, туалет. Да и в других комнатах иногда ночуют. Я думаю, в мастерской гораздо спокойнее, чем у нее в Кучино, ездил туда вчера. От станции идти пешком около километра, автобус ходит редко, я так его и не дождался. Хозяйка не удивилась, когда я стал про Ксюшу спрашивать. Говорит, девочка предупредила, что нашла работу, месяц будет жить в Москве. Тогда чего беспокоиться? А два дня назад приезжал Алик, хозяйка его знает, сказал, Ксюша просила кое-какие вещи подвезти, но ключа у него не было, попросил открыть хозяйку. Еще она сказала, что про Ксюшу спрашивал какой-то мужчина. Описать его хозяйка не смогла, говорит, совсем неприметный, да и зрительная память у нее плохая.

– У вас случайно нет фотографии Ксюши?

Нина прошла в комнату, взяла на полке стеллажа рамку и достала оттуда фотокарточку. На ней были четверо, по краям Игорь и Алик, весело улыбающиеся и обхватившие руками женщин в центре. Одна из них – Нина, другая – молодая девушка, невысокая, довольно приятная, большой рот и разрез глаз как у олененка Бэмби.

Николай Степанович записал адрес мастерской, имена художника и его помощника, завтра попросит ребят разузнать, что за фрукты, и попрощался с парочкой. У него появилось много вопросов к сестре. Она что, не знала, что у сына есть девушка? Все очень странно.

* *

Такого взрыва Николай Степанович никак не ожидал. Он приехал на Усиевича уже поздно, но успел застать племянницу, подъехавшую после работы поддержать мать. Вопрос казался самым обыденным, собственно, он уже сегодня его задавал, но получил невразумительный ответ.

– Оля, а ты знала, что у Алика была девушка?

Вопрос превратил печальную женщину в бешеную фурию.

– Не было у него никакой девушки, – завизжала она, – эта провинциалка, приезжая пыталась его подцепить из-за московской квартиры! Шлюха, настоящая проститутка, тварь! Никогда ее ноги не будет в нашей квартире!

Марина, к удивлению, тоже присоединилась к проклятиям матери.

– Даже если они поженятся, все равно сюда ее никто не пустит, – вторила она Ольге.

Полковник опешил. Откуда столько ненависти к 'провинциалке'? Что, Ольга забыла, как сама перебиралась в Москву из деревни, как цеплялась за свой ЖЭК, дающий работникам по лимиту временную прописку. Правильно говорят, больше всего мы ненавидим в других свои собственные беды. Да и из рассказов Игоря, девочка представлялась совсем другой.

С трудом удалось убедить двух враз озверевших женщин вернуться к Алику. К своему ужасу Николай Степанович понял, что даже его исчезновение не поменяло их приоритеты. Главное – это жилье. Ох....

Пока ясно только, что они про Ксюшу знают.

– Вы ее видели?

– Нет, никогда, и видеть не желаем.

Николай Степанович слишком хорошо знал своих родственниц, чтобы не догадаться, что они врут. Наверняка, где-то со стороны подсмотрели, чтобы понять, с кем имеют дело. И угрозу оценили по достоинству, отсюда и неприкрытая ненависть.

– Откуда тогда вы узнали о ней?

Оказывается, Алик спросил у матери, если он женится, можно ли им будет жить в его комнате.

– Она завлекла мальчика в постель. Ей это не впервой, а он повелся. Хотел жениться на ней и прописать в нашей квартире! – снова взрыв.

Николай Степанович вынул блокнот, уже пополнившийся именами.

– А вы хотя бы знаете, как ее зовут?

– Ксения Загорская.

Так, если он хочет что-нибудь выяснить, нужно избегать темы квартиры.

– А кто же тогда эта девушка, та, что была утром? Леночка?

Оказывается, что Ольга, чтобы отвлечь сына от соблазнительницы, познакомила его с дочерью ответственного сотрудника министерства внешней торговли, жене которого она оформила мастерскую.

– Девочка, ты сам видел, красавица, и, между прочим, с московской пропиской, не какая-то шалава.

– А что Алик?

– Он не хотел с ней даже разговаривать.

Резкий телефонный звонок заставил вздрогнуть от неожиданности. Кто бы это мог быть, уже за полночь. Ольга схватила трубку.

– Тебя, – прошептала от волнения сведенными судорогой губами.

– Коля? Это Лепеха, сестра там рядом? Ничего ей пока не говори. Нашли твоего парня. Живой, живой… Но, как тебе сказать, плохо дело, в общем. Сидит в изоляторе на станции Ожерелье Московской области, подозревается в убийстве. Не просто подозревается, среди бела дня при десятке свидетелей прибил мужика. В убийстве признался и раскаяния не выказал. Завтра наши туда едут. Аркадьевич, ты его помнишь, разрешил прихватить тебя. Ты у нас живая легенда. Нет, сейчас нельзя. Там и днем черт ногу сломит, а уж, ночью.... Так, что готовься, завтра часов в шесть утра за тобой заедет Коля, твой тезка. Извини, пока.

– Есть след, – сказал он Ольге, – завтра с утра поеду.

Тут он спохватился, что забыл спросить Лепеху про Ксюшу, ладно, до завтра, ночью тот все равно ничего не узнает. Утро вечера мудренее.

Спал этой ночью только Николай Степанович, Ольга и Марина, оставшаяся на ночь у матери, всю ночь просидели на кухне, обсуждая на все лады ситуацию, строя бесчисленные версии. Полковник проснулся в пять, как по будильнику, помылся, побрился. С вечера он присмотрел у сестры небольшой черный портфель, нужная в его положении вещь.

– Паспорт у Алика с собой?

– Нет, дома оставил. Вот, возьми.

Принимая во внимание рассказ Лепехи, большая неосторожность ездить по Москве без паспорта, а уж выезжать за город – просто глупо. Назад можешь вернуться недели через две, когда отменят особый режим. Положил паспорт Алика в портфель, засунул между страниц в блокнот для записей.

– Оля, спиртное в доме есть?

Ольга открыла плотно заставленный барный шкафчик в новомодной 'стенке'. Ого! Благодарные художники щедро расплачивались за услуги Худфонда.

– Придется хорошенько тебя обчистить, сама понимаешь, из Москвы с пустыми руками не приедешь. Не деньги же мне давать, никто не возьмет деньги, кому они там нужны.

Николай Степанович выбрал две бутылки водки 'Посольской' и армянский коньяк. Подумав, прихватил коробку шоколадных конфет и палку копченой колбасы из холодильника. Не то чтобы Оля жила богато, просто это – московский парадокс, в магазинах пусто, а в домах все есть. Заказы, там, на работе, знакомые продавщицы откладывали для своих, в общем, кто где, но как-то выкручивались. Аккуратно разложил 'боезапас' в портфеле и во всеоружии спустился к милицейскому УАЗику, подъехавшему к самому подъезду.

Серебряно-Прудский район Московской области – самый дальний от Москвы район Подмосковья. Ехали долго по Каширке, дальше петляли по асфальтовым дорогам, а потом пришлось и по грунтовке. Правильно сказал Лепеха, какое там – ночью, с трудом пробирались и днем. Дорога – две глубокие борозды, края которой царапали дверцу УАЗика, два раза садились на брюхо, приходилось двум Николаям выходить и подталкивать машину. УАЗ – гениальная машина, это вездеход наших дней, может проехать не только там, где дороги нет, а больше, – там, где она к несчастью есть, и такая, как в Серебряно-Прудском районе. В дорогу водитель взял кассетный магнитофон с записями Высоцкого. Умер сегодня ночью, сообщили ребята, спился, а жалко, Николай Степанович песни его любил, и про войну и хохмы. Эх, как у него там:

… Колея эта – только моя,

Выбирайтесь своей колеей.

Капитан Николай, попутчик и сопровождающий полковника, по дороге поделился скупой информацией о происшедшем.

