Анна и Сергей Литвиновы

Она исчезла

Всяк человек ложь.

Пс., 115:2

Павел Синичкин.

Наши дни

Римка пропала.

За моей помощницей подобное не водилось.

Опаздывать на службу — сколько угодно. Я и сам не образец трудовой дисциплины.

Бездельничать в рабочее время? Тоже случалось неоднократно.

Да и прочие грешки у девушки имелись: занимать служебный компьютер, а также казенный Интернет сетевыми играми. Поправлять маникюрчик и подводить глазки-губки-скулы — на это я вообще внимания не обращал.

Но вот чтобы просто исчезнуть! Без оправданий! Без объяснения причин!

Не прийти на работу, и все! Нет, такого никогда в нашей совместной практике не случалось. Я, как хозяин и владелец контрольного пакета, назначил для нашего детективного агентства начало трудового дня в десять часов утра. Случались в моей практике ее опоздания на час-полтора. Но вот минуло два, потом три, потом четыре часа. Сотрудники в проектном институте (где мы с Римкой — иными словами, детективное агентство «Павел» — снимаем две комнаты) потянулись на обед, слышались их возбужденные шаги в коридоре. Тогда я не выдержал, смирил гордыню — ах, не пристало начальнику разыскивать собственную подчиненную! — и позвонил Римке.

Ее основной мобильник находился вне зоны приема.

Я набрал другой, секретный номер, на нее не зарегистрированный и предназначавшийся для экстренной связи и оперативных нужд. Его знали совсем немногие, я (разумеется) в том числе. Но там меня ждала столь же «теплая» встреча: абонент не отвечает или находится вне зоны приема.

Позвонил девушке домой: да-да, Римка в отличие от многих современных людей не отказалась от городского телефона в квартире. Но и здесь меня встретили длинные гудки.

Я заглянул в мессенджер. В последний раз моя верная секретарша появлялась там вчера вечером: в 20 часов и 44 минуты. Давненько.

Тогда я подумал: а пропади все пропадом и гори ясным огнем! Включил на обоих телефонах агентства «Павел» автоответчики и бросился по коридорам проектного института к своей машине.

Отчего-то стало меня томить неизъяснимо плохое предчувствие. И наплевать, что я могу выглядеть — прежде всего в глазах Римки — дураком и идиотом. Действительно, хорош я буду, если она загуляла с молодым накачанным любовником, какой-то вроде у нее завелся инструктор из спортклуба — и вдруг, здрасте, возникну на пороге, как Каменный гость. Получится крайне постыдно: бывший возлюбленный (в моем лице) и одновременно начальник проявляет приступ дикой ревности и выслеживает свою былую любовницу (и нынешнюю секретаршу). Но, опять-таки, меня извиняло нехорошее, тоскливое предощущение, мысль: с девушкой что-то могло случиться. А долгие годы жизни и оперативной работы приучили меня к тому, что следует доверять своему внутреннему голосу. Особенно, если он нашептывает нечто дурное.

На любимом своем баварском автомобиле я с пробуксовочкой выскочил со двора института (где путем интриг и подкупа за мной закрепили парковочное местечко) и влился в поток машин. Я не выбирал стиль езды, но подсознание диктовало мне нестись во весь опор. Я обходил попутных, а там, где не было камер, разгонялся до упора и пару раз проскакивал на желтый.

Дорога была мне хорошо известна. Не раз, ох, не раз подвозил я Римку из офиса к ней домой! Бывало, и она меня в свою квартирку доставляла на собственном «гольфике» — обычно выпившего. В подобные счастливые вечера мы продолжали употреблять спиртные напитки у нее в однушке, а потом наконец возлегали.

Если кому-то вдруг придет в голову нарисовать график наших с госпожой Парсуновой взаимоотношений, получится безумная смесь линий, в иные моменты полная жарких сплетений, иногда — отдаляющаяся друг от друга на безразмерную величину, а порой вдруг — снова случайно наталкивающаяся и пересекающаяся. И опять расходящаяся.

Она пришла совсем девчонкой. Как уверяла потом, сразу в меня влюбилась — впрочем, грош цена женским признаниям, когда их шепчут в постели жарким шепотом. Но до той поры, когда начались те объятия и признания, я очень долго держал Римку на известном расстоянии. Она была хороша и умна, и я стал с ходу симпатизировать ей. Но, во-первых, и сам был несвободен, у меня то и дело случались романы, а, во-вторых, считал, что негоже заводить амуры на рабочем месте.

Потом нас все-таки притянуло друг к дружке. Мы прожили вместе, как супруги, примерно год, ездили вдвоем отдыхать, подумывали разменять свои квартиры, взять льготную ипотеку и съехаться — но, слава богу, не собрались. За тот год скандалили, ругались и ревновали друг друга чрезвычайно.

А потом Римка ушла. Примерно как сейчас: взяла и исчезла. Штампами в паспортах мы себя не обременяли, поэтому подобный фортель она провернула без участия бюрократии. Я навсегда в своей душе распрощался с ней.

А потом (прошло еще года полтора) она вдруг вернулась и проговорила нечто вроде: «Паша, жить и спать с тобой больше не хочу и никогда не буду. Но без работы — нашей общей детективной — мне скучно. Трудиться во всяких дурацких офисах, а не у тебя, тоска зеленая. Давай договоримся больше никогда не вступать в интимные отношения и останемся просто хорошими друзьями. Но при том я готова вернуться к тебе на прежнюю должность: помощницей и заместительницей. И строго без интима! У тебя будет продолжаться своя личная жизнь, у меня — своя!»

Я к тому времени нахлебался с косорукими и бестолковыми секретутками, которые ни кофе сварить, ни документ составить, ни тем более проследить за объектом не могли, поэтому радостно взял Римку назад. С тех пор мы не нарушили свои обещания, данные друг другу, по части служебных обязанностей: она трудилась толково и умело. Притом я (сверх своих изначальных обязательств и обещаний) подарил ей долю в собственном агентстве, а именно одну треть.

Но вот по поводу постельных дел я снова дал слабину. (Или — она, рассматривайте, как хотите.) Короче, оба не устояли. Иногда случались моменты, когда мы снова оказывались вместе в койке. И мне это обычно нравилось. Но когда я вдруг заявлялся к ней домой или звонил (признаюсь, зачастую в состоянии алкогольного опьянения) и требовал «продолжения банкета», то есть предлагал снова сойтись и жить вместе, она категорически отказывалась, произнося примерно один и тот же текст: «Пашенька, не надо усугублять ошибки. Да, я опять проявила с тобой слабость, но больше подобного не повторится. Я давно поняла, что нам не суждено быть вместе, не мешай мне устраивать свою личную жизнь, ладно?»

Не скрою, мысль о том, что она крутит романы на стороне, бывала жгуче обидна. И сейчас, когда я несся к ней, временами все-таки всплывало: а может, не обычным беспокойством о судьбе товарища по работе объясняется то, что я бросился к Римке? Это на самом деле приступ любви? Той самой огненной ревности?

Попутно думал, что о своей коллеге и былой любовнице я, если разобраться, практически ничего не знаю. Римка у меня крайне скрытной была во всем, что касалось собственной биографии. Ее прошлого — да и, честно говоря, настоящего.

Римма.

19 часами ранее

Любовь — прекрасное чувство.

Но когда ее нет, можно найти десятки заменителей. В сумме они дадут нужный эффект. А может, даже превзойдут пресловутую влюбленность и то дурацкое обожание, которое ты вдруг начинаешь испытывать по отношению к одному-единственному субъекту.

Возьмем флирт, например. Да шире: любовную игру любого рода. Дурачить парней. Кружить им головы. Сводить с ума. И наконец, заниматься с ними этой самой любовью.

Римме вдруг вспомнился анекдот, который некогда папенька рассказывал, — она тогда была девочкой-подростком со свойственной пубертатному периоду болезненным вниманием к запретному, постыдному, непристойному. Потому и историю запомнила — а рассказывать их папаша умел и любил.

Хотя анекдот, конечно, типично мужской. Нынче феминистки сказали бы: шовинистский по отношению к женщине. Но папаня, помнится, вещал вдохновенно, с жаром. Обычно за накрытым столом, с собутыльниками, с расставленными на чистой, но старой клеенке консервированными помидорками и баклажанчиками, сальцем, пирожками и самогонкой.

«Итак, сколько у женщины должно быть мужчин? — возглашал он. Мама молчала, она эту присказку слышала не раз и не два, но понимала — когда мужик несет что-то, да с пылом, останавливать его и перечить не след. Отец обводил глазами гостей, а потом провозглашал: — Пятеро! — И повторял для лучшей усвояемости: — У всякой женщины должно быть пять мужчин! Первый — это друг! Ему она все рассказывает и ничего не показывает. Второй — это любовник. Ему все показывают, но ничего не рассказывают. Третий — это муж. Ему кое-что показывают, кое-что рассказывают. — Гости начинали тихонько угорать, предвкушая. — Четвертый — это врач. Гинеколог! Ему все рассказывают и все показывают. И наконец, пятый — это начальник. Ему показывают и рассказывают по требованию».

Сам папаша начальником был мелким, никакой секретарши ему сроду не полагалось, и в истории, конечно, звучала зависть по отношению к руководителям более крупным, у которых (как полагал отец) налажено сексуальное обслуживание на рабочих местах. Но романы на стороне у батяни происходили и безо всякой личной секретутки — до тех пор, пока мамахен однажды не вышвырнула его, вместе с вещами, из дома. А он немедленно поселился у одной из своих прихехе и начал вдумчиво пить. Но то была совсем другая история.

«А мне-то, как и другим нормальным женщинам, — подумала Римма, — никаких пятерых не нужно! Я-то по жизни хотела совсем иначе, чем в пошлом шовинистском анекдоте! Мечтала, чтобы Пашка стал моим единым во всех возможных лицах: и начальником, и другом, и мужем, и любовником! Я готова была и рассказывать ему, и показывать, и готовить, и даже рубашки гладить! А он!.. Воистину: черного кобеля не отмоешь добела! Совсем не собирался оставить похождения и сосредоточиться только на мне. Нет, он-то, как некогда папаша мой, хотел иного: бегать за юбками, а по вечерам (или утрам) — после того, как насладится или не насладится на стороне, обломится ему или нет — возвращаться ко мне. А я должна была его верно ждать и утешать, если понадобится, и кормить, когда проголодается. Кто на подобное согласится?! Даже мама моя, гораздо более патриархальная, такого не потерпела. Скотина он, Павел Синичкин, воистину скотина! Пусть обаятельная и чрезвычайно привлекательная — однако все равно свинья».

Однако мысль о том, что сегодня она увидится с Неизвестным, а завтра с Паном, будоражила кровь.

Очень приятно, когда мужчины водят вокруг тебя хороводы. Это доказательство, что она — блеск, хороша и молода. И то, что ее добиваются сразу несколько особей противоположного пола, приятно волновало. Будет из кого выбрать — когда она решит остепениться, выйти замуж и маленьких Парсуновых завести.

Первый, новенький, — для него нынче просто смотрины. Проводить до дому она ему позволит, если будет нормально себя вести. Возможно, разрешит поцеловать у подъезда — страстность и долгота лобзания будут зависеть от объекта.

Поцелуй важную информацию о мужчине несет. И на сознательном уровне, и на подсознательном. Психологи говорят о запахах, взаимопроникновении иммунных систем и всякое такое. А проще сказать: если понравилось лобзаться, то можно мутить с парнем дальше. А коли нет — лучше расставаться немедля, каким бы мужик ни выглядел годным да перспективным. Если будешь с тем, кто не люб, терпеть, длить взаимоотношения, надеясь, что склеится, — все равно ничего хорошего не выйдет, один гимор.

«Меня, помнится, первый поцелуй с Пашкой чуть с ног не сшиб. И тогда, хоть были оба пьяны, и целовал он меня как бы в шутку, я поняла: он должен быть моим и когда-нибудь им обязательно будет. И он моим стал — вот только не смогла я в итоге такого своего терпеть».

Сегодняшнего ухажера Римма ни разу не видела лично. Обычная история: он пристал к ней в Сети. На аватарке лица не было, только профиль, как на гравюре. Он не просил ее прислать фотки или видео, и она не стала тоже. Римма не считала себя физиогномистом — сколько раз ее обманывали лица!

Поэтому флиртовала в инете вслепую. И хоть сто пятьсот раз слышала поучения, что девушке нельзя и опасно ходить на свидания с незнакомцами, и сама обывателям подобные советы давала — когда у них с Пашей в рекламных целях сайт детективного агентства действовал, — все равно поступала по-своему. Свидание вслепую — это будоражило кровь. В конце концов, она ведь не на опушку леса идет. Начальный этап запланирован на людях. А у нее, как у частного детектива, будет много возможностей, чтобы по ходу дела прокачать контрагента. Понять: не маньяк ли он, часом.

В любой момент сможет от него ускользнуть. Римма верила в свою звезду, в свои возможности и способности.

В конце концов, ей от этого Новичка ничего не нужно: ни привязанности, ни признаний, ни любви, ни денег. Для близости у нее есть Паня, всегда готовый. Молодой, накачанный, красивый как бог. На десять годков ее моложе и неутомимый, как марафонец.

А с незнакомцем что ж! Он добивался свидания — она пошла ему навстречу. И в качестве компенсации потерянного времени хотя бы поест вкусно — за его счет. Этих штучек в духе гендерного равенства — давай разделим счет пополам — Римма никогда не понимала, и сейчас не потерпит.

Павел.

18 часов спустя

Сверхбыстрая езда не мешала мне размышлять. Подумалось, что на всякий случай не след мне появляться со своей машиной вблизи Римкиного дома. Мало ли! Вдруг она от кого-то вынуждена скрываться.

Теперь, когда вся столица, а особливо центр, утыканы камерами, в острых ситуациях лучше поменьше перед ними мелькать.

С Волгоградки я съехал на Третье кольцо, а оттуда подрулил к «Автозаводской». Парковки здесь тоже сделали платными, но восемьдесят рублей в час — цена для Москвы вполне божеская.

Я надвинул бейсболку поглубже, в метро за разовый билет заплатил наличными в автомате, а не картой. Почему-то хотелось как можно меньше оставлять цифровых следов.

Римка жила на «Павелецкой», почти у самого метро. По нынешним временам, считай, в центре. Правда, ютилась в однокомнатной квартирке в панельной двенадцатиэтажке хрущевского образца. Но умудрилась сделать в ней эффектный и стильный ремонт, который благодаря хитроумной системе зеркал визуально превращал тридцать четыре метра в добрые пятьдесят пять.

Отражаться в тех зеркалах мне, помнится, было приятно, когда мы с Римкой обнимались.

Я несколько раз, когда мы с ней жили, спрашивал помощницу, откуда взяла она столь центровую квартирку, но девушка всякий раз уходила от ответа. Римма вообще оказалась крайне скупа на рассказы о своей прошлой жизни. Я даже не ведал, откуда она родом, кто ее родители. Только иногда вдруг звучавшее в ее речи (поначалу, когда она только пришла в мое агентство) фрикативное «гэ» заставляло думать, что она откуда-то с юга: Краснодарский или Ставропольский край, а может, Ростов или северокавказские республики.

По пути от метро «Павелецкая» — буквально пять минут ходьбы — я отмечал в уме камеры: вот две на станционном павильоне; дальше скверик, где тусуются вонючие бомжи; потом недавно построенная двухэтажка, где располагались хинкальная, стейк-хаус и пара магазинов, а на них целых пять систем видеонаблюдения.

В маленьком зеленом дворике, прилагавшемся к Римкиной многоэтажке, за калитками, которые открывались по коду, на блатном месте я сразу увидел ее машинку: скоростной, накачанный «гольфик». Обошел его кругом. Полное впечатление, что в минувшие сутки на нем никто не ездил. Капот совершенно холодный.

У подъезда тоже камера. Если и впрямь девушку придется искать, надо будет получить к ней доступ. Я открыл домофон своей «таблеткой».

С незапамятных времен у меня остались ключи от Римкиной квартиры. Когда я предложил их вернуть (после того как мы бесповоротно расстались), она, помнится, беспечно махнула рукой: «Пусть побудут у тебя. Авось пригодятся, — потом подумала и добавила: — Не в том смысле, что ты когда-нибудь вернешься. Я насчет тебя не передумаю, не надейся. Но вдруг я сама однажды ключи от дома потеряю».

Так запасная связка у меня и осталась. Лежала в офисе в столе.

Я поднялся на лифте. В нем по-прежнему играла мелодия из «Эммануэль» — как четыре года назад, когда мы, в пылу совместного расследования, однажды с Римкой сошлись. Сейчас песенка звучала по отношению ко мне издевкой.

Я позвонил в хорошо знакомую дверь. Нет отзыва. Потом снова и снова. Полное молчание. Тогда я поправил, на всякий случай и для вящей уверенности, газовый пистолет в кобуре скрытого ношения и своим ключом отпер дверь.

Из коридора несколько раз позвал: «Римма, Римма!» — но тишина была мне ответом. Я заглянул на кухню. В совмещенную ванную/туалет. Наконец, в Римкину единственную спальню с громадным сексодромом посередине.

Слава богу: я не обнаружил свою помощницу, бездыханную или без сознания.

Но и подсказок, куда она могла деться, тоже оказалось негусто.

Квартира предстала предо мной убранной. Римка в целом была чистюлей. Для каждой вещички у нее имелось свое запрограммированное местечко. И горе было мне во время совместного проживания, когда я его нарушал!

Но сейчас всевозможные мелочи, разбросанные повсюду, демонстрировали натюрморт на тему: «Девушка спешит на свидание». Помнится, был старый фильм, довоенный, с таким названием.

На кровати, тщательно заправленной, валялся халатик — не висел аккуратно в шкафу-купе. Фен, не выдернутый из розетки, был брошен на трюмо перед зеркалом. А на кухне на столе (да, на столе, прошу заметить, а не в посудомоечной машине, как полагалось, или, на худой конец, в раковине) стоял бокал, в котором застыли потеки красного вина, рядом — плошка с недоеденными орешками.

Картина вырисовывалась ясная: девушка вчера пришла с работы, приняла ванну или душ, уложила причесочку, выпила бокал-другой красного сухого в качестве аперитивчика, для настроения — и рванула в город, в мир обманчивых приключений.

Она явно не собиралась никого к себе приводить, иначе такая аккуратистка, как Римка, не стала бы бросать на видном месте фен, халатик, бокал — тем более спрятать их было делом одной минуты.

Значит, гражданка кинулась в вихрь удовольствий — и так из него и не вынырнула.

Тут я заметил оставленный на кухонном столе Римкин планшет.

Теперь, когда основная жизнь сограждан происходит в виртуальном пространстве, он мог дать мне важные наводки: куда делась моя любимая помощница. Тем более у меня имелись надежды взломать ее пароль и, как следствие, добраться до содержимого Римкиного сетевого мира.

Я захватил планшет с собой.

Если впоследствии от моей помощницы вдруг возникнут претензии по поводу вторжения в ее частную жизнь, у меня найдется железное алиби: «Через него я искал тебя, моя дорогая, потому что очень беспокоился».

Римма.

Вчера

Район возле метро «Академическая» был для нее незнакомым, но по давней привычке детектива — «хочу все знать!» — Римма пробила его заранее.

Ресторан «Осетр и окунь» помещался в отдельно стоящем здании. Рейтинг у него оказался выше четырех (из пяти возможных), а отзывов суммарно насчитывалось свыше ста — хороший знак. Средний чек сулил полторы-две тысячи рублей без спиртного на одну персону.

Меню в Интернете девушка изучать не стала. Подумала: «Пусть незнакомый поклонник попробует меня удивить».

К заведению она подъехала на такси, но попросила остановить у тыльной стороны ресторации. Там располагался служебный ход — самое то, что нужно.

Как часто случалось, у черного хода сотрудники выставили стул, на котором развалился кто-то из персонала: с удовольствием покуривал вейп и шерстил в телефоне соцсети.

Римма подошла к нему развратной походочкой, покачивая бедрами.

Парнишка был хорошенький, чернобровый и голубоглазый. На фирменной поварской куртке оказался вышит знак: переплетенные телами окунь с осетром — точнее, гибкий, хрящеватый осетр, обвившийся вокруг плотненького окунька.

Парень с удовольствием оторвался от виртуального мира — в пользу девушки во плоти и крови.

— Привет, красавчик, — спросила она низким голосом, — скажи, ты в «Окуне» работаешь? Или в «Осетре»?

Тот оценил ее незатейливый юмор, хмыкнул:

— В обоих, и в «Окуне», и в «Осетре».

— Можешь меня провести незаметно через служебный? Хочу глянуть на чувака, который в зале у вас сидит.

— Зачем?

— Он меня ждет, а я пока не знаю, хочу ли с ним встречаться.

— Провести-то можно. Но, как говорила моя бабушка: а что я буду с этого иметь?

— А вот моя бабушка, — возразила Римма, — в детстве меня учила: не надо никогда мелочиться и стараться урвать по крохам. Будь великодушным, деточка внушала мне моя старушка, и тогда ты получишь от мироздания во сто крат больше, чем если будешь крысятничать по мелочам.

— Впечатляюще сказано. Мудрая бабуля.

— Кроме того, вот. Вдруг тебе по жизни понадобится помощь. Или захочешь развить перспективное знакомство.

Судя по тужурке, парень трудился не официантом, а на кухне — возможно, даже су-шефом. Римма всегда испытывала слабость к мужчинам, которые умеют готовить, поэтому протянула ему визитку, где значилось: «Детективное агентство «Павел». Римма Анатольевна Парсунова» и два рабочих телефона.

— Ого, — сказал юнец, разглядывая визитку, — так ты, Римма Анатольевна, здесь по служебной надобности?

— Будем считать, что да.

— А кто такой Павел в названии агентства? Апостол Павел? Или Павел-муж?

— Слушай, ты очень много вопросов задаешь. Захочешь поболтать, позвони мне завтра. Нет, лучше послезавтра. Пошли, проведешь меня, получишь в итоге плюсик в карму.

И паренек послушно сопроводил Римму. Он оказался высокий, мосластый, от него вкусно пахло незнакомым парфюмом и дорогой едой.

Служебный коридор был заставлен кегами из-под пива, большими банками с оливковым маслом и гигантскими упаковками с макаронами. Они вошли в предбанник, в который из кухни выскакивали официанты, — он вел в обеденный зал.

Сам зал от кухни и предбанника прикрывали аквариум с обреченными жителями моря и ширма с изображением подводного мира. Девушка приникла к ней и стала наблюдать. Посетителей оказалось совсем немного. Одинокий мужчина — и вовсе в единственном числе. И если они договорились с Новеньким встретиться здесь в девять, а часы показывали девять с четвертью, он первый и последний кандидат на роль ухажера.

Римма стала изучать его лицо.

Павел.

Назавтра

С Римкиным планшетом под мышкой я спустился в ее развратном лифте («Melodie d’amour chante le coeur d’Emmanuelle…»).

На всякий случай решил в этот раз пройти к метро иным путем. По пешеходной дорожке мимо школы спустился на улицу Бахрушина. По ней вернулся на Садовое и по нему поднялся к метро.

В толпе народу проехал одну остановку по зеленой ветке до «Автозаводской». Трудовой день кончался, публика разъезжалась из делового центра по рабочим окраинам.

У «Автозаводской» я пересел в свою «бэху» и полетел домой в Перово. Я мечтал поскорей добраться до Римкиного планшета.

Когда-то я тоже жил в самом что ни на есть центре. Да вдобавок гораздо центровее Римки — на Большой Дмитровке, бывшей Пушкинской, в доме, рядом с которым впоследствии обустроили Совет Федерации. Правда, у меня имелась лишь комната в коммуналке, и я в итоге за свой метраж получил двушку в относительно новом доме — в тихом окраинном Перово.

Когда мы с Риммой стали жить вместе, в знак взаимного доверия обменялись, помнится, друг с дружкой паролями от своих гаджетов.

В конечном счете это меня и сгубило. Я ведь, как честный человек, ни за что бы не стал читать ее частную переписку — полностью доверял Римке. Но она оказалась совсем другая. Хитрая змея, как все Евино племя.

Она с моим кругом общения в Интернете однажды решила ознакомиться. И сделала для себя немало неприятных открытий.

А зачем было любопытничать? Совать нос не в свой вопрос? Мало ли с кем из дам я там что обсуждаю? Почему это ее должно касаться?

То, что я сейчас собирался проникнуть в ее виртуальную жизнь, — не считается. Я пытался ее найти и выцепить из неприятностей. А они, как почему-то мне казалось, с ней случились.

Иначе не стала бы девушка, даже столь безалаберная, исчезать безвестно на целые сутки.

Римма.

18 часами ранее

К столику в «Окуне и Осетре» она подошла разозленная, словно фурия.

— Какого хрена ты явился?

— Соскучился. А главное: нам с тобой очень надо серьезно поговорить.

— Ну, давай, говори.

— Может, ты присядешь? Они здесь отлично готовят рыбу: есть и сибас, и дорада, и лосось, и форель на гриле. Повар, как мне сказали, ее разделает, тебе не надо будет ковыряться ни с кожей, ни с косточками. Или вот спагетти с чернилами каракатицы. Ризотто с морепродуктами. Да и с белым вином, пишут в винной карте, тут очень все неплохо. И с розовым.

— Да ты гурман и завсегдатай, я гляжу!

— Изучил меню до твоего прихода. И с официантом поговорил. Давай покушаем, а потом перетрем наши делишки. Сразу скажу: я только потому приехал, что мы можем грандиозно поднять бабла, точняк тебе говорю!

— Так чего тянуть. Излагай.

— Э, нет. Лучше потом, когда выйдем на открытый воздух. Как ты знаешь, нынче и стены имеют уши. А для начала давай поедим. И выпьем за новую встречу.

— Тогда зови официанта, я сделаю заказ.

— Не стесняйся в выборе, я плачу за все.

— Какая щедрость с твоей стороны.

Павел.

Назавтра — 18 часов спустя

За те годы, что мы вместе не живем, Римка, скорее всего, пароли поменяла.

Надо попробовать подобрать их.

В принципе, если б человека не заставляли обстоятельства и/или сисадмины, он бы прожил всю свою жизнь с одним и тем же паролем от всего. И это, скорее всего, было бы: 1, 2, 3, 4, 5. Или, на худой конец, QWERTY.

Никто, кроме извращенцев и тех же сисадминов (что порой одно и то же, не любит придумывать новые пасс-ворды. А если все-таки приходится креативить, мы создаем для себя новые пароли по тем самым принципам, что использовали ранее.

Потому специалисты по фишингу и социальной инженерии легко дурят нас.

Во времена сегодняшние, когда нас с Риммой Анатольевной стали связывать лишь деловые отношения, где-то с полгода назад, я подсмотрел, какие первые символы она использует для пасс-ворда на своем рабочем компе в агентстве. Поразился и одновременно возгордился. Буквы эти оказались ровно теми самыми, что много лет назад, когда мы с помощницей поделились друг с дружкой нашими ключевыми словами. Ее пароль до сих пор начинался словом: «Pavel», первая буква прописная. Она могла сколько угодно оправдывать себя: это потому, что так называется агентство, в коем она служит, однако прежде всего это мое имя, окей? И она его за все эти годы не сменила.

Дальше, правда, в ее пароле шли символы, которые я тогда подглядеть не успел, но очень надеялся, что сейчас сумею их подобрать.

Надеялся я и на то, что за полгода, истекшие с тех времен, как я углядел ее код, Римка тот свой пасс-ворд не сменила.

Когда-то, в 2010-м, когда мы впервые наконец сошлись, у нее после «Pavel» следовало «2005» — год, когда она пришла, желторотой восемнадцатилеткой, трудиться в мое агентство.

Сохранила ли она до сего дня свой принцип построения пароля: имя, а потом год? И если да, то какие цифры использует сейчас?

Я припарковался в огороженном шлагбаумом дворе возле нашей семнадцатиэтажки и отправился в свой холостяцкий двухкомнатный рай.

Набухал себе в стакан из холодильника льда, налил поверх вискаря, выложил в тарелку чипсы. Пусть моя вечерняя трапеза кругом нездоровая, зато я буду есть и пить, как культурный человек, из хрустального бокала и фарфоровой тарелки, а не из хрустящего пакетика.

Я попробовал для Римкиного планшета с кондачка прежний пароль «Pavel2005». Не сработало.

Может, она сменила цифры и теперь они означают ее второе пришествие в агентство — то самое, что случилось после нашего расставания?

Когда она вернулась? Я точно помнил: в 2013-м.

Набрал «Pavel2013». Мимо.

А если не год, другое число? Ее день рождения? Я вспомнил без натуги — 28 августа, или 28–08. Набрал после «своего» имени — пролет.

Неужели мой birthday? А что, в компании с именем выглядело бы гармонично и многообещающе. Я вписал — опять неудача.

И тут я вспомнил. Года полтора назад мы как раз заговорили с ней о паролях, и я рассказал Римке: как, особо не утруждая мозг, и без того набитый огромным количеством информации, можно и коды разнообразить, и в то же время их не забывать.

Надо иметь, советовали специалисты, один пасс-ворд базовый — а к нему в каждом отдельном случае добавлять особенные слова, связанные с сервисом, к каковому это кодовое слово прилагается конкретно. К примеру, если у тебя пароль Pavel2005, то в «Яндексе» добавляешь к нему yandex, в почтовом сервере «мэйл» — mail, в гугле — gmail и так далее.

Я бросился к планшету и к Pavel2005 добавил «tablet»[1].

Бинго! Ай-да я! Сим-сим открылся!

Я немедленно кинулся смотреть Римкины мессенджеры.

Они теперь действительно заменили нам все. «Ничего не будет, — как предсказывал герой популярного советского фильма, — ни театра, ни кино, одни сплошные…» Нет, не телевидение, а мессенджеры.

В мессенджерах сейчас народонаселение знакомится, кадрится, любится, чуть ни свадьбы справляет — а потом расходится, решительно и навсегда.

Римка, как показал взлом, переписывалась со многими товарищами — в основном с мужчинами. В том числе и со мной, разумеется, и (для меня это было удивлением) с моим учителем, полковником в отставке Валерием Петровичем Ходасевичем. А также нашим старым знакомым: журналистом Димой Полуяновым. И даже с общей старинной подружкой и давней-давней клиенткой Таней Садовниковой.

Был среди ее корреспондентов и (небезызвестный мне) тренер по рукопашному бою, и парочка подруг. Однако главными собеседниками последнего времени, а особенно минувших двух суток Риммы Анатольевны стали двое других. К моему сожалению (и настороженности), оба оказались мужчинами.

С первым, по кличке Пан — именно под таким именем он значился у нее в чате, — она поддерживала отношения четыре с лишним месяца. И было в тех отношениях — как я сумел заметить, бегло проглядев переписку — все: флирт, горячая любовь, жаркие признания. Бесконечные сердечки, цветочки, а также нахальные баклажаны… Горячие откровения (увы, с Римкиной стороны): «Как мне было хорошо с тобой прошлой ночью!» И даже полное бесстыдство: их фотки топлесс, а также его дик-пики.

Торс у мужика, с оттенком зависти заметил я, и впрямь оказался исключительным: и «кубики», и мощные грудные мышцы, и проработанный нижний пресс.

Испытывал ли я ревность? А как вы думаете?

Но главным для меня оказалось все-таки не это. Не для того я похитил Римкин «таблет», чтобы расчесывать свои угасшие чувства. Я реально боялся за нее! Хотел вырвать из лап маньяка — или куда она там по неосторожности попала.

С накачанным прессом маньяк или без оного — разберусь с любым.

Но если судить по этому чату с Паном, не к нему она отправлялась на свиданку вчера. Встретиться с ним они собирались как раз сегодня — в десять вечера у него дома. Рандеву это в своей переписке они жарко предвкушали, девушка спрашивала, что привезти. Он игриво отвечал: «Привези вино, морепродукты и другие афродизиаки». А она, в свою очередь, вставляла эмодзи — улыбочку, поцелуйчик, подмигивание — а потом: «Афродизиаков тебе как раз совсем не надо, ты и без них меня измучишь. Привезу тебе лучше брому, чтоб слегка успокоить». — «Привези наручники, ты же детектив».