Драка произошла в деревне Крепино, где разместили в пустующих бараках асоциальный элемент, высланный из Москвы. Пострадавший был довольно темной личностью, ранее уже осуждался на два года за хулиганство, хотя задержан был за изнасилование, но девушка забрала заявление, возможно, запугали, дело свели к хулиганке. Свидетелей драки было девять человек, включая участкового уполномоченного, который и привез Алика в деревню. Убийца сопротивления не оказывал, был задержан на месте и доставлен в изолятор, находящийся в Серебряных Прудах. Труп перевезли туда же, в морг. Сообщили в сводку по району, оттуда дали сведения – в область, где информацию отследили и передали на Петровку. Местные готовы отдать москвичам и подозреваемого и труп, им это совсем ни к чему. Они и так тонут в московском криминалитете. Уже и армию подключили в помощь. Толку от армейских патрулей мало, только психологическая поддержка.

– Нам этот труп больно нужен, – пессимистично завершил капитан и со значением спросил, – Алексей Львович сказал, что у вас с племянником неприятности?

– Ладно, ребят, свои люди – сочтемся, – сказал Николай Степанович, чутко уловив едва заметное облегчение служивых.

Следственный изолятор размещался в старинном здании постройки прошлого века, стены там толщиной не уступали, небось, и кремлевским. По улицам прохаживался вооруженный армейский патруль. Изолятор покрасили к приему московских постояльцев, запах вонючей масляной краски теперь не выветрится до следующей покраски, то есть очень нескоро. Сразу заболела голова. За решеткой было набито десятка два человек. Алик сидел на полу, положив голову на поджатые к груди колени, и казался задумчивым. Полковник окликнул его по имени – никакой реакции. Милиционер отпер решетку и вывел юношу в смежную комнату. Николай Степанович бросился к нему, тот смотрел на него и не видел, никак не реагировал. Он – в глубоком шоке, понял полковник. Ему казалось, главное – его найти, и вот, он здесь, но как бы и нет. Срочно нужен врач.

– Врач у вас есть? – спросил дежурного сержанта.

– Можно скорую вызвать, – ответил тот, – Только, знаете, лучше пойдите в морг, к Вячеславу Игнатьевичу, лучше его врача здесь точно нет.

Поблагодарив сержанта, Николай Степанович отправился искать патологоанатома. Морг находился в подвале соседнего здания, вход был с другой улицы. Вячеслава Игнатьевича полковник застал, когда тот запирал обитую металлом дверь подвала.

– Добрый день, – сказал Николай Степанович, – Вы врач?

– Ну, – недовольно прогундел в ответ эскулап, – Чего вы хотите?

Выглядел он так себе, чувствовалось, что человек сильно пьющий.

– Вот, тут вам из Москвы подарок, – и протянул коньяк и палку колбасы.

Врач уставился на колбасу недоуменным взглядом, забыл, видно, какая она бывает, потом улыбнулся застенчиво, взял продукты и сказал:

– Вы извините, сумасшедшие дни стоят, падаем от усталости. У нас же простой городской морг, больше пяти человек тут никогда не было, а теперь аж на пол кладем. Каждый день поножовщина, самоубийцы, паленой водкой травятся. Так что вы хотите?

Николай Степанович привел врача к Алику. Тот бегло осмотрел парня, оттянул веки, заглянул в глаза.

– Ничего, ничего, – сейчас все сделаем. Только за лекарством схожу, а вы пока устройте его где-нибудь полежать. Он уснет, а то вижу, давно не спал, да?

После укола Алика уложили на полу в дежурке, подстелив одеяло, которое прихватил Вячеслав Игнатьевич, он действительно быстро уснул.

Полковник вышел проводить врача. Алика оставил под наблюдением сержанта.

– Если будет просыпаться, вот, ампулу разбейте и прямо в рот. Чем дольше будет спать, тем лучше. Не будите, сколько бы ни спал.

– Спасибо вам, доктор. Можно еще вас попросить. Покажите труп того, ну, которого он убил.

– Пойдемте.

В подвале было очень холодно, несмотря на жаркий день. Зрелище действительно было жуткое, мертвые тела лежали повсюду, голые, одетые или с остатками одежды.

– Вот он, пожалуйста, Виктор Тузиков.

– Что-то он не выглядит особо избитым, ссадина на щеке, а больше ран не видно, а вот рот раскрыт, будто от нестерпимой боли, – удивился Николай Степанович. Пришла ему в голову одна мыслишка, как соломка, протянутая утопающему.

– А вот вы говорили, паленой водкой травятся, можно на них взглянуть?

Вячеслав Игнатьевич показал полковнику два трупа в соседнем ряду. Оттого, что они лежали рядом, было заметно, что их кожа приобрела одинаковый сероватый оттенок, такой же, как у Тузикова и такие же мученические рты.

– Давно они у вас?

– Все в один день поступили.

– Уважаемый Вячеслав Игнатьевич, а не заметили ли вы сходных симптомов у всех троих, так сказать, товарищей?

– Вот, черт! Я даже не подумал, этого милиция привезла, а те в больнице кончились.

Патологоанатом внимательно посмотрел на полковника.

– Сержант сказал, тот парень – ваш родственник.

– Племянник.

– Официально я не могу вам дать заключение, потому что здесь нет лаборатории. Заберите труп в институт судебной экспертизы. Получите полноценное заключение и спасете своего парня. Тогда и сравните наши выводы. Я могу допустить, что Тузиков отравился или был отравлен. Ваш мальчик сбил с ног уже умирающего Тузикова, живому не было бы никакого вреда от таких ударов, даже следа не осталось бы. А следы на нем другие, вот, видите, на груди царапины. А вот, еще – палец разбух от укуса. Но получил их Тузиков за день до смерти.

Вячеслав Игнатьевич вывернул руку трупа наружу и показал синее пятно в сгибе локтя.

– Вот, посмотрите, товарищ был подвержен порокам, судя по состоянию внутренних органов, один из которых, возможно, наркомания.

– Спасибо, дорогой мой человек, я – ваш должник, – полковник был искренне тронут. Патологоанатом удивился, похоже, он был уверен, что ему и так переплатили. Подумать только, коньяк, копченая колбаса!

Да, пока все идет неплохо. Николай Степанович еще раз оглядел помещение.

– Как вы тут работаете, кошмар какой-то! – посочувствовал.

– Привыкли. Привычка, знаете ли, в нашем деле – главное. Первое свидание со смертью, это как лишение невинности. Потрясение. Вот, недавно, в нашей школе умер пожилой учитель, одинокий. Школа решила похоронить его своими силами, проститься, его любили. Прислали в морг за телом физкультурника и двоих молодых папаш, которые покрепче. В дверях стоят, косая сажень в плачах, а в зал вошли, и все трое рухнули, как подкошенные. Обморок. Мы с санитаром еле-еле их выволокли отсюда. Оказывается, ни один из них ни разу в жизни покойников не видел. Теперь-то увидели, можно посылать хоть куда.

– А кошмар.... Кошмар, вон он, – и врач кивнул на накрытое простыней тело, лежащее у стенки.

Можно было уже уходить, но не хотелось показаться слабаком перед патологоанатомом.

– А что это? – холодея, спросил он.

– Посмотрите.

Откинул наполовину простынь, под которой оказалась истерзанная человеческая плоть. В фиолетовых подтеках женское лицо с широким ртом и разрезом глаз, как у олененка Бэмби.

Николай Степанович очнулся, почувствовав запах нашатыря.

– Нет, нет, я в порядке. Она очень похожа на девушку, которую я ищу.

– Тоже родственница? – сочувственно спросил врач.

– Нет, но могла бы быть. Расскажите, что с ней?

– Вы уверены, что с вами все в порядке? – уточнил Вячеслав Игнатьевич.

Полковник утвердительно кивнул.