Просто фу.

Но я сказал себе, что не буду выжигать ревностью свои мозги.

Моя главная цель: вытащить Римку из беды.

Этот «Пан» становился, конечно, подозреваемым номер один. Не случайно при любых бытовых преступлениях прежде всего думают на полового партнера. А он явно был им.

Одно только «но»: встречаться они собирались сегодня. И никаких не было данных, что переменили свои планы в сторону ускорения.

А пропала моя помощница вчера.

Перерешили? Римка рванула-таки к нему? Договорилась о внезапной свиданке по старинке, — не в переписке, а звонком по телефону?

Однако имелся в мессенджере другой чувак. С ним переписка оказалась не настолько знойной. И началась она совсем недавно, дней семь назад.

Тот звался «Ромео». Его изображения на аватарке не было. Только силуэт, словно вырезанный из бумаги профиль, неизвестно чей.

«Ромео» с Римкой, с одной стороны, флиртовал: «Когда мы увидимся, ты точно ни о чем не пожалеешь». А с другой — намекал на потрясающей выгодности дельце: «Поверь, мы с тобой можем поднять бабла столько, что будем обеспечены до конца жизни!»

На резонный Римкин вопрос: «А зачем я тебе понадобилась? Боишься в одиночку деньги не унести?» — отвечал: «Расскажу лично, скоро все узнаешь».

И вот с этим «Ромео» Римка договаривалась о встрече в тот вечер, когда пропала, — вчера.

Телефоны обоих ухажеров имелись в контактах, и я немедленно позвонил обоим: сперва «Ромео», потом «Пану».

Увы, увы! У обоих номера оказались, как меланхолично сообщил автоответчик, «вне зоны приема».

Тогда я сосредоточился на рандеву, о котором вчера в девять вечера сговорились моя помощница и «Ромео»: ресторан «Осетр и Окунь», улица Вавилова.

Я открыл карту, осмотрел прилегающий район: метро «Академическая», улицы Ферсмана, Губкина, Ляпунова. Потом стал задавать в поисковике в разделе «Новости» все вышеуказанные именования.

И тут меня ждало неожиданное и неприятное открытие.

Телеграм-канал «Москва-Криминал» меланхолически сообщал в заметке, датированной вчерашним поздним вечером:

«23.15. Жители дома номер девять по улице Ферсмана услышали под окном стрельбу. По свидетельству очевидцев, огонь велся из проезжавшей по дороге иномарки. Мишенью, как поведали правоохранителям свидетели, оказалась проходившая по тротуару парочка. Однако мужчина-пешеход неожиданно выхватил из кармана оружие и открыл ответный огонь. Когда через семь минут на место происшествия прибыл автомобиль ППС, полицейские не обнаружили ни стрелявшего, ни жертв: только множество стреляных гильз и следы крови. По факту перестрелки ведется доследственная проверка».

Римма.

Вчера

От Мишки можно было ожидать всего чего угодно — после десятилетней разлуки. И мысль о том, что ей с ним предстоит какое-то дело и серьезный разговор, тяготила.

Лучше бы не было этой преамбулы — да и ничего вообще.

Не было б этих десяти лет, и они просто снова встретились в ресторанчике, как тогда, пили пиво, слушали музыку, а потом поехали в клуб танцевать.

Но все равно еда оказалась вкусной, итальянское белое из области «Венето» пьянило. Мишка, конечно, посерьезнел — да что там говорить, скажем прямо, постарел — так ведь и она не молодела. И все равно он оставался забавным, веселым, умел рассмешить.

Разумеется, их надо уничтожить как можно скорее.

Причем обоих. Если они сговорятся — даже хорошо, тогда инфа не утечет дальше, а им двоим мы бошки-то пооткручиваем.

Если НЕ сговорятся — значит, каждый может пойти с этой тайной дальше, искать себе нового сообщника — справедливо рассудив, что в одиночестве с делом не справится. Тогда-то и появится опасность, что сведения начнут расползаться.

Как говорил папаша Мюллер: «Что знают трое — знает и свинья».

Поэтому расползание данных надо стопорнуть в зародыше.

Римма.

Вчера

— Давай рассказывай, — потребовала она, когда они вышли из ресторана.

Когда-то, десять с лишним лет назад, Мишка излечил ее от расставания с Пашкой. Исцелил. И она была благодарна ему за это.

Жаркие объятия, белые ночи. «Девушка, не хотите ли прокатиться на яхте?» — «И ты называешь это корыто яхтой?» — «Не надо обижать плавсредство, это гораздо хуже, чем обидеть капитана. За это пираты вздергивали на рее».

Она и тогда понимала, что ничего с ним у нее не получится в отдаленной перспективе. Не только потому, что она — в Москве, он — в Питере: могла бы к нему и переехать.

Но ведь он не звал. И это было главным.

Так и не позвал. А она ждала — до самого последнего момента.

Тогда он проводил ее, как верный рыцарь, на Московский вокзал. Сказал на перроне у «Сапсана»: «Пока». — И жарко поцеловал.

И с тех пор ни весточки, ни эсэмэски, ни звонка.

А она, что там говорить, на него тогда запала, и их питерское расставание стало новым неприятным моментом ее жизни.

Но тогда Римме исполнилось всего-то двадцать пять. И почти все, казалось, было впереди. А сейчас ей, с ума сойти, тридцать шесть! Действительно, хочется определенности: и дома, и семьи, и всего такого прочего.

Оттягивая тот самый серьезный разговор, она переспросила:

— Почему ты меня сегодня в такое странное место пригласил?

— Почему странное? Тебе не понравилось?

— Понравилось, только от центра далеко. Провинциалы обычно выбирают Патрики, Чистые пруды, Манеж…

— А я здесь неподалеку квартиру снял, — простодушно проговорил спутник.

— И надеялся сразу меня в нее затащить?

— Конечно.

— Ты слишком высокого о себе мнения. Ладно, давай лучше о твоем деле.

— Помнишь нашу самую первую встречу? — начал Мишка.

И как раз в этот момент на пустынной, однако хорошо освещенной улице рядом с ними остановилась черная машина. «“Ауди А4”, — профессионально определила Римка, — номеров не видно».

С переднего пассажирского сиденья выскочил человек и быстрым, уверенным шагом стал приближаться к ним. Одновременно он засунул руку во внутренний карман куртки, а когда вытащил ее — в ней оказался пистолет. Обычный, широкораспространенный «ПМ».

Лицо убийцы выглядело совсем незнакомым, но глаза его Римма где-то видела. Или ей так показалось. А может, глаза всех негодяев и убийц, даже тех, что мелькают по телевизору, похожи.

Но Мишка рядом с ней тоже оказался не лыком шит. Или он внутренне был готов к покушению. Сильной рукой он повалил Римму наземь и бросился на нее сверху, прикрывая своим телом. А в его правой руке тоже откуда-то возник пистолет.

Раздались выстрелы. Пять или шесть со стороны нападавшего. И столько же — от Мишки. Но, странно, звук выстрела от нападавшего доносился сильнее, чем Мишкин, хотя пистолет товарища бил совсем рядом.

А потом хлопнула дверца, движок авто взревел, взвизгнули покрышки, и «Ауди» умчалась. Римкин спутник встал и протянул ей руку, помогая подняться.

— Пошли, — сказал он, — он уехал.

— Что это было?

— Не знаю, но догадки есть. Я тебе позже расскажу. Пойдем скорее, сейчас менты примчатся.

— Ты ранен?

— Да чепуха, царапина.

Быстрым ходом они добрались до ближайшего укромного места. Когда-то там, видимо, был детский садик, но сейчас территория оказалась заброшена и заросла настоящим лесом.

Здание окружала решетчатая ограда — однако в любом заборе в России всегда найдется заботливо проделанная дыра.

Миша отыскал ее и завел девушку на территорию заброшки. Его рукав набухал кровью.

— Тебе в больницу надо.

— К черту больницу! Ты разве не знаешь: они обязаны докладывать о любом огнестреле. А это нам совсем не нужно.

— Нам? При чем здесь я, скажи?

— Боюсь, раз он выследил нас единожды, сможет найти снова. И у него теперь появилась цель: замочить нас обоих.

— Во что ты меня втравил?!

— Я тебе расскажу. Чуть позже, когда мы окажемся в более спокойной обстановке. А сейчас давай — ты Москву гораздо лучше знаешь — придумай нам укрытие, где он нас не найдет. Что-то не связанное с работой или твоими близкими.

Слова и тон Мишки звучали настолько серьезно, что Римма немедленно стала вслух соображать:

— Паша Синичкин? Мой босс? Нет, он вычисляется на раз. — Потом она спохватилась: — Давай я тебя перевяжу.

— Давай, а то я всю одежу кровью залью.

На рукаве куртке оказалась дыра, на рубашке тоже.

Тело Мишки молочно белело в темноте, на плече выделялся кровавый след. Кобуру скрытого ношения с пистолетом он бросил в траву.

— Зачем ты взял с собой оружие?

— Я же сказал: объясню все позже.

— По-моему, пуля навылет прошла, по касательной, и кость не задета. Счастливчик.

Римма разорвала Мишкину рубаху, наделала из нее жгутов и бинтов, перевязала.

— Теперь совсем другое дело. Красавчик! И я придумала, куда мы поедем.

— У тебя мобильник с собой? Один, два?

— Оба.

— Выключай давай. И батарейки вытащи. Только сначала тебе ведь надо своему контакту позвонить? Тому, куда мы сейчас поедем?

— Надо, — кивнула Римма.

— Вот и давай звони, да лучше с мобилы, которая не на тебя зарегистрирована. Никогда не поверю, что у тебя такой нет.

— Есть, — подтвердила она, достала из сумочки «левый» телефон и набрала номер Пана.

— Спишь, мой маленький? — пропела. — Слушай, есть дело, важное. Я к тебе загляну через полчасика. Буду не одна, но не ревнуй, ты все равно мой единственный.

— Любовник? — понимающе спросил Михаил, когда она нажала отбой.

— Типа того.

— Выключай мобилы.

— Один надо оставить, а то как же мы с моим красавчиком встретимся.

— Скажи мне, куда ехать — только правильно, как москвич таксисту скажет, не как приезжий.

— Красные Ворота, Садово-Черногрязская, шестнадцать.

Они выключили телефоны и вытащили батарейки. Потом вылезли из заброшенного сада, и когда по тихой улице Ферсмана проехала первая же машина, Михаил поднял руку. Автомобилем оказалась раздолбанная «Киа» горчичного цвета. Водитель открыл оконце и вопросительно мотнул головой.

— Три штуки даю: Красные Ворота, Садово-Черногрязская, шестнадцать.

— Садитесь, — меланхолично указал им на заднее сиденье шофер.

Когда они проезжали место, где в них стреляли, там уже сияли «люстры» полицейских машин. Люди в костюмах осматривали проезжую часть и траву возле тротуара, примятую телами Риммы и Мишки.

— Ой, а что случилось? — с деланым интересом спросила шофера девушка.

Георгий Степанович, примерно те же дни.

Санкт-Петербург

Георгий Степанович любил свою квартиру. После всех жизненных перипетий он наконец остался в ней один. И обустроил ее так, как нравилось ему — а не какой-нибудь непонятной женщине, кем бы она ни называлась и кем бы себя ни считала: женой, возлюбленной или просто сожительницей.

В сталинском доме, на последнем, седьмом этаже, с роскошным видом на парк Победы и Московский проспект. Пусть шумно — в восемь рядов в обе стороны днем и ночью катятся автомобили, плюс трамваи, город никогда не спит, — он поставил прекрасные стеклопакеты и кондей. Зато городская движуха разгоняла кровь, заставляла сердце чаще биться. И всегда можно девушку пригласить полюбоваться прекрасным видом — а главное, не обмануть.

Парадная, правда, была запущенной, со стертыми ступеньками и запахами котов. И пару раз протекал потолок, приходилось возобновлять ремонт. По соседству временами орала семейка алкашей. Но ничего, за житье в старом фонде приходилось платить.

Со временем дома у себя Георгий Степанович гораздо больше полюбил находиться, чем в офисе. Хоть офис он тоже выбирал сам, и располагался он в еще более древнем месте — на Белинского, напротив чуть не самой старой в Петербурге Симеоновской церкви.

Но, слава богу, у него по роду службы был свободный график, и он располагал своим временем как хотел. Точнее, как диктовали обстоятельства.

А вот сейчас обстоятельства заставляли — что? Искать своего помощника? Или плюнуть?

Их с Михаилом никогда не связывали никакие договоры: устные, а тем более письменные, всякие там трудовые соглашения. Но за истекшие годы Георгий Степанович к Мишке прикипел.

А сколько, кстати, годков прошло?

Со дня их первой встречи, когда он впервые Мишку спасал, минуло почти двадцать лет, с ума сойти!

Георгий Степанович тогда не думал, что свидится с ним снова. Но случилось второе Мишкино явление. После всего — его армии, а потом тюряги.

Сначала Георгий Степанович рассчитывал, что тот станет одноразовым его помощником. Но парень помог единожды, а потом еще, и снова. Быстрый, исполнительный, не рассуждающий, не задающий вопросов. Постепенно он стал не сказать незаменимым, незаменимых у нас нет, — но полезным винтиком или даже, поднимай выше, приводным шкивом во многих делах, что вел Георгий Степанович.

Втихаря проследить. Заснять, добыть доказательства. Доставить важный груз или пакет. Произвести с должником внушительный разговор, припугнуть и предупредить его о последствиях…

Да что там говорить! Многообразны и почти неисчислимы были Мишкины трудовые обязанности!

Никакого присутственного времени, типа трудовой дисциплины, у помощника не существовало. Как, впрочем, и у самого Георгия Степановича.

Когда ему становилось скучно или он хотел пообщаться — заходил в офис Георгия Степановича на Белинского.

А когда надобился самому боссу — у него имелись в памяти оба Мишкиных номера, Георгий Степанович не гордый, сам его наберет.

Да и дома у Михаила, на Новоизмайловском, в пещере на втором этаже с окнами в решетках, Георгию Степановичу пару раз доводилось бывать — тем более у самого квартира практически рядом.

И про вторую Мишкину работу он все знал: когда он на службе, на чем, по какому маршруту ходит.

А вот теперь помощник исчез — и с концами.

Оба телефона не отвечают.

Мессенджер тоже молчит.

Георгий Степанович не поленился и не погнушался: дошел от Белинского до Фонтанки, дождался, пока пришвартуется Мишкина колымага. Там ему сказали: нет, отсутствует, сказал, что «исчезнет на пару недель, без сохранения содержания» — несмотря на самую горячую пору.

На Новоизмайловский к Михаилу Георгий Степанович не пошел. Во-первых, все-таки гордость. А во-вторых, что он там мог найти, в квартире, если сам помощник прячется?

Вдруг подумалось: а что, если это вылезло то, очень давнее дело? Мишка напал на след и решил сам все исполнить? Со всем справиться? Георгия Степановича даже в известность не поставив?

С Миньки станется. Наглости у него хватит. Да и денег там в итоге может быть столько, что, наверное, помощник решил рискнуть.

Но это с его стороны, конечно, ошибка.

Мало кому Георгия Степановича удавалось обойти на повороте.

Тогда вот — удалось. Но то дело оставалось в итоге не закрыто. Изначальные заказчики до сих пор в основном живы и здоровы. И вероятно, поныне недовольны тем, что тогда случилось, и крайне не удовлетворены результатами.

Но чтобы два раза терпеть неудачу, да с одним и тем же делом — такого у Г.С. вовсе не бывало.

После подобного точно надо списывать себя в тираж. И уходить в отставку.

Но он такого никогда не допустит.

И если помощник решил, что он «сам с усам» — Георгий Степанович ему-то эти усики пообрывает.

Павел

На следующее утро в офисе меня ждал сюрприз.

Крайне неприятный.

Меня обокрали.

Злоумышленники вскрыли две наши с Римкой комнатки в офисном здании.

Распотрошили оба компа. Вытащили оттуда жесткие диски. Сами мониторы посбрасывали на пол. У одного разбился экран.

Залезли к нам обоим в столы. Что-то искали в документах. Порасшвыряли их по полу.

Сейф (старинный трудяга), правда, не вскрыли, но там все равно ничего не было. В нем я обычно храню свой (газовый) пистолет — когда после работы собираюсь выпивать. Но вчера я искал Римку и оружие на всякий случай захватил с собой.

Наш офис находится на втором этаже. Окна выходят в подобие парка — вид на деревья, разросшиеся среди жилых домов. Воры покидали кабинеты вместе с жесткими дисками и, может, с чем-то еще, через окно.

Спрыгнули на козырек столовой, который под моим окном, и были таковы.

Входили они в наши с Римкой кабинеты, скорее всего, все-таки в двери, сломав замки.

А в само офисное здание проникли, как впоследствии выяснилось, через окно в туалете на первом этаже.

Оба охранника — и первый, дежуривший в будке у шлагбаума во дворе, и второй, который несет вахту в самом билдинге, — ничего не заметили. Спали, наверное.

Разумеется, я вызвал полицию, а потом в течение двух часов отвечал на глупые, подлые и завистливые вопросы бывших коллег: «А чем вы в последнее время занимались? А какие дела вели? А кого сами подозреваете? А поступали ли вам угрозы? В ваших компах содержится то, что могло заинтересовать преступный элемент?»

Как известно, птички, что томятся в клетках, больше всего по жизни завидуют тем собратьям, что сумели из заточения вырваться. Полицейские своим поведением всячески мне это демонстрировали.

Разумеется, я не стал говорить о таинственном исчезновении моей помощницы. И о том, что бегство (похищение или захват) Римки, казалось мне, связано с налетом на офис.

Эту идею я оставил при себе.

Позвольте, уважаемые официальные следаки и дознаватели, я расследую это самостоятельно.

Когда дознаватели убыли, я сосредоточился на главном. А главным оставалась, конечно, Римка.

Она исчезла позавчера. Последний раз в Сети появлялась сорок часов назад. Я ее видел незадолго до этого: в шесть вечера в понедельник.

Потом тем же вечером последовало ее свидание с неизвестным «Ромео» в ресторане «Осетр и Окунь», а затем перестрелка поблизости. Связаны ли два эти события? И куда Римма делась потом?

Я позвонил ее любовнику, Пану. Телефон не отвечал.

Пользуясь своими многочисленными базами, я довольно быстро вычислил его личность. Фамилия его оказалась Панюшкин (отсюда, видимо, и кличка Пан). Звать Клим Васильич. Возраст — двадцать шесть лет: ого, натуральный юнец, младше Римки на десяточку! Совсем девушка вразнос пошла, за молодняком бегает.

Работает и впрямь (как чувствовал, а может Римка когда-то обмолвилась?) инструктором в спортивном клубе «Афродита». Проживает по адресу Садово-Черногрязская, шестнадцать, квартира ***: тоже почти в самом центре — как и Римка, на Садовом кольце, только в другой его части, не южной, а восточной.

Я позвонил в клуб «Афродита». Представился сухо, но с достоинством. Слегка приврал, конечно: майор такой-то (неразборчиво), мне надо срочно, очень срочно побеседовать с Панюшкиным. Речь идет о похищении человека, поэтому звоню непосредственно по рабочему телефону, и да, дорога каждая минута.

После сладких мелодий в трубке растерянная реципционистка сказала:

— А вы знаете, Панюшкина сегодня в клубе нет.

— А должен был быть?

— Да… — проблеяла девчонка.

— И он не отпросился? Не заболел? Отгул не взял?

— Кажется, нет.

Становилось ясно, что мне немедленно следует нестись в квартиру Панюшкина на Садово-Черногрязскую.

Хотя кто знает: может, его невыход на работу с Риммой никак не связан? Он в наше неспокойное время попросту решил исчезнуть? Скрыться в братской стране, типа Армении? А может, прихватить туда свою любовь в лице Риммы Анатольевны?

Слесаря, чтобы замки чинить, замначальника НИИ по административно-хозяйственной части обещал прислать только после обеда, ничего важного после кражи жестких дисков у меня в офисе не оставалось, поэтому я кинулся к своей машине. По пути набрал старого друга и однокашника Перепелкина, который дослужился до полковника на Петровке и оставался моей палочкой-выручалочкой.

— Привет, дорогой. Я по-быстрому, извини. Можешь поднять инфу по перестрелке, которая позавчера вечером на Ферсмана случилась? Очень надо.

Перепелкин — парень понимающий и лапидарный, потому отвечал без послесловий:

— Оке, жди.

А я стартанул из своего офиса — снова в сторону центра. Одна радость: двенадцать, утренние пробки схлынули.

Припарковался рядом с искомым домом на внутренней стороне Садового — он оказался обильным, парадного послевоенного стиля. Двор ограждал шлагбаум, подъезд — домофон. Но шлагбаум не был препятствием для пешеходов, а из парадного в таких огромных домах, стоит подождать пять минут, кто-нибудь да выйдет.

Я вознесся в лифте на восьмой этаж. На лестничной площадке оказалось множество квартир. Когда-то здесь, видать, была коммуналка, а потом, в процессе неуклонного роста благосостояния советского человека, ее переделали в квартиры — маленькие, но отдельные, с личными санузлами.

Нужная мне дверь оказалась открытой.

Когда я только начинал публиковать свои записки частного детектива, читатели иногда сетовали: почему у тебя так часто на место преступления сыщику удается проникнуть без отмычек и ключей? Вечно двери нараспашку, разве так в жизни бывает?

Отвечаю: еще как бывает! Если преступнику, конечно, надо, чтобы труп долго не нашли, он за собой все запоры закроет. А если убийство, напротив, вызов кому-то? Или предостережение? Или просто душегубцу все равно, найдут тело, не найдут, и когда? Или вдруг он пребывает в настолько сильном душевном волнении, что забывает за собой запереть? Отсутствие у правонарушителя ключей тоже играет свою роль — многие замки сейчас не английские, которые сами защелкиваются, а французские — такие, что снаружи запирать надо.

Как бы там ни было, дверь в квартиру Клима Панюшкина, любовника Римки, оказалась не заперта.

Я все равно честно позвонил — нет ответа. Постучал в деревянную притолоку. Из квартиры донесся сдавленный шум. Я вытащил из кобуры свой газовый и вошел внутрь. Первое, что увидел: голого человека, притороченного к стулу за ноги и за руки, заплетенные сзади. В рот был вбит кляп. На его действительно красивом торсе имелось несколько кровавых порезов.

Но главное — он был жив, и его голубые глаза с ужасом таращились на меня.

— Спокойно, — сказал я, — я тебя не трону. Наоборот, пришел спасти. Я Павел Синичкин, начальник Риммы.

Я вытащил кляп, парень отдышался и прохрипел:

— А я тебя знаю.

Клим Панюшкин, позавчера ночью.

История, которую он рассказал мне, Павлу Синичкину, когда я его освободил и оказал первую помощь.

Они ко мне в ночь на вторник около часа приехали. Римка и еще какой-то мужик, которого я не знаю и никогда раньше не видел. Взбудораженные. Он раненый. Руку, говорит, порезал. Но я его перевязал — умею, нас в медучилище натаскивали, — и сразу понял: это огнестрел, пуля по касательной прошла.

В каких они с Римкой отношениях? Хороший вопрос. Я, знаешь, тоже его себе задавал. Непохоже, что любовники. Может, когда-то были. Что-то между ними иногда проскакивало. Какие-то искорки. Но я не уверен. Может, просто знакомые.

Как его звали? Она его Мишей называла. И еще Минькой.

Как он выглядел? Старше ее. Но ненамного. Лет сорок. Крепкий физически. Но не потому, как мне показалось, что следит за собой и в зал ходит качаться. Возможно, трудовой процесс у него с физикой связан. Такой, знаешь, загорелый и обветренный, будто работает на свежем воздухе. Типа строитель или комбайнер.

И мне показалось, что он из Питера. Почему? А он, например, мой подъезд «парадным» назвал. Нет, «поребрик» и «булка» не говорил — но все равно, кажется, питерский.

Короче, зачем они с Риммой ко мне пожаловали среди ночи? Спрятаться. Просили укрытия.

Если можно, пересидеть у меня в квартире. А лучше: есть ли у меня за городом какая-нибудь хибара, где можно пожить-отлежаться пару-тройку дней, а то и неделю?

Я сказал, что есть, но далеко, и там никаких удобств. А они говорят: отлично, это то, что надо.

Я дал им ключи, и они решили переночевать у меня, а с утра туда отправиться.

Я постелил мужику, этому Мише, на диване. Ты извини, но Римка опять, как всегда, со мной легла — только между нами в этот раз ничего не было. Я ее все пытался выспросить, что случилось да в чем дело. А она: «Тебе лучше не знать» — и уснула.

Часа в четыре утра они встали и, как сказали, пошли пешком — тем более три вокзала тут рядом.

Больше я их не видел.

Тебе тоже их нынешний адрес нужен? Как этим, что сегодня приходили? Координаты дачи моей?

Ну, записывай: Владимирская область, село Селищи. Улиц там нет, третий дом от околицы, как из города ехать. Бревенчатая изба. На электричке до Ильинского, а там пешком пять километров.

Кто ко мне сегодня приходил, спрашиваешь?

Утром — позвонили в дверь. Я дома был, зарядку делал, на работу собирался. Говорят из-за двери, голос мужской: мы из квартиры снизу, вы нас заливаете. А я соседку, что подо мной живет, знаю. Поэтому говорю: а где Алла Викторовна? А они: уехала, нам квартиру сдала. Ну, я и открыл.

Они тут же набросились, скрутили. Двое их было. Физически сильные. И такие, знаешь, с уголовными повадками. Лица абсолютно безжалостные. Лет тридцати-сорока.

Сразу раздели меня, кляп в рот, привязали к стулу.

Порезали грудь ножом — неглубоко, но больно. А потом говорят: сейчас ты нам скажешь, где подружка твоя Римма и дружок ее. Куда поехали.

Я попытался отвертеться, говорю, не знаю.

А они: сейчас мы тебе, кобель, яйца отрежем. Не только не сможешь своими бубенцами девчонок привораживать, но и вовсе кровью истечешь, насмерть. И я вижу: они это сделают, способны. Явно в них нет ничего человеческого.

Я им и сказал. А что было делать?

А они: надеемся, не врешь. Но мы проверим. А если врешь, вернемся и на лоскуты тебя порежем.

А потом собрались и ушли. Развязывать меня не стали. Сказали: если у тебя имеются по жизни дружбаны или другие, кроме Риммы, телки, придут, выручат. Или — парень ты сильный — рано или поздно, сам выпутаешься. Помни доброту: могли освежевать тебя, скотинку, но в живых оставили. Свечу Николаю Угоднику за нас поставь…

— Во сколько они ушли?

— Часов в десять утра.

Павел

У них было почти четыре часа форы. Почему-то я не сомневался: те двое, что навестили Клима Панюшкина, сейчас на пути в село Селищи Владимирской губернии.

— Что мне делать? — спросил на прощание любовник моей любимой девушки. — Идти в полицию?

— Мне все равно, определяйся сам.

А когда я выруливал на своей «бэхе» из переулков на Садовое, позвонил дружище мой, полковник Перепелкин.

Кратко и сухо, словно докладывал своему генералу о происшествии, рассказал:

— Перестрелка на улице Ферсмана произошла позавчера примерно в двадцать три часа. С одной стороны в ней участвовали двое мужчин на «Ауди А4», первый сидел за рулем, второй стрелял. С другой — двое прохожих, мужчина и женщина. Огонь открыл тот, что прибыл в транспортном средстве. Но, по словам свидетелей, пешеход сумел организовать отпор. Прикрыл собой девушку, вытащил ствол, стал бить в ответ. Тот, кто отстреливался, использовал не боевое оружие, а газовый пистолет. На месте происшествия обнаружена кровь, группа устанавливается, пробиваем по базе ДНК. Свидетели называли номер автомобиля довольно уверенно, но под таким номером никакого «А4» не обнаружено, числится старая «ВАЗ-2104». Поэтому одно из двух: либо номера подменили, либо свидетели ошиблись. Пока работаем с мобильными операторами: чьи телефоны вчера болтались в это время в указанном районе.

— Спасибо, Александр Олегович! Будешь и дальше держать в курсе?

— А у тебя, Синичкин, какой к этому делу интерес?

— Да помощница моя пропала, Римка, ты ее знаешь. Есть догадки, что это в нее палили на Ферсмана.

Он присвистнул:

— Эта рыжуля замечательная! Помню ее. Обязательно надо найти, живой и невредимой. Перешли мне, кстати, номер или номера мобильников, принадлежащих твоей красавице, пробьем и их. А сам звони, если что надо. Буду держать тебя в курсе.

— Окей, номера вышлю. И поставь их тогда в розыск. Я уверен, что Римка ничего плохого не совершила, просто оказалась в неправильное время в ненужном месте.

— Сделаем.

Какая прелесть все-таки, что есть в жизни настоящие друзья! Как пелось в детской советской песенке: «Друг в беде не бросит, лишнего не спросит — вот что значит настоящий верный друг!»[2] Вот и Санька безо всяких понуканий и посулов кинулся мне на помощь. Это дорогого стоит.

За разговором я выкатился за МКАД и полетел, насколько позволяли светофоры, по Щелковскому шоссе. На скоростные ограничения плевал — какая разница, сколько штрафов придет, лишь бы Римку спасти!

Римма.

Вчера утром

Миня что-то пытался рассказать ей в электричке, и вроде бы важное: почему он в Москве появился и отчего снова ее нашел, — но Римму неудержимо клонило в сон. Хорошо, если на два часа в квартире Клима она забылась. Там сквозь приоткрытое окно непрестанно шумело Садовое, Пан все шептал ей на ухо: то пытался выяснить, что случилось, то желал близости. Пришлось ему уступить, конечно, а то такое положение, что не знаешь: может, это последний любовный эпизод в твоей недолгой оставшейся жизни. Поэтому в пустом вагоне она клевала носом и ничего толком не слышала.

Зато пока ехали, немного выспалась, и сразу кофе захотелось. Адреналин в крови перегорел, и на смену дикому возбуждению, напряжению и страху пришла апатия.

Слава богу, на станции Ильинское оказался кофейный автомат. И хоть Мишка торопил, она взяла себе двойной.

— Мы не спросили Клима: есть в его деревне магазин? Что мы там у него есть-пить будем?

— А… — Миня пренебрежительно махнул рукой. — Магазин или автолавка сейчас всюду есть. Лучше не терять время и провизией запасаться, а поскорее свалить из города.

Договорились с таксистом, дежурившим на площади, чтоб довез до деревни. Тот заломил с ранних любовников (как он сам для себя определил статус парочки) дикую цену. А когда Римма попробовала поторговаться, высказал:

— Да ты знаешь, какие там ямы? Смерть подвеске!

И впрямь: дорога когда-то по пути из Ильинского в Селищи имелась, даже асфальт вроде некогда лежал, только на проезжей части оказались хаотически разбросаны огромные дыры. Ехать приходилось, пыля, со скоростью двадцать километров в час по более-менее ровной обочине. Но временами она обрывалась и авто ухало в ямы. Странным казалось, что всего в ста километрах отсюда Москва, где каждый год по новой перекладывают асфальт, бордюры и плитку.

Домишко, сосватанный Паном, оказался под стать шоссе: покосившийся плетень, заросший бурьяном участок, осевшая на бок изба. В доме кислый запах, мутные стекла, дохлые мухи. Дощатый туалет в конце участка. Колодец на улице через три дома.

— Не «Хилтон», конечно, — потянулся всем телом Миша. — Но все-таки типа дом. И, как говорят, нищие не выбирают.

Сама деревня оказалась по части благосостояния разной: большинство изб кривые, темные, полузаброшенные. Но имелись и добротные каменные особнячки за высокими заборами. И что интересно: несмотря на лето, разгар, казалось бы, полевых работ, — ни единого человека ни в огородах, ни на улице.

Зато нашелся магазин, Римме с Мишей удалось закупить там хлеб, колбасу и «Доширак». Вдобавок кофе, йод, бинт и репелленты.

— А вы чьи будете? — подозрительно спросила объемистая продавщица.

— А вы из контрразведки? — парировал Миня.

Когда они вышли, Римма спросила:

— Ты мне теперь скажи, почему нас преследуют? За что стреляли? И чего ты в итоге добиваешься? Что мы дальше будем делать?

Однако на эти самые насущные вопросы Мишка не отвечал, лишь хмыкал многозначительно, гмыкал, да болтал ерунду:

— Подождем, отсидимся, забьемся под камень, как щука в реке. А он, может, сам к нам придет, своими ножками. И тогда мы его: цап!

— Да кого «цап»? И что ты затеял?

Но Минька только отшучивался и переводил разговор на другое:

— Скажи, у тебя с тем красавчиком накачанным, Климом с Садово-Черногрязской, все серьезно?

Или:

— А с твоим начальником, Пашей, ты сейчас в каких отношениях? Помню, до того как мы с тобой в двенадцатом году в Питере встретились, ты ведь с ним жила?

Или:

— Бог троицу любит! Первый раз, в пятом году, у нас совсем не задалось, потом, в двенадцатом, — случился приступ жаркой любви, но без продолжения. Теперь, наверное, все наконец сладится.

На последнее она в сердцах ответила:

— Ты говоришь, был приступ любви. Почему ж тогда меня отпустил?! Дал вернуться в Москву? И не позвонил потом ни разу?!

— Извини, красавица, то была моя самая большая в жизни ошибка. Сам себе простить не могу.

Короче: балагурил и подсмеивался. А она не могла сопротивляться, потому что тогда, в двенадцатом году, заимел он над ее сердцем власть — не такую, как некогда Синичкин, но ощутимую. Никакому Пану и не снилось.

И только одно по делу Миня сказал — не считая того странного лепета, под который она в электричке засыпала:

— Может, Павла твоего Синичкина в долю взять? Или, как думаешь, сами справимся? — И единственное добавил полезное: — Надо ведь для начала установить, кого конкретно и на сколько он тогда кинул. Можно, конечно, Георгия Степановича позвать в наш бизнес, но тот хитрющий мужик, может попросту оттереть и из дела выкинуть, ни копья не получим.

— Кто такой Георгий Степанович? — вопросила Римма.

— А это типа твоего Синичкина: главарь детективного агентства, только питерский. Я у него подрабатываю.

— Мы, значит, с тобой коллеги? Вот не знала.

— Вот именно, Римма Анатольевна. Но хватит нам с тобой на посылках бегать. Пора самим куш отхватить. Ты не менжуйся, Римка, дело у нас будет миллионодолларовое.

— Рассказывай, о чем речь.

— Да погоди ты! Дай в себя прийти, подумать да сообразить: как нам дальше действовать, чтобы свой интерес сберечь.

— Но пока мы с тобой только чуть по пуле не словили. И в грязной избе сидим.

А Мишка только хохотал:

— Все гигантские состояния начинались с самого низкого старта и минимума возможностей!

Павел.

На следующий день

По дороге я успокаивал себя: может, бандиты не сразу бросятся в погоню за Римкой и ее спутником?

Нападение на парочку носило все приметы заказного убийства. Значит, у него имеется заказчик? А исполнитель не сам интересант убийства? Тогда, стало быть, бандитам для начала потребуется доложить «наверх» обстановку и получить санкцию на дальнейшие действия? Но, с другой стороны, нынче «доложить» и «получить санкцию» — дело одного звонка, совершаемого на ходу.

Другой разговор, что подельник Римкин, кем бы он ни был — человек, судя по перестрелке на Ферсмана, совсем не простой и далеко не лох. Да и Римма моя Анатольевна не промах. Задешево их не возьмешь, в голые руки они не дадутся.

И если бандитам свойственна минимальная осторожность, то для начала они проведут рекогносцировку: развернут свои силы близ деревни Селищи, понаблюдают за парочкой.

Вдобавок я уповал на счастливый случай. Мало ли что бывает! Остановят гангстеров, к примеру, на трассе менты: не все же им с честных водителей тысячи сшибать. Обыщут, к примеру, бандитскую машину. Оружие найдут…

Мечты, мечты, где ваша сладость!

На счастливую (для меня) случайность и на то, что я успею в деревню до возможного начала боевых действий, только и оставалась надежда.

Можно, конечно, позвонить другу моему Перепелкину и сказать: имеются у меня сведения, что по такому-то адресу (называется деревня Селищи Ильинского района Владимирской области) готовится преступление. И пусть он позвонит в область, а они подошлют ОМОН.

Но! Опять-таки я не знал, что происходит с Риммой и в каком она статусе: заложница или, может, подельница? И тот хмырь, с которым она прогуливалась позавчера по Ферсмана, ей кто и почему оказался рядом? Я хоть не жалую — точнее, ненавижу Римкиных хахалей, — но все равно подставлять под статью ее приятеля не хочу.

Поэтому оставалось мчаться — я и мчался.

Я пролетел поворот на Щелково и город Чкаловский. Потом пронесся под новым ЦКАД, миновал Черноголовку, затем Киржач.

Шоссе делалось все хуже. Наконец я добрался до райцентра Ильинское и свернул на изрытую (как предупреждал меня навигатор) трассу до Селищей.

А когда доехал наконец до деревни, то сразу понял, что опоздал.

Римма.

Двумя часами ранее

Никаких поползновений Мишка вечером не проявил. Постельное белье в избе оказалось ветхое, влажное, поэтому стелить его Римма побрезговала. Легли одетыми: девушка на никелированную кровать с шарами, прямиком из сороковых годов прошлого века, а Миня на продавленный диван.

Перед сном на всякий случай он ее вооружил. Нашел в избе старый нож, долго его оттирал от ржавчины, потом точил. У него хорошо получалось все делать руками, можно залюбоваться. Миня снял рубашку, и тело у него проявилось не такое накачанное-оформленное, как у Пана, но жилистое и загорелое. Повязка, которую они поменяли в квартире у Клима, больше не кровоточила. Он и себе наточил тесак с лезвием сантиметров двадцать. А еще — топор.

Рано утром (она спала) встал, сходил на разведку. Пришел через пару часов, когда Римма кофе пила, доложил:

— Въезд в деревню один, по той трассе. По другим дорогам проехать можно только на танке. Если они вдруг появятся, то только как мы. Поэтому ты сиди здесь, а я пойду подежурю.

— Я с тобой.

— Перестань. Это опасно.

— А тебе не опасно?

— Зато ты, если что, успеешь убежать.

— Не надо мне этого, Миня. Идем вместе. А по дороге ты расскажешь, в чем дело. Хотя бы знать, за что погибаем.

— Типун тебе на язык.

Все-таки она его уболтала, и они пошли на опушку вдвоем.

Сознание опасности будоражило кровь — как тогда, почти двадцать лет назад. И тот же Миня был рядом.

В тот раз им обоим удалось выйти сухими из воды — причем почти в буквальном смысле.

Но вот теперь, кажется, прошлое их догнало.

Но, может, обойдется?

Они остановились за кустами, в стороне от дороги. Присели на поваленную и бесхозно брошенную березу.

— Давай, рассказывай, — напомнила Римма Мишке.

— Я по порядку, — сказал он. — Итак, все случилось с неделю назад. Мы с Веткой поехали купаться на залив, в Лебяжье…

— Ветка — это кто?

— Какая разница! Не перебивай! Вот мы в Лебяжьем сидим с ней на берегу на песочке, и вдруг я вижу…

По трассе, ведущей из райцентра, прибывало по машине в час. Кое-кто из деревенских тоже редко-редко отправлялся в обратный путь, в город.

Но вот на дороге, прерывая Мишкин рассказ, появилась «Ауди А4». Черная, явно та же, что позавчера охотилась за ними на Ферсмана.

Машина съехала на обочину и остановилась в лесу, не доезжая изб. Метрах в двадцати от Риммы с Минькой.

Открылись дверцы, из авто вышли двое. И еще один оставался за рулем. Полку бандитов прибавилось — теперь их оказалось трое.

Римме представилось, что один из них — тот, кто стрелял в них ночью после ресторана.

Мишка заставил ее пригнуться, спрятаться за упавшим деревом.

Двое бандосов стояли и разговаривали. Посматривали на деревню, показывали руками.

И вдруг — Римма не могла поверить — Мишка прошептал ей: «Лежи тихо, что бы ни случилось». А сам — глупец, безумец! — бросился к пришлецам. В руке у него сверкнул тесак.

Бежал он бесшумно, и ему удалось схватить сзади ближнего к себе бандита. Он взял его руку на болевой и прижал острый тесак к шее. А потом стал вместе с ним медленно отступать к кустам.

Второй из стоявших выхватил пистолет. Шофер выскочил из салона и тоже направил на Миню оружие. Но стрелять они боялись. Ведь парень прикрывался их подельником и медленно отступал в чащу.

А потом, когда их загородила от бандитов разлапистая елка — Римма с другого угла все видела, — Миша вдруг беспощадно резанул тесаком горло бандита, и тот стал медленно опускаться на землю.

Хлынул фонтан крови, а Мишка тем временем вытащил из кобуры у бандоса пистолет и кинулся в глубь леса, в противоположную от Риммы сторону. Он словно уводил убийц от нее и от деревни.

Вслед ему раздались выстрелы. Двое оставшихся оправились от неожиданности, и им больше не надобно было защищать своего.

Мишка запрыгнул за поваленное бревно и открыл ответный огонь.

Первая же пуля попала второму бандиту в голову. Третий тоже упал наземь. Однако он был жив и стал отстреливаться, прикрываясь лежавшим на земле телом своего подельника.

Миня зачем-то вскочил: то ли поменять дислокацию, а может, в азарте боя добить противника. Римма вдруг с ужасом увидела, как пуля, выпущенная оставшимся третьим шофером, попала ему прямо в середину груди.

Мишка упал. Его тело дернулось и больше не шевелилось.

Девушка кинулась бежать к нему, но остановила саму себя.

Третий бандит не пострадал. Он осторожно встал. Потом прошелся по лесу, поглядел на своих убитых товарищей. Они не подавали признаков жизни. Тогда он подошел к Миньке и, стоя над ним, выстрелил в него сверху вниз.

Контрольный выстрел. Наверное, со своим старинным другом Римма теперь может попрощаться навсегда.

После этого бандит-водитель забрал пистолеты из рук своего товарища (и Михаила), а потом, никак не заботясь о своих павших, вернулся к машине, прыгнул в нее, развернулся и дал ходу: прочь, прочь из опасного места!

Римма кинулась к убитым.

Подбежала. Три тела. Все в крови.

Сперва она смотрела только на недвижимых бандитов, словно давая шанс Михаилу очнуться, прийти в себя, подняться и сказать, что все это происходит невзаправду. Однако чуда не случилось. Когда она повернулась и подошла к нему, Миша оставался неотвратимо мертв.

Она бросилась на землю рядом с ним, припала к нему на грудь и навзрыд заплакала:

— Миня, Миня! Зачем же ты так? Зачем это все?!

Ей стало безумно жаль своего былого возлюбленного, которого, казалось, она могла вновь обрести.

Павел

У опушки леса я увидел следы настоящей бойни.

Один, в черном, со смертельной раной в голове.

Второй, тоже бандитского вида, — с перерезанным горлом.

И третий, как бы противостоящий им, на расстоянии метров пятнадцати, — с двумя пулевыми ранениями в грудь и в голову.

По всем описаниям, парень, лежавший на земле, оказался очень похож на временного соратника моей Римки: физически крепкий, жилистый, загорелый, сорокалетний. С перевязкой от пулевого ранения на руке.

Но где сама Римма?

Первым делом я набрал своего друга Перепелкина и попросил, чтобы он сообщил в область и прислал на место происшествия опергруппу.

Потом отправился в третий дом от околицы, как сказал мне сегодня утром Пан.

Дом оказался открыт нараспашку, и в нем явно недавно хозяйствовали. Не исключено, что Римка.

Чашка кофе на столе, недоеденный бутерброд. Чайник не успел окончательно остыть.

Но самой Римки и след простыл.

Георгий Степанович

Когда Миня исчез, Георгий Степанович забросил в информационное пространство не то что бы частый бредень, а так, по мелочам: один-два невода. Связи, знакомства и базы всякие, чтобы искать человечков, у него имелись.

Поэтому он легко узнал, что в минувшее воскресенье Мишаня взял билет до Москвы. Прибыл в столицу и снял там через интернет-сервис «Постелька» однокомнатную квартиру на улице Вавилова.

Особого значения этому Георгий Степанович не придал. Наоборот, успокоился. Мало ли зачем люди в столицу ездят! Может, погулять. Может, прибарахлиться. А может, Минька влюбился в москвичку и покоряет ее.

Но в четверг вдруг пришло известие — если разбираться, по нескольким статьям неприятное. Во-первых, Миньку попросту стало жалко — как человека. Ничто человеческое Георгию Степановичу не было чуждо, жалость тоже. Во-вторых, Миша в течение чуть не пятнадцати лет был верным, честным и преданным помощником. Любил деньги — да, всегда торговался — тоже правда, но каждый раз поручения, пусть самые щекотливые, выполнял точно и быстро. Никогда не подводил, не запивал и не делал попыток переметнуться на сторону противников, чтобы срубить куш побольше.

Но и третий момент во всей истории настораживал. Эта стремительная и неожиданная поездка, а потом гибель в перестрелке — что они означали? Миня действительно вышел на след в каком-то деле, что они обтяпывали вместе, но решил разобраться сам и повел себя неточно, неловко, грубо — поэтому его и замочили? Может, и Георгию Степановичу имеет смысл принять меры безопасности? Или, напротив, ситуация со смертью Михаила сулит ему какой-никакой дивиденд?

Короче, Г. С. тоже собрался в Белокаменную. Надо разбираться на месте. Связи у него имеются и в Первопрестольной, надо выяснить скрупулезно, кто, почему и за что загасил Миньку.

«Утро вечера мудренее», — решил он и взял билет на самый ранний «Сапсан». А там, подремывая в бизнес-классе, стал вспоминать ту давнюю историю, когда он впервые встретился с юным Мишаней.

Чуть не единственное поручение в его практике, которое он так до конца и не выполнил. Но, возможно, лишь пока?

Георгий Степанович. 18 лет назад, лето 2005 года.

Санкт-Петербург

Георгий Степанович с хазарами дел старался не иметь. Но, с другой стороны, если сам дед Ибрагим зовет встретиться, разве в силах он отказаться?

Ресторан «Пиала» в подвале на канале Грибоедова, как все знали, принадлежал хазарам. Здесь они проводили свои встречи и стрелки, отсюда планировали операции.

Г.С. проводили в отдельный кабинет. Стоявший на входе абрек его обыскал. Забрал телефон.

Дед Ибрагим попивал из пиалы. Зеленый чаек, седая борода. Издалека — добрый восточный дедушка. Но взглянешь вблизи: абсолютно безжалостные глаза. Глаза человека, умеющего убивать. Неоднократно расстреливавшего людей самостоятельно и еще чаще отдававшего приказ о ликвидации.

Руки Ибрагим не подал, кивком предложил сесть. Вообще говорил мало, будто его слово ценится на вес золота. А может, русский язык, такой трудный, плохо давался ему, и он не желал демонстрировать, пусть в мелочах, собственную ущербность.

Сразу завел речь о деле:

— Один человек пропал. Дома нет его. На звонки не отвечает. Машина в гараже стоит.

Внушительно помолчал, потом передал через стол газету: цветной таблоид, статья на полосу. Тогда, в 2005-м, в изобилии выходила желтая пресса, смаковала убийства и (иногда) наезжала на власть имущих.

Георгий Степанович увидел заголовок:

КАПИТАН ЯХТЫ И ПАССАЖИРКА ПОГИБЛИ ВО ВРЕМЯ ПРОГУЛКИ ПО ФИНСКОМУ ЗАЛИВУ. ВЕСЬ ЭКИПАЖ ИСЧЕЗ

Ниже — пара фотографий: в большом размере тот самый катер. Рядом явно взятый с документа строгий портрет бравого лысого мужика в морской форме. Фотография носилок с прикрытым с головой трупом. А ниже — черный квадратик с белым вопросительным знаком в центре. Типа, кто-то неизвестен.

— Возможно, он там, на лодке, был, — выцедил дед Ибрагим. — И пропал. Найди его.

— Кого? — уточнил Георгий Степанович.

— Тебе фамилию скажут. Установи: он, не он.

Визитер, наискосок просмотрев газету, проговорил скупо, невольно подделываясь под стиль хозяина:

— Пишут ведь: погиб.

— Тела нет. Найди тогда его тело. Или живого найди.

— Могу спросить: зачем вы его ищете?

Дед Ибрагим глянул на него желтыми немигающими глазами, будто был задан совершенно непозволительный вопрос, а потом все-таки обронил:

— Денег нам должен.

На том аудиенция была окончена.

Затем в другом зале того же ресторана второй человек в хазарской иерархии по имени Тимур дал установочные данные на того, кто упал за борт, или спрыгнул, или был убит на яхте «Валерия»: Вадим Петрович Ружгин, бизнесмен. Передал его фотки.

Он же озвучил Георгию Степановичу условия, и они оказались столь привлекательными, что частный детектив, сомневавшийся, не напрасно ли он повелся на предложение хазар, сразу убедил себя, что делает все правильно.

Единственное только спросил — заместитель деда Ибрагима казался более разговорчивым:

— Почему вы сами его не сыщете? У вас, хазар, ведь своя разведка-контрразведка имеется.

— Люди слишком горячие. Спрашивать правильно не научились, сразу паяльники достают. Лишних жертв не нужно нам сейчас.

Первым делом Георгий Степанович поднял всю информацию о главном фигуранте.

На следующий день, в результате интриг и связей, ему назначили встречу со следаком, ведущим дело. Федерального следственного комитета тогда не существовало, следствие поручили городской прокуратуре. До того Георгий Степанович прочел все, что газеты писали об убийствах на яхте, а писали они много и невпопад. В ту пору и криминальная хроника цвела, и плюрализм какой-никакой существовал.

Со следаком встретились в «Котлетной, семь» неподалеку от Садовой. Расследователь произвел на Георгия Степановича невыгодное впечатление. Пожилой, мутный, толстый, вялый. Даже промелькнуло: «Может, специально такого подбирали, чтобы понадежней дело замести под ковер?» Хотя кому надо так странно играть? Есть и иные, более простые методы.

Следователь неприкрыто обрадовался, когда Георгий Степанович вслух сказал, что за обед он платит — хотя как могло быть иначе? Поэтому гость раскрылился: заказал салат, второе, десерт, бутылку коньяка.

Потом стал рассказывать о деле — в принципе, не сообщая ничего нового, по сравнению с газетами, только детали. Но, как известно, дьявол кроется именно в них.

Итак, около десяти вечера моторная яхта «Валерия» отправилась из яхт-клуба (бывшего императорского, а потом ленинградского) на морскую прогулку. В момент отшвартовки на ней находились двое: капитан Олег Клещев и неустановленное лицо, матрос.

Затем (опять-таки в неустановленное время, в неустановленном месте) катер принял на борт нескольких пассажиров. Сколько конкретно, неизвестно: то ли двоих, то ли троих, а возможно, четверых. То, что в их числе имелись один мужчина и одна женщина — это точно. Но, может, мужчина находился в компании двух-трех женщин. А может, на двоих пассажиров-мужчин приходилось двое женщин. Короче, темная вода.

Затем яхта отправилась на прогулку в акваторию Финского залива. И вот там что-то на ее борту произошло. Разборка, которая переросла в стрельбу.

Во всяком случае, когда катер вернулся в марину, наутро на его борту оказалось два трупа. Оба с огнестрельными ранениями. Первый — это капитан, по фамилии Клещев, 49 лет. (О нем, как о единственном установленном погибшем, писали все газеты, и это его фото видел Г.С. рядом со статьей в кабинете деда Ибрагима). Второе тело принадлежало девушке, на вид лет двадцати, личность которой устанавливается.

В салоне яхты остались следы пиршества: шампанское, односолодовый виски, коньяк, мартини. Икра, крабы, белая и красная рыба, мясные закуски, жюльены.

Описывая еду, уминая салат, да и выпив слегка, следак разговорился и повеселел. Становилось ясно: он просто обжора.

— Сколько бокалов во время застолья использовалось? Сколько тарелок? — перебил Георгий Степанович.

— Хороший вопрос! Всех по три.

— Значит, пировали, скорее всего, главный пассажир, он же заказчик круиза, плюс погибшая девушка. И кто-то еще? Другая девушка? Неустановленная? Или другой мужчина?

— А может, они пригласили выпить капитана? Или матроса?

— Такое ведь не принято, разве нет? Заказчики отдельно, обслуга отдельно?

Следак покивал, безмолвно соглашаясь.

Георгий Степанович спросил о другом:

— А вот девушка погибшая? Как она, к примеру, одета была?

— Обыкновенно, — пожал плечами следак, уминая салат.

— Как проститутка? — уточнил Георгий Степанович. — Дорогое белье, чулки, высокие каблуки, короткая юбчонка?

— Нет, ничего вызывающего. Обычная девчонка, типа студентка. Хотя приоделась, конечно. Топик, платье выше колен, кофточка. Кроссовочки. Но в процессе распития спиртных напитков она все это сняла. Была в махровом халате поверх белья. А бельишко, да, не дешевое, — он чуть покраснел и облизнул влажный рот, — кружевное и красное.

— А где перестрелка произошла? В салоне или на палубе? Сколько пуль в итоге нашли? Сколько гильз? Сколько типов оружия?

— А ты хваткий, — оценил следак, в одно лицо принимая коньяк, — иди к нам в прокуратуру, рекомендацию напишу.

— Нет, спасибо, я официальной работой наелся.

— Пистолет, похоже, был всего один. Все гильзы и пули вылетели из него. Однако стреляли на палубе, поэтому, может, что-то потерялось в море безвозвратно. Короче, отыскали три пули: одна в капитане, одна в девчонке, одна в переборке. И четыре гильзы. Отдали на экспертизу, но по виду все от импортного ствола «Беретта».

— Надо хорошо уметь стрелять для того, чтобы одной пулей капитана поразить, а второй девушку, — заметил Георгий Степанович. — Да в условиях качки, да после выпивки…

— Качки в ту ночь не было. Полный штиль. Ноль баллов. И теплынь. Воздух — двадцать пять градусов, вода — двадцать два.

— Сам пистолет удалось найти?

— Нет.

— А у капитана по жизни имелось огнестрельное оружие? Что его окружение говорит?

— Никто не подтверждает наличия.

— А кто хозяин лодки? Сам капитан?

— Да нет, откуда у него такие деньги! Подобный катер полляма евро стоит, не меньше. Брал в лизинг, а хозяин — некий… — Он достал из пиджака бумажки, пошуршал ими над десертом и выдал фамилию-имя-отчество.

— А что с отпечатками пальцев?

— Налапано там много. Эксперты работают.

— Но сколько свежих? Какому количеству человек принадлежат?

— Устанавливаем.

— ДНК-анализ?

— Отправили в лабораторию образцы, взятые из бокалов.

— А результаты вскрытия убитых? Капитана, девчонки? Официальная причина смерти? Огнестрел? Или, может, еще что-то? Как там насчет содержимого их желудков? Степени опьянения?

— Пока эксперты не дали нам заключения.

Следак покончил с салатом и перешел ко второму.

Было понятно, что это за тип: флегматичный, медленный. Глаз не горит, главный принцип: как бы чего не вышло. Похоже, он утомился от многочисленных вопросов Георгия Степановича, быстрых и точных, хотелось ему расслабиться над выпивкой и едушкой.

— Как в итоге обнаружили трупы?

— Яхта вернулась в марину. Охранник удивился, что ни капитан Клещев, ни неустановленный матрос с борта не сошли, яхт-клуб не покинули. Пошел проверять и обнаружил на борту два тела.

— Значит, по итогу, пока выяснить удалось — поправь меня, если я ошибаюсь. — Георгия Степановича следователь на «ты» называл, хоть и впервые видел, почему бы не ответить тем же, хотя в ту пору следак был лет на пятнадцать его старше; сейчас наверняка в отставку вышел, если не помер. — Капитан Клещев на яхте «Валерия» отправился на морскую прогулку вместе с неустановленным матросом. Потом они где-то на неустановленном причале забрали несколько неустановленных людей: то ли двоих, то ли троих, то ли четверых. А может, пятерых?

— Это вряд ли. Но вероятность мы не исключаем.

— Во всяком случае, одной из пассажирок была девушка, впоследствии убиенная, но до сих пор не установленная. — Георгий Степанович слегка подпустил в свой спич иронии, чего толстяк, кажется, не заметил. — Затем яхта отправилась в акваторию Финского залива. Там между пассажирами, или между пассажиром и капитаном, проявилась взаимная неприязнь и началась перестрелка, в результате чего на борту появилось два трупа: Клещева и девушки. Затем, непонятно, каким образом, катер оказался снова на пристани с этими двумя бездыханными телами на борту.

— Скорее всего, лодку вернул в порт матрос, — с серьезным видом заметил прокурорский. — А возможно, кто-то из пассажиров.

— Для этого ведь навыки нужны. Вести корабль, швартоваться. Значит, пассажир был моряк?

— Скорее всего, все-таки матрос катер вернул, они, как правило, навыками судовождения владеют.

— А тело заказчика? Того, кто оплачивал шампанское, коньяк, крабы — и, возможно, девушек, — так и не найдено?

— Где ж его теперь найдешь? Пока не всплывал. А Маркизова лужа большая. Всю не перероешь.

На прощание они договорились, что следак будет поставлять Г.С. информацию по мере поступления.

— Твой труд будет хорошо вознагражден.

Тот, толстый, красный, замахал полными ручками.

— Что ты, что ты, я с тобой разговариваю из чистого уважения, — промолвил фальшивым голосом.

После разговора со следователем Георгий Степанович понял: прежде всего ему надо найти возможных свидетелей.

Во-первых, матроса, который доставил яхту назад в порт. И/или третьего человека (Мужчину? Женщину?), который пировал вместе с исчезнувшим чуваком и убитой девушкой.

Если он существовал.

Но ведь имелся в кают-компании (или как там она зовется, на яхте — в салоне?) третий бокал.

На следующее утро Георгий Степанович, помнится, выдвинулся к яхт-клубу на Петровский остров. К стыду своему (или наоборот), он, коренной ленинградец, там ни разу не бывал. Числил себя сугубо сухопутной крысой.

Долго трюхал туда от парка Победы: по Московскому, потом Измайловскому, через Петроградку.

В ту пору не возвели грандиозных новоделов последнего времени: ни «огурца» Лахта-центра — тогда о том, чтобы его на Охте построить, пока не заикались. Не существовало грандиозного стадиона на Крестовском, западного скоростного диаметра со впечатляющими мостами по-над заливом. Да вообще: время больших нефтяных и газовых денег только начиналось, люди пока слегка пришиблены были из-за диких реформ в девяностых.

Навигаторов тогда, впрочем, тоже не имелось, по-этому Г.С. ехал, сверяясь по бумажной карте.

«Конечно, — думал он в то утро, — опера должны были прошерстить яхт-клуб и с начальством поговорить, и с соседями по пирсу. Но у меня, в отличие от ментов, — тогда полицейские еще были «ментами», — имеются два важных козыря: во-первых, моя собственная мотивация, подогретая наличными. И во-вторых, те самые купюры, которые я благодаря столь щедрому предложению от хазар могу раздавать направо-налево. Точнее, не без разбора, а только тем, кто владеет информацией и готов ею со мной поделиться».

Его поразило, что яхт-клуб, оказывается, такой большой. На территории и парк, и ресторан-шалман, и какие-то заброшки, и куча причалов.

Ближе к воде Георгий Степанович спросил загорелого, обветренного человека, где здесь пришвартована яхта «Валерия».

Он уже тогда умел и любил входить к гражданам в доверие. Получалось зачастую даже безо всяких денег. Сказывалось семь лет службы ментом на земле и еще семь (к тому времени) — частным детективом.

А теперь у него скоро юбилей: четверть века работает на самого себя. Двадцать пять лет как частный сыщик! И до сих пор, слава богу, живой. Зато и миллионов не снискал. То утро почему-то помнилось очень хорошо — может, пора мемуары писать? Хотя на них тоже не разбогатеешь, а иные клиенты, тот же Тимур, себя узнают, рассердятся.

А тогда молодой (тридцатипятилетний!) Г.С. спросил в яхт-клубе у первого встречного про «Валерию» и запомнил, как тот нахмурился в ответ:

— Ты мент, что ли?

— Нет. Частный детектив.

— А в чем разница?

— Те закон защищают. А я — справедливость.

Тот заценил bon mot Георгия Степановича, рассмеялся и рассказал, куда идти.

— Только там все опечатано.

— А ты не знаешь, случаем, кто на «Валерии» матросом в последний рейс ходил?

— Вот понятия не имею.

«Кто же тогда навел меня на Мишаню?»

Спустя восемнадцать лет Георгий Степанович в точности не помнил. Только то, что разговаривал в тот день со многими и раздал пять или семь десятидолларовых бумажек — тогда зеленые купюры с заокеанским президентом шли лучше, были желаннее и понятнее, чем невнятные, обесцененные в девяностые, рубли. Главное, к концу дня он знал: вместе с Клещевым на «Валерии» в ту ночь ходил некий Михаил Маруздин, парень лет двадцати. Ему даже адрес его сказали: коммуналка на Черняховского — улице, зажатой между Лиговкой и Московской железной дорогой.

В тот же день Георгий Степанович к Мишане и по-ехал.

Коммуналка, где проживала семья Маруздиных, выглядела точь-в-точь, как старый советский клоповник. Из-за того, что по таким приходилось ходить (и разбираться в тамошних дрязгах), сначала курсантом, а потом ментом, Г.С. некогда и уволился из рядов. В целом, конечно, далеко не только из-за этого — но и потому тоже.

Как в былые времена, у двери висела табличка, кому сколько звонков — всего фамилий насчитывалось семь, иные заклеены бумажкой и поверх неразборчиво вписаны другие. Маруздины тоже значились. Георгий Степанович позвонил. Долго ждал — не открывали.

Тогда, в ментовском стиле, забарабанил в дверь кулаком. Через минуту пришаркал то ли старичок, то ли баба в халате и тапках не по размеру.

— Чего стучишь? — начал(а) вопить с разбегу.

— Маруздины здесь проживают? — строго, включив милиционера, спросил Георгий Степанович.

— Да, — сменил тон старичок (бабка?).

— Показывайте.

— Они две комнаты занимают, вот и вот.

В длинном коридоре царил кислый запах, под потолком тускло светилась голая двадцативольтовая лампочка. И, классика жанра, привешено было на стене жестяное корыто и старый велосипед.

Георгий Степанович сунулся в первую комнату. Она вся пропиталась алкогольными парами, на тахте в груде тряпья спал одетый мужчина. Кроме тахты в комнате стояли только раскладушка с голым матрасом и куча пустых бутылок в углу. Ни шкафов, ни холодильника, ни стульев, ни даже занавесок. За столом, уставленным полуторалитровыми бутылками из-под пива, водкой и недоеденными консервами, угасала на табуретке дама лет пятидесяти.

— Вы Маруздина?

— Нннда.

— А где ваш сын Маруздин Михаил? — строго спросил ее сыщик.

— Там, — кивнула она на соседнюю комнату, — и крикнула вдогонку: — А шшо случилось?

В соседней комнате все оказалось иначе. Мебель имелась. Пусть старая, советская, семидесятых годов, но все-таки. На секретере стояли книжки — в основном, учебники. У окна — письменный стол. Пузатый холодильник «ЗиЛ».

Создавалось впечатление, что сын, в отличие от сильно пьющих родителей, все-таки держится, пытается отстоять независимость и куда-то вырулить со своей жизнью.

Однако сейчас он не слишком далеко от них уехал. И письменный стол использовался не по назначению: там, как и в соседней комнатухе, стояли водка и пиво из разряда подешевле, лежала колбаса на промасленной бумажке. А сам Мишаня спал, тоже не раздевшись, на диванчике.

Дух в комнате стоял еще тот.