– Групповое изнасилование. Похоже, она отчаянно сопротивлялась. Смотрите, два ногтя просто сорваны. Подонки озверели, пырнули несколько раз ножом, долго били ногами уже мертвую.

– Может, и этот участвовал? – Николай Петрович кивнул в сторону Тузикова.

– Очень может быть. У нее под ногтями полно биоматериала, это как визитная карточка, для нормальной лаборатории – не вопрос.

– А те?

– Сейчас лаборант подойдет, посмотрим со всех сторон. Хотите, подождите.

– Нет, я должен ехать в деревню, где произошла драка. Там тоже посмотрим, нет ли оцарапанных.

– Тогда я к вашему возращению подготовлю отчет.

Начальник районной милиции выделил московскому полковнику двух сотрудников в дополнение к участковому. Москвичи не стали посвящать местных, что полковник в отставке, поэтому те подчинялись ему безоговорочно, чувствуя матерого сыскаря. Одного местного оперативника Николай Петрович направил на телефонную станцию. Если Алик появился здесь, где была убита Ксюша, значит, какая-то связь у них была. Пусть выпишет все номера московских телефонов, с которых вели разговоры, все вызовы, где разговор не состоялся, с того дня, когда прибыли московские выселенцы. Пусть узнает фамилии и адреса всех московских абонентов. Потом лейтенант должен был поехать на станцию, взять расписание электричек со всеми изменениями, особенно в тот день, когда убили Ксюшу, опросить сотрудников станции, видели ли они Алика и Тузикова, фотографии пусть возьмет из дела. Также особое внимание – машинам с московскими номерами, на станции, на заправке, в ГАИ. Капитана он попросил заняться отправкой трупов на экспертизу и собрать все возможные сведения о Ксении Загорской, и прежде всего – как она сюда попала.

Сам Николай Петрович собирался отправиться в деревню. Надо было где-то перекусить, есть уже здорово хотелось, да и застарелая язва требовала. Общепитовское заведение на вокзальной площади пришлось сразу отвергнуть. Мощный запах чеснока и перца, исходящий из сомнительного мясного супа не мог полностью скрыть тухлятину, посетителя обмануть можно, но желудок – никогда. Участковый, человек бывалый, предложил пообедать с 'контингентом' на месте. Оказывается, всех переселенцев кормили. Собственно, предполагалось, что они будут трудиться на строительстве и в сельском хозяйстве, и за это их будут кормить. Но наладить трудовую деятельность никак не получалось. Ладно, придется с обедом повременить. Выехали на московском УАЗике втроем, не считая водителя. Подмога была очень кстати, по случаю смерти Высоцкого ожидались волнения в этой среде. Как это у нас получается. Человек только сегодня ночью умер, ни по радио, ни по телевизору – ни звука, а все знают, за сто верст уже известно, и народ волнуется, и милиция мобилизована. Хотя сама милиция тоже слушает Высоцкого и тоже расстраивается, что он умер. Соболезнования всем нам.

Уже при подъезде к некрашеным деревянным баракам на краю деревни слышен был хриплый голос, звучащий с разных сторон. С десяток бараков были выстроены еще до войны как временные, с какой целью, можно только предполагать, они давно не использовались, но не доходили руки и снести. Вот и пригодились через сорок с лишним лет. Воистину, нет ничего более постоянного, чем временное. Кругом валялись ржавые детали сельскохозяйственных машин, на трухлявых бревнах покосившихся ворот болтались лишь ржавые петли, лестница на крыльце барака зияла дырами прогнивших ступенек. Время здесь остановилось. Мужики стояли группками, выпивали, кто-то терзал гитару, истерично подражая народному барду. Милиционеры бросились их разгонять, участковый подтянулся на окне и выдернул шнур магнитофона, пристроенного на окне ближайшего барака.

– Что ты делаешь?

– Есть приказ отбирать магнитофоны.

Было понятно, что выселенцы этого не допустят, недовольная толпа смыкалась вокруг участкового. Обстановка накалялась.

– Отставить, – рявкнул Николай Степанович.

– Мы здесь не для этого. Погиб ваш товарищ, я – полковник Звягин, произвожу дознание, – его решительный голос звучал удивительно в унисон пению Высоцкого, – Мне нужно переговорить с теми, кто видел драку, вот у меня список фамилий. Прошу по одному.

Он решительно прошел в барак, перешагнув через дыры на лестнице, нашел свободное помещение, оказавшееся кухней, сел за стол и разложил бумаги.

После того, как он увидел мертвую Ксюшу, Николай Степанович внутренне перестроился, давно у него не было такого ощущение, злость, охотничий азарт и профессионализм сплелись в единый сплав, обострив и ум, и интуицию. По его приказу милиционеры осматривали бараки, ища поцарапанных, уже отобрали двоих, одного отпустили, ссадины он получил, свалившись с крыши, куда полез крепить радиоантенну, небось не радио 'Маяк' слушать. Понятно теперь, как узнали о смерти Высоцкого 'вражьи голоса' нашептали. Позже отпустили и второго, лазил в деревенский огород, дед – хозяин его турнул, что и подтвердил милиционерам.

Сам Николай Степанович опрашивал свидетелей, то по одному, то всех вместе. Он уже представлял себе ту драку так ясно, как будто видел сам. Алик набрасывается на Тузикова с подобранной с земли железякой, бьет по голове. Видимо, по касательной – у Тузикова остается только ссадина на щеке, но тогда это было непонятно. Все подтверждают, что Тузиков падает после этого удара. Алик продолжает бить его уже кулаками, пока тот не затихает. Полковник уже много узнал о Тузикове – фарцовщик, алкоголик, вымогатель и шантажист.

Полковник никак не мог успокоиться, где-то совсем близко был тот факт, который выявит истинного убийцу, а без этого Алик никогда не будет полностью оправдан, даже получив заключение судебно-медицинской экспертизы. Что произошло с Тузиковым до встречи с Аликом?

В жилом помещении в ряд стояли допотопные металлические кровати, без постельного белья, вонючие матрасы кое-где были прикрыты серыми солдатскими одеялами. Беда. Все это он уже видел несколько десятков лет назад. Как просто решаются проблемы – выслать убогих и инвалидов, чтобы не отравляли радость победы, выслать асоциальных элементов, чтобы не порочили столицу Олимпиады. Полковник сам осмотрел вещи покойного, сложенные в тумбочку у койки со свернутым матрасом, – ничего. Ничего, что могло бы дать зацепку, путеводную нить. Вытряхнул на газету помойное ведро в коридоре – почти ничего, только два коричневых окурка сигар выглядели инородными телами. Пошел по другим тумбочкам. Есть! Пустая бутылка французского коньяка 'Наполеон'. Такой коньяк не продается в советских магазинах, только – в 'Березках', на валюту. Что-то в этом роде он и искал. Хозяин тумбочки – старый рецидивист не был в числе свидетелей драки и еще не был опрошен. Такой никогда и не станет говорить со следователем, пока его не прижмешь, как следует. Сейчас жать его было нечем, но попробовать нужно. Участковый привел на кухню Зимина Якова Леонидовича, Зяму, изрядно помятого жизнью мужика с татуировками, торчащими отовсюду: из грязного ворота рубашки, из ее закатанных рукавов, с гнилыми зубами, выглядывающими изо рта при кривой ухмылке. Зяма пах бедой, хотя старался держаться со своеобразным достоинством.

Николай Степанович молча курил и смотрел на сидящего напротив него уголовника, обдумывая, как к нему подступиться. А Зяма вдруг сам сказал:

– Спрашивай, полковник, чего там. Что смогу, скажу за то, что позволил с Володей попрощаться, не как эти овчарки. Спрашивай все, что тебе нужно, только сейчас спрашивай, завтра ничего не скажу.

Николай Степанович не стал одергивать рецидивиста, ишь, условия ставит, не до того было, сразу перешел к делу.

– Ты знал Тузикова, он был серьезный человек или шестерка?