Георгию Степановичу вспомнилось, как милицейские патрульные (к ним порой прикрепляли курсантов) всегда носили с собой нашатырь: протрезвлять синяков на улице. Теперь у него работа была благородная, нашатыря не имелось. Он взял со стола и вылил на спящего целый чайник.

Нечленораздельные матерные вопли были ему ответом.

Потом спящий очухался, сфокусировал взгляд, понял, что к нему кто-то пришел, и просипел:

— Ты кто?

— Дед Пихто и баба с пистолетом! Давай поднимайся и скажи спасибо, что я тебя первым нашел.

В глазах у Маруздина промелькнул страх. Г.С. сделал паузу, чтобы юный чувак осмыслил свое положение, и продолжил:

— Пока ты тут керосинишь, очень скоро к твоему превосходительству могут явиться менты. И тогда они тебя на сто процентов сначала в СИЗО упекут, а потом два убийства повесят.

— К-какие убийства? — жалко пролепетал Мишаня.

— Не гони ты мне тюльку, гражданин Маруздин, не трать мое и, главное, свое драгоценное время. Хорошо, если тебя первыми менты вычислят. А если хазары? Тут вообще туши свет. Умрешь, запытанный паяльником.

— А при чем тут хазары?

— Я тебе потом объясню, если захочешь. Но ты мне для начала расскажешь, как и что на яхте «Валерия» той ночью случилось. А я тебе взамен, так и быть, помогу. Денег не дам, у нас, как говорится, Страна Советов, а не баранов. Поэтому совет от меня получишь, куда бежать и где скрываться. Ты работаешь-учишься?

— Учусь. В морском колледже. На Народного Ополчения. На судоводительском. На третий курс перешел.

— В армии служил?

— Нет.

— Военнообязанный?

— Да. Отсрочка до окончания колледжа.

Паренек Георгию Степановичу понравился: надо ж какую силу характера иметь, чтобы с такими стартовыми условиями и в окружении родителей-алкашей не пасть еще ниже, а, напротив, пытаться всеми силами вырулить против течения!

— Вот прямо завтра пойдешь в военкомат, с приписным и паспортом, и скажешь: хочу служить любимой родине так сильно, что ждать больше ни дня не могу.

— И меня возьмут? Ничего не спросят, почему вдруг сам явился?

— Спросят. Наврешь им что-нибудь.

— И меня в армии не достанут? Ни менты, ни хазары?

— Если ты сам не убивал, не достанут. И просись куда-нибудь в пердь, типа Новой Земли, туда любой следак поленится ехать, чтоб тебе вопросы задавать.

Георгий Степанович подумал: «Тот толстяк, кому дело об убийствах на яхте поручили, точно поленится».

— Давай собирайся, — велел он. — Счет на часы, если ты не понял. Если не на минуты. Бери, как в армию положено, зубную щетку, бритвенный прибор, носки, трусы. С родаками можешь не прощаться, они все равно сейчас не поймут, что происходит. У тебя есть, где до завтра перекантоваться? Друзья, подружки?

Парень минуту поразмыслил, потом ответил: «Есть».

— Я тебя отвезу.

А когда они на тихой тенистой улице Черняховского уселись в «мерс» Георгия Степановича, тот сказал:

— А теперь давай, дружище. Рассказывай мне, что у вас на яхте «Валерия» в ту ночь случилось.

Михаил Маруздин. История, которую он рассказал летом 2005 года частному детективу Георгию Степановичу в машине последнего.

Я с Клещевым, капитаном лодки «Валерия», раньше дел никогда не имел. Мне один мой друган из колледжа позвонил, сказал: есть работа, ночная. Я сам не могу, ты набери заказчика, капитана, обещали заплатить хорошо.

Я Клещеву и позвонил. Знать я его не знал и до того дня никогда не видел. Он объяснил мне задачу: надо обеспечить ночную прогулку. Быть на борту в двадцать один ноль-ноль, в десять выходим, забираем пассажира с друзьями, и на всю ночь. На мне погрузка-выгрузка и за столом помочь. Накрыть, сервировать, шампанское откупорить, если попросят. Плачу, сказал, пять тысяч.

Пятера, хорошие деньги, но я спросил:

— А компания большая?

Он разозлился: «Много вопросов задаешь!» Но я так понял, что он просто сам не знает ничего. Короче, согласился.

В назначенное время приехал на яхту. Мужик-капитан в целом неплохой оказался, только командовать любил с перебором. Но это, как говорится, профессиональная деформация, правильно?

Отдали концы и поехали мы с ним сначала в город.

На Дворцовой пристани взяли пассажиров. Сначала амбал, услужающий, на катер влез, из машины в два приема сумки-пакеты занес: бутылки, продукты питания. Потом главный пассажир явился. И с ним две девчонки.

Да, две. Одна светленькая, которую потом убили. И вторая темненькая. По возрасту моложе меня. Лет восемнадцати. А может, совсем несовершеннолетние были.

Нет, выглядели не как проститутки. Или, может, специально оделись поскромнее. Им-то зачем было светиться-выделяться короткими юбчонками, они ведь своего клиента на ту ночь уже сняли, правильно?

Как звали? Одну, которую потом убили, Снежана. А вторую, черненькую, — Виолетта.

Откуда я знаю, настоящие ли были имена? Я у них паспортов не спрашивал. Гулящие часто себе псевдонимы берут. Сама, к примеру, Аня, а клиентам говорит: Таня. Как будто это не она с ними любится, а совсем другая особа.

Но про этих, еще раз, врать не буду. Так и не понял, кто они: шлюхи, эскортницы или обычные девчонки, которым приключений захотелось и их этот папик в баре снял.

И понятия я не имею, местные они, питерские, или приехали откуда-то. Где учатся или работают (если кем-то работают, кроме как грелками во весь рост). Ничего они меж собой про это не говорили.

А главный пассажир был лет сорока. Сразу видно, из бизнюков или бандитов. Коренастый, лысоватый, привык командовать.

Опознаю ли я его? Давайте попробуем. Вы мне должны пять карточек на выбор предъявить, верно? А раз вы не мент, частный сыщик, тогда одной хватит.

Да, похож. Но стопроцентной уверенности дать не могу. Если б знать, как оно все той ночью дальше будет, я б его специально рассмотрел. А так извините.

Как его звали? Не представился.

Какое впечатление произвел? Знаете, как будто тигр. Тихий-тихий, может притвориться кошечкой и даже руку лизнуть. Но случись что не по нему или почувствует вдруг какую угрозу, в момент может растерзать, ни на секунду не задумается.

Он мне сразу сказал: накрой стол в салоне. И посулил: мол, буду быстро разворачиваться, получу от него лично хорошие чаевые.

Ну, мы отвалили от причала. Они все, главный пассажир и девчонки, на палубе остались, капитан в рубке, я в салоне стал сервировать. Это не впервой, поэтому меня, наверно, и позвали.

Короче, погнали по Малой Неве, главный пассажир сказал мне открыть-налить-подать шампанского девчонкам, а себе виски. И добавил тихо, чтобы я девкам шампусик все время подливал.

Хотел ли он их отшампурить? Странный вопрос. А зачем, спрашивается, девиц на лодке катать, на шампанское тратиться? Другое дело, что такие ему бы и на хате дали — но у каждого свои приблуды. Может, он Джеком Воробьем себя возомнил. Или Ди Каприо с «Титаника».

Вышли мы на залив, покатались немного туда-сюда. Наконец стемнело. А ночь была теплая. Такие у нас в Питере редкость.

Потом главный пассажир капитану в рубку кричит: все, типа, харэ, глуши дизель, бросай якорь. Надо спокойно поесть-выпить-закусить. Девчонок обнимает и ведет в салон. Мне шепчет: «Ты больше не нужен, погуляй».

Мы действовали, как нам сказали: капитан заглушил дизель, я отдал якорь. Главный пассажир с девицами стали в салоне керосинить, закусывать. Хохотали, чокались. Но звуков перепихона я не слышал, если вам интересно. Хотя на лодке спальная каюта имеется полноценная, с кроватью кинг-сайз и отдельным гальюном с душем. Я кровать перед выходом как раз застелил свежим бельишком и все гадал: придется за ними убирать или обойдется.

Короче, прошло часа, наверное, два. Они там пьют, мы с кэпом на баке. Он мне байки из своего морского прошлого травит, как по Севморпути ходил после Макаровки, а потом в Южной Америке работал и в Индонезии. Нормальный мужик оказался. Жаль, что его убили.

Потом эти трое выползают из каюты. Главный пассажир в белом банном халате. Девки — одна одетая, другая в халате махровом. Все теплые, практически вдугаря.

У девчонок в руках бутылки с шампусиком, у заказчика вискарь, хлещут уже из горла.

Спрашиваете, не было ли там у них в ассортименте белого порошка или таблеток каких-нибудь? Не знаю, не видел. Но иным и алкоголя, бывает, хватает.

Заказчик наш начал вдруг куражиться. Совсем, видать, дошел до кондиции. С алкашней такое бывает, даже если бабла у них много. Кричит: «Капитан, доложить обстановку на борту!»

Тот тоже шуткует: настроение бодрое, идем ко дну.

А этот: отставить! Не по форме докладываешь! Отдать честь и доложить!

Ну, кэп злится, я вижу, аж зубами скрипит. Думал ли он, когда со своего сухогруза списывался и в родную гавань возвращался, что на флоте маломерных судов свои приключения? А что супротив скажешь! Клиент всегда прав!

Кэп приложил руку к пустой и лысой голове, проговорил:

— Ваше сиятельство! Бригантина к походу готова!

Тому это понравилось гораздо больше, но он закричал:

— Отставить поход! Сейчас по плану омывание с маркитантками! — И мне: — Юнга, спустить трап для омывания!

Тут одна из девок пискнула:

— Ой, а у меня купальника нет!

Заказчик ревет:

— Какие, на хрен, купальники?! Купаемся голыми! — И кричит кэпу: — Тебя это тоже касается!

Тот в полушутейном режиме отвечает:

— Никак нет, ваше сиятельство, не могу покинуть судно. Ради вашей безопасности.

— Я сказал, раздевайся, твою мать!

А я вижу, что у заказчика совсем крышняк едет. Не владеет собой человек. Я подобного по жизни насмотрелся. Оно одинаковое бывает, алкогольное озверение — что в коммуналке, что на яхте дорогущей.

Я бодро, как положено юнге, отвечаю на приказание:

— Есть спустить трап для купания. — И кэпу шепчу: — Не перечьте вы ему. Купайтесь, ничего не случится.

А тот прямо заартачился:

— Нет, мол, не пойду я и не буду. Такого у меня в контракте нет, и никто меня не заставит.

— Ах, не заставит?!

Тут клиент вытащил из кармана халата пистолет и направил на кэпа! Девчонки завизжали. Тот дуло на них переводит, рычит: «А ну молчать, шалавы!» И снова — на капитана.

Кэп говорит очень спокойно:

— Опустите оружие.

И тогда — можно, с одной стороны, сказать, ни с того ни с сего — а с другой: все к тому и шло… Короче, этот рогомет берет и стреляет прямо в лоб кэпу! Тот падает на палубу. Кровь! Девушки визжат.

Я на всякий случай тоже ничком на палубу бросился, голову руками прикрыл. Такое у меня впервые, но жизнь тоже дорога. Но чувака этого, что стал быковать, мне видно. У него в правой руке пистолет. Сбрасывает халат, остается совсем голый. Направляет волыну в сторону девчонок, орет: «А ну, разделись, быстро!» Одна начинает кофточку свою стягивать, вторая халат снимать. А он подходит почти в упор, в первую из них, кажется Снежану, бац — и стреляет снова прямо в лоб!

Брызги крови! Вторая плачет, орет! И тут она вдруг сзади — хренак бычару по башке бутылкой от шампусика!

Тот покачнулся и за борт — брык!

Нас в колледже учили: при любых обстоятельствах, если нет угрозы самому судну, прежде всего отрабатывать команду «Человек за бортом!». По-этому я сразу вскочил и стал смотреть, где там в воде главный пассажир. В район падения первым делом бросил спасательный круг. Но мужика на поверхности нет. Я побежал в рубку, включил прожектор. Стал осматривать поверхность моря. Никого не видно.

Тут ко мне оставшаяся девчонка поднимается: то ли Виола, то ли Виолетта. Я ей говорю: «Надо SOS подавать, спасателей вызывать». А она мне: «Ты охренел?! Он мокрушник, двух человек только что завалил! И нас с тобою мог! А я — его грохнула! Нам с тобой бежать отсюда надо, да поскорее, хрен бы с ним, с убийцей, пусть его корюшка жрет!»

Я снова посветил вокруг прожектором, никого не увидел и принял решение сниматься с якоря.

Предложил девчонке: «Может, этих жмуриков тоже за борт скинем?»

А она: «Все равно преступление не скроешь, все вокруг в кровищи, как мы отмывать будем? Если что, я — пас. Теперь ты капитан, веди свою лоханку обратно в порт».

Говорили мы с ней на обратной дороге? Практически нет. Я спросил ее, настоящее ли имя Виолетта? И можем ли мы потом встретиться — она мне понравилась, если что. А она: «Настоящее, не настоящее, тебе лучше не знать. И нам с тобой полезней для здоровья никогда больше не видеться, для нашей собственной безопасности».

Куда она собиралась отправиться и где дальше скрываться, не знаю.

По дороге мы с ней по очереди приняли душ, чтобы от крови отмыться. Потом пришвартовались на том же месте в яхт-клубе, тела так и оставили на борту в тех же положениях.

Тихонько прошли мимо шлагбаума с охранником, он спал — и разбежались.

И я сразу забухал.

Спрашиваете, видел ли я поблизости от места нашей стоянки в Маркизовой луже какую-нибудь лодку или другой борт? Сначала в темноте точно не видел. А потом, когда стал прожектором шарить, не до того было. Да и искал я не то, что вы говорите, и не там: человека за бортом высматривал, поблизости от «Валерии».

А что, думаете, это инсценировка была и он под водой до чужой лодки доплыл? А потом свалил куда-нибудь в Аргентину? И ради этого двух человек угрохал?

Вы спрашиваете, как мне кажется: мог бы он, по характеру своему, их для подобной цели замочить?

Думаю, легко. Такой мог бы лишить дыхания любого и за меньшие проступки.

Но тут другое: он ведь не сам за борт прыгнул. Эта девка, Виолетта, его бутылкой огрела.

Могу ли я точно показать точку, где мы стояли? Конечно, могу. Но мне для этого подробная карта нужна. Лоция или что-то вроде.

…Георгий Степанович отвез его к однокашнику, который жил на Ваське, то есть на Васильевском острове, в Гаванском рабочем городке. Тот тоже учился на судоводительском отделении колледжа, и у него дома нашлась лоция Финского залива.

Минька ткнул в точку, где они на яхте «Валерия» бросали якорь той ночью.

Тогда телефоны с камерами были еще редкостью, но у Георгия Степановича такой, с объективом, имелся, чуть не первый в стране — не пожалел денег, считая подобное чудо необходимым для себя орудием труда.

Он снял на мобильник страницу лоции с местом преступления и падения клиента.

Надо ли будет организовывать поиски тела ныряльщика?

Решать это хазарам.

А с Мишкой они расстались — Георгий Степанович в тот момент думал, что навсегда.

Но однажды — то был год, наверное, две тысячи одиннадцатый; лето, белые ночи, толпы туристов, масса иностранцев. Прекрасная погода, за столиками на тротуарах, как в какой-нибудь Барселоне, просиживают тысячи форинов и отечественных приезжих.

Он и сам тогда ухаживал за девчонкой из Штатов — русская по происхождению, она с родителями во младенчестве отбыла на другой континент, а теперь приехала повышать квалификацию в недрах СПбГУ. Специалист по Зощенко, прекрасно говорила по-русски. С ней в итоге тоже не срослось, она убыла в свой Сиэтл без него — однако прекрасные полгода, полные любви, выпивки и прогулок по Питеру и пригородам, они вместе провели.

И вот однажды, где-то в июне или июле, пуская пыль в глаза, заказал он прогулку на личном катере на разводку мостов. Вдвоем, с пледиком, шампанским и тарелкой сыров.

И там, на катере, белой ночью две тысячи одиннадцатого, снова встретился с Минькой. Парень возмужал, загорел, посолиднел. Но снова исполнял роль матроса: помогал девушке, а потом Георгию Степановичу спуститься по трапу — и сыщик сразу его узнал.

Тот его припомнил тоже. На прогулке улучил момент, когда Катя-Кэтрин уходила в гальюн, и тихо спросил: «Помните меня?»

— Помню. Рад, что ты живой.

— А уж я как рад! Может, встретимся, поговорим? Я вам выпивку поставлю. Ведь вы меня тогда, типа, спасли. Хотя как сказать…

— Позвони. — Георгий Степанович протянул ему визитку, где честь по чести значились его телефоны: офиса на Белинского и мобильник.

А потом пришла Катя, и он даже не стал загадывать: позвонит Михаил или нет.

Тот позвонил, и они договорились встретиться днем в выходной в какой-то забегаловке на «Электросиле»: оказалось, теперь парень тоже в районе Московского проживает, как и сам Г.С.

Второй рассказ Михаила, что он поведал Георгию Степановичу в кафе «Барракуда» на Московском проспекте в июле 2011 года.

Я тогда вашего совета послушал. Очень мне не хотелось с хазарскими ножами или паяльниками встретиться. Да и с ментярами тоже. Думал, что армия меня защитит. А в итоге все вышло сначала неплохо, но тоже обернулось гамном.

Короче, на следующее утро поехал я на Чайковского сдаваться в военкомат. Меня там сразу спросили, почему сам, без повестки, пришел: от уголовки бегаю или от залета? Я сказал близко к правде: от родителей, задрали меня своей выпивкой, чтоб они сгорели.

Как ни странно, потом это мое мимолетное пожелание в их адрес сбылось.

В военкомат у нас только приди. Они — с распростертыми. Но, несмотря на то что я три курса в морском колледже оттрубил и на мое горячее пожелание, на флот меня не взяли. Здесь, говорят, армия, мы сами решаем — поедешь куда пошлют. Есть, кругом, шагом марш! И засунули меня в железнодорожные войска.

Я как раз попал под ту раздачу, что тогда еще на два года забривали. Планы-то у меня по жизни были пока отсидеться, разговоры ведь о переходе на одногодичный призыв шли — думал, выучусь в техникуме, кончится отсрочка, и тогда: ать-два. Но что б я и правда делал, если б до меня, как вы стращали, хазары тогда добрались? А так никаких от них поползновений. Правда, следователь в часть приезжал, показания с меня о том деле снимал.

Чем там в итоге кончилось, не знаете?

А девушка та, вторая, Виолетта, — тоже не в курсе, что с ней?

Жаль, не знаете, что-то она мне запала.

Короче, армия есть армия. Дедовщина у нас и в учебке имелась, а в части — еще свирепей.

Однажды мы с хазарами врукопашную сошлись — видите, они меня там все-таки настигли, хотя не ОПГ, но тоже хорошего мало! Дрались серьезно, они двух наших насмерть убили. Мы замочили одного, а второго я табуреткой по башке так засандрачил, что он чуть инвалидом не стал: нанесение тяжкого вреда здоровью и все такое.

Дело дошло до штаба округа, и оттуда команда: всех участников примерно наказать. Под трибунал! Короче, дали мне четыре года, выпустили через два с половиной.

В итоге вернулся я в свой город, знакомый до слез, не через два года, как планировал, а все четыре.

В колледж доучиваться не взяли. У меня мечта была о загранке, но какое там с судимостью! Одна радость (если можно так сказать): в училище зачли три курса, что я отбарабанил до армии, и дали диплом матроса.

А родаки мои (как я брякнул в сердцах военкому) в итоге-таки сгорели. Пьяный пожар прям дома у нас, задохнулись в дыму.

Меня из тюрьмы, естественно, проститься с ними не отпустили, соседи на похоронах всем рулили. Они и комнаты наши хотели отжать, но тут я откинулся с кичи, как говорится, вернулся в Питер и показал им, кто в доме хозяин.

Судился с ними, короч, и всякая такая мутотень, их без вариантов в итоге из моего законного наследственного жилья выкинули.

А потом нашелся чел, позарился на нашу коммуналку, захотел расселить, всем давал по отдельной квартире в отдаленных районах. Ну, мне повезло: за две мои комнаты получил взамен двушку в Московском — здесь, на Новоизмайловском.

Хочу ли я при случае на вас поработать? Да ради бога, что угодно — только в рамках УК РФ.

Я в республике леса раз побывал, баланды нахлебался, больше туда возвращаться не желаю.

…И со временем Миня стал для Георгия Степановича незаменимым помощником.

Римма.

Наши дни

После перестрелки в лесу и убийства Миньки ей казалось: сейчас немедленно придут за ней. Явятся прямо в дом к Пану и расстреляют.

Но оставшийся в живых бандит, бросив трупы своих товарищей, развернул свою машину и в ней умчался. Больше ни он не возвращался, ни подмога к нему не прибывала.

И мертвый Миша тоже остался лежать среди подлеска.

Римма понимала: ей надо бежать. Немедленно. Куда глаза глядят.

Их очень быстро нашли. Слишком быстро. Она рассчитывала, да и Мишка уверял, что они отсидятся тут одну-две недели — а бандосы явились на следующий день.

Телефоны они не включали — как тогда могли отследить?

Значит, разболтался Паня? Ведь его дача, его контакт.

Но если так быстро вышли, что тогда там с Климом? А она без связи, не позвонить, не выяснить!

Но как они так быстро обнаружили Паню?! За один день! Кто вообще знал, что она состоит с ним в отношениях? И именно к нему, если что случится, кинется за спасением? Синичкин очень отдаленно слыхал про инструктора, но не имени, ни адреса она ему сроду не говорила. Да и Паша ее не выдал бы (почему-то уверена была) даже под пыткой.

Обо всем этом она думала на бегу.

Пусть оставшийся бандит умчался на своей «Ауди» — он может вернуться с подкреплением. А перестрелку слышали в деревне. Скоро здесь будут полицейские.

И пусть она ничего противозаконного не совершала, вопросов у них к Римме появится много. Настолько, что они, пожалуй, ее закроют где-нибудь в КПЗ, а назавтра, возможно, дело возбудят, и поедет она в СИЗО.

Достать ее и расправиться любого сорта бандюкам — милое дело.

Со скоростью электровеника она вернулась в избу. Никаких вещей с собой брать не стала, только сумочку с деньгами и документами.

Все-таки Мишка хозяйственный парень. Был.

Еще в Москве на квартире у Пана надоумил ее переобуться из туфель в спортивное — у нее имелись в квартире возлюбленного на Садовой-Черногрязской запасные кроссовки.

Держала на случай — вдруг ей после ночевки у Клима что-нибудь совсем «кэжуал» надеть захочется. И кофточку она в квартире на Черногрязской поменяла на спортивный топик.

А наутро по пути на вокзал Мишаня настоял, чтобы она сняла деньги со всех карт, обратила их в наличные.

— Если за нами секут, — сказал, — пусть след оборвется здесь.

В итоге у нее оказалось чуть больше ста тысяч налом. Как раз Синичкин только что перечислил ей и зарплату, и дивиденды.

Она зашагала по той же дороге, по которой они вчера приехали в деревню. Не совсем — вдоль нее, по лесу. Снова возблагодарила Бога (и Михаила) за удобную обувь.

На сам проселок ступать не решалась. Машины по ней пока не проезжали, но мало ли.

Слава богу, лес оказался прозрачный, сосновый, без зарослей и бурелома. Ноги мягко пружинили во мху. Дыхание не сбивалось.

Примерно через час она вышла к окраинам городка, куда они вчера приехали с Минькой на электричке и стартовали в деревню.

Городок начинался с заброшенного коровника и силикатной четырехэтажки.

Во дворе хрущевки женщина вешала белье на веревку между ржавыми железными штангами и хмуро поглядела на Римму.

Девочка рядом равнодушно качалась на скрипучих качелях.

…Знала бы Римма, что буквально на пятнадцать минут она разминулась с Синичкиным, проезжавшим на своей «бээмвухе» через Ильинское в сторону Селищ!

Она не обратилась к нему за помощью позавчера, чтобы не подставить — его и себя. Слишком хорошо вычисляется контакт между ними.

Но теперь, в райцентре Ильинское, после всего, что произошло, она б его, конечно, окликнула.

Но не случилось.

Павел.

В то же время

Разумеется, я дал показания опергруппе.

Естественно, откровенничать не стал. Никакого рассказа ни о Римме, ни о ее странном спутнике, ни об обстоятельствах дела. Ни о запытанном Пане, ни о краже у меня в офисе.

— Меня пригласил на дачу мой друг Клим Панюшкин. Что там будут какие-то другие граждане, я не знал и не предполагал. Погибших людей никогда ранее не видел и не знаю.

Во время разговора с полицейскими мне подумалось, что преступления у нас плохо раскрываются (и еще реже наказываются), в том числе потому, что граждане не верят правоохранителям.

Не уповают на них. Стараются держаться от них подальше. Скрывают от них истину.

И у них (нас, простых граждан) есть для этого, честно сказать, основания.

Но насколько быстрее и легче было бы работать этим парням, приехавшим на вызов на тройное убийство в тихую деревню, когда б я перед ними раскрыл всю правду! И про Римку, и про ее визитера, и про Пана.

Но нет. Репутация у правоохранителей наших далеко не та пока, чтоб им доверяли.

Ее, репутацию, что человек, что государственный институт годами должен нарабатывать. Если не десятилетиями.

Полисмены не предложили мне проехать для дачи показаний — я протокол опроса в избе подписал. Сказался звонок и (не сомневаюсь) ходатайство Перепелкина.

Я мог быть свободным, то есть убираться на все четыре стороны.

Но это не облегчало мне задачу. Во-первых, понять: где Римка? А во-вторых, разобраться: кто на нее охотится?

Римма.

Райцентр Ильинское

На ее счастье, мимо, переваливаясь на ухабах, проезжало такси. Римма махнула рукой — машина остановилась.

— Куда едем? — спросил шофер.

— Точно пока не знаю, но заплачу тебе, куда б ни поехали, двойной тариф.

— Деньги покажи.

Девушка вытащила из сумки две пятитысячные купюры, помахала ими. Водитель впечатлился. В провинции, даже в стокилометровом отдалении от Москвы, деньги имеют совсем иную, гораздо более высокую цену, чем в столице.

Римма села на переднее сиденье. «Жигули», но как там вчера сказал по поводу дачи Минька: «Нищие не выбирают».

Она попросила таксиста:

— Дай мне свой телефон позвонить. В счет оплаты.

— Бери, раз у нас двойной тариф, — молвил водила великодушно и протянул ей старый, кнопочный, перемотанный изолентой аппарат.

Пока бежала по дороге из Селищ, поняла, кому будет звонить, просить помощи. Но и немного страшно было.

Вдруг вышло так, что она приносит горе и несчастье? Всем, кого любит или любила?

Миня погиб. Неизвестно, что там с Паном.

Первым делом она позвонила ему, Климу Панюшкину. И, о чудо, тот ответил!

Не скрываясь, прежде всего запустил по ее адресу матерную тираду.

— Да ты, цука, во что меня втянула? Сначала имеешь наглость ко мне со своим любовником раненым являться! Потом сюда, на квартиру, убийцы настоящие приходили, ножом резали, требовали сказать, где ты! И Паша твой чудацкий возникал, тоже тебя искал!

— Прекрати истерику, — строго сказала она. — Ты живой?

— Живой, живой. А что там с моей дачей?

— Ее спалили, — в сердцах сказала она и бросила трубку.

Другой номер Римма (думала раньше) не забудет никогда. Да ведь они до сих пор порой созванивались, писали друг дружке, поздравляли с днем рождения и Рождеством.

Довольно странно было, конечно, теперь его восстанавливать в собственной памяти — мобилы с их безразмерными возможностями, в том числе хранить инфу, всех разбаловали.

Не дай бог он не ответит или номер поменялся. Тогда Римма и представить не могла, что дальше делать.

Но он ответил.

— Слушай, нужна твоя помощь, — без предисловий начала она. — Могу я пожить у тебя какое-то время?

А он, вот что значит добрый самаритянин, безо всяких расспросов-вопросов отвечал:

— Да, конечно.

— Я сейчас приеду.

— Пожалуйста. Только я за городом.

— Ничего страшного, даже лучше.

— Я пришлю тебе геометку, где мы живем.

— Нет-нет-нет! Просто скажи адрес, я запомню. — Она не стала распространяться, что временно существует без мобильника: человек без телефона в наши дни выглядит странно и подозрительно.

Римма продиктовала водиле адрес. Тот построил маршрут.

— Ого! Сто двадцать километров получается. По тарифу выходит, с тебя десять штук.

— Я обещала: заплачу вдвойне. Значит, двадцать? Покажи только, как навигатор направляет нас ехать.

Он продемонстрировал ей экран телефона.

— Давай не по федеральным трассам, лучше околицами.

— О, мадам скрывается?

— Не твое дело.

— Какую музыку миледи предпочитает в дороге?

— Давай лучше помолчим.

Георгий Степанович.

Наши дни

У частного детектива в наше время есть два союзника: связи и деньги.

И то и другое позволило Георгию Степановичу снять на короткий срок однушку в центре Москвы — он не терпел гостиниц с их скученностью и доглядом за постояльцами.

А в три часа того же дня, как прибыл в Москву, организовали ему встречу со следователем из ГСУ РСК по МО, проще: главного следственного управления Расследовательского комитета по Московской области, который принял к производству дело о перестрелке на окраине деревни Селищи.

ГСУ это помещалось на Садовом, недалеко от Маяковки: старорежимное дореволюционное здание. Внутрь его, конечно, не пустили, листать дело не позволили. Все на словах.

Нынче вопрос о благодарностях не стоит в плоскости оплаты обеда — прошли те допотопные времена. Георгию Степановичу назвали тариф, да наличными, никаких переводов. Зато кафе теперь могло быть любым, не волнует — хоть самая дешевая пиццерия напротив старорежимного здания.

Столичный следак явно принадлежал новому поколению: бодрый, загорелый, стройный. Быстро и четко посвятил Георгия Степановича в подробности дела: случилась перестрелка и поножовщина на окраине населенного пункта Селищи. Погиб уроженец города Ленинграда, проживающий в Санкт-Петербурге на Новоизмайловском проспекте гражданин Михаил Маруздин.

«Значит, все подтвердилось, — подумал Георгий Степанович. — Бедный, бедный Минька!»

А вместе с ним, продолжил следователь, ушли в мир иной двое других, что характерно, тоже ваших земляков, зарегистрированных в Северной столице: некие Корсуков и Пучкин.

— Что о них известно? — спросил частный детектив.

— Бандиты оба, — коротко ответил следак. — У первого две ходки. Бандитизм по малолетке и потом разбой. У второго тоже судимость в анамнезе, но статья была легче — мошенничество.

— Это что, их личная инициатива: в Москву прибыть и с земляком разбираться? Или они с кем-то крупным связаны? На кого они, короче, работают?

— Устанавливаем.

Потом он рассказал, что в деле явно замешана женщина. Они вдвоем с погибшим Маруздиным приехали в деревеньку Селищи за сутки до перестрелки. Переночевали в избе местного уроженца. Потом она с места преступления исчезла: ищем, желаем допросить.

— А кто у нас местный уроженец? Чей дом? Он присутствовал на месте преступления?

— Дом принадлежит на правах собственности некоему Климу Панюшкину, девяносто шестого года рождения, прописанному в Москве на Садово-Черногрязской, шестнадцать.

«Опять Садовое кольцо», — подумал Георгий Степанович.

— Здесь поблизости?

— Да не так чтобы. У Красных Ворот.

— Сумели его допросить?

— Пока местонахождение не обнаружили, дома его нет, на работе срочно попросил отпуск на две недели.

— А что-нибудь по женщине известно? Как выглядела? Что соседи говорят?

— Толком ее не разглядели. Молодая, лет тридцати пяти. Рыжая, сказали.

— А машина, на которой преступники прибыли?

— Один местный житель ее рассмотрел. Как раз грибы в лесу собирал, а она по направлению к деревне проехала, в ней трое было. Потом послышались звуки перестрелки, и назад она пронеслась через полчаса с одним водителем. Короче, это «Ауди А4» — не лучшая тачка по сельским дорогам ездить, но, видать, другой у бандюков под рукою не было.

— Будете держать в курсе развития событий? — вопросил частный сыщик, подвигая по столу конверт.

— Это входит в условия сотрудничества, — важно отвечал следак, — только сами по своим вопросам звоните, а то у нас дурдом с утра до вечера.

Взятка информатору пробила существенную брешь в бюджете Георгия Степановича. Но что поделать! Во-первых, ради памяти Миньки он должен установить, кто его заказал. А во-вторых, чуял, что все с этим делом обстоит непросто и, возможно, оно имеет перспективы для личного обогащения.

Довольствоваться головою одного пацана нельзя.

Следовало девчонку тоже найти и уничтожить.

Кроме того, перед ликвидацией выяснить с пристрастием: разболтал ли ей парнишка обо всем?

И если вдруг да, то — главное! — она сама, в свою очередь, не распространила ли эту информацию дальше?

А то девка, судя по анкете, ушлая. Подумать только: помощница частного детектива и совладелица детективного агентства!

От подобных всегда можно ждать беды.

Клим Панюшкин

Его всегда привлекали женщины в возрасте.

Что молодые! Пустоголовые (как правило) шлюхи с накачанными капризными губками. Римка — исключение. Да ее и молодой, в сравнении с ним самим, можно назвать лишь условно. А ровесницы только и мечтают чего-то у него уцепить. «Квартира на Садовой? Годится! Может, пропишешь?»

Или хотя бы замуж за него неприкрыто стремятся.

Иное дело — дамы пожившие. Много повидавшие, испытавшие, знающие и умеющие. Пусть у них кожа кое-где сморщенная и обвислая — и то далеко не у всех, большинство женщин того круга, где он вращается, тщательно следят за собой. Многим молодухам по части физических кондиций могут дать фору. С ними, дамами в летах, и интересно, и весело, и спокойно. А всяческие материальные от них преференции — Пан на них никогда не напрашивается и не рассчитывает. Подарят что-нибудь — отказывается изо всех сил, но порой дает себя уломать. А в основном он с дамами, конечно, не ради денег. Нравятся они ему, и все тут. Умные, точные, интересные. Всегда посоветуют, подскажут. За это он, в свои двадцать пять, готов доставлять им удовольствие дни и ночи напролет.

Вдобавок женщин в возрасте столько раз предавали — мужские шовинистические свиньи! — что они готовы тебе все отдать за простое человеческое отношение. А если еще выслушаешь их, посочувствуешь… Вот только Римка никогда перед ним не изливалась, душу не открывала. Хотя и у нее в бекграунде имелся, — ох, имелся, он чувствовал! — горестный и драматический опыт.

К тому же с пожившими удобно во всех отношениях. Они ведь понимали, какой им сладкий шанс выпал: молодой неутомимый любовник с крепким телом.

Да и безопасно. Никто — за вычетом совершенно клинических случаев, с которыми Пан немедленно рвал — охомутать его не стремился, беременностями не шантажировал, да и вряд ли по причине возраста мог.

А знакомиться с дамочками условия работы — инструктором в спортклубе — не то что позволяли, но прямо-таки подталкивали. Поэтому коллекция у Клима была обширная.

Он в зале работал с очередной клиентурой, когда ему позвонила соседка по дому Наталья Викторовна. Лестничная площадка у них длинная, квартир на нее выходит много, а эта дамочка — как раз его контингент. Правда, случилось с ней один раз, потому что там в анамнезе имелся постоянно действующий муж, — и вот, когда тот в командировку отъезжал, произошло. После, несмотря на все недвусмысленные намеки, он на нее падать остерегался: не спи, как говорится, где живешь.

Посмотрел на определитель, сначала решил не брать, но потом что-то подтолкнуло: вдруг опять непрошеные визитеры?

И точно:

— Климушка, к тебе сегодня приходили. Участковый наш, я его знаю, и с ним другой товарищ, в гражданке, но вида мусорского. Я их за версту чую. В глазок увидела, а потом вышла, спросила, зачем пожаловали. Они подтвердили, что по твою душу, справились, не знаю ли, где ты в настоящий момент находишься. Я им соврала: кажется, в отпуск уехал. А что у тебя случилось? Может, помощь нужна? Я могу, у меня связи во всех кругах имеются.

«Помощь — да, нужна! Но от тебя — замужней соседки — все равно остерегусь. И мысль об отпуске — какая прекрасная! А то сначала является домой Римка с раненым бойцом, перевязывай его; потом бандюки с кляпом; потом Римкин начальник и одновременно бывший. Теперь участковый и с ним опер в гражданке. А дальше кто возникнет — спецназ? Не много ли вас? Какую прекрасную мысль подала мне Наталья Викторовна! Отпуск! Свалить из Москвы! Где-нибудь пересидеть!»

Он немедленно, не переодеваясь, отправился к управляющей и наговорил: так, мол, и так, мамочка серьезно больна (прости меня, мамуля!), срочно нуждаюсь в отпуске, прямо с завтрашнего дня.

Когда управляющая заявление подписала (с ней тоже грех пару раз случался), Клим немедленно из раздевалки позвонил Василисе.

Василиса работала в турбизнесе, была полной, плотной и развеселой. Однажды они вместе прекрасно отдохнули на Мальдивах.

Настолько, что в последний день она, вся растекаясь, шептала: «Климушка, женись на мне! Кому какое дело, что мне сорок семь, а тебе двадцать пять. Вон, Максимчик с Аллочкой живут — и счастливы. А я тебя в парчу и шелка одену, ни в чем заботы и нужды иметь не будешь. А вдруг помру — все тебе отпишу, дети пусть сами себе роскошную жизнь зарабатывают. У меня имущества много, две квартиры в Москве, одна в Сербии, одна в Питере, еще дом загородный и дальняя дача на Рыбинке, муж покойный рыбаком был. Женись, а?»

Но он тогда все равно не готов был. Если б там хоть немного любви трепыхалось, хоть что-то еще с его стороны, помимо вожделения!

Или она хотя бы не на двадцать, а всего на десяточку старше была, чтобы не настолько окружающих шокировать — этого он не любил.

Тогда перевел все в шутку, но после сладкого разговора на Мальдивах постарался от Василисы по возможности отдалиться — тем более что претенденток на совместное времяпрепровождение хватало.

Однако теперь сам позвонил:

— Василисочка, поедем со мной в Тай! Мне надо срочно отдохнуть! С тобой вместе! Прямо с завтрашнего дня.

— Ой, Климушка, я не могу. Столько работы, лето, не в силах фирму кинуть.

— Да ладно, вырвись на недельку! Хоть на три дня!

— Нет, никак, миленький.

— А одного меня, пока суд да дело, отправишь? Я тебя на месте буду ждать. Ты как только, так сразу ко мне приедешь. Есть у тебя в заначке путевка какая горящая? Прямо чтоб завтра вылет?

— Ты что, из-под венца бежишь? — засмеялась дама.

— От рогатого мужа.

— А на Кубу не хочешь? Есть «пятерка» на Варадеро, вылет и правда завтра — номер двухместный, если ждать меня будешь. На две недели.

— Бронируй!

Он быстро сообразил: дома и на работе ему сегодня ошиваться не след, поэтому лучше до завтра где-то перекантоваться — почему бы и не с Василисой!

— Я тогда к тебе сейчас приеду, ты мне путевку-билет отдашь, а потом мы с тобой сходим поужинать, окейчик?

По пути из клуба он все-таки заскочил домой.

Предварительно осмотрелся: никто за квартирой не следил.

Собрал вещички, взял из домашнего сейфа всю наличку и на такси рванул к Василисе.

…Вечером следующего дня Пан попивал «куба либре» в баре отеля «все включено».

На Кубе, говорят, проституция широко распространена, мужская тоже. Но по чистым, высоким отношениям здешний туристический контингент явно скучает. А ведь среди них далеко не только русские! И француженки, и канадки, и скандинавки. Есть и утонченные, красивые, богатые. И такие, для кого курорт — последний шанс. Придется пойти им навстречу, этим лучшим представительницам прекрасного пола.

Самое время ему расслабиться. Да и от Римки отдохнуть — утомила, честно говоря, в последнее время со своими проблемами.

Неужели и вправду дедов дом в Селищах сожгла?

Павел

Главный вопрос по-прежнему был: где Римма?

От него лучиками отходили попутные, которые могли все объяснить. К примеру: что за мужик, с коим девушка приходила к гражданину Панюшкину, а потом отправилась в Селищи в заброшенный деревенский дом?

Кто те двое, которые на спутника Риммы наехали? И почему они за ним охотились?

Можно было считать практически доказанным, что нападение на Римму и парнишку, которое случилось на улице Ферсмана позавчера, и побоище, произошедшее на околице Селищ, организовали одни и те же люди.

А также захват Панюшкина в квартире на Черногрязской и его пытки — тоже.

Машина одна и та же, «Ауди А4», обстоятельства похожи.

Двух погибших чуваков бандитского вида звали Корсуков и Пучкин. Парня, который с Римкой был, — Маруздин. Все трое — ранее судимые.

В личностях погибших я стал разбираться, не отъезжая далеко от места происшествия. Почему-то накатывало предчувствие: вдруг Римка рядом? Удрала в леса, блуждает там, нуждается в помощи? Не хотелось слишком удаляться. В Москву возвращаться — тоже. Подала бы она мне знак! Любой!

Я развернул свой временный штаб в райцентре Ильинское, в пяти километрах от деревни Селищи. Слава богу, даже в такой дыре нынче можно отыскать кафе с вай-фаем, капучино и приветливыми официантками.

Я уселся за столик у окна и решил изучить подноготную трех погибших на опушке леса мужчин, начиная с Римкиного спутника. И поразмыслить: где эта коза может сейчас скрываться?

Несмотря на то что мы знакомы и работаем вместе больше пятнадцати лет, а года полтора прожили как муж и жена, я крайне мало про нее знаю. Во многом потому, что (честно сказать, и покаяться) сам не стремился про нее чего-нибудь выведать. И оттого, что она была крайне скупа на рассказы о своем прошлом (а в последнее время и о настоящем!).

Помню, когда мы только сошлись, я первый предложил — полушутя, по-мужски: «А не пора ли мне, как честному человеку, познакомиться с твоими родителями?» Однако Римка замылила вопрос. С хиханьками-хаханьками спустила на тормозах.

В итоге я не знал, кто у нее предки, откуда она родом. Кто с ней был раньше, до меня. Да и потом, когда мы расстались (в интимном плане): кто с ней встречается? Вот, выплыл этот пошлый Пан со скульптурной фигурой. А до него ведь наверняка были другие?

Или подруги. К кому-то она ведь меня водила, демонстрировала. Тогда, больше десяти лет назад, когда мы с ней стали жить вместе. И в барах мы с какими-то ее знакомыми сидели, выпивали. Но кто там они были — я напрочь забыл. И не записал никого.

Значит, надо изучать личность моей помощницы по тем же лекалам, по каким я пробиваю обычно в ходе расследований своих фигурантов. У нас пока не цифровое государство, но в анналах МВД много чего о гражданах державы хранится.

А попутно, чтобы, как говорится, два раза не вставать, надо заняться выяснением личностей погибших, трех уроженцев города-героя Ленинграда. Почему они вдруг оказались здесь у нас, рядом с Римкой? На кого работают? Что им надо вообще?

Я позвонил своей старой подруге Любе. Долго я ее манил и мурыжил во всем, что касается личных дел, и в итоге она вышла замуж за простого сантехника, двух детишек родила. Но нормальные отношения мы сохранили: с моей стороны благодаря конфеткам, букетикам, комплиментам. И оно того стоило — для дела: Любовь моя служила в Главном информационно-компьютерном центре МВД.

Я позвонил ей, как у нас принято было, на левый, не зарегистрированный на нее телефон. Попросил помощи в поиске установочных данных на трех граждан.

Когда назвал фамилию-имя Римки, Люба заржала:

— Ой, ты бабу свою разыскиваешь! — Она была осведомлена о деталях моей личной жизни. — Она-то что натворила?

— Если честно: исчезла с концами.

— Вместе со всей твоей казной и заначкой?

— Если б так, я, может, и понял, искать не стал. А тут непонятные причины, и убийства происходят вокруг нее. Вот эти трое застрелены сегодня. О них я тоже попрошу выяснить.

Люба обещала сделать все возможное: «Только ради тебя, мой милый».

Римма

Паисий принял ее ровно так, как тогда: спокойно, словно ничего не происходит.

Только в ту пору он жил в родительской семье, а теперь у него имелась собственная. Да какая! Огромная по нынешним временам: жена и три белоголовые девочки, мал-мала меньше.

И супруга Паисия тоже: ни косого взгляда, ни вопроса, ни упрека. Словно к мужу каждый день является откуда ни возьмись из давнего прошлого его бывшая, а он как ни в чем не бывало сажает ее за стол обедать.

У жены его вид был смиренный и благообразный. Гладкое иконописное лицо, бесконечное терпение во взгляде. И на дочек своих ни разу голос за все время не повысила — те, впрочем, тоже вели себя как паиньки, поводов гневаться не подавали.

«Да, такой семьи я б, конечно, Паисию обеспечить не могла, — с грустью подумала Римма. И добавила про себя: — Потому что толком не любила. А любила б, может, на все пошла, чтоб быть с ним рядом».

А вслух спросила бывшего:

— Да тебя, поди, поздравить можно? Ты сан принял?

Тот ответил с ровной улыбкой:

— Нет, митрополит для меня принятие сана не благословил. Раз разведен единожды, да второй раз женат — не приветствуется.

— Жаль, я тебе все испортила.

— Ничего, у меня и так все хорошо.

В доме всюду висели иконы. Обедали всей семьей, а перед тем вслух прочли «Отче наш». Пришлось и Римме соответствовать, вспоминать слова.

На постой ее определили на самую верхотуру, под крышей. Добираться туда надо было по приставной лестнице, как по трапу. Жена Паисия (ее звали Надежда) принесла туда чистое белье, ночнушку, халат. Выделила зубную щетку.

— Мы ложимся рано, завтра на службу.

— Извините, столько из-за меня хлопот.

— Ничего, у нас часто страждущие и странники бывают, не привыкать.

А Паисия Римма попросила перед сном:

— Помолись за раба Божия Михаила, сегодня убиенного.

— Господи! — перекрестился тот. — Он крещеный был?

— Не знаю. Крестик не носил.

— Ладно, если в частном порядке, не в храме, все равно молиться дозволяется и нужно. Может, еще чем тебе помочь могу?

— Боюсь, что нет.

Римма полезла к себе на верхотуру, под крышу. Там нагрелось за день, косое окно выходило на запад, и в прощальном луче солнца кувыркались пылинки.

«Надеюсь, я заслужила хоть одну нормальную ночь? — думала она, вытягиваясь под чистым бельем. — Позавчера два часа проспала в квартире у Пана, вчера — в его ужасной избе. Но завтра мне придется бежать дальше. Нельзя подставлять Паисия, жену его Надежду и их девочек белоголовых. Вопрос только: куда?»

Георгий Степанович

Он, как двумя днями ранее Синичкин, изучил московские уголовные сводки последнего времени. И тоже обратил внимание на перестрелку на Ферсмана, где отстреливались из газового пистолета — как раз такой имелся у Миньки. Там фигурировала «Ауди А4», похожая на ту, что появлялась у деревни Селищи. И участвовала девушка — как в случае с теми же Селищами.

Вряд ли это могло быть простым совпадением. На Михаила и неизвестную девчонку шла настоящая охота.

Кто ее вел? Очевидно, те самые, кого бравый Миня подстрелил на опушке. Прописанные, как и он, в Питере, ранее судимые граждане Корсуков и Пучкин.

На их личности следовало обратить пристальное внимание.

Оказалось, их связывает то, что оба служат в питерском частном охранном предприятии «Хребет». Судимые? В частном охранном? С правом ношения оружия? Интересное кино.

А ЧОП «Хребет», в свою очередь, принадлежит, как выяснил Г.С., господину Рыжикову.

И вот тот был птицей совсем иного, высокого полета. Даже очень высокого! Натуральный долларовый, если не миллиардер, то мультимиллионер — точно. Ему принадлежала сеть ресторанов для обычной публики и несколько элитных заведений. Он получил огромные подряды на снабжение государственных структур питанием. Владел целой империей СМИ: десятком изданий и телеграм-каналов.

Если Миня (и та девчонка) чем-то разозлили Рыжикова, то у нее остается совсем мало шансов.

И пытаться ему, Георгию Степановичу, установить истинного виновника смерти верного помощника, а потом покарать его — задача смерти подобная.

Может быть, пора сворачиваться и возвращаться в Санкт-Петербург, пока не узнал чего-нибудь стремного, за что и сам пострадать может?

Павел

Биографии убийц, Корсукова и Пучкина, оказались простые, как грибы, и плоские, словно тарелка. Ничего интересного в них не имелось, кроме явственной связи с бизнес-империей Рыжикова. Интересно, это его чем-то прогневала Римка? Если так, то ой-ей-ей!

Судьба убиенного Михаила Маруздина оказалась интересней: родился в Ленинграде, вырос в Петербурге, учился в морском колледже, ушел в армию, там по приговору трибунала присел в тюрьму, освободился в 2009-м. В том же году судился за свои две комнаты в коммуналке на улице Черняховского. Выиграл. Комнаты продал. Прописан начиная с 2010-го на санкт-петербургском Новоизмайловском проспекте, в доме номер четыре.

Нигде официально не работает, машины нет, фирмы, на него зарегистрированной, — тоже. Больше ни приводов, ни штрафов, ни уголовных дел.

Примерно ровесник Римки, 1986 года рождения — совсем молодой. И вот он ушел из жизни.

Точнее, не так. Его убили. И ради Римки надо понять: что их связывало?

Римма

На верхотуре в доме у Паисия было жарко — крыша нагрелась за день. Ночнушку Римма надевать не стала. «Надеюсь, никто сюда ко мне из этой благообразной семьи по приставной лестнице не полезет, обнаженкой не шокирую».

Она лежала под простыней, и в полусне перед ней пролетали эпизоды их с Минькой столь недолгого, но жаркого во всех отношениях знакомства.

В двенадцатом году их совместное существование с Синичкиным потерпело полный крах: изменщик, предатель, бабник! Она не смогла больше мириться с его отвратительным поведением. Ушла с концами. И от него лично, и из детективного агентства «Павел».

Настроение в ту пору было хуже чем на нуле — зашкаливало в отрицательной плоскости. А тут пристала Ксенька, подружка по спортклубу: «Поехали да поехали в Питер! У моей тетки там квартира на самом Невском, рядом с Московским вокзалом — а она сейчас в отпуске на юге, апартаменты пустуют, тетка не то что за съем денег не берет, наоборот, просила присмотреть! Лето! Парки! Кораблики! Белые ночи!»

И хоть зарекалась Римма больше в Питер никогда, ни ногой, повелась на Ксенькины уговоры. Да и очень скучала. Тосковала, грустила.

В ту пору меж двумя столицами начали циркулировать «Сапсаны», и они прекрасно долетели за четыре часа, почти все их проведя в вагоне-ресторане. Бизнюки из Питера накачивались пивом и их с Ксенькой заодно угощали.

Квартира теткина и впрямь оказалась на Невском, да только — засада! — старые окна, чуть не при царском режиме установленные, совершенно не защищали от шума. Гул от проспекта в апартаментах стоял с раннего утра до позднего вечера, а когда Невский часа в два вроде бы затихал, по нему с оглушительным треском принимались носиться мотоциклеты без глушителя.

Вдобавок ветхие переплеты не задерживали теплый воздух, а деньки тогда выдались дико жаркие. Кондиционера никакого не было, вентилятор не спасал.

Так же, как здесь, у Паисия под крышей, Римма спала тогда голой и без простыни. А Ксенька быстро проинтуичила ситуацию, в первый же вечер сняла в баре парня откуда-то с Васьки и временно переехала к нему.

Да, Васька, родной Васильевский остров… Когда-то там у них была общага… Ксенька радостно щебетала: «Пусть не самый центр, зато квартира у Глеба выходит на две стороны, и ветер с залива ее насквозь продувает, да и движение под окнами далеко не такое сумасшедшее. И тебе хорошо: квартира на Невском в полном распоряжении, води кого хочешь».

Но никого она сюда не водила. Паша, конечно, козел. И Римма была тогда не против новых отношений — однако никогда не понимала, как можно изменять человеку для того, чтобы отомстить ему.

И как можно спать с кем-то, если не любишь. Ради разных преференций: тишины, прохлады, покоя — кому-то отдаваться? Разве это не то же, что проституция?

А полюбить в тот раз в суетном Питере у нее не получалось. Хотя повысить собственную самооценку, серьезно подорванную Павлом и его поведением, — да. Постоянно они кочевали с Ксенькой (и ее новым парнем) по барам, и без перерыва подкатывали к Римме все новые и новые ухажеры.

Она и впрямь была блеск как хороша! Стройная, рыжая, острая на язычок, с чувственными губами. Парни чуть не в очередь выстраивались, чтобы подвалить к ней. Однако довольно скоро, когда она понимала, что они совсем не герои ее романа, — отползали, язвительно ею посланные.

Но появился один — кажется, его привел как раз Глеб, Ксенькин хахаль: возможно, понял, какой типаж Риммой приветствуется. То был Минька. Впоследствии Глеб рассказал, что они с ним знакомы совершенно шапочно. Но тот, как узнал, что он с двумя москвичками тусуется, стал просить-умолять: познакомь да познакомь. Глеб и подумал: почему нет?

Мишка внешне собой не представлял ничего выдающегося. Простенько одет — даже бедненько. Руки не ухожены, пострижен кое-как. И деньжат негусто — если водил Римму, то по самым дешевым заведениям. Правда, представлял это как шоу: «А сейчас мы будем есть самые вкусные пышки в Питере», — и вел ее в пышечную на Конюшенной, где в ту пору пообедать можно было за монетки.

Но чаще они брали бутылку, плед и ехали к нему на Электросилу. Шли в парк Победы, катались на лодочке, на катамаране — или в парке Авиаторов усаживались на траву, попивали сухое белое, обернутое в пакет, чтобы менты не прикопались.

А потом Мишка вел ее к себе домой, в квартиру самого затрапезного вида: двушка с низкими потолками и маленькой кухней, холостяцкий грошовый уют. И она ему все позволяла, потому что впервые после Пашки (и до Пашки) он был единственным, кто лег на сердце, присушил.

Его усмешливый взгляд, странные шутки. Загорелое дочерна лицо. Стройное тело с «рабочим» загаром: руки до плеч, под футболку, — черные, а все остальное — молочно-белое.

В квартире у тетушки, уехавшей на юга, они вчетвером, с Ксенькой, Глебом и Минькой, затеяли прощальную вечеринку. Пили всю ночь, потом пошли пешком на Московский. И там, в преддверии утреннего «Сапсана», Минька проговорил на ушко, что навсегда ее от него отвратило.

И она сказала себе: «Нет! Нет! С ним — все кончено! И больше никогда!»

Римма не стала отвечать на его звонки, потом даже сменила номер. И поклялась себе никогда больше в Питер не ездить.

А Ксенька все талдычила и талдычила, что она дура, а в качестве иллюстрации и немого укора забрала Глеба с его Васильевского острова в Москву, вышла за него — потом, правда, лет через пять развелась.

Но она ведь не знала всех Римминых обстоятельств!

Вот и сейчас, на чердаке, она думала — немедленно уснет, после двух полубессонных ночей: первой — в шумной квартире Пана на Черногрязской, второй — в его избе в деревне, после всех перипетий. Ан нет, сон не шел, и непонятно было, куда податься дальше. Кто ее может ждать — и как этого товарища (или товарки) хотя бы телефон вспомнить?

Мобильник ни на секунду включить нельзя: посмотреть адресную книгу, а потом, в поисках решения, поскролить ленту или хотя бы почитать книжку.

Она легла на кровать навзничь, в позу шавасаны, стала уговаривать все свои органы поочередно расслабиться. И наконец куда-то улетела.

Павел

Я вправду, как оказалось, не знал свою помощницу — и на протяжении определенного времени гражданскую жену.

Например, в ту пору я иной раз задавался вопросом: почему у нее такая странная фамилия: Парсунова? Похожа на священническую. Насколько я знаю, в прошлые века священнослужителям на Руси особенные именования давали: Троицкий, Рождественский, Вознесенский, Преображенский, Успенский… А кому праздников в святцах не хватало, становились Боголюбовыми, Любомудровыми, Кипарисовыми… И вот Парсунова. Парсуна — это ведь, я в «Википедии» справлялся, живописная икона.

Я, когда мы вместе жили, у Римки спрашивал, откуда такая фамилия. А она только смешочками отделывалась: а я, мол, знаю, почему папане такое прозвище досталось?

И вот теперь, после того как Люба просветила меня, узнал: ее папа тут ни при чем. Римма моя была замужем, и фамилией ее наградил супруг. Некий Паисий Парсунов, с коим она заключила брак 14 октября 2005 года в городском загсе города Калининграда Московской области. А не прошло и семи месяцев — там же и развелась в апреле 2006-го.

Исконная, родительская ее фамилия: Романовская. И родилась она в городе Ростове-на-Дону. Там получила свой первый паспорт на имя — внимание! — Натальи Романовской. Натальи, не Риммы! Первая регистрация: на Коммунистическом проспекте, в доме сорок два, квартира ***.

Следующее место регистрации — временное, на период учебы, — в городе Санкт-Петербурге, на улице Опочинина, восемь.

(Вот она связь с погибшим Михаилом Маруздиным — или нет?)

А потом, в качестве Парсуновой, — она зарегистрировалась в квартире в городе Калининграде (областном) на улице Сакко и Ванцетти, в доме номер тридцать два. Откуда съехала после развода и перебралась в ту самую квартиру на Новокузнецкой улице близ «Павелецкой», где сейчас проживает.

И наконец, вуаля, сразу после развода Наталья Парсунова (в девичестве Романовская) подает заявление на смену имени: с Натальи на Римму.

«Вот странная идея, — подумал я. — Чем Наташа плоха? И чем Римма лучше?»

Я и много прочей информации о моей помощнице узнал. К примеру, что ездит она неаккуратно, в основном нарушая скоростной режим. И у нее есть в базе три непогашенных штрафа.

Но это все белиберда и к делу не относилось. Главное: Парсунова за последнюю пару дней госграницу не пересекала, авиа- и железнодорожные билеты по своему паспорту не приобретала.

Вероятно, Римма моя боится, что ее включили в стоп-лист и теперь за кордоны не выпустят. А что, с таким могущественным противником — если Рыжиков и в самом деле таков — запросто.

По той же причине не едет никуда на поезде/самолете внутри страны.

Значит, скорее всего, осталась в Москве или области.

Я понимал, почему она ко мне за помощью не бросилась — не хочет подставлять, наша с ней связь вычисляется на раз.

Тогда к кому она кинулась? Может быть, к бывшему (как оказалось) мужу, некоему Паисию Парсунову?

Что про него я могу выцепить — с помощью Любки и собственных баз?

Римма

Она услышала шум с улицы. Какое-то авто подъехало к дому Паисия, остановилось.

Когда-то, в прошлой жизни, еще в Питере, один звукорежиссер в возрасте, пытавшийся за ней ухаживать, рассказывал Римме, что «Жигули» звучат совсем не так, как «Мерседес», а «Ибица» отличается от «Альфа Ромео». Он даже картотеку различных автошумов ей проигрывал, впечатление производил.

Когда она стала частным детективом, решила запоминать звуки движков разных автомобилей и чем они отличаются. Ее накачанный задиристый «гольфик», к примеру, ревел совсем иначе, чем уверенный, наглый Пашкин «БМВ». Но применить подобные познания на практике так и не пришлось. И если спрашивать потерпевшего, к примеру, как звучал наехавший на него автомобиль, — ни за что не скажет. Для большинства людей, особенно не-водителей, все движки рычат одинаково.

Вот и сейчас: подъехавшее авто по звуку напоминало «Ауди» седан. «Ауди»? Опять? В третий раз? Впервые на Ферсмана, второй раз — в Селищах? И вот теперь? Притом что машину наверняка после перестрелки на опушке поставили в розыск. Да что же это: бандиты совсем берега потеряли? Совсем на правоохранителей плюют? Кто тогда их возглавляет? Или, как сказал бы Паисий, окормляет — если они хозяйничают как хотят?

Она придвинула стол к косому окну в крыше, выглянула из него. Так и есть: та самая «А4», которая охотилась на них с Мишенькой на улице Ферсмана, а потом в деревне Селищи.

Спрыгнула со стола, бросилась вниз: надо сказать, чтобы ни в коем случае не открывали!

Но было поздно. Послышались шаги Паисия в саду по дорожке, затем щелчок отпираемой калитки, а потом звук недолгой борьбы и хрип.

Павел

Дом, где был прописан Паисий Парсунов, первый муж Римки, находился в ста двадцати километрах от Ильинского. Ильинское — на востоке от Москвы, а поселок, где проживал Парсунов, — на юге.

Телефон его я в своих базах отыскал и позвонил — от имени электросетевой компании. Попросил уточнить показания счетчика в доме по его адресу. Он послушно ответил и все цифры мне немедленно передал: значит, в данный момент находился дома.

И я помчался.

Прибыл к дому Парсуновых затемно. Свою «бэху» оставил на всякий случай на площадке метрах в ста. Дошел пешком. А у искомой калитки — здравствуйте, приехали! — стоит черная «Ауди А4». Неотличимо похожая на ту, что в розыске. Пустая. Я положил ладонь на капот: теплый, даже горячий — прибыли недавно.

То ли бандиты совсем дебилы — то ли вовсе ничего не боятся: еще бы, с такой поддержкой, как владелец заводов-газет-пароходов господин Рыжиков!

Медлить было нельзя. Я подтянулся на руках и перелез через каменную ограду. Достал из кармана газовый пистолет. Подбежал по дорожке к единственному светящемуся окну. Оно было полуоткрыто, оттуда слышались голоса.

Я осторожно заглянул внутрь. Мизансцена предо мной предстала следующая.

За обеденным столом сидели трое гражданских: во-первых, мужчина лет сорока с черно-седой бородой. Где-то я его видел — давным-давно. Кажется, его Римка, когда мы с ней познакомились, приводила — в качестве лоха-терпилы, в смысле пострадавшего. И я ему, помнится, тогда помог. После чего и Римка стала на меня работать.

Подле мужика благообразного вида сидела женщина в платочке, которая судорожно прижимала к себе светленькую девочку лет восьми.

Напротив троих заложников помещались двое боевиков. В принципе, они были не в форме, а в гражданке, но милитаризованный акцент в их облике звучал громким аккордом: глухие зеленые маскировочные френчи под горло, рации на поясе. И пистолеты в руках. Один сидел прямо напротив хозяев, перевернув стул спинкой вперед и всячески демонстрируя агрессию. Второй вроде бы расслабленно стоял у дверей.

Первый, не спеша, раздельно произносил, обращаясь к женщине:

— Где находится Римма Парсунова? Начинаю отсчет. На счет «ноль» пристрелю вашу старшую дочку. У вас ведь еще две другие в запасе имеются? Если что, спросим с них. Итак: пять… четыре…

Я понял, что действовать надо незамедлительно.

Но тут обстановка кардинально изменилась.

Раздался голос:

— Я здесь.

Открылась дверь — не та, входная, возле которой стоял второй бандит, а дальняя, ведущая в глубь дома, и в комнату через нее вступила помощница моя Римка. Былая, несостоявшаяся любовь.

Девушка добавила, обращаясь к бандюкам:

— Если вы отпустите их и меня живыми и невредимыми, я скажу, где находится то, что вы ищете.

Первый (сидящий) осклабился:

— А ищем-то мы тебя.

— Не только, — отвечала девушка. — Вам нужно еще кое-что, только вы, возможно, об этом пока сами не знаете. Наведите справки, что именно от вас требуется. Запросите у тех, кто вами рулит. — Определенное замешательство Римма в рядах бандитов посеяла, по-этому надо было действовать.