– Не скажу, чтобы серьезный, но опасный. От него нити высоко шли, то обрывались, то он их опять связывал. То на мели сидел, ничем не брезговал, а то – шиковал.

– Бутылку он тебе дал?

– Коньяк вылакал, а бутылка мне понравилась, жалко стало выкидывать.

– Откуда у него 'Наполеон', в магазине такого нет.

– Приезжал к нему кто-то, целую сумку привез, выпивка, еда, курево.

– Кто приезжал? Когда? Ты его видел?

– Нет, они в городе встречались. Ты у участкового спроси, он должен следить, кто куда ходит.

Зяма сидел перед ним маленький, видимо больной, понурый человечишка. У Николая Степановича мелькнуло что-то типа жалости, не управился Зяма со своей жизнью, а осталось ему, похоже, не много.

– Куришь? – предложил он.

Зяма аккуратно взял предложенную сигарету, с наслаждением затянулся.

– Слушай, полковник, давай, уговор. Я тебе одну вещь дам, под матрасом у Витька нашел, когда стало известно, что он дуба дал, а ты – скажешь, что сам нашел, меня вмешивать не будешь. Как?

– Что так сложно? Помощь следствию тебе только поможет.

– Нет, если, на уговор не согласен, ничего не отдам.

– Как хочешь, – ухмыльнулся Николай Степанович. Он прекрасно понимал, почему разоткровенничался уголовник, видел, как ребят обыскивали, не знал, чего ищут и решил, что его тоже пошерстят. Видно, есть чего опасаться.

Зяма аккуратно пристроил зажженную сигарету на краю стола, расшнуровал потрепанный ботинок, снял дырявый бумазейный носок, вытащил оттуда две бумажки и протянул их полковнику.

– Что это?

– А ты не знаешь?

Николай Степанович распрямил бумажки. Мама родная, да это доллары! Две зеленоватых бумажки по сто долларов. Понятно, почему Зяма секретничал, валюта, это же расстрельная статья. Деньги мятые, но заметно, что совсем недавно они были новенькими и хрустящими.

Ситуация была неприятная. О валюте следовало сообщить 'куда следует', но тогда и дело Алика может перейти в КГБ, где наверняка зависнет, и он потеряет над ним контроль. С другой стороны все-таки времена меняются, вон, Москва полна иностранцами, отсюда и валюта.

Зяма нервно поглядывал на полковника, ожидая его ответа. Николай Степанович вырвал из блокнота листок.

– Ладно. Напиши заявление о находке валюты. Без нужды трогать тебя не буду.

– Да, и про бутылку не забудь написать, – добавил он.

Николай Степанович вырвал лист из блокнота, смял и прессованной бумажной пробкой заткнул бутылку. Аккуратно завернул доллары в бумагу с признанием Зямы и уложил в портфель вместе с пустой бутылкой и окурками сигар.

Пожалуй, он ошибся насчет Зямы, он не простой рецидивист, умеет правильно вести себя с 'органами', не был ли он осведомителем? Вон сколько информации выдал, наблюдательный. Спрашивать напрямую не стоит, а вот попытаться предложить сделку можно.

– Мне еще нужна информация о Тузикове. Если она окажется полезной – отдам твою расписку.

Зяма от волнения даже облизал губы. Клюнул.

– Спрашивайте.

– Тузиков подозревается в участии в групповом изнасиловании. Что можешь сказать?

Зяма приободрился, раз речь пошла о покойнике, мести можно не опасаться.

– Да уж знаю. Витек говорил пацанам, что был в городе, ездил на почту звонить в Москву и встретил знакомую чувиху, на которой пробы ставить негде, но выпендривается. Витек хотел поучить ее как надо себя вести. Все пацаны стали набиваться в помощники, но Витек сказал, что слабаков не возьмет, учить будет жестко. Потом, правда, с двоими сговорился. Во вторник он днем уезжал, приехал с продуктами, выпил с друганами и вечером все трое свалили. Тут я бутылочку и прихватил.

Вот это показания! Был бы у Николая Степановича 'Наполеон' сам бы угостил его. Договорились, что Зяма пишет все, что знает о насильнике и получает свою расписку за сдачу долларов.

Пообедали, как и предлагал участковый с 'контингентом', его совет оказался удачным. К баракам подъехала полевая кухня с баками разваренной гречки, приправленной тушенкой. В молочных бидонах привезли компот. Совсем другое дело.

Тем временем в райцентре события не стояли на месте. Патологоанатом подготовил пробирки со всеми необходимыми анализами со всех задействованных трупов для проведения судебной экспертизы. Сами трупы решили оставить в местном морге до окончания расследования. Николай Степанович получил полный разбор движения московских электричек в тот злополучный день. Ксюшу видели вечером на железнодорожной станции. Уехать в Москву без специального пропуска было невозможно, она кого-то встречала, возможно, Алика. Но вечерние электрички в тот день отменили. Алик приехал поздно на такси. Как он уговорил московского таксиста ехать в такую даль, трудно представить. Хотя, деньги у него были. Не много же у него, наверное, осталось после такой поездки. Он не застал на станции Ксении, таксиста отпустил, запомнили, что он расспрашивал служащих на вокзале, как проехать туда, куда переселили девушек из Москвы, но ответа не получил, заночевал на вокзале, а утром услышал от людей о страшной находке обходчика, побежал вместе со всеми к заброшенному складу, где и увидел Ксюшу. Его хорошо запомнили и служащие, и обходчик, потому что при виде трупа у него началась истерика. Пока непонятно, как он связал смерть девушки с Тузиковым, но поскольку версия такая сейчас появилась, положение Алика усугубляется, у него был веский мотив для убийства насильника. Паспорта с собой у него не оказалось, поэтому милиция решила отправить его на выселки.

Удалось выяснить, как девушка попала под выселение из Москвы. Она оказалась в списке женщин, не прописанных в Москве и занимающихся проституцией, местом возможного пребывания была указана мастерская художников в Товарищеском переулке. Список был составлен Краснопресненским райисполкомом.

С проверкой телефонных разговоров и получилось, и не получилось. Список московских абонентов с адресами лежал перед Николаем Степановичем. А с местными абонентами вышел облом. Первые дней десять связь с Москвой для выселенцев была запрещена, потом решили, что это перебор, разрешили, но оказывается, на почте не фиксировали звонивших. Оперативники упорно расспрашивали связистов, показывали фотографии, и все-таки смогли выяснить, что на почте побывали и Ксения, и Тузиков, а вот кто кому звонил? В списке Николай Степанович нашел сестру, на Усиевича, зафиксировано четыре звонка и два разговора, первый всего минуту, а второй на следующий день – минут пятнадцать. Зная отношения Ольги к девушке, можно предположить, что первый раз трубку взяла она и отказалась разговаривать с Ксенией. На следующий день после пятнадцатиминутного разговора, Алик уехал за стипендией и домой больше не вернулся.

А вот интересный звонок, абонент в Товарищеском переулке, по этому адресу Игорь искал Алика у Карпушина, значит, там работала Ксюша! Что это? Ксюша звонила Карпушину? Кто же еще мог звонить в мастерскую? Полковник вспомнил, что Игорь говорил, в мастерской крутился подозрительный тип, Витёк, которого Ксюша боялась. Зяма назвал Тузикова Витьком. Конечно, Виктор – распространенное имя, и очень многих из них приятели называют Витьками, но если Тузиков работал или 'крутился' у Карпушина, то это связывает сразу две загадки. Первая – почему Алик сразу заподозрил, что Тузиков виновен в изнасиловании, ведь он не мог знать, что тот уже привлекался по этой статье? Значит, он видел раньше Витька, возможно, Ксюша жаловалась, что он к ней пристает, такой тип как Тузиков вряд ли понимал разницу между натурщицей и шлюхой. И вторая загадка – кто звонил Карпушину. Если звонил Тузиков, тогда появляется вариант, что приехать к нему мог Карпушин. Если это так, то нужно держать ухо востро. С кем может быть связан художник, если у его помощника водится французский коньяк и новенькая валюта?