Всякие переговоры хороши с позиции силы. Если будешь выступать с позиции слабости, тебя будут ломать и диктовать свою волю. Надо было срочно перевернуть ситуацию.

Я тихо поднялся на крыльцо, открыл дверь и прокрался в дом. Пошел в гостиную на голоса.

Во второго бандита, стоявшего у двери, я выстрелил из газового пистолета почти в упор. Он стал корчиться и не ответил мне. Я ударил его рукояткой своего «Макарова». Его боевой пистолет выпал из рук, и я подхватил оружие с пола.

Все это время совершенно не ожидавший нападения первый, сидевший на стуле, пытался развернуться ко мне и выскочить. Но в тот момент, когда ему удалось навести на меня фокус (и дуло своего оружия), его сзади огрела по башке Римма — огромной вазой со старыми вербными веточками.

Первый ахнул и тоже повалился на пол, опрокидывая стул, навзничь.

Мы с Римкой забрали оба их пистолета.

— Инструменты в доме есть? — мимоходом спросила она своего бывшего.

— Конечно.

— Пластиковую стяжку принеси.

Девочка зарыдала, всхлипывая и пряча лицо, на руках у мамы. Та тихонько утешала ее. Мужик притащил из кладовки инструменты. Пластиковыми стяжками мы связали руки-ноги нападавших. Засунули им во рты кляпы. Оба были пока без сознания.

Я сказал благообразному дядьке с пегой бородой — по всей видимости, то был хозяин дома, Римкин «бывший», Паисий:

— Я сам вызову полицейских. Скоро они прибудут, дадите им показания. Только я прошу: не говорите ничего ни про Римму, ни про меня. Кстати, разрешите представиться: я Павел Синичкин, мы с вашей бывшей сейчас вместе работаем.

— Я вас помню, — кивнул благообразный мужик. — Паисий Парсунов. Был у Риммы первым мужем.

— Очень приятно, — кивнул я. — Так вот, времени мало. Объясняю на пальцах: почему вам лучше, общаясь с полицией, молчать? Да потому, что неизвестно, откуда и куда информация из наших правоохранительных органов утекает. Поэтому скажите полицейским просто: подверглись нападению бандитов. Но, к счастью, появились какие-то Робин Гуды (вам неизвестные), которые их благополучно обезвредили. Можете мне поверить: у полисменов хватит других эпизодов, чтобы подзакатать этих душегубцев, — я махнул рукой в сторону двух тел, — лет на пятнадцать. — А потом бросил Римке: — Едем. — И еще: — Ты так не хотела прибегать к моей помощи, но мне, как видишь, все-таки пришлось вмешаться.

Она язвительно фыркнула:

— Я очень ценю.

Как только мы сели в машину, я немедленно позвонил дружбану моему Перепелкину.

— Опять ты? — с нескрываемым сарказмом приветствовал меня тот. — И опять с рапортом о преступлении?

— Как ты догадался!

Я вкратце рассказал ему о том, что случилось в доме Паисия Парсунова.

— Только ты, пожалуйста, меня и Римму в это дело не мешай. Неустановленные лица обезвредили бандитов, и все такое. Пострадавшим я инструкции дал.

— Я, конечно, понимаю твое желание оказаться от всего в стороне, но ты мне скажи, в частном порядке. Нападение на Ферсмана, — оно в Москве случилось и, значит, моя головная боль, — и два в области: одно близ селения Селищи, и вот это, о котором ты докладываешь. Все три связаны между собой?

— А как ты думаешь?

— Полагаю, да.

— Вот и исходи из этого.

Потом я позвонил той особе, которая могла нас приютить, получил согласие. Тогда и телефон свой отключил, и ноутбук, и Римкин планшет, который возил с собой.

А потом попросил девушку рассказать мне все как было. По порядку и с самого начала.

— Аб ово? — улыбнулась она. — Как нас в универе учили?

— Именно, — кивнул я. — От яйца.

Первый рассказ Римки, которым она поделилась со мной, Павлом Синичкиным, пока мы ехали той ночью из дома Паисия.

— Хочешь знать, что происходит, мой дорогой? Хотя на самом деле я и сама могу только догадываться. Но теперь ты имеешь право знать хотя бы внешнюю канву.

Ты и без того узнал за последнюю пару дней обо мне очень многое. Наверное, слишком многое.

И с первым мужем моим, Паисием, снова увиделся. А еще с кем? Через кого ты меня нашел? Через возлюбленного моего нынешнего, Пана, сиречь Клима Панюшкина?

Или через бедненького Мишу Маруздина?

— Да слишком много вокруг тебя мужиков в последнее время роится! Не успеваю считать.

— Не ревнуй меня, золотце мое, не ревнуй. Тем более к прошлому. Ты ведь всегда знал и знаешь, что я люблю и любила только тебя. А эти связи… С Паисием у нас вообще ничего не было…

— Кроме того, что ты замужем за ним побывала.

— И тем не менее. А остальные — тот же Минька или Пан… Они ведь появились после того как ты извел меня своим поведением и девками бесконечными. Думаешь, приятно было узнавать об их существовании? Надеюсь, теперь ты что-нибудь похожее чувствуешь. Хотя я не злорадствую, конечно. И не делай вид, что тебе все равно.

Мне и впрямь было не все равно, поэтому я только скривил гримасу и промолчал. А чего она ждала? Брошусь к ней в ноги с криком: «Вернись ко мне, Риммочка! Я тебе все прощу, а сам никогда-никогда ни на одну тетку не посмотрю»? Так вот не будет этого никогда — хотя, конечно, я по Римке скучал, как ни по кому, и очень хотел, чтоб мы снова были вместе.

— Ну, — протянула моя бывшая девушка, — поскольку ты и сам обо мне многое узнал, я тебе, Пашенька, пожалуй, расскажу остальное.

Я специально выбрал (по бумажной карте) маршрут с юга Подмосковья на запад области без заезда на ЦКАД или МКАД. На этих трассах слишком много камер и встречаются патрули.

Мы неслись по второстепенной подмосковной извилистой дороге мимо спящих селений, беленьких церквей, лесопосадок и полей, мостов и речушек, утопающих в тумане. Ночь лежала над всем Подмосковьем, всей Россией. В багажнике под поликом у нас лежали два бандитских пистолета — и это само по себе тянуло на преступление, равно как и изъятие улик с места происшествия.

Поэтому на одном из мостов я остановился. Врубил аварийку. Достал из-под пола в багажнике бандитские пистолеты. Надел перчатки и протер стволы тряпкой. А затем швырнул в воду.

Ни одна машина мимо нас не проехала ни в попутном, ни в противоположном направлении. Ну и слава богу.

Времена давно наступили такие, что веры в Закон и надежды на то, что он тебя защитит, ни у кого не было. Каждый спасал сам себя и берег собственных близких. И «мелочи», вроде похищения пистолетов-улик, а потом их уничтожения, меня теперь мало волновали. Выжить бы самому да Римку сохранить.

— Я родилась и выросла в Ростове-на-Дону, девчонкой была оторви да брось — ты разве по мне не почувствовал? С парнями на мотиках гоняла, на Левбердон в «ночное» уезжала, тех учителей, что мне вредили, со свету сживала.

Папаша мамахен мою бросил, ушел к молодухе. Жил в центре города в частном секторе. Я у него порой бывала, он мне бражки втихаря наливал, деньжат подкидывал.

А маманя на двух работах корячилась, все говорила: «Вот ты в институт поступишь, съедешь от меня, тогда и буду свою личную жизнь устраивать». В те времена ей годков было почти как мне сейчас — они с отцом меня рано родили. И нынче я ее хорошо понимаю.

«Я тебе не мешаю прямо сейчас судьбу налаживать», — буркала я.

«В двушке малогабаритной вместе с боровом каким да тобой ютиться? Подожду».

Таким образом, само собой разумелось, что я по окончании одиннадцатого класса из нашей квартиры на первом этаже хрущевки на Коммунистическом проспекте должна свалить.

А я не сомневалась — куда, только никому об этом не говорила. Очень стремным выглядело избранное направление, и шансы расценивались даже мною как ноль целых ноль десятых и одна маленькая тысячная. Не говоря о том, что бы сказала маманя и другие взрослые.

Короче, я хотела поступить на актерское, причем в Петербург. В институт, который раньше назывался ЛГИТМиК, сейчас именуется РГИСИ, а в мои времена — Академией театрального искусства. Ты спросишь: почему Питер? Не Москва? Ведь в Белокаменной театральных явно больше: и Щука, и Щепка, и ВГИК, и ГИТИС.

Но я очень Питер полюбила. И заочно, и воочию. После девятого класса нас туда с классом повезли, и я реально в город втюрилась как никогда ни в одного мужчину. Не в Эрмитаж втрескалась, не в Русский музей, Кунсткамеру и всю эту пыльную муру, а в улицы, площади, каналы, речки, людей.

Ну где, в каком городе старичок в пижаме и тапочках в два часа ночи будет выгуливать по Литейному проспекту болонку? Где мужик средних лет, подкатывая к даме, станет говорить (я сама подслушала в Летнем саду): «Счастье не в том, чтобы иметь все, что тебе хочется, а иметь действительно необходимое»? Где вообще в России люди — в частном разговоре, не философском трактате! — о счастье могут говорить?

Еще мне нравилось, как там люди распивают пиво и вино, сидя прямо на гранитных ступеньках набережных, а темная суровая Нева плещется у их ног. У некоторых эстетов имеются даже столики специальные, чтобы повесить их на решетку набережной где-нибудь на Мойке, а на них выставить бокалы и закусочки. Нравилось мне, и как народ в центре в ясный летний день загорает, не выходя из квартиры — просто выставляет на солнце разные части тела. А девчонки в жару ходят по улицам чуть не голые, ловят лучи, и на пляже у Петропавловки стоят, а сами бледные-бледные, похожие на ростки картошки из подвала.

Мне говорили: «Это тебе с погодой повезло! А представь, каково здесь зимой! Когда светает в десять, в четыре темнеет, сугробы, сосули и ледяной ветер с Балтики свищет!» Я отмахивалась: переживем!

Тем более мы в ту поездку и в Москву заехали. Так она мне, в сравнении с городом трех революций, совсем не показалась: суетная, дерганая, разлапистая. И это — как называется, когда разные стили в архитектуре и в жизни безо всякого порядка и гармонии смешиваются? Во-во, эклектичная.

А Северная столица меня очаровала. Потом, на следующий год, после десятого класса, я снова в город на Неве приезжала, уже не организованным порядком, а вдвоем с ростовской подружкой. Весь год денег на поездку копила. И опять меня Питер не разочаровал — точнее, восхитил еще больше.

Еще почему Петербург? Я в ту пору влюблена была в фильм «Брат» и вообще в Балабанова. Все его работы посмотрела. И «Брат-два» (естественно!), и про «Уродов и людей», и «Войну». В «Брате» ведь практически все действие в Питере происходит. А Балабанов как-то так снимает, что даже всякие рынки и кладбища красивыми кажутся. И я мечтала: вот выучусь — а может, даже просто буду мимо проходить, — он меня заметит и на главную роль в своем новом фильме пригласит.

Словом, поехала после одиннадцатого поступать. Ни мать, ни отец не знали, куда конкретно. Сказала им расплывчато: в Петербург. Да и сама плохо представляла, что мне предстоит делать, как экзамены сдавать. Правда, занималась с одной ростовской актрисой — сама ей платила, зарабатывала, на рынке торгуя.

Выучила басню, прозу, стихи, танец. Актриса-преподша меня хвалила.

Короче, поехала — двое суток в плацкарте. Но прибыла на Московский, а у меня по всему телу — опять! — словно мурашки пробежали. Восторг такой внутренний, будто бутылку дорогого шампанского в одно лицо из горла выхлестала. Я даже на Моховую в институт, несмотря на чемодан, пешком через весь центр потопала.

В Академии посмотрела: мамочки мои, сколько ж абитуры со всех концов нашей необъятной сюда стекается! Я сразу сникла: сколько там мест у четырех мастеров. Шестьдесят? А сколько претендентов! И ведь среди них: мажоры, детишки актеров разных больших и малых театров и просто богатеев, которые могли дорогущие подкурсы оплатить и лучших репетиторов тоже. А ведь детям известных и богатых родителей на вступительных экзаменах явно послабление и скидка будет. И кто я — против них?!

Мучилась я сомнениями перед вторым туром, мучилась: может, уехать, сбежать, бросить все? Но когда в нашей абитуриентской десятке дошел до меня черед, и спела, и сплясала, и басню выдала, и прозу, и стих! Видела: приемная комиссия мной впечатлена. Соперники по десятке — тоже.

А потом вывесили списки, и, о чудо! Я прошла в третий тур! Простая девочка из Ростова! С гыканьем и невнятной дикцией! Без связей, денег и блата!

Совсем радоваться рано было. Я к третьему туру стала готовиться — если ты, Пашенька, не заметил, я очень упорная, особенно если цель того стоит.

Потом была проверка по сцендвижению, затем третий тур и собеседование. И я везде прошла!

А по русскому и литературе баллов ЕГЭ — тогда оно только началось — у меня хватило.

И я поступила, Пашка! Поступила! В театральный! В самом Петербурге!

Нас, конечно, с самого первого дня начали пугать — и мастер, и другие преподы: сколько с курса отсеивается, да не справляется. Но я, да и другие мои однокашники пропускали это мимо ушей: счастье было безразмерно!

Поселили нас в общежитии на улице Опочинина. Тоже место прекрасное: Васильевский остров, старый фонд, рядом гавань.

Ах, Паша! Это был самый счастливый год в моей жизни. Нет, совсем не тот оказался самым прекрасным, когда мы с тобой жили-поживали-вели совместное хозяйство, а этот! Но тогда я не влюблена была ни в кого, только в сам город!

Где я только не бывала в Петербурге, чего только для себя не открывала! И «кочегарку» Цоя, и «дом Раскольникова» на Екатерининском канале, и «битловский музей» на Лиговке, и католическую кирху в Ковенском переулке. А Васька, родной Васильевский! Там все морем дышит, дальними странствиями. Даже названия морские: улица Шкиперский проток, к примеру. Или Гаванская, именно с ударением на первом «а», от слова «гавань», а не «Гавана», как разные маасквичи считают. Да и наша улица Опочинина в честь контр-адмирала какого-то называлась, или вдовы флотского капитана, разное говорили… А этот воздух морской, а свежий ветер с Балтики!

Мне даже окраины, которые на первый взгляд не поймешь где построены: в Питере, в Ростове или в Челябинске, не досаждали: панельные многоэтажки, и все — казалось бы! Но едешь, едешь, например, на трамвае по Петергофскому шоссе, и трасса такая длинная, ровная, трамвай больше часа до Петродворца идет, а с моря в открытые форточки ветерок задувает. А знаешь, кстати, что в Питере у трамваев световая сигнализация имеется — чтобы народ на остановке издалека видел, какой номер подходит. Например, трамвай номер три: зеленый огонь над кабиной плюс красный, а двадцать третий, наоборот, — красный и зеленый.

Я даже в стремных районах бывала, где-нибудь на задворках Рыбацкого или на Канонерском острове, и ничего, как-то выруливала.

По театрам мы бегали — ты, наверное, знаешь, что студентам театральных в падлу за билеты собственными деньгами платить, по студбилетам администраторы проходки выдавали. Я весь репертуар у Додина посмотрела — великий режиссер, жаль, не он у нас мастером оказался, курс на один год старше вел. А до кучи в БДТ таскалась, Ленсовет, Театр комедии, «На Васильевском» — хоть там, конечно, многое не нравилось. И пусть балет не наша специализация, когда Эйфман со своих бесконечных гастролей в город возвращался, на него тоже ходили.

Стала созревать у меня с одним парнем с режиссерского идея: поставить совершенно синтетический спектакль, где все жанры будут — и музыка — арии, дуэты, и балет, и стихи, и проза!

Я и мечту свою воплотила, представляешь! У Балабанова снялась! Пусть в массовке. Но тем не менее! «Пока в массовке, — думала я, — а дальше!..»

Мастер тогда снимал «Мне не больно». Опять-таки на питерском материале. Помнишь, Рената неизлечимо больна и мальчика соблазняет, его Яценко играет. И там такие кадры! Такой Питер! Фонтанка чего стоит из окна ее роскошной квартиры! А балкон квартиры, где парни живут с видом на Неву!

Как всегда у Балабанова, снимали за три копейки, денег, чтобы массовке платить, не было, поэтому кинули клич: кто хочет. Я бросилась впереди паровоза.

Снимали на Ваське, у Гостиного двора. Меня с подружкой в кафе усадили, на задний план, а на переднем — главные герои, Рената и Яценко, отношения выясняют.

Короче, сыграли пару дублей, а потом меня оттуда из-за столика убрали. Как мне потом сказали: слишком яркая, внимание у главной героини отбирала. Может, соврали в утешение, а может, правда.

Но тут хоть не обидно: не заплатили, но и не обещали. Однако ж я вживую увидела, как Балабанов работает.

А вообще, если б деньжат подкинули на съемках, мне б не помешало. Потому что с ними была полная попа.

Мамаша угрозу свою выполнила и после моего отъезда с мужичком сошлась. Переехала к нему в Батайск, в частный сектор. Поэтому квартира наша на Коммунистическом какое-то время пустовала, а потом этот байстрюк нашел ей применение: сдал внаем. И хоть сам дом имел, участок, на рынке овощами торговал, по сути, настоящий примак был. Вечно за деньгами мамани охотился: а давай машину в кредит возьмем? А давай фуру в лизинг, будем клубнику в Москву на продажу возить? По-моему, так ни одна его «бизнес-идея» в итоге и не сыграла — зато мамочка ему все свои капиталы, нажитые непосильным трудом, отдавала.

И мне за весь учебный год не послала ни рубля. Только мешочек тараньки. А зачем она мне нужна? Я даже пива тогда не пила. Обменяла ее у наших пивунов на колбасу.

А у папани родного тоже: строжайшая отчетность перед новой молодой женой. Но он-то как-то изворачивался, что-то пересылал мне.

Я даже на зимние каникулы домой на родину не могла уехать: и денег не было на билет, и квартира на Коммунистическом сдана, — где жить, с примаком и матерью в Батайске? Или с отцом, его новой девкой и малолетними братьями?

Можешь представить себе, Пашенька: для меня в тот год в Питере в кафе сходить — праздник был. Раз в месяц себе пирожное в «Сладкоежке» или «Севере» позволяла.

Ни одной книжки не купила. В кино ни разу не была.

Не могла разрешить, чтобы кто-то за меня платил — парень или мужик. Ведь это означало (думала я, и, наверное, справедливо), что этот чувак потребует у меня ответных услуг?

Ко мне неоднократно подкатывали. Девушка я была видная, к тому же будущая артистка. Вести себя и держать умела.

И вот однажды кое-что случилось.

Римма.

18 лет назад, 2004–2005 годы, Санкт-Петербург

Несмотря на дикую бедность, Римма редко, но позволяла себе вольности. К примеру, зайти в «Сладкоежку» на Конюшенной и там долго-долго, не спеша, с чувством пить чай из чайника и есть пирожное, «Медовик» или «Наполеон». Кофе кончался быстро, а чай можно цедить бесконечно и подливать кипяток. И порции в «Сладкоежке» предлагались не в пример больше, чем в «Севере» или «Метрополе», где эклеры или шу были на один зубок.

Там ее и встретил Дмитрий Водолазов. Заметил издалека, замахал — а она и не думала, что он ее знает. Подошел к столику, молвил:

— О, Романовская! А я тебя ищу.

Когда тебе семнадцать, три-четыре года разницы в возрасте порой представляются непреодолимым барьером. А Водолазов был четверокурсником. И звездой. Невзирая на запреты, снялся в одной из серий «Улиц разбитых фонарей», и роль оказалась заметной: мятущийся хлыщ, которого долго подозревают в преступлении, которое тот не совершал. Его прессуют, он сознается, но благородные менты в итоге и спасают чувака, и оправдывают.

Без спроса он подсел к Римме за столик, вопросил:

— Лакомишься? Сладкоежничаешь? Пойду тоже себе чего-нибудь ухвачу. Тебе повторить? Или чего-нибудь другого? Я угощаю.

Римма решила не скромничать, заказала американо и эклер. Все знали, что у Водолазова денег полно. И ездил он на «БМВ» — старой, но шикарной, с двумя выхлопными трубами.

Потом они поболтали. Точнее, болтал в основном Водолазов, и в Римминых глазах он хотел казаться — и временами казался — кем-то вроде небожителя. В его речи мелькали самые модные на тот момент постановки — причем в таком контексте, что он якобы к каждой непосредственно причастен; лучшие режиссеры кино поверяли ему свои самые заметные творческие планы, а посещал он исключительно те ресторации, которые были на устах у всех. И преподносилось все совершенно без снобизма, небрежненько, слегка, как бы резвяся и играя. Римму нелегко было провести на мякине, но и она начинала смотреть на Водолазова во все глаза.

В какой-то момент тот, впрочем, оборвал безудержный полет своих россказней и посуровел:

— Но я к тебе по делу.

Оказалось, в преддверии грядущего Нового года и многочисленных елок он ставит не простой и пошлый новогодний утренник, с которым будет объезжать младшие школы и детские садики — Снегурочка, Дед Мороз, два притопа, три прихлопа, «ну-ка, елочка, зажгись». Нет, собирается сделать многофигурную и яркую постановку, от которой (цитата) «будут пищать не только детишки, но и взрослые». И он предлагает Романовской роль Елочки.

— Вот тебе сценарий, — он достал из кармана сложенный втрое текст, — учи слова. Послезавтра прогон. Денег немного, но все равно — дадут ведь, не отнимут.

В мини-спектакле, написанном Водолазовым, участвовали не только Елочка, но Белка, Дракон и Зайчик, а также классические персонажи: Снегурка и Дед Мороз, роль которого автор-режиссер-продюсер, ра-зумеется, отвел себе.

Сыграли в итоге шесть или семь представлений. Имели успех. Водолазов не обманул: после каждого спектакля расплачивался наличными. Крохи, но все-таки.

Потом, ближе к весне, под Восьмое марта, Водолазов снова, как бы случайно, встретился с Риммой на Моховой. Подхватил под руку, повел в сторону Невы. По пути стал рассказывать: есть у него один знакомый старый перец, любит окружать себя красивыми девчонками. Нет, ничего такого, просто является на все тусовки с молодыми-веселыми-длинноногими, пятью или даже семью девицами. Сам-то он старый, под шестьдесят, хлипкий — хоть и богатый, кто на него в сольном варианте посмотрит. А в окружении подобного цветника невольно оказывается в центре всеобщего внимания, как в свете прожекторов. И никакого секса, ни-ни. Для этого у заказчика другие особы имеются, специально обученные. А в вашем случае — ни малейших двусмысленностей: просто в ряду других девиц в ходе вечера или фуршета обращать на заказчика постоянное внимание, подливать ему в бокал, подавать, разжигать и раскуривать сигару — ну, может, иной раз погладить по плечу. Платит он, не скупясь: десять тысяч за вечер. (Надо иметь в виду, что происходил разговор в две тысячи пятом, и с учетом инфляции эти деньги по нынешнему курсу надо умножать на три).

— Но если о таком в академии узнают?! — ужаснулась Римма. — Выгонят!

— Во-первых, кто и почему узнает? А во-вторых, что особо непристойного? Это ж не в порно сниматься. Ну, сходила в ресторан. Ну, с богатым человеком. Твое тело — твое дело.

И Римма согласилась. Потом трижды, в компании других девиц, общим числом от четырех до семи, сопровождала того человека на тусняки, в рестораны и даже на молодежную дискотеку.

А затем, дело было где-то в мае, Водолазов, которого она уважала и слушалась по-прежнему, предложил ей новый «заказ». Надо сопроводить клиента в ресторан на встречу с деловыми партнерами — но одного. Как и во все прошлые случаи, однокашник уверял, что любой секс и домогательства исключены, ей просто надо посветить своим личиком и фигуркой, скрасить бизнюку скучные будни, представить его в ином, ярком свете перед партнерами. Но между делом спросил:

— У тебя красивое белье имеется?

— Так, Водолазов! Ты же обещал, что ничего такого не будет.

— Не будет, не будет. Сто процентов. Но просто, как показывает практика, девушка в красивом нижнем белье чувствует и ведет себя гораздо более уверенно, чем без оного.

— Ну, смотри, Водолазов, если начнутся приставания.

— Нет-нет-нет, даю тебе полную гарантию.

— Я ведь и коленом в пах заехать могу, за мной не заржавеет. Станет твой клиент инвалидом и бизнес навсегда тебе сломает. А может, и еще чего-нибудь покалечит.

Но тогда случилась жесть. Полагалось, значит, вывести клиента в ресторан, на ужин с деловыми партнерами. Он был один, Римма тоже, и она ему сразу сказала, что ни на какое продолжение он рассчитывать не должен, ни за какие деньги, пусть лучше, если хочет лямур-тужур, другой, более доступной дамой, озаботится. Тот такой: да-да-да, я все понял. Пошли в ресторан, Римма его деловым партнерам улыбалась, кивала. А потом, когда расходились, заказчик ловко сделал так, чтоб она к нему в лимузин села, да рядом, на заднее сиденье, и там стал на нее набрасываться, хватать за разные места да золотые горы сулить. Пришлось его проучить: кулаком в нос и носком туфли по голени, выскочить из машины на светофоре на Старо-Невском и смотаться.

Водолазову она немедленно в слезах позвонила. Он был страшно смущен, а потом передал ей от клиента извинения и в качестве компенсации тридцать штук — то есть по курсу тысячу тогдашних долларов.

Павел

Лампочка нехватки топлива светилась на приборной панели давно.

Я выбрал самую захудалую заправку «ноу-нейм», рассчитывая, что камер видеонаблюдения там не окажется. Разбудил служительницу, заплатил наличными.

Рассказ Римки, да и все, что я узнал о ней за минувшую пару суток, — меня взбаламутили.

Слишком концентрированно получалось узнать: и о нынешнем ее любовнике Пане, и о былом муже Паисии, и об этом парне, которого убили в Селищах — ведь с ним она тоже, поди, спала?

А вдобавок истории о ее «эскорте». Это она мне, наверное, вкручивает, что никогда ни с кем не, а на деле-то наверняка да? Фу! Просто фу!

Мне хотелось выволочь ее с пассажирского сиденья и надавать пощечин. Однако я не стал поддаваться эмоциям, вернулся в салон и только бросил в сердцах:

— Ну и шлюха ты, Римма Анатольевна!

А она:

— Прости, Пашенька, что это на тебя все так, целым ворохом вывалилось. В утешение и оправдание скажу: если девушка незамужняя или в браке несчастливая, в активном поиске находится, у нее, правда-правда, к тридцати пяти годам в сумме много мужиков накапливается. Не меньше, чем у меня, а у многих еще столько да полстолько. Одно точно знаю: если б мы с тобой жили дружно и счастливо, ничего подобного бы не происходило. Никакого Пана. Ты же знаешь, как я тебя ценила и уважала. А то, что до тебя случилось, — было раньше. Я тебя тогда не знала. А Паисий меня выручил. Просто спас. Святой человек. С ним у меня вообще ничего не было, несмотря на штамп в паспорте, жили мы, как сестра с братом…

— Ладно, Римма Анатольевна, не теряй последовательности. Итак, мы с тобой остановились на моменте, когда была ты первокурсницей в Питере и занималась нелегким делом эскорта…

Второй рассказ Риммы

Но потом произошла история, которая разломила мою жизнь пополам. И покончила для меня со всем: с учебой, Питером, планами и мечтами.

Это случилось летом. Домой в Ростов в тот год я не поехала. Что мне там делать, где жить? Да и подзаработать хотелось: летом в Петербург бизнюки со всей страны слетаются, не говоря об иностранцах. И Балабанов, как говорили, новый проект затевал — мечтала у него попробоваться не в массовке, а хотя бы в эпизоде.

Вот и оказалась я тогда на той яхте.

Мне много посулили. Я потом часто думала: чрезмерно, может, поэтому надо было сразу насторожиться? Короче, сделали такое предложение, что я не смогла отказаться. И клиент с нами тут же, авансом, расплатился, когда мы только к нему в машину сели: по две тысячи евро на каждую. Тогда это большие деньги были, несколько месяцев можно жить без проблем. Они потом мне на первых порах очень пригодились. А вот Снежане, моей напарнице, вряд ли.

Как он выглядел, тот богач? Честно, не помню. Почти двадцать лет прошло. Как все: лоснящийся, наглый, самоуверенный.

Ведь они, я думаю, нам платили за то, чтобы мы их присутствие терпели, выносили их рядом, не сблевали. Низенький он был, на полголовы ниже нас со Снежаной.

А может, она — вторая девочка — и не Снежаной вовсе была. Я ведь тоже Виолеттой им всем представилась. Почему-то казалось, если иным именем назовешься, то ко мне и к моей личности происходящее отношения не имеет, вроде как роль в кино играешь.

Нас из общаги на Опочинина забрал шофер на «мерсе», в костюмчике, в белых перчатках — тогда такое редкостью было. Наверное, те, кто на нас в окно смотрел, судачили потом и завидовали. И возможно, показания ментам давали.

Привез он нас на пристань в район Дворцовой, сказал выходить и ждать. А сам уехал. Минут через десять этого хмыря подвозит. Тот оконце открывает и нам кивает: присядьте, мол, в лимузин. Познакомились — его Вадимом звали. Настоящее ли имя? А кто его знает.

Он нам сразу, в машине, денег дал.

Шофер перетаскал из багажника на яхту сумки с продуктами и бутылками.

Сколько ему лет? Тогда он сильно взрослым показался, но, если вспомнить, что мне в ту пору восемнадцать стукнуло, все почти вокруг взрослыми выглядели. Если объективно судить, лет тридцать пять ему было, много, сорок.

Короче, взошли мы на яхту, поплыли. Сидим в салоне, матрос стол сервировал. А этот Вадим все пытается, как добрый заботливый папик, нас со Снежанкой напоить-накормить. Мы и рады стараться: не знаю, как она, а я вечно голодная ходила. И хороший шампусик всегда любила — да только мне его не наливал никто.

Словом, накирялись мы изрядно — при этом пассажир, хоть и виски пил, выглядел не таким уж пьяным. Нас учили пьяных играть: взгляд должен плыть, выглядеть в расфокусе. А у него взор не растекся, острый такой остался, подмечающий.

Он к нам со Снежанкой приставать начал насчет отдаться. И тут стремно получилось, потому что она-то на все оказалась готова и безо всякой дополнительной оплаты, за те две тысячи, что он в машине дал. А я строго — нет. Ни за какие деньги. Резко отшивала его, по рукам била.

Не думай, что это я теперь в свое оправдание выдумала. Я правда своих довольно строгих нравов не изменила — а что на эскорт этот дурацкий соглашалась, так ведь куда только безденежье несчастное не заведет! Но я не Сонечка Мармеладова, мне семью кормить не требовалось, поэтому держалась как кремень: пошли вы все лесом, папики, я лучше черные корки жевать буду, чем отдаваться без любви.

Но заказчик тогда на катере куражиться начал. Вывел нас со Снежаной на палубу. Заставил капитана бросить якорь. А теперь, кричит, всем купаться! Начал к кэпу приставать: дескать, отвечай мне по форме, да стой по стойке «смирно». Потом нам со Снежаной: раздеваемся и плаваем голышом. А сам переоделся: в плавках оказался и в халате. Значит, у него в уме заранее это купание сидело.

Я заартачилась, сказала, нет, в воду не полезу, и все. А когда Снежана ему прошептала, мол, тыщонку евро мне накинь, и я тебя, как хочешь, ублажу, что в воде, что на суше. Вадим этот вдруг взбеленился. Откуда ни возьмись, достал пистолет, начал потрясать им, угрожать. А когда капитан попытался что-то супротив него сказать, вдруг бац, и стреляет ему прямо в лоб! Снежана визжать начинает — а он и ей в голову!

Тут я понимаю, что клиент шизу поймал, и я точно следующая буду. А стою чуть сзади убийцы на палубе, и в руке у меня «Вдова Клико», которой он нас поил. Тогда я взяла и шарахнула его этой бутылкой по затылку. Он немедленно в воду упал, прямо в Финский залив, метрах в трехстах от берега.

Что было делать? На яхте нас двое осталось. Я и парнишка-матрос, примерно мой ровесник, может, чуть старше. Я его в темноте толком и не разглядела.

Он немедленно швырнул в воду спасательный круг, потом на мостик побежал, стал прожектором темную воду освещать, искать этого Вадима — но ничего не было видно.

Я поднялась в рубку, меня всю трясет, говорю парню: поплыли домой. И он: поплыли. И предлагает: давай тела капитана и подруги твоей в воду скинем. А я ему: не по-людски это будет, да и не скроешь ничего, вон, палуба вся в крови, и нас тоже забрызгало.

Короче, мы вдвоем взяли курс на яхт-клуб. Помылись по пути в душе по очереди — пока он омывался, катер вел автопилот. Не хотелось, чтобы со следами недавнего преступления на одежде нас на суше задержал первый же патруль.

Когда причалили, совсем рассвело. Мы покрыли тела капитана и Снежаны простынями из спальни, чтобы не сразу в глаза бросались.

Юнга ловко зашвартовался, я ему концы бросала на пирс, он на кнехты их накручивал. Охранник на выходе с пирса мирно спал. Мы с матросом прокрались мимо него и, ни о чем не сговорившись, свалили в разные стороны.

Я вернулась в то утро в общагу и снова долго отмывалась в душе. Думала: я убила человека? Серьезно? Пусть защищаясь, и мой удар не был смертельным, он захлебнулся потом, в заливе.

Но было ясно и почти очевидно, что меня найдут. А потом: следствие-суд-приговор. Дадут мне лет пять, как минимум, за убийство по неосторожности, и то, если сумеют доказать адвокаты, что имела место не-умышленность.

Короче, я решила не ждать, как овца, пока за мной придут. И вознамерилась бежать.

Римма.

18 лет назад — август 2005 года,

Санкт-Петербург

Те часы, которые она провела в Питере после трагедии на яхте, пронеслись словно во сне.

Впоследствии не могла припомнить, в какой последовательности выстраивались события. Что она делала, с кем разговаривала, кого, о чем просила.

Счастье, что на каникулы не уехала одна из ее соседок по комнате в общаге на Опочинина. Злата училась на режиссерском — актеров, режиссеров и сценаристов специально селили вперемешку, чтобы усиливать взаимное творческое воздействие друг на дружку. Как будущий постановщик, ум Златка имела твердый, последовательный и хваткий. Когда взбудораженная Римка прорыдала, что ей надо срочно-пресрочно уехать, возможно, надолго, и взять академ — Златка не стала кудахтать и хлопать крыльями, а быстро составила четкий план и заставила согласно нему беглянку действовать. «Напиши заявление в деканат. Приготовь книги — вернуть в библиотеку. Составь заяву коменданту, что освобождаешь койку. Белье я сдам за тебя сама».

А дальше Римма обнаружила себя на Московском вокзале с дорожной сумкой у касс, где приобретают билеты на день отправления. Ближайший поезд, уходящий из города, был ей хорошо знаком: двести двадцать седьмой, до Новороссийска. С него начиналась любовь к Северной Пальмире. На нем, проходящем мимо Ростова, в плацкарте, они ездили с классом на экскурсию в Питер три года назад. На нем она отправилась сюда с подружкой убедиться в своей любви после десятого класса. На нем прибыла покорять Северную столицу в прошлом году. И вот теперь он, отправлением через полчаса, в двенадцать двадцать три, словно приглашал ее выметаться прочь из любимого и жестокого города, порядки и обычаи которого она столь чудовищно нарушила.

— Мне, пожалуйста, на сегодня один билет до Ростова-на-Дону, — проговорила она в окошко кассы.

Могутная женщина с короткой мужской стрижкой, двумя подбородками и тремя жировыми складками на затылке поюзала компьютер и доложила:

— Есть одно плацкартное, нижнее боковое.

Никакой плацкарт Римму не пугал, именно так она, в целях экономии, всякий раз и путешествовала в своей жизни.

— Давайте.

— Ваш паспорт.

Все утро она стремилась убежать из леденящего гранитного города — но куда и зачем? Подсознательно ей хотелось — несмотря на всю сложность отношений — забраться под крыло папочки и мамочки, забиться, замереть там, спрятаться.

Но сейчас, получив билет на поезд, который отправлялся через двадцать минут, она впервые подумала не бессознательно, а рационально: «Если меня будут искать — а меня будут искать! — и милиция, и приспешники Вадима, которого я, кажется, убила, то они первым делом бросятся к родителям в Ростов. А я вдобавок оставила настолько жирный след: купила на свое имя билет в этот город!»

Но делать нечего. Из Северной Пальмиры в любом случае следовало выметаться.

Поезд оказался заполнен до отказа. Радостные и озабоченные семьи заносили в вагоны чемоданы, заводили туда юных отпрысков. Лето, отпуска, экспресс идет на юг. Через двое суток пути пассажиры, очумевшие от духоты и дороги, высадятся в Новороссийске и растекутся по близлежащим курортным местечкам: Широкой Балке, Анапе, Суджуку, Абрикосовке, Кринице, Джубге, погрузятся в вожделенное Черное море…

Римма села на свое нижнее боковое, сумку под столик засунула. Большое четырехместное купе по правую руку от нее заняло семейство с огромным количеством детей, мал мала меньше. Кроме отца и матери присутствовало юное поколение: парень лет пятнадцати, девочка лет тринадцати и парочка двухлетних близнецов — таковые по правилам РЖД могли путешествовать бесплатно на койках родителей. Вот и поместились они вшестером на четырех местах. Младшие детишки с любопытством поглядывали на Римму; подросток, естественно, зыркнул на нее с вожделением, девочка глядела со смесью ревности и зависти, и только измученные родители, что мать, что отец, восприняли ее словно неодушевленный объект.

Сиденье напротив Риммы пока пустовало. Жаль, что не ей достался этот билет, по терминологии железнодорожников, «верхний боковой». С каким удовольствием она бы опустила сейчас полку, расстелила на ней матрас, залезла и мысленно отгородилась от всего! Но формально верхнее место ей не принадлежало, и оставалось ждать: вдруг явится опаздывающий пассажир.

И тут Римму накрыло. Все события сегодняшней ночи. Все мысли по поводу того, что случилось.

Ей вдруг стало казаться, будто она с разбегу ударилась головой о бетонную стену. Вся ее жизнь, столь интересная и многообещающая, разлетелась на куски и осколки. Вчера она была студенткой престижнейшего вуза культурной столицы. Блестящая карьера маячила перед ней. А сегодня Римма — скрывающийся от правосудия преступник. И она (наверное) никогда больше не вернется ни в институт, ни в Питер, ни на сцену.

Вдобавок она убила человека. Да, то была самозащита. Да, он сам хотел застрелить ее.

Хотя, может, он выжил? Нет, зря она себя успокаивает. Они с матросом искали его на поверхности воды, светили прожектором — и ничего не обнаружили. И она помнит, с каким тяжелым костяным звуком бутылка шампанского ударилась о череп Вадима.

Все эти мысли закружили ее и вылились в настоящую безмолвную истерику. Затем слезы хлынули из глаз. Рыдания сотрясли горло и грудную клетку. Чтобы никто не видел ее рева, девушка рухнула головой на столик и закрылась руками.

Она не знала, сколько продолжался приступ. Но в какой-то момент последние рыдания сотрясли ее тело, она подняла глаза и поняла, что ей стало лучше. Будто вместе со слезами из организма вымылось множество тяжелых дум.

Изменилась и мизансцена вокруг. Во-первых, обильное семейство в четырехместном купе отгородилось от остального вагона простыней, которую развесили с потолка до пола. А во-вторых, прямо напротив нее присел молодой человек лет двадцати шести. С первого же взгляда, сквозь повлажневшие, исплаканные глаза Римме подумалось: «Идиот!» Не в смысле болезни или умственного развития, а совсем наоборот — герой романа Достоевского. Удивительным образом парень оказался похожим, причем одновременно, на одноименного персонажа фильма Пырьева, которого исполнял молодой Юрий Яковлев — и на совсем недавнего героя, сыгранного в сериале Евгением Мироновым. Высокий, чистый лоб, светлые проникновенные глаза, мягкий рот, небольшая бородка. Не спрашивая и ничего не говоря, молодой человек протянул Римме бумажный платок, потом еще и еще один. «Спасибо», — ответила она машинально, а потом сорвалась, вскочила с места и умчалась в туалет.

Умывалась, приводила себя в порядок — и поймала мысль, что хочет не просто восстановить лицо, но и хорошо выглядеть в глазах соседа по мини-купе. Но в плацкарте не забалуешь. Довольно скоро ручку двери задергали, затем злобно застучали. Пришлось из общей комнаты отдохновения выйти и вернуться на свое место. «Идиот» продолжал сидеть напротив, читая серьезную книгу в глухом черном переплете. Глянув на Римму, он протянул ей пластиковую бутылочку с водой:

— Только что купил на вокзале. Не бойтесь, нераспечатанная.

Римма щелкнула крышечкой и сделала три-четыре больших глотка. В этот момент из-за простыни, которой огородилось «большое» купе, вылезли две любопытствующие головенки и стали в четыре глаза рассматривать Римму. Ее спутник сделал им «козу», и они, хихикая, исчезли.

— Знаете, что, — сказал пассажир, обращаясь к девушке, — вода, как мне кажется, вам не особо поможет. Пойдемте покурим?

— Я не курю, — помотала головой Римма, хотя то была не полная правда, — на редких вечеринках или после сложных репетиций она покуривала.

— Да я, если честно, тоже. Только бывают в жизни моменты, когда сигаретка помогает.

Почему-то соседу хотелось доверять. Он, словно добрый волшебник, предугадывал и исполнял ее нужды: платки, потом вода. А вот теперь, после того как он предложил, ей и покурить нестерпимо захотелось.

Она молча встала и пошла по вагону к нерабочему тамбуру. В те времена дымить в поездах дозволялось, в единственном разрешенном месте обычно висела в виде пепельницы использованная консервная банка и вечно толклись курильщики. Но сейчас в сером грохочущем тамбуре оказалось пусто.

Молодой человек предложил ей сигарету, подал огня. Римма закашлялась — давно не курила.

— Ни в коем случае не хочу выспрашивать, что с вами происходит. Лишь замечу, что иногда поделиться своими проблемами с незнакомцем — замечательный способ самоисцелиться. А случайный спутник в поезде — вообще идеальный для этого объект.

— А вы что, психотерапевт? — через силу улыбнулась Римма.

— Не, я по другой части. И с удовольствием расскажу о себе. Зовут меня Паисий Парсунов, лет мне двадцать шесть, скоро двадцать семь. Фамилия странная, да и имечко тоже. Но это потому, что старая, церковная. Прапрадеда моего, Парсунова Евфимия, коммунисты в тридцать пятом году умучили за то, что священником был, а за него приход заступался. И до того все мои предки в церквах да соборах служили, батюшками были. Меня в честь прапрапрадеда назвали Паисием.

— Так вы тоже духовного звания? — улыбнулась Римма. — А курите.

— Я — нет. Может, судьба и Господь меня к этой стезе выдвинут, а может, и нет. После прапрадеда и его гибели у меня вся семья в тридцатые резко светской стала. Время такое настало, советское, служителям культа несладко приходилось. И фамилия по научной среде выдвинулась. Дед у меня ученый, член-корреспондент по отделению математики, мама и отец просто научные работники.

— А вы?

— Я тоже инженер. МАИ окончил. Работаю в подмосковном Калининграде, но его скоро в город Королев переименуют — говорят, вопрос решенный. Тружусь на РКК «Энергия», бывшая королёвская фирма. Как мама и отец. Там же мы и живем, в сем наукограде.

Тут в тамбур с лязгом двери вошли новые курильщики: молодые влюбленные тех же лет, что и Паисий. Видимо, это был их первый совместный отпуск, и они не могли друг от друга оторваться: поглаживали, целовались, выдыхали в рот партнеру сигаретный дым.

Паисий продолжил:

— Я в Москву еду. Лето, отпуска, нормальных билетов не достал. А было б неплохо на «ЭР-200» или «Красной стреле»! Но чего нет, того нет. Пришлось на дневном проходящем.

— А что вы в Питере делали? — Римма поймала себя на мысли, что ей и впрямь интересно. Вдобавок подумалось: будет неприятно, если он ответит, что ездил к невесте или подружке.

— На пять дней махнул, подзарядить батарейки. Пошлялся по улицам и каналам, в Кронштадт съездил, в Ломоносов.

Влюбленные ушли, и они снова остались в тамбуре одни. Сигареты догорели; дымина, накуренный тут многими, начиная с отправления поезда, щипал глаза, но расходиться не хотелось: между молодыми людьми пролегла странная, тонкая ниточка доверительности. Паисий не торопил с расспросами, но ей самой захотелось ему исповедоваться — недаром его предки служили священниками, и сам он, возможно, готовил себя к этому поприщу.

— Боюсь, что мне больше в Питере не бывать, — начала издалека Римма.

Паисий, тонко чувствующий ситуацию, не стал переспрашивать, почему, и она сама, без понуканий, продолжила:

— Я там такого натворила, что надо бежать и забиться в самую глухую щель. И непонятно, как быть и что делать дальше.

То ли вагон у них попался особо не курящий (родители с детьми или ведущие ЗОЖ), то ли высшие силы благоволили беседующим, но никто больше в тамбур не заходил. Они с Паисием оставались совсем одни, лицом к лицу, а за окном проносились дальние пригороды Петербурга.

«Почему бы ему не рассказать? Не поделиться? Нет, не все поведать, как на духу, а дозированно — чтобы в случае чего не понял точно, в чем дело, и никаких показаний против меня дать не смог». Природный талант выговаривать и проговаривать свои чувства, который у Риммы имелся, — за него ее в театральный взяли и там за целый курс обучения развили — заставлял ее открыться, в эмоциональном смысле обнажиться, облегчить душу. И Паисий казался в качестве слушателя самым походящим человеком: милый и все понимающий.

— Меня сейчас, наверное, и менты ищут, и бандиты.

— Вы так уверены?

— А что, похоже, что у меня паранойя?

— Совсем нет.

— Знаете ли, я оказалась в неправильное время в неправильном месте. Стала не просто свидетелем убийства… нет, двух убийств… но и сама, защищаясь… Одного мерзавца, бандита… Бутылкой по голове… Понимаете?

И тут она снова зарыдала, закрылась руками, отвернулась от собеседника.

Кто-то входил в тамбур, курил, косился на них с Паисием. (Она чувствовала, видела краем глаза.) Собеседник терпеливо ждал. А когда она отрыдалась, опять протянул платки, которых, как казалось, у него имелось бесчисленное количество.

Потом Римма снова побежала в туалет умывать лицо. Когда же заглянула назад в «курилку», Паисий улыбнулся и молвил:

— А пойдемте съедим чего-нибудь в ресторане? Не думаю, что здесь «Астория», но бог знает, как живот подвело, я и не завтракал. Угощаю.

Она кивнула.

Опасаясь в железнодорожном общепите брать блюда, сварганенные местными поварами, ограничились пивом, чипсами и орешками.

В ресторане было жарко. Несколько громогласных мужских компаний выпивали и орали, никого не слушая — да и самих себя тоже не слишком слушали.

Паисий, превозмогая шум, балагурил, рассказывал истории из своего детства и студенческие байки. О том, что она ему поведала, не упоминал.

Но потом он все-таки спросил:

— Может, не все так плохо? Вам стоит пойти в милицию? Повиниться, дать показания?

— Нет-нет. — Она отчаянно замотала головой. — Неужели вы не понимаете? Если посадят — меня легко найдут подельники бандита, которого я пришибла!

— Куда же вы бежите?

— К маме. В Ростов.

— А вам не кажется, что это не самое разумное решение? Если станут искать, то первым делом к родителям обратятся.

Она и сама так думала, купив в кассе билет, поэтому переспросила:

— А вы что предлагаете?

— Выйти в Москве. Это огромный город, к тому же нечеловеческий пересадочный узел: вокзалы, аэропорты, автобусы, электрички. Уедете куда-нибудь. Отсидитесь в глухом углу. Или в самом городе затаитесь.

— Как я смогу? В розыске, без работы, без регистрации?

— А знаете, что? Поедемте ко мне. Поживете со мной и моими родителями, отдышитесь, определитесь, что делать дальше. А там, глядишь, ситуация рассосется.

— О нет!

— Да не волнуйтесь! Я не маньяк и в сексуальное рабство вас не заточу. Повторяю: живу с родителями. Но одна свободная комнатенка у нас найдется.

— А как, интересно, ваши предки к моему появлению отнесутся? Кем вы меня им представите? Любовницей? Невестой?

— Нет, просто скажу, что вам надо перекантоваться пару-тройку недель, а может, месяцев. Если честно, они привыкли.

— Привыкли? — Пиво и мужское внимание сделали Римму чуть развязней. — Вы, значит, часто в родительскую квартиру незнакомых девушек приводите?

— Нет, но я вечно, с самого детства, бездомных кошечек и собачек домой таскаю.

— Вот за это сравнение большое спасибо.

— Извините, конечно, зато потом мы всех братьев меньших пристраивали. И с вами со временем утрясется. Поедемте к нам в Калининград. Уверяю вас: это сейчас лучший выход.

«В крайнем случае для такого лопуха и бутылка из-под шампанского не понадобится — если вдруг начнутся с его стороны поползновения, можно засветить коленом в низ живота, а потом резко сделать от него ноги. Но он и впрямь не по сексуальной части, реально похож на идиотика из романа Достоевского».

— Как вас, кстати, зовут? — впервые, на шестом часу знакомства, спросил Паисий. И именно в этот момент она, Наташа Романовская, впервые назвала себя Риммой. Бог его знает, почему. Может, в честь великой характерной актрисы Риммы Марковой. А может, в честь племянницы Наполеона, о которой она недавно читала, — ее салон был местом притяжения светских людей в Париже.

* * *

Поезд прибыл в Москву за полчаса до полуночи.

Римма сказала проводнице, что выходит. Та только обрадовалась — сможет взять на ее койку левого пассажира до Ростова, поезда переполнены.

И все равно, каким бы безобидным и располагающим к себе ни выглядел Паисий, точило ретивое: а вдруг привезет в вертеп, не он, так подельники набросятся, станут измываться. Да и мало ли случаев, когда самый страшный и отпетый маньяк выглядел чрезвычайно обаятельным и усыплял бдительность жертв.

Они перешли на Ярославский вокзал и сели в электричку. Паисий достал телефон, позвонил:

— Мамочка, я приехал. Сейчас в электричке, скоро буду. И знаешь, что? Я приду с девушкой. Нет-нет, не женился. Она мне никто. Просто ей надо какое-то время перекантоваться. Так что приготовь изолированную комнату, ладно? И папу предупреди, чтоб в труселях не расхаживал.

Звонок выглядел совершенно невинным и не был похож на код, которым коварные подельники передают информацию — да и Римма слышала с противоположной стороны довольно милый женский голос. Но все равно оставалась настороже.

Они доехали до станции Болшево. Кругом расстилался город, никакого леса, избушек, трущоб. Многоэтажки, магазины, ларьки, маршрутки. Дошли пешком до девятиэтажки брежневских времен.

Линия электрички проходила совсем рядом, и порой по ней проносились поезда.

Квартира находилась на восьмом этаже в крайнем подъезде. Римма предусмотрительно держалась позади Паисия, чтобы в случае чего убежать — но дама, открывшая дверь, оказалась располагавшей к себе особой лет пятидесяти.

— Вот, мама. Это Римма. Она немного поживет у нас.

Последовал острый, примеривающийся взгляд будущей свекрови: а вдруг эта девчонка станет когда-нибудь ее невесткой?

— Меня можете звать Марией Алексеевной. Сейчас покажу, как у нас тут все устроено. И вы ведь, наверное, есть хотите?

— Как волки, мама.

— Я вам там на кухне накрыла. Сейчас покажу Римме, где что, и пойду спать. Мне завтра к девяти.

— Как и мне, мама.

«И они меня оставят в квартире одну? Серьезно? И где будет в это время папа, имеющий привычку расхаживать в труселях?»

Комната, приготовленная для Риммы, оказалась крошечной, метров девяти, с низкими потолками — но действительно изолированной. Белье застелено чистое, хрустящее. Замка или задвижки на двери не было, но Римме надоело во всем искать подвох, она чувствовала, как устала. И если решила доверять — придется доверять.

Она отказалась есть, только зубы почистила и умыла лицо в крошечной ванной.

Рухнула в постель — и улетела. Провалилась в глубочайший сон, как в черную угольную шахту.

А когда проснулась, часики показывали половину одиннадцатого. Квартира оказалась восхитительно пуста, лишь на кухонном столе лежали ключи и записка, написанная беглым почерком: «Римма, мы все ушли на работу; чувствуй себя хозяйкой. В холодильнике еда, мама наготовила, ешь все, что хочешь. На завтрак, к примеру, колбаса и яйца, на обед борщ. Есть кофе растворимый, чай. Если не трудно, сходи в магаз, купи к ужину хлеба, черного и белого, и масла сливочного. Чтоб не потеряться, наш адрес: Сакко и Ванцетти, дом 32, квартира ***. Мы все будем около семи. П.».

Оставалось заподозрить совершенно изощренный подвох, типа секты — или допустить, что в стране и мире до сих пор существуют подобные иисусики. Или — советские шестидесятники, которые, несмотря на минувшие пятнадцать лет дикого капитализма, живут по коммунистическим правилам: «Человек — человеку друг, товарищ и брат».

* * *

Римма осмотрела пустую квартиру. В ней действительно оказались целых четыре комнаты, но крошечные, распашонкой: гостиная метров восемнадцати, из нее вход в две девятиметровые. И изолированная, примерно той же площади, где она спала. Кухня пупырошная, метров на шесть. В общей сложности не больше пятидесяти квадратов. Стиль такой же, как у них с мамой в Ростове на Коммунистическом: советская бедность.

Одна из комнат была родительской спальней: тахта, полированный гардероб. В другой размещался Паисий: односпальная кровать, рабочий стол с компом, книжные полки. Над столом — портреты Гагарина и Пастернака. На полках — книги по математике, физике, ракетостроению. И очень много религиозных: жития святых, огромная Библия, Иоанн Кронштадтский, Сергей Булгаков, Лосский, Флоренский.

Много книг и в шкафу в гостиной, и тоже не какие-нибудь макулатурные Дрюоны, как у маменьки в Ростове, а все больше духовные и/или научные.

И во всем доме — иконы. Наши, православные. И в гостиной, и на кухне, и в комнате у Паисия. Только в родительской спальне, да у нее в каморке отсутствуют.

В квартире тихо, окна выходят во двор, где растут высоченные тополя, достигающие девятого этажа, — только время от времени слышны перестуки и посвисты электричек.

На кухне и вправду нашлись кофе, колбаса с сыром. Вот только с хлебом действительно беда: лишь пара засохших черных кусочков. Но Римма все равно позавтракала с огромным аппетитом — последний раз нормально принимала пищу позавчера на яхте. Бр-р, об этом даже вспоминать не хотелось!

Квартира ее временных хозяев выглядела хоть и высокодуховной, но изрядно запущенной. Пылища на всех подоконниках, катышки сора на полу, плита в потеках, сероватый унитаз.

Домашней работы Римма не чуралась — и общага, и прежняя жизнь с маменькой ее научили. Да и надо было отплатить семье Паисия за доброту. Она отыскала и пылесос, и швабру с тряпками, и даже моющие средства с перчатками. Оделась в самое простецкое из того, что оказалось в ее сумке — халатик, и взялась за работу.

Закончила часа через четыре, приняла душ. Пообедала борщом, сваренным Марией Алексеевной.

Тревоги и беды позавчерашней ночи стали забываться, словно подергиваться пленкой. Впервые по-явилась мысль: а может, все обойдется? И закончится хорошо?

Но надо было выйти в магазин — и совершить рекогносцировку.

Девятиэтажный дом стоял на тихой улице, лицом к железнодорожным путям — окна квартиры выходили в противоположную сторону, на мини-лес из тополей. Рядом был пешеходный переход через железку — а автомобильного переезда не имелось. Это показалось Римме удачным: всегда можно убежать пехом, если арестовывать приедут на машинах. Вдобавок на противоположной стороне от линии (она туда из любопытства перешла и заглянула) раскинулся настоящий парк, похожий на лес. Позже она узнала, что его так и называли: «Комитетский лес» — в честь дореволюционного комитета попечительства бедным.

До станции ходьбы оказалось минут десять, и вот там действительно царили шум, толчея: магазины, рынок. Помимо заявленных хлеба и масла Римма купила от себя — надо же чем-то отблагодарить семью Паисия — арбуз и дыню.

Деньги у нее после позавчерашнего «эскорта» имелись. Двести евро она поменяла на рубли еще близ Московского вокзала, в банке в Лиговском переулке.

А вечером пришли с работы Парсуновы: все вместе, дружно, втроем — отец, мать, сын. Отца Римма заранее побаивалась, но он оказался шестидесятническим вариантом Паисия: не такой, как тот, религиозный лопух, а бывший стиляга и бард, который и песенку на гитаре слабает, и хохмочку отмочит, и сложное уравнение решит. Звали его Дмитрий Алексеевич.

Сели ужинать, едва помещаясь, на кухне — пришлось отодвинуть от стены столик. Никаких разговоров о Римме, ее обстоятельствах и дальнейшей судьбе не случилось — видимо, Паисий просветил родителей в том, что считал нужным. Мария Алексеевна увидела, что девушка убралась в квартире, и сдержанно, сухо поблагодарила.

Никакого сексуального интереса к себе со стороны Паисия Римма по-прежнему не чувствовала. Скорей, у его папани глаза при виде молодухи разгорелись — но тут девушка была спокойна. С Марией Алексеевной не забалуешь, маманя этому сверканию разгореться не даст, да и сам папаша явно у нее под каблуком, знает свое место.

Поэтому дальше восхищения принесенных Риммой дыней и арбузом со стороны отца не пошло.

И снова она спала в одиночестве в своей изолированной комнате — правда, на всякий случай приставила к двери стул.

А назавтра Римма сходила в близлежащую парикмахерскую, коротко подстриглась и перекрасилась из черного в рыжий: получился совсем другой образ. Волосы скоро отрастут, и она вернется в свой родной огненный цвет. Вернувшиеся с работы Парсуновы ее едва узнали.

Так и потекла их совместная жизнь. Римма оставалась одна на хозяйстве. Ходила по магазинам, готовила обед. Вечером все вместе ужинали.

Телевизор в семье не смотрели, разбредались по комнатам, каждый шелестел своей книжкой. Паисий просиживал, уткнувшись в компьютер.

Однажды, обмирая, Римма попросила разрешения им воспользоваться.

Просмотрела питерскую криминальную хронику. Об убийствах на яхте — да, сообщали. О двух трупах и исчезнувшем без следа пассажире. Но ничего о том, что разыскивается бывшая на лодке девушка. И кроме самых первых горячих информационных заметок никакого развития тема не получила.

В семье Парсуновых имелась одна особенность: по вечерам в субботу они ходили в ближайшую церковь на всенощную службу. А рано утром в воскресенье — снова в храм, на литургию. Исповедовались, причащались. Когда Римма узнала об этом, напряглась. Спросила, как бы шутейно, Паисия: «Ты ведь обо мне ничего на исповеди не расскажешь?» Тот даже поразился: «Это ведь не моя тайна!»

Звали в храм и ее — она вежливо отказалась.

Днем в воскресенье, вернувшись из церкви, все трое, мать, отец и сын, отсыпались. А потом Паисий вдруг предложил Римме:

— Пойдем, может, в ресторанчик? Пообедаем чем-нибудь вредным-недомашним. Пивка выпьем.

— Я думала, православным нельзя. Тем более после этого вашего причастия.

— Упиваться нельзя, а за здоровье можно.

Отправились в стекляшку-пиццерию на перекрестке пяти дорог, местную пляс-этуаль. И там, заказав пива, окрошки и пиццу «Четыре сыра», Паисий огорошил ее предложением:

— Я все придумал. Знаешь, Римма, выходи за меня замуж. Это лучший способ решить все твои проблемы. Поменяешь фамилию, получишь новый паспорт. Зарегистрируем тебя в нашей квартире, родители против не будут — сможешь устроиться на работу.

— Замуж? Но ты ведь меня совсем не любишь! Да и я, извини, тоже.

— Ну и что? Фиктивно. Будем жить с тобой как брат с сестрой. А потом, через какое-то время, разведемся — если ты захочешь. Да и это не всерьез. Просто запись в актах гражданского состояния. Проформа.

— А что тогда всерьез?

— Венчание. Оно на небесах закрепляется, и это гораздо, гораздо серьезнее. А мы венчаться не пойдем.

— Но зачем тебе этот фиктивный брак? За него, знаешь ли, обычно деньги платят. Ты бабла с меня хочешь получить?

— Да ты что, Римка, какие деньги!

— Тогда зачем тебе это?

— Как зачем? Чтобы помочь.

— Помог ведь. Я и так тебе благодарна. Правда.

— Но до конца мы пока это дело не довели. Вот я и хочу все закруглить.

— Ты правда странный, Паисий. Нельзя в нынешнем мире таким иисусиком жить.

— А я как раз считаю, что нужно и можно. Да и вообще: смысл жизни в чем? Людям помогать. Чем большему числу помог, тем лучше итог. Тем радостней тебя встретят на небесах. А ты ведь явно нуждаешься в помощи. К тому же то, что я предлагаю, — не обуза какая-то, не бремя не-удобоносимое. Подумаешь, в загс пойти и расписаться!

— Извини, я как-то иначе свою будущую свадьбу представляла. Без обязаловки.

— Но это ж просто по нужде. Когда-нибудь полюбишь по-настоящему и выйдешь — с фатой и пупсиками на лимузинах.

— Я подумаю, — сказала она, хотя идея с самого начала выглядела очень привлекательной.

* * *

Потом все полетело с безумной скоростью.

Паисий поговорил с отцом и матерью — и они оказались не против зарегистрировать Римму у себя в квартире. Отец только стал посматривать испытующе, исподлобья. А Марья Алексеевна, когда они остались одни, сказала:

— Мне Паисий изложил ваш план. Да, мальчик он странный, но перечить я ему не стану. И тебя на наших крошечных метрах после вашей, так сказать, свадьбы, пропишу. Вот только за то время, пока тебя будут у нас регистрировать, попрошу от нас съехать. Найди себе комнату или квартиру и работать иди — пора на ноги становиться. Да и хватит возле Паисия тереться, возьмет и впрямь влюбится в тебя, а ему такая, как ты, явно в жены не нужна. И второе условие: не позже, чем через год, вы с ним разведетесь.

Паисий отправился в Калининградский загс на проспект Королева. Наговорил там о беременности невесты, о своей длительной командировке на Байконур — временами, когда этого требовали интересы семьи или дела, он превращался из рохли в деятельного болтуна — очаровал там сотрудниц, и им разрешили расписаться всего через неделю.

От праздничной регистрации он отказался, да и Римме в сложившейся обстановке ни к чему были эти парадные лестницы, хрустальные люстры, двуглавые орлы на стенах. Никого из друзей приглашать молодой человек не стал, да и родителям сказал, что им в загсе лучше не появляться. Единственное, на чем настоял: съездить в торговый центр, купить Римме красивое платье и обручальные кольца.

Но все равно: не такой, нет, совсем не такой представляла она собственную свадьбу! У них на юге они всегда шумные, многолюдные — съезжаются двоюродные-троюродные, гуляют по нескольку дней, выплескивая веселье за границы квартир или станичных мазанок. А тут, пусть женитьба ненастоящая, все равно: с ее стороны никто даже ни о чем не узнает? А она бы с большой гордостью прошлась в венчальном платье перед многочисленными тетушками-кумушками-сестрами-подружками, которые вечно уверяли, что ничего путного из нее не выйдет.