Сейчас нужно обязательно пристроить Алика. Местные здорово помогли, на основании предположения патологоанатома перевели его из подозреваемого в свидетеля, поэтому можно забрать парня с собой, но куда его вести? Домой – исключено, с его мамашей и сестрой, заведующей канцелярией Краснопресненского райисполкома, еще предстоит разбираться. Машинописные бюро в райисполкомах подчиняются заведующей канцелярией, принимают в печать документы только с ее визой. Похоже, дамочки ловко избавились от претендентки на элитное жилье. Вот примерно таким образом в сталинские времена ловкие люди решали свои жилищные проблемы. Нет человека – нет проблемы.

Можно было бы отвести парня к отцу, но слишком маловата там квартирка, это только на крайний случай, если ничего больше не удастся устроить. Связь с Москвой отсюда по межгороду, хорошо, что в милиции она открыта. Николай Степанович набрал по памяти рабочий телефон Юры Сугробова. Когда-то, еще в молодости, он вытащил его из большой передряги, на кону стояла Юрина жизнь, и с тех пор они стали крепкими друзьями. Юра сейчас большой человек, заместитель начальника главка по здравоохранению. Трубку взяла секретарша.

– Юрий Владимирович сейчас занят, у него люди.

– Будьте добры, доложите ему, что звонит полковник Звягин.

Шорох положенной трубки и радостный голос Сугробова.

– Коля? Ты? Откуда?

– Здравствуй, Юра. У меня к тебе просьба, нужно куда-нибудь положить племянника. У парня нервный срыв, и хорошо бы исключить все контакты. Сможешь?

– Подожди немного, у меня здесь директор клиники неврозов, то, что тебе надо. Там половину нашей богемы после запоев откачивают. Будь уверен, и твоего – откачают, – своеобразно понял проблему друга Сугробов.

Опять шорох трубки.

– Когда нужно положить?

– Мы сейчас выезжаем, в Москве будем не раньше десяти вечера.

– Он не москвич?

– Москвич, москвич. Просто сейчас мы загородом.

… шорох.

– Коля, все в порядке. Вези парня прямо в клинику, его примет дежурный врач, директор его уже предупредил.

– Спасибо, Юра.

– Чего там. Звони, если что.

Принесли список с номерами московских машин, составленный оперативниками. Их было немного. Вот, что значит – маленький город, все всех видят, замечают. Попробовали бы такую задачу поставить на московском вокзале, пустая трата времени. Вот номер московского такси, которое привезло Алика. А вот… жигуленок Карпушина. Он приезжал в Серебряно-Прудский район во вторник – день накануне драки, когда убили Ксюшу. Что ж, осталось обследовать зеленую бутылку и круг можно будет замкнуть. Николай Степанович сходил еще раз в морг и попросил врача сделать дубликаты подготовленных материалов, для ускорения следствия может понадобиться, и на всякий случай – отпечатки пальцев покойного Тузикова.

А, ведь, совсем неплохо поработали! И все за один день. Полковник поблагодарил ребят и пошел за Аликом.

Мальчика уложили на заднем сидении, пристроив голову на колени Николая Степановича. Перед оправлением его еще раз прокололи успокаивающими, но в дороге действие лекарств ослабевало, Алик метался, на лбу выступал холодный пот. Николай Степанович вытирал его новым носовым платком, подаренном женой на 23 февраля, гладил по голове, ласково приговаривал: 'Все хорошо. Все хорошо'. Хотя прекрасно понимал, что ничего хорошего нет. В какой-то момент Алик открыл глаза и вполне осмысленно посмотрел на него, узнал, улыбнулся и сказал:

– Знаешь, дядя Коля, я его убил.

– Это не ты, – сказал Николай Степанович, чтобы успокоить парня.

Но получил обратный результат. Алик сразу занервничал, его стало трясти:

– Это я убил, я его убил! – повторял он в горячке.

– А за что?

– Не помню. Но так было нужно. Я был должен его убить и убил.

У парня частичная потеря памяти, это очень хорошо пока, не нужно ему сразу все вспоминать, и то хорошо, что разговаривает.

– Ты молодец.

После этих слов Алик сразу успокоился и уснул с чувством выполненного долга.

Да, это тоже проблема. Если мальчик будет так убедительно утверждать, что он – убийца, любой врач будет обязан сообщить в милицию. Хватит нам уже неразберихи.

В Москву приехали поздно. Клиника неврозов в районе Донских улиц мало походила на прочие учреждения здравоохранения, скорее, на санаторий. Алика приняли, Сугробов не подвел. Полковник рассказал врачу о бреде Алика и даже показал заключение о смерти Тузикова. Хотя заключение было предварительное, чего не мог не заметить опытный специалист, и вообще неизвестно, имеет ли оно какое-то отношение к заявлению больного, но бумага произвела нужное впечатление, Николая Степановича заверили, что проблем не будет. Куда теперь? Нет, к сестре сейчас ехать он не хотел. Позвонил, сказал, что Алик пока должен побыть в больнице и его не нужно беспокоить. Вспомнил о холостом приятеле, жившем поблизости на Ленинском проспекте, к нему и отправился. А утром заскочит в текстильный институт, который здесь рядом, и на Петровку.

Просыпался Николай Степанович всегда рано, как бы поздно не ложился. Вчера вечер получился бурный, подъехали друзья, узнав о неожиданном госте, посидели, выпили, поболтали. Переступив через спящих на полу приятелей, оставшихся ночевать, Николай Степанович прошел на кухню, прибрался, потом умылся, оделся, выпил чаю. Семь утра, к тому же сегодня суббота, раньше десяти идти в институт бесполезно. Зато он знает такого же жаворонка как сам, который наверняка будет ему рад. А уж Николай Степанович как будет рад. Полистав телефонный блокнотик, нашел домашний телефон Андрея Кремера, главного специалиста института судебной экспертизы. Это неправда, что экспертиза – наука точная. Любой опытный следователь, полностью доверяет только 'своему' эксперту. Его эксперт – Кремер и только Кремер.

– Андрей? Не разбудил.

– Коля, какими судьбами.

– Племянник попал в оборот, вот, пытаюсь вытащить.

– Я могу чем-то помочь?

– Как всегда. На тебя вся надежда. Очень боялся, вдруг ты в отпуске.

– Тоже, как всегда. Не в отпуске и собираюсь на работу. Подъезжай.

– Насчет отпуска, это была шутка. Можно встретиться с тобой в метро, передам кое-какие материалы, не хочется у вас светиться, при встрече объясню.

Заглянул в комнату, народ спал, сладко похрапывая. Разговора никто слышать не мог, не нужно ребят зря втягивать в историю. Николай Степанович вышел, захлопнув за собой дверь.

Вид Андрея расстроил Николая Степановича, он даже не сразу его узнал. Или не здоров, или начал злоупотреблять. Второе – вероятнее. Передал ему пакет с пробирками.

– Ты подозреваешь что-то конкретное? – спросил Кремер.

– Смотри. Трое парней из тех, которых выслали из Москвы, выпивают коньяк 'Наполеон' из одной бутылки перед тем, как идут насиловать девушку, которую один из них считает проституткой. Все они – мерзавцы, но в садизме никто раньше замечен не был. Тем не менее, превращают девчонку в кусок мяса. На следующий день все трое умирают. Один из них успевает перед смертью напороться на кулак моего племянника. Убитая была девушкой племянника, и он считает себя убийцей насильника. Пока мне удалось пристроить его в больницу. Такие же пробы и бутылку я передам в управление. Ты без бутылки сможешь обойтись?

– Возможно, смогу.

– Нужно будет, я постараюсь тебе ее найти, но лучше бы обойтись без нее.

– Я понял, Коля. Как передать тебе результаты?

– Позвони, я подъеду.

Текстильный институт, к удивлению Николая Степановича, был полон людьми. Ах, да, ведь идут приемные экзамены. Полковник затерялся в толпе абитуриентов и родителей, безрезультатно пытаясь выяснить, где тут у них секретариат. Ему доброжелательно отвечали, всякий раз посылая неправильно. Наконец, он решил сам обойти хоть все здание, лишь бы не спрашивать больше этих ненормальных. И сразу обнаружил нужную дверь, секретаря звали Ольга Петровна. Довольно приятная дама лет пятидесяти, с не закрашенной сединой на висках, вежливо спросила.

– Вы ко мне?

– Я – полковник Звягин Николай Степанович. Ищу студентку вашего института.

– Какой факультет?

– Не знаю.

– А курс – знаете?

– Нет.

– Боюсь, тогда это займет много времени, напишите мне фамилию и зайдите после обеда.

– Ольга Петровна, а вы можете мне дать папки, я при вас сам поищу.

С этими словами он положил оставшуюся коробку конфет на стол секретаря.

– Ну, раз вы так, – насмешливо сказала она, беря все-таки конфеты: – То – вперед!

Николай Степанович устроился на подоконнике. Сложил папки кучками – вечернее отделение, дневное, по курсам – в одном углу, освободив противоположный, чтобы туда складывать просмотренные. Система всегда нужна. В папках были подшиты личные дела студентов с фотографиями в правом углу. Это очень удобно, можно не перелистывать страницы, а смотреть по уголкам. По фотографиям искать гораздо быстрее. Когда встречались лица, похожие на Ксению, он просматривал все данные. Через час он уточнил у Ольги Петровны, нет ли еще папок. Она предложила посмотреть абитуриентов. Что ж, резонно. Ушло еще минут двадцать. Ксюши не было ни в одной папке.

– Не нашли?

– Может быть, вы посмотрите на фотографию, вдруг она у вас работает, возможно, моделью, то есть натурщицей.

Ольга Петровна внимательно посмотрела на фотографию.

– Очень характерное лицо, пожалуй, я его точно запомнила бы, если бы видела. Сожалею.

Дела… Кто же эта загадочная Ксюша?

Встреча на Петровке растрогала Николая Степановича, его хорошо помнили, а те, кто помнить не мог, явно про него слышали. Однако, московский уголовный розыск не место для сентиментальных воспоминаний, отношения здесь всегда были достаточно жесткими. Небольшое производственное совещание состоялось у Наумова Семена Аркадьевича, зама, курировавшего отдел Лехи Пелепенко. Николай Степанович передал в отдел заключения патологоанатома о смерти Тузикова, Ксении Загорской и еще на два трупа, распечатку междугородних звонков в Москву, справку ГАИ о машинах с московскими номерами, показания свидетелей драки, отчет участкового по опросу свидетелей на вокзале и на почте, показания Зимина на Тузикова. Отдельно предъявил бутылку 'Наполеона', пробирки для экспертизы, образец отпечатков пальцев Тузикова и две бумажки по сто долларов, сохранившие запах грязных носков Зямы.

– А это откуда?

– Нашли в постели убитого Тузикова.

– Фальшивые?

– Не думаю, это как эксперты посмотрят.

– Николай Степанович, – предложил Наумов, – вы уже столько накопали, подключайтесь к следствию.

– Готов. Я пытался найти родственников Ксении Загорской. Была информация, что она учится в текстильном институте на вечернем отделении. Сегодня был в институте – там нет о ней никаких сведений. Кроме того, возможно, она работала натурщицей у художника Карпушина. Там же крутился Тузиков. Хочу поговорить с художником, хорошо бы узнать о них побольше.

Семен Аркадьевич кивнул Пелепенко, мол, помоги. Санкция получена.

– Итак, товарищи, подведем итоги, разложим карты. Что мы имеем?

– В понедельник 21 июля пропал Александр Одинцов. Вечером согласно показаниям свидетелей он прибывает на станцию Ожерелье. 22 июля, он нападает на Виктора Тузикова, после чего последний скончался.

Версия первая – Тузиков скончался от травм, нанесенных ему Одинцовым. В пользу этой версии говорят показания свидетелей драки. Мотив – месть за предполагаемое зверское убийство Загорской. Против – заключение патологоанатома. Версию можно подтвердить или опровергнуть дополнительным анализом содержимого внутренних органов Тузикова. Косвенно против этой версии выступает и факт кончины двух приятелей Тузикова, предположительно от подобного отравления. Дело об изнасиловании остается в ведении областной милиции.

Версия вторая – Тузиков отравлен до встречи с Одинцовым, а факт смерти во время драки – совпадение. За – образ жизни покойного, его характеристика знакомыми, наличие у него валюты и товаров ограниченного распространения на территории СССР, а также предварительное заключение о причине смерти. По данной версии необходимо дополнительно выполнить экспертизу подлинности валюты, проверить бутылку и доллары на отпечатки пальцев Тузикова. При положительных результатах приступим к изучению личности потенциального подозреваемого – художника Карпушина, навещавшего Тузикова накануне.

– Все, товарищи, если в прикупе больше ничего нет, заканчиваем. Материалы на экспертизу передать сегодня. Встречаемся в понедельник. День будет тяжелым – похороны Высоцкого, на Новодевичьем, говорят. Сейчас определяются, думаю, не разрешат, слишком близко от Лужников. Часов в шесть проведем совещание по делу Одинцова.

После совещания получил имеющиеся в управлении скупые сведения о Карпушине Валерии Христиановиче, содержавшие только биографические данные, родился в Москве, учился в художественном училище 1905 года, потом в суриковском институте.

– Леха, – поделился он с Лепехой, – если он не член союза, участник неформальных выставок, которые с грохотом закрывали, значит, о нем наверняка есть сведения в КГБ. У них же для таких дел целое управление есть. Как у тебя со знакомыми комитетчиками?

– Есть хорошие ребята, но, ты понимаешь, если они его самого завербовали, откровенничать не будет. Особо на них не рассчитывай.

Но звоночек сделал. Там на удивление быстро согласились на встречу, и через полчаса Николай Степанович спускался по Петровке к центру. Лепеха с ним не пошел, но 'ребятам' отрекомендовал. На встречу пришел подтянутый молодой человек лет двадцати пяти, представился Виталием. По его внешнему виду невозможно было сделать предположения о его месте службы, вежливый, внимательный. Они утроились на скамейке в сквере около Большого театра. Разговор напоминал пинг-понг, ты мне факт – я тебе факт. Каждый не хотел передать или недополучить информацию.

Николай Степанович – убит Тузиков, высланный из Москвы за сто первый километр, подозревается Карпушин, вопрос – что известно о Тузикове и Карпушине?

Виталий – Карпушин – неформатный художник, непримиримый диссидент, пользуется почти ажиотажным спросом на Западе, Тузиков – уголовник, подвизавшийся на фарце, посредник при продаже картин иностранцам. Вопрос – какие факты есть против Карпушина в убийстве Тузикова?

Николай Степанович – есть основания подозревать, что Тузиков с приятелями отравились коньяком 'Наполеон', привезенным Карпушиным. Вопрос – не знает ли Виталий, кто такая Ксения Загорская, работающая у художников моделью?

Виталий – Загорская – девушка без определенных занятий и, что называется, без комплексов. Вступает в связь то с одним художником, то – с другим, надеется с их помощью перебраться на Запад. Вопрос – что вам известно о Загорской?

Николай Степанович – Загорская была выслана из Москвы и убита в Московской области. В убийстве подозревается Тузиков. Есть ли вероятность, что Карпушин уедет на Запад?

Виталий – Более чем. У него уже открыта виза в Бельгию.

Николай Степанович прекрасно понимал, что меньше всего московскую милицию волнует дело Александра Одинцова, да и дела как такового пока не было. Скинули бы на областников, те упекли бы парня и все дела. Он считал большой удачей, что ему позволили заниматься этим делом, и знал, все нужно сделать самому. И он поехал к Карпушину. Мастерские художников находились в хозяйственном строении в глубине таганских переулков.

Двери заперты, на звонок долго никто не отвечал, потом выглянул молодой парень с жидкой бородкой, по виду прям монашек, и сказал, что Валерий Христианович отошел в магазин.

– Я могу здесь его подождать?

Парень раскрыл дверь и посторонился, пропуская Николая Степановича внутрь. Коридор был высоким и длинным, кое-где стояли стеллажи с битыми гипсовыми бюстами, деревянными рамами, засохшими цветами и всякой всячиной. Монашек толкнул первую от входа дверь, она не была заперта, и пригласил Николая Степановича войти.

– Это мастерская Карпушина?

– Да.

В светлом помещении с двумя большими окнами было полно картин, они висели, где было возможно, стояли кучками у стен, у шкафа и даже у дивана.

– Я оставлю вас? Мне надо работать.

– Да-да, спасибо.

Николай Степанович в ожидании хозяина стал разглядывать картины. Все они были очень разные, хотя имелось и кое-что общее, ни на одной нельзя было сразу понять, что именно изображено. Но картины ему нравились, это, как в детстве, глядишь на облака и будто видишь причудливые головы животных, людей, гордых красавиц и злобных карликов. Или аскетический мужской профиль плавно превращается в конскую голову, движение воздуха приостановилось и процесс замер незавершенным. Николай Степанович вдруг почувствовал, что в комнате кто-то есть, и оглянулся. В дверях стоял грустный мужчина лет сорока с хозяйственной сумкой в руке.

– Здравствуйте, меня впустили… – замялся полковник, как будто его застукали за каким-то неблаговидным делом, – мне нужен Валерий Христианович. Это вы?

– Да, это я.

Николай Степанович с возрастающим интересом разглядывал Карпушина. Возраст, пожалуй, хорошо за сорок, но выглядит моложе, одет просто – черные джинсы и клетчатая рубашка. Лицо чрезвычайно интересное, нервическое, глаза черные, выразительные и умные.

– Вы хотели посмотреть картины? – спросил художник.

– Я? Да, у вас хорошие картины, но я не за этим. Я – полковник МВД Звягин Николай Степанович, правда, сейчас в отставке. Но включен в следственную группу по расследованию убийства Виктора Тузикова.

По роду службы Николаю Степановичу часто приходилось сообщать гражданам об убийстве родных, друзей, знакомых, он научился многое понимать по их ответной реакции. Поэтому сейчас был уверен, что это сообщений стало для Карпушина полной неожиданностью.

– Вы готовы со мной поговорить о Тузикове?

– Скажите, а почему вы, как говорите, включены в следственную группу, если вы в отставке? – вопросом на вопрос ответил художник.

Иногда, говорят, прямая – кратчайшее расстояние между двумя точками. Что ж будем играть в открытую.

– В убийстве подозревают моего племянника Александра Одинцова, а я много лет проработал в МУРе.

– Это его папа разыскивал?

– Его.

– Что вы хотели знать о Тузикове, я готов помочь парню, который прихлопнул этого мерзавца.

– За что вы его не любили?

– Он меня шантажировал.

– Интересный разговор, – подумал Николай Степанович, – он всегда так откровенен?

– Вы можете сказать, чем вас шантажировал Тузиков?

– Я правильно понял, вы – полковник МВД, а не КГБ?

– Абсолютно правильно.

– Он грозился донести на меня в КГБ, что я продаю иностранцам картины. Рассчитываются покупатели валютой, можно подвести под валютные операции, сами понимаете, это серьезно.

– А откуда он узнал, что вы продаете картины иностранцам.

– Во-первых, кроме них никто моих картин не покупает, в художественные салоны их не принимают, так как я не член союза художников. И потом, он иногда приводил ко мне покупателей.

– Когда вы видели Тузикова последний раз?

– В прошлые выходные я ездил к нему в Серебряные Пруды, его туда выслали перед олимпиадой, за тунеядство, или как ранее судимого, я точно не знаю. Он позвонил и сказал, что если я не привезу хорошего курева и алкоголя, он напишет донос. Еще он попросил денег. Я отдавал ему долю от каждой продажи, но ему показалось мало. Пришлось ехать.

Так просто. Никаких ухищрений, такое не придумаешь для прикрытия.

– Что именно вы ему отвезли, пожалуйста, каждую деталь.

– Попробую вспомнить: пачку сигар, знаете, сейчас в Москве продаются, колбасу, каких-то кексов и печенье.

– А алкоголь?

– Взял бутылку 'Наполеона', мне на день рождения подарили.

– Кто подарил?

– Думаю, это к делу не относится.

– Очень даже относится.

– Девушка подарила.

– Вам дорога эта девушка и не хотите ее впутывать в сомнительные истории?

– Нет, это скорее память о прошлом. Мне не нужны серьезные отношения.

– А почему вы против серьезных отношений.

– Потому, что я жду визу, и если меня выпустят живым, то я уеду в Бельгию, вероятно, навсегда.

Николай Степанович при этих словах почувствовал замешательство, а должен был бы испытывать негодование. Эмиграция, предатель Родины. Что-то подобное он и ощутил, когда Виталий ему сказал, что у Карпушина открыта виза. Но Карпушин ему все больше нравился. Он не из тех, кто пишет – два, а три – в уме. И в тоже время Николай Степанович недоумевал, как можно так жить, совсем без защитной брони, просто чудо, что он еще не на зоне. Возможно, что связь с теми самыми иностранными покупателями помогает, очень у нас опасаются худой огласки.

– Мне не разрешили вывезти картины. Поэтому я связался с Тузиковым, хотел хоть что-нибудь продать.

– Валерий Христианович.....

– Можно просто Валера.

– Тогда, я – Коля. Валера, извини меня, но очень прошу, скажи, что за девушка подарила тебе коньяк.

– Ее зовут Ксения.

– Так… А что у тебя в сумке?

Карпушин открыл сумку, показал банку рыбных консервов 'Сайра' и буханку черного хлеба.

Николай Степанович достал из портфеля 'Столичную', оставшуюся после ночевки на Ленинском.

Полковник разлил водку в найденные на подоконнике чайные чашки и протянул Карпушину.

– Выпьем до дна, не чокаясь.

Художник упираться не стал и просто опрокинул свою порцию.

– Посмотри на фотографию – она?

– Она.

Николай Степанович сел на край широкого дивана и рукой пригласил художника сеть рядом.

– Нет больше Ксении. Убита.

И он рассказал Карпушину о смерти Ксении, которую племянник считал своей девушкой, о своих подозрениях, которыми он не мог поделиться даже с друзьями, что коньяк был отравлен особым наркотиком, вызывающим приступ яростного безумия, а затем смерть, подобную смерти от паленой водки. Что он думал, что это Карпушин отравил Тузикова, а теперь выходит, яд предназначался для самого художника. Да еще был расчет, что сначала тот крупно подебоширит и наверняка скомпрометируется перед иностранцами и местными поклонниками, а уж потом его смерть не вызовет ненужной реакции.

– Скоро у меня будут результаты анализа этого пойла, – добавил он

Хмель не брал, вновь наполнили чашки.

– Жалко твоего парня, Ксения была ему не пара, – сказал Валера.

– Знаешь, он считает, что это он убил Тузикова и гордится этим.

– Я его понимаю. Хороший у тебя племянник.

– Дашь показания, что коньяк она подарила?

– Нет. Я не хотел принимать от нее ничего, взял, чтобы не обидеть. Представился повод – избавился от этого коньяка, отдал Тузикову.

– Почему не дашь показания?

– Смысла в этом никакого, не сама же она его наркотиком заправила. Кто это сделал, и сам все знает, а если кто лишний догадается, то постарается, чтобы скорей позабыл.

– Свидетели были.

– Были, но ты ребят не впутывай, их и так уже затравили из-за меня, стучать заставляют, Ксюшу сюда подослали шпионить, она сначала с другим жила, а потом мной заинтересовалась.

– И ты, что же, это знал?

– Да. Видишь ли, она была расчетливой, из тех женщин, для которых секс был лишь средством достижения цели. Зачем бы я был ей нужен? Я вдвое ее старше, у меня ничего нет, когда удается продать картину – деньги уходят на оплату долгов. И вообще, случайный заработок, такую девушку это заинтересовать не могло. Вот если бы визу уже получил, тогда перспектива бы наметилась.

– Моя сестра и племянница ее ненавидели, считают, что она Алика окрутила только из-за московской прописки и квартиры. Думаю, это они подстроили, что Ксюшу выселили из Москвы на период олимпиады.

– Правильно считают. Умные они у тебя. Защищают парня, как могут. Матери такие вещи нутром чувствуют.

Долго сидели они в тот вечер, никак не могли закончить разговор. Говорили о Ксюше, о живописи, о политике, об олимпиаде, о Высоцком, договорились завтра пойти к театру на Таганке, вообще, говорили о жизни. Не говорили только о Бельгии и об отъезде. На прощание Валера сказал:

– Я хочу тебе подарить одну работу, возьмешь?

– Конечно. Спасибо.

Работа была в стиле Карпушина, красочные мазки, находящие друг на друга, создавали портрет девушки с глазами олененка Бэмби. На первый взгляд портрет вызывал умиление, а приглядевшись, становилось не по себе от того, что художник назвал расчетливостью, не сразу заметная хищная искорка во взгляде. Конечно, он все про нее знал, не знал только, что она будет участвовать в его убийстве.

– Добрый вечер, – сказал Николай Степанович уже другой вахтерше в доме на Усиевича.

– Обалдели совсем. Какой – такой вечер? Ты на часы-то смотри. Куда ходют? Вот в одиннадцать часов дверь запру, сами пускай спускаются открывать, я не нанималась всю ночь двери открывать… – забубнила она.

Под ее бормотание Николай Степанович прошел к лифтам. Вдруг что-то в брюзжании показалось ему странным, слова 'проститутка', 'юбка зад не закрывает' к нему относиться никак не могли. А что, если эта зараза узнала девушку на картине Карпушина, которую он нес с собой.

– Скажите, вы знаете эту девушку?

Без переводчика с маразматического понять все слова вахтерши было невозможно, но суть приоткрылась, Ксюшу бабка здесь видела, значит, она сюда приходила. Может быть, здесь и с Аликом познакомилась, увидела привилегированный дом, большие квартиры, вот здесь все и могло начаться.

Сколько же всего произошло с тех пор, как он покинул квартиру сестры, а всего-то прошло два дня. Как он раздражался на сестру из-за Ксюши, обвинял в шкурничестве, считал виновной в трагической смерти невинной девушки. Ничего этого не осталось после разговора с Валерой.

Сестра провела весь день в клинике у Алика. С ним работал психолог, есть положительные тенденции.

– Спасибо тебе, Коля. Если бы не ты.... А я, какая же я дура, ведь я хотела как лучше.... А теперь эта девушка мертва, и получается, что я в этом виновата, – Ольга была тихая, даже кроткая, – Что теперь будет, Коля?

– Думаю, что для тебя это станет хорошим уроком. Главное, чтобы с Аликом все было в порядке. Не переживай, прорвемся. Дай лучше чайку.

Ольга засуетилась, бросилась ставить чайник, накрывать стол.

– Да, тебе звонил Андрей, сказал, что встретиться с тобой не может, не здоров. Еще просил тебе передать, что выводы твои правильные. Это ведь хорошо, да, Коль, что выводы правильные?

Даже когда он говорил Карпушину о своих подозрениях, была у него надежда, что где-то вкралась ошибка, что это все – мнительность. Теперь в деле полная ясность, впутались его родственницы в чужую игру, и непонятно осталось только одно – как из всего этого выбираться.

При подходе к дому ему пришлось посторониться, пропуская машину 'Скорой помощи', неприятно кольнуло предчувствие. Дверь открыл давешний 'монашек'.

– У нас беда, – сказал он, – Валерий Христианович умер.

Николай Степанович сразу увидел опломбированную дверь у входа. В коридоре толпились соседи художники.

– Когда это произошло?

– Утром, дверь в его мастерскую была раскрыта, ребята заглянули, а он уже остыл. Сказали, инфаркт.

Полковник обвел взглядом художников, те отводили глаза.

– Они боятся, – подумал он, – боятся, но, если надавить или воззвать к совести, могут сказать. Но Валера просил не трогать ребят, им и так достается из-за него.

– Есть у кого-нибудь нож?

Ему подали обычный столовый нож, довольно тупой, но для его цели это неплохо. Художники разошлись по комнатам. Полковник аккуратно отодвинул ножом пломбу, дверь была не заперта, наверное, ключ давно пропал. Плотно прикрыл за собой дверь и приступил к обыску. Очень скоро он обнаружил то, что искал – портативный магнитофон на книжном шкафу, замаскированный пыльным хламом, однако сам вовсе не пыльный. Кто включал его? Такая кассета рассчитана на несколько часов, так что могли включить до его прихода, когда художник выходил в магазин, а могли и еще раньше. Вынул кассету, слишком откровенными были вчерашние разговоры, не предназначались они для посторонних ушей. Отмотанную пленку Николай Степанович сжег над раковиной умывальника. Дождался, когда она превратиться в кусочек оплавленной пластмассы, закрыл за собой дверь, поставил пломбу на место и ушел.

Навстречу ему шли двое мужчин в застегнутых пиджаках, несмотря на теплый день. Они скользнули по полковнику равнодушным взглядом и прошли мимо. Полковник украдкой оглянулся, они направлялись в мастерскую.

Дворами Николай Степанович вышел на Садовое Кольцо. Он не хотел оставаться один, но нужно было о многом подумать. По противоположной стороне медленно двигался людской поток по направлению к театру на Таганке, полковник перешел Кольцо под эстакадой и встал в конец очереди. Для него сейчас это было самое подходящее место, он чувствовал единение с окружающими, пришедшими почтить память народного поэта, которому при жизни не нашлось должного места. А Николай Степанович своим стоянием рядом с ними отдавал долг памяти талантливому художнику и редкой души человеку – Валерию Христиановичу Карпушину. Да, воистину – опустела без тебя Земля.

* *

– Николай Степанович, у меня для вас хорошие новости. Дело об убийстве против вашего племянника возбуждаться не будет. Экспертиза подтвердила, Тузиков отравился некачественной водкой, – голос Наумова звучал бодро, но взгляд он отводил.

– Я могу взглянуть на заключение экспертизы.

– Дорогой Николай Степанович! Может быть, вы видели, недавно показывали замечательный фильм 'Следствие закончено – забудьте'. Лучше не скажешь. Надо же учитывать сложную обстановку. Очень многим не нравится наша помощь братскому афганскому народу, враждебные нам страны, воспользовались этим поводом, чтобы объявить бойкот московской олимпиаде.... В общем, думаю, вы сами все понимаете. Желательно, чтобы вы покинули Москву как можно скорее, тогда ваши близкие и друзья будут в полной безопасности.

* * *

Марину действительно никто не тронул, оставили заведующей канцелярией, даже включили в кадровый резерв на повышение. Андрюха Кремер ушел на пенсию по инвалидности из-за разрушенной пьянством печени. Алик выздоровел, но в институт не вернулся, забрал документы. Осенью его забрали в армию по институтской военной специальности танкистом и через месяц направили в Афганистан. Он продержался довольно долго, гроб с его телом прислали в Москву уже весной.

Content

Павлова Татьяна Владимировна Олимпийские игры