Единственное, маме с отцом написала — второй раз после исчезновения из Петербурга. В первый раз — бросила открытку в Москве, на Ярославском вокзале — сообщала: «Мне пришлось уйти из института, я переехала в другой город, не ищите меня, у меня все в порядке, я сама вам буду писать». А теперь, чтобы совсем запутать следы, черкнула: «Мамочка, папочка, я выхожу замуж, и мы с супругом (он военный) уезжаем на полигон в Архангельскую область. Буду сообщать письменно, как дела». Письмо попросила бросить на месте прибытия сослуживца Паисия, который отправлялся в командировку на космодром Плесецк.

Но все равно: сладкая любовь превращалась в металлический расчет.

Мыльные пузыри лопались.

Пупсики, плюшевые мишки, воздушные шарики сами собой аннигилировались.

Как не было конфетно-букетного периода — так не стало и медового месяца.

Точнее, Римма, напротив, боялась, чтобы он не наступил.

Но и после формального бракосочетания Паисий остался столь же асексуальным. Он лишь три раза, словно на Пасху, расцеловал ее в щеки.

Вечером после росписи — дело было в пятницу, и родители укатили на свою дачку во Фрязино — Римма накрыла в квартире на Сакко и Ванцетти скромный стол. Игристое из Абрау, красное вино, набор сыров из супермаркета № 1, на горячее — жареная курица.

Сама подливала Паисию — ей хотелось, чтоб он запьянел.

В конце концов, и сама захмелевшая, спросила:

— А ты, что, так ко мне ничего и не испытываешь? Ни любви, ни желания?

Он с минуту подумал, глядя в сторону, и серьезно сказал:

— Я вижу, что это никому из нас ничего бы не дало. Ты меня не любишь и не полюбишь никогда. Я бы, может, если поставил целью, когда-нибудь тебя добился. Но это станет в итоге тяжко нам обоим. И никому счастья не принесет. Мы совсем разные люди, не созданные друг для друга, — это сто процентов.

— А давай попробуем? — лукаво провоцировала она. — Ведь мы теперь официально муж и жена. А вдруг: вспышка, взрыв, фейерверк, ослепление? Потом будем жить долго и счастливо?

Паисий тяжело задышал, вдруг протянул над маленьким кухонным столом руку и погладил Римму по щеке. Она отпрянула.

— Нет, нет! Стоп! Я пошутила!

…В ту ночь, несмотря на то что Римма накидалась игристым и красным почти до беспамятства, ночь они все равно провели раздельно: он в своей келье-кабинетике, она — в «изоляторе», как шутливо называли в семье Парсуновых единственную отдельную комнату.

А потом случилась беда.

В семье Парсуновых, кроме квартиры близ станции Болшево и летней дачки во Фрязине, имелось два других богатства: кирпичный гараж в кооперативе «Сплав», расположенный все на той же улице имени Сакко и Ванцетти, и машина. Темно-синяя «Пятерка Жигули», купленная в последний год существования Советского Союза: очередь тогда подошла на предприятии. С тех пор времена капитализма ни рубля не накопили бессребреникам Парсуновым для улучшения автопарка. Поэтому старший бесконечно проводил время в гараже, промывая своей «красотке» карбюратор, перебирая стартер, подзаряжая аккумулятор и прочее. А использовалась «пятера» с исключительно утилитарными целями: перевезти на дачу (и обратно) в начале и конце сезона вилки-тарелки-ложки-плошки; встретить на вокзале кого-то из родни; совершить очередной набег на книжный в «Олимпийском» и завезти домой новую порцию высокоумной и высокодуховной литературы.

Последним особенно грешил Паисий.

И вот однажды, в воскресенье, на второй день после их свадьбы, он вернулся после своего книжного набега совершенно перевернутый. Бледный, убитый. Прошел в свою комнату и лег лицом к стенке. Римма бросилась к нему:

— Что? Что с тобой?

— Расскажу позже. Когда родители приедут.

Вечером, когда прибыли с фазенды Парсуновы-старшие (они для еженедельных переездов на дачу предпочитали электричку), Паисий поведал им (и Римме) следующее.

Он возвращался по Ярославскому шоссе в Калининград. В какой-то несчастный момент, обгоняя еле ползущую таратайку, занял крайний левый ряд. И тут позади него нарисовался «Мерседес» из ново-русских, стал наседать прямо на задний бампер и бешено мигать дальним светом. Паисий занервничал и сместился вправо, давая дорогу. А там вдруг метнулась какая-то черная тень, раздался легкий треск. Молодой человек продолжал ехать, но тут его обогнал другой «мерс», черный и новый, заставил прижаться к обочине. Сам встал впереди.

Из чужой машины вылезли четверо. Все натуральные быки. Стриженые, накачанные, быдловатые, с наездами.

— Смотри, чухан, ты нам машину поцарапал, зеркало разбил. Пытался скрыться с места аварии. Компенсировать надо! Плати давай!

Стали звонить на какие-то сервисы, протягивали растерянному Паисию мобилу — слушать прейскуранты. Требовали за разбитое зеркало и царапину на двери триста тысяч рублей. В конце концов сжалились и сошлись на двухстах. Срок выплаты установили в три дня — потом включается счетчик, десять процентов в день.

— Да ведь это классическая автоподстава! — воскликнула Римка.

— А что поделаешь? — безнадежно проговорил молодой человек. — Придется платить.

— Надо обратиться в милицию, пусть она разбирается! — выкрикнула Мария Алексеевна.

— Чем она теперь поможет, задним числом? — резонно возразил отец.

— Никому и ничего платить нельзя, — без обиняков заявила Римка. — Есть люди, которые подобные проблемы решают. Да, придется заплатить им, но гораздо меньше. И они относительно честные, в отличие от бандюков.

— Ты, Римма, совсем нас в нищету вгонишь: туда плати, сюда плати! Надо еще разобраться, не от тебя ли подобные проблемы, — сурово проговорила Мария Алексеевна. — Как-то без твоего присутствия в доме их не было.

— Мама, как ты можешь!

— Да, Мария, — поддержал отец, — это и впрямь чересчур.

— Ладно, извини меня, Римма, я очень нервничаю. Двести тысяч рублей — это не шутки. Сама наша машина столько не стоит. Гараж, что ли, продавать?

— Подождите! — выкрикнул Паисий. — У одного моего сослуживца были подобные проблемы. И он действительно к кому-то обращался, типа частного детектива. И тот реально все разрулил.

Паисий ободрился, раскрылился.

Вскочил из-за стола, бросился в свою комнату, звонить.

Через две минуты ему дали нужный номер.

…Он принадлежал мне, Павлу Синичкину.

* * *

Римма не помнила, пробежала между ней и Пашей в тот момент пресловутая искра?

Кажется, ничего не пробегало.

Они с Паисием прибыли в офис Синичкина в недрах проектного института в Вешняках: молодая пара, только что поженившиеся — и вот, налетевшая на ужасную подставу.

О том, что Паисий муж, Римка тогда умолчала. Говорила в основном сама, а парня представила как знакомого.

Частный детектив показался им умным, четким, резким. Выслушал рассказ Паисия, кивнул:

— Да, подстава вульгарис. Будем искать концы, как справиться. — Ты, — он ткнул пальцем в сторону Паисия, — как можно точнее должен описать мне бандитскую машину. Не номер ее, — их они по десять раз на дню меняют, — а какая она была: марка, года выпуска, по возможности, оттенки цвета.

— А что тут описывать? Я и так все помню. Машинками всю жизнь интересовался. «Мерседес-Бенц», S-класса, черный, движок пятилитровый, бензиновый, год выпуска две тысячи третий.

— Хорошая память! — искренне восхитился Павел. — И знание предмета. А теперь покажи на фотках, какая она.

Он набрал нужное в поисковой строке, продемонстрировал выпавшие в Интернете фотографии.

— Вот этот и этот.

Павел их распечатал и сказал:

— Восторг! Приятно иметь дело со столь наблюдательными свидетелями. Но теперь вы, молодой человек, мне больше не нужны. В работу вступает девушка.

Тогда Синичкин ничего никому не объяснял. И Паисий, и Римма пребывали в полной неизвестности по поводу его намерений и планов. Только много позже, когда они давно работали вместе, поведал.

У него имеется «источник», зовут Люба, работает в информационно-компьютерном центре МВД. Она, мало того что поставляет информацию за малую мзду, но иногда, в особых случаях, даже заказывает пропуск и позволяет Синичкину проникнуть в святая святых инфоцентра — там, куда выводят изображения дорожных и уличных камер ведеонаблюдения. (Впрочем, так было восемнадцать лет назад, теперь проникнуть самим в инфоцентр возможности нет.) Так как девушки в целом гораздо наблюдательнее и внимательнее мужчин, а в инфоцентре за мониторами и вовсе сидят одни женщины, он позвал с собой именно Римму. Тогда же он просто поставил ей задачу:

— Надо, не обращая внимания на номер, на записи последних дней, отыскать ту самую машину, которая приняла участие в ДТП с Паисием. И разглядеть, что царапина на ней, стекло разбитое в зеркале заднего вида, существовали раньше, до их как бы аварии.

В большом и тихом зале инфоцентра, где сотрудники (точнее, сотрудницы) отсматривали ситуацию на улицах Москвы, Римма стала разглядывать записи. К утру ей удалось обнаружить ту самую машину дважды. И разбитое стекло с царапиной (еще до столкновения с Паисием!) тоже.

Она показала все Синичкину. Он сделал скан, и утром, едва они вышли из здания инфоцентра, достал телефон и стал звонить:

— Григорьев Валентин Сидорович? Владелец транспортного средства «Мерседес-Бенц» госномер такой-то?

Кто-то на противоположном конце провода ворчал, просыпаясь.

— В течение последних двух суток вы совершили опасные маневры в отношении автомобилей таких-то, а также таких-то и сяких-то. После этого вы дважды пытались вымогать денежные средства — у водителей транспортных средств такого-то и такого-то. В то же время левое боковое зеркало вашего транспортного средства, которое вам якобы разбили упомянутые граждане, было разбито ранее, что отчетливо видно на камерах видеонаблюдения. Вы желаете получить повестку по этому поводу в Главное управление МВД по городу Москве и объясниться лично? Или предпочитаете договориться по телефону?

Римме послышалось, что утренний собеседник склонен был договариваться.

— Раз так, оставьте в покое гражданина Парсунова Паисия, расписку его порвите, а имя его из своей памяти вычеркните. А то никогда не поздно и нам вас снова вспомнить.

Закончив разговор, Синичкин тогда сказал Римме:

— Вы даже ничего не упомянули о гонораре. Если б я работал один, взял бы с вашего несчастного Паисия полста тысяч. Но так как вы помогли мне, сумма соответственно уменьшается на ваш гонорар, двадцать тысяч. Итого я пришлю ему счет на тридцать штук, — сделал небольшую паузу и продолжил: — А вообще, мне понравилось, как вы работаете. Помощницы у меня как раз сейчас нет. Пойдете?

И Римма, даже не справляясь об условиях, сказала: «Да».

* * *

Последнюю историю, как ко мне впервые пришла Римка, я хорошо помнил.

Но всю подноготную до сих пор не знал. Может быть, к худу. Если б я ее ведал — не случилось бы того, что произошло за последние трое суток. Римка бы не стала бегать ото всех — а если б вдруг стала, я бы знал, где ее искать.

Но почему она сама мне не рассказала?! Ведь мы одно время были так близки с ней! Засыпали и просыпались вместе, делились, как мне казалось, всем! Значит, она мне до конца не доверяла? Чего-то боялась?

Боже, как много в ее жизни оказалось неизвестного! И как много мужчин!

— А этот парень, который к тебе из Питера приехал? С которым ты в Селищах была? Которого на опушке убили? Маруздин? Он тебе кто?

* * *

Ты спрашиваешь про Мишеньку?

Мы познакомились с ним в двенадцатом году, на белые ночи, когда я нарушила свой строгий завет и мы с моей подругой Ксенькой все-таки приехали в Питер. Зачем поехала? Дура была. С тобой мы тогда как раз расстались, я в тоске и депрессии пребывала, думала развеяться. Надеялась: та давняя история на яхте давно забыта. Вот там мы с Мишенькой и познакомились. Он меня немного, так сказать, излечил — от любви к тебе, Пашенька, и от злости.

А в последний день, когда мы с Мишкой расставались, он мне и говорит: «А помнишь ту ночь на «Валерии» в две тысячи пятом году? И тех убитых капитана и девчонку? И богатенького мужика, который в воду упал? Так вот, это я там был, в роли матроса. И тебя, Виолетта, долго искал. Но не потому, чтобы заложить и в полицию сдать — очень ты мне тогда понравилась, никак забыть не мог».

Как я его раньше, в самый момент знакомства, не узнала? Допустила до себя? Не убежала от него сразу, как увидела? Не ускакала со всех ног? В том-то и дело, Пашенька, что не определила. На кого-то похожим показался, вроде где-то видела его — но, может, думала, дежавю. Учти, что времени между нашими двумя встречами прошло семь лет. Тогда, на яхте, ему девятнадцать-двадцать было, во второй раз — двадцать семь. И переменился он сильно: в тот раз вахлак, матросик, одно слово — юнга, а с тех пор и в армии послужил, и в тюрьме посидел. Суровый мэн стал.

Вдобавок на яхте в ту ночь темно было. До всего произошедшего я на него вовсе никакого внимания не обращала — кто замечает прислугу, которая столы накрывает! А когда все случилось, стресс мне голову затуманил.

Да что я оправдываюсь!

Короче, не признала я его тогда, в двенадцатом году. А когда он мне глаза открыл — в последний мой день в Питере, испугалась, умчалась в Москву, звонить ему больше не стала и даже свой номер сменила.

А сейчас он меня снова нашел.

С этого все и началось, преследования и убийства.

Павел

Мы с Римкой прибыли в Хауп. Это стародачный поселок на пресловутой Рублевке. Организован был почти одновременно с Переделкино, в тридцатые годы двадцатого века, чтобы пестовать народившуюся советскую элиту. Об этом и его название говорит: времена были такие, когда обожали аббревиатуры. «Х» в слове «Хауп» означало художники, «А» — архитекторы, «У» — ученые, «П» — писатели.

Лет пять назад я расследовал в поселке два убийства[3], произошедшие в семье Кирсановых. По ходу дела пришлось познакомиться с соседкой братьев-богачей, проживавшей с ними забор в забор, — Еленой Сергеевной Одинцовой, соломенной вдовой одного бизнюка, который в то время скрывался за границей.

Спустя год после тех событий она сама ко мне обратилась: помочь с разводом, наиболее выгодные условия выторговать. Не буду рассказывать, что я придумал, чтобы и прекрасный дом Елены Сергеевны целиком и безраздельно ей достался, и немалые средства на содержание она получила — это выходит за пределы моего нынешнего повествования. Главное, что Одинцова оказалась весьма довольна и, когда мы расставались, помимо оговоренного гонорара сказала с чувством: «Пашенька, за мной должок. Готова тебе теперь оказать услугу. В любое время дня и ночи».

Вот я и решил, что для нее настала пора платить по векселям.

Вдобавок хотелось продемонстрировать Римме Анатольевне, какие убежища могу ей предоставлять в случае необходимости я — в противовес избе, полученной ей от Пана. Или — каморки в многодетном доме Паисия.

Сама Елена Сергеевна спала — ничего удивительного, три часа ночи! Но филиппинка, прислуживающая в доме, приняла нас великолепно. Указала место в гараже, куда поставить мою «бэху» — рядом с «Купером» и «Рейнджровером» хозяйки. Тихо спросила меня: «Вам со спутницей отвести единую комнату или две отдельные?» Естественно, я даже представить себе не мог, как после всех Римкиных рассказов улягусь с ней в постель, поэтому ответствовал, что две. Прислуга нам показала два отдельных апартамента: третий этаж, окна в пол, вид на сад и соседский особняк Кирсановых.

Внизу, у фасада образцовского особняка, решенного в стиле хай-тек, плескался двадцатипятиметровый бассейн, и служанка выдала нам по купальному полотенцу: «Вы можете искупаться перед завтраком».

— А во сколько вы завтракаете?

— Вам накроют сразу, как вы выспитесь.

С таким комфортом можно было переходить на нелегальное положение.

Георгий Степанович. Наши дни

Ищите женщину — хороший принцип. И в этом деле его тоже следовало соблюдать.

Друзья из столичного главка предоставили Георгию Степановичу доступ к последним сводкам по городу и области.

И вот что получалось: перестрелка близ деревни Селищи — присутствовала неустановленная женщина.

Нападение на улице Ферсмана — тоже.

А потом вдруг новость: оба этих дела объединили с третьим! Вроде бы на первый взгляд непохожим.

В поселке Горохольцево Московской области на дом некоего Паисия Парсунова, многодетного отца и старосты в местной церкви, напали бандиты. Тот отбился — непонятно как, ведь душегубцев было двое, а он — один, жена его овца, как видно из материалов, и в схватке участия не принимала. Паисий, как он показал на допросе, сам спеленал, стреножил нападавших, вызвал полицию.

А потом, при внимательном изучении, стало понятно, почему и этот случай к двум другим привязали. Бандосы прибыли к дому Парсунова на черной «Ауди А4» с липовыми номерами — аналогичной той, что была засвечена на Ферсмана и у деревеньки Селищи.

Георгий Степанович позвонил своему контакту в МУРе и спросил, как там с операцией «Зонтик»? Проще говоря: пробили ли мобильники, которые светились рядом с местами всех трех происшествий?

— Особо меня интересует одна девчонка, что там крутилась. Она и на Ферсмана болталась в момент перестрелки, и на опушке леса.

Источник ответил, что они работают над этим вопросом и позвонят, как только, так сразу.

Георгию Степановичу вспомнилось, как тогда, в пятом году в Петербурге, он тоже выспрашивал следака-жиртреста, который вел дело: а каковы результаты биллинга? Чьи телефоны оказались в ту ночь все вместе на яхте?

А тот все что-то мычал — хотя, казалось бы, чего определенней, когда расследуется убийство? В ту давнюю пору биллинг как метод сыска начинали применять — и, возможно, тогда он был более действенным, чем нынче: сейчас о нем едва ли не все преступники знают, а в две тысячи пятом многие не ведали.

Но питерский толстяк-следак молчал, и Георгий Степанович принялся искать вторую девчонку сам. Живую. Пока, возможно, живую.

Георгий Степанович.

2005 год

Показания одного-единственного свидетеля ничего не значат. Он может врать, выгораживать себя, быть в сговоре с преступником, чего-то не помнить. Что-то — счесть несущественным, а что-то постесняться рассказывать.

Чтобы вышла стереоскопическая картина, нужны хотя бы двое.

Михаил говорил о том, что девки и убитый грузились на катер на пристани на Дворцовой. Надо начать изыскания оттуда.

До эпохи повсеместного внедрения камер видеонаблюдения оставалось еще лет пятнадцать — впрочем, в Питере она, в отличие от Москвы, до сих пор толком не наступила. Приходилось все выяснять лично.

Охранник-дежурный на пристани помнил, как «две гляди» взошли в ту ночь на борт яхты. И мужичок-бизнюк вместе с ними. Помнил, что привез их «мерс» с водителем в белых перчатках, что таскал этот водила на катер сумки и пакеты с бутылками, продуктами и вещами. Как выглядели девки и тот самый главный пассажир, толком не приметил. Номера «мерса» тоже. И еще сказал, что «мильтоны» (его выражение) его не опрашивали — Георгий Степанович в тот момент опять подивился, почему толстый друг-следак совсем мышей не ловит.

«Мерс» и белые перчаточки водилы — это был след. Вряд ли босс станет заставлять собственного персонального шофера так наряжаться. А если контора со стороны сдала лимузин внаем, тогда перчатки уместны: стильно, дорого-богато.

Вдобавок, как показал охранник, авто привезло к пристани заказчика и девок по отдельности. Значит (по всей вероятности), главного пассажира забирали в доме или в офисе. А для того чтобы съездить за ним и вернуться, лимузину понадобилось, по словам дежурного, минут двадцать. Значит, он жил или работал неподалеку.

И девиц тоже можно через шофера установить. Откуда он их забирал? Из какого дома терпимости — или где они там базируются, эти проститутки? Оставалось искать и расспрашивать.

Римма

Она впервые за последние три дня выспалась. А все потому, что здесь, в роскошном доме Одинцовой, рядом с Пашей, почувствовала себя наконец в безопасности.

Наверное, не надо было огород городить: сначала бежать за помощью к Пану, ехать к нему на дачу, потом — к Паисию. Лучше б сразу бросилась к Синичкину.

Но как бы она ему предъявила своего былого возлюбленного, Мишу?

И как тяжело ей было Павлу всю свою судьбу рассказывать — а тому, наверное, слушать.

Вот она и проявила малодушие. Оттянула неизбежное повествование.

Но в результате этот ее неудачный выбор пути отхода стоил, ни много ни мало, Мишиной жизни. Как она еще сама жива осталась!

Проснулась Римма в одиннадцать. Подошла к окну, глянула в щель из-за плотных штор.

Прекрасный, теплый летний денек.

А внизу, в длиннющем бассейне плавает красивым кролем Синичкин. Рядом шезлонг, в котором развалилась дама лет сорока пяти, с идеальным телом, в идеальном купальнике.

Ревность — давно, казалось, избытое между ними чувство — снова шевельнулась в ней.

С досадой она отошла от окна. Отправилась в ванную комнату, которая, как принято в хороших домах, оказалась смежной со спальней. Снова у нее ничего не нашлось своего: ни зубной щетки, ни свежей блузки, ни, простите, трусиков. От Паисия опять бежали со всех ног.

Слава богу, в гостевой ванной, словно в хорошей гостинице, имелись и запечатанные зубные наборы, и кремики разных родов, и халаты. Хотелось завалиться на час-другой в ванну и забыть обо всем.

Но надо было договариваться с Синичкиным, что делать дальше. Да и не пристало его (почему ей до этого было дело?!) оставлять надолго тет-а-тет с Одинцовой.

Георгий Степанович.

Наши дни

Ему позвонил контакт в московской полиции. Сам! Помнил, что некогда частный детектив из Питера его хорошо отблагодарил, и надеялся, видать, на «продолжение банкета».

— Рассказываю результаты операции «Зонтик». Смотрите, ситуация такая. Возле деревни Селищи только три мобильника были активны. Все, видимо, принадлежали нападавшим: два, как мы установили, — убитым и шоферу, который сбежал. По всей видимости, Михаил Маруздин и неустановленная девчонка аппараты свои отключили. Зато днем ранее, на улице Ферсмана, в месте перестрелки мы имеем сигнал от четырех мобил: во-первых, бандита, которого впоследствии убили в лесу; во-вторых, того, который с той опушки на «Ауди А4» сбежал. Но при этом, вдобавок, на Ферсмана установлен сигнал телефона Михаила Маруздина, впоследствии погибшего в Селищах. И одной девицы, тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года рождения, некой Парсуновой Риммы Анатольевны.

Фамилия показалась Георгию Степановичу хоть и редкой, но крайне знакомой. Он напрягся и вспомнил:

— Да ведь того многодетного церковника, на дом которого напали, тоже звали Парсунов! Паисий, кажется?

— Бинго! Она, эта Римма Анатольевна, некогда его женой была. Правда, давно и недолго. С октября две тысячи пятого года по апрель две тысячи шестого. При разводе, как говорится, оставила фамилию супруга… А девичья — Романовская. Притом она и имя меняла в том же две тысячи шестом году: была Наталией, стала Риммой.

— Вот это да! Чего только не бывает! На нее что-то имеется? Следствие, суд, приводы?

— Нет, ничего. Ни на Парсунову, ни на Романовскую. Идем далее. В момент заварушки в том самом доме Паисия Парсунова ночью мы семь аппаратов определяем. Неудивительно, потому что у Паисия этого имеются жена и трое детей: получается пять штук на круг только у хозяев. Но при этом фиксируются еще два, принадлежавшие нападавшим (одна мобила и на Ферсмана побывала, и на окраине Селищ). Но! Там, рядом с домом, на две минуты вдруг появляется совершенно новый номер, который раньше нигде не фигурировал. Подчеркиваю: активен всего две минуты. Видимо, включили, позвонили и снова выключили. Он числится за каким-то Бахтияром Мирзоевым, но! Но! У нас теперь на вооружении имеется программа «НетБиХолдер», которая может определить, с каким другим аппаратом рядом в течение определенного времени данный номер находился — в физическом смысле. И выясняется, что номерок Бахтияра Мирзоева прямо как ниточка за иголочкой все последнее время следовал за мобилой некоего Синичкина Павла — вашего коллеги, частного, между прочим, московского детектива.

— О как!

— Но и это не все! У него в фирме, у этого Синичкина, которая непритязательно называется «Павел», числится в штате и имеет двадцать процентов акции компании — знаете кто? Та самая Римма Парсунова!

— Вот это да! — только и выговорил Георгий Степанович.

— Больше того! Как оказалось, в ночь после того, как на Михаила Маруздина и (как теперь установлено) Римму Парсунову напали на улице Ферсмана, неизвестные разгромили офис той самой фирмы «Павел», расположенный на улице Аллея Первой Маевки и вынесли из него жесткие диски всех компьютеров. Ловко, не правда ли?

Георгий Степанович положил трубку и попытался привести мысли в порядок.

Итак, неизвестные — все они из Петербурга — зачем-то преследуют его старого знакомого Михаила Маруздина, тоже питерского уроженца.

Тот едет в Москву и для чего-то встречается с некой Парсуновой Риммой, помощницей частного детектива Синичкина.

На них нападают на улице Ферсмана. Они вдвоем бегут.

Той же ночью происходит погром в офисе детектива, где служит Парсунова. Похищены жесткие диски — и, возможно, пароль от них, который девицы порой имеют обыкновение размещать на клейких бумажках в незаметных уголках собственных рабочих мест.

Далее: через полтора дня Парсунову и Маруздина настигают возле деревеньки Селищи. Михаила убивают. Девушка бежит.

Тем же вечером она оказывается в доме своего бывшего мужа Паисия Парсунова. Преследователи находят ее и там. Но кто-то выручает — скорее всего, взявшийся за дело работодатель Риммы Анатольевны, частный детектив Синичкин.

Теперь вопросы: от кого она бежит? Чем таким владел Михаил, что его понадобилось убивать? Или что он знал? Успел ли погибший поделиться этим с девчонкой? Обладает ли она теперь тем знанием (или вещью), за которые девушку потребовалось столь плотно преследовать?

А главное: как ему, Георгию Степановичу, новое знание ситуации можно повернуть к собственной выгоде?

Пока, куда ни глянь, одни расходы: билет на «Сапсан», жилье в Москве, подкуп полицейских и расследовательских чинов. Минька, конечно, за десять с лишним лет совместной работы стал ему почти родным — но почему б и на его памяти не заработать?

Римма

Когда Паша пять лет назад вел расследование убийств в особняке Кирсановых, Римма там бывала, но вот с соседкой, Одинцовой, ни разу не виделась.

А теперь выясняется, что Синичкин для Елены этой Сергеевны потом некое щекотливое дело исполнял — а она ни сном ни духом не ведала! Впрочем, кто он ей теперь, тот Синичкин! Ясно ведь, после вчерашних ночных откровений у нее с ним никогда больше ничего не склеится.

Одежды подходящей не было, если не считать заношенной за два дня и подванивающей, если честно, блузки. Оставалось после душа разгуливать по одинцовскому особняку в халате и тапочках а-ля гостиничные, но с вензелем: Е.С.О., не иначе «Елена Сергеевна Одинцова».

Когда Римма спустилась на второй этаж, рядом, неслышно, как кошка, возникла прислуга-филиппинка, проговорила почти без акцента:

— Не угодно ли вам позавтракать?

— Угодно.

Прислуга проводила гостью в столовую, а через пару минут подала и блинчики, и сырнички, и омлет, и кашу, и красную рыбу, и ветчину, и колбасу, и сыры — опять-таки, как в пятизвездной гостинице.

Выпив кофе и сделав себе бутерброд с сырокопченой колбасой, Римма подошла к окну. Паша наплавался в бассейне и теперь сидел, красивый и пропорционально сложенный, в шезлонге рядом с гражданкой Одинцовой. Та тоже выглядела неплохо, на уровне, доступном к сорока пяти — пятидесяти только богачкам: подтянутая грудь и лицо, накачанное в спортзалах тело. Они о чем-то весело дискутировали, причем время от времени хозяйка касалась руки Синичкина. Оставалось лишь гадать, в каких они состояли (и состоят!) отношениях. Не специально ли он сюда Римму привез, чтобы продемонстрировать — сам не лыком шит?! Есть у него, типа, порох в пороховницах? Котируется на любовном рынке?

Одинцова почувствовала Римин взгляд из окна, оглянулась, сделала приветственный жест. Паша тоже улыбнулся и радушно замахал девушке.

Через пару минут оба появились в столовой — тот и другой, как Римма, в белоснежных халатах, и Синичкин наконец их представил.

Одинцова выглядела радушной. Улучив момент, она шепнула: «Давайте мы вас экипируем. Размер у нас с вами почти одинаковый, а у меня много вещей, которые купила, да носить не стала — на многих даже ценник не срезан».

«Не иначе, Паша попросил», — с неудовольствием поразмыслила Римма. И еще невольно подумалось: «Размерчик-то у нас одинаковый, но у меня тело естественное, я, в отличие от тебя, никаких пластических операций, липосакций и даже ботаксов пока не делала».

Однако предложение выглядело разумным и на него следовало соглашаться.

Как справедливо замечал Михаил по поводу той ужасной избы в Селищах: нищие не выбирают.

Примерки и подгонка вещей (которой занималась та же филиппинка) заняли несколько часов. За это время и Паша экипировался — ему достались вещи бывшего одинцовского мужа.

А потом Синичкин сказал вполголоса: «Пойдем, Римма Анатольевна, погуляем».

Они принялись бродить по участку Елены Сергеевны — в отличие от дома и бассейна изрядно запущенному. И частный детектив сказал:

— До этого мы убегали и защищались. — Он благородно включил себя во множественное число, хотя до прошедшей ночи бегала она одна. — Но мы не можем носиться по стране и ховаться до конца своих дней. Если только этот самый конец не наступит довольно скоро. Но этого не хотелось бы. Поэтому теперь, моя дорогая, я предлагаю перейти в контрнаступление. Иначе не победим, сто процентов.

— Контрнаступление! — воскликнула она. — Но как!

— Надо думать и придумывать. Хочешь, взвесим-прикинем вместе, хочешь, по отдельности. Или сначала по отдельности, а потом сойдемся и устроим мозговой штурм. Например, для начала хорошо бы понять, кого твой Михаил и ты своим поведением прогневали. Потом выяснить — чем? А после того как мы наших врагов установим, надо найти их противников, которые в соответствии с известным принципом: враг моего врага — мой друг, могут встать на нашу сторону.

В итоге так и порешили: размышлять, советоваться, действовать. «Именно в такой последовательности: сначала думать, потом предпринимать, — с элементом назидательности проговорил Синичкин, — а не наоборот».

Римма вернулась в свою комнату. Шкаф заполнился нарядами и коробками с обувью. Пусть они были подачкой или, если угодно — подарком, все равно это странным образом поднимало настроение и улучшало вкус к жизни.

После обильного завтрака кусочек колбасы забрался в щель между жевательными зубами, и она полезла в сумочку, где, как и тысячи других полезных мелочей, всегда лежали две-три зубочистки.

И вдруг увидела там записку: желтый листок, будто вырванный из старой, ветхой тетради, чуть не плесневелый. Явно не она писала. Зачем ей записки самой себе оставлять? Что она, лунатик? Римма нетерпеливо развернула бумажку. Там оказалось накорябано неровным почерком:

«Помнишь кофе в моей квартире?» И ниже подпись: «М.М.»

Павел

— А чем таким кофе в его квартире отличался от любого другого?!

— Да ничем! Кофе как кофе.

— Растворимый? Гранулированный? Из кофеварки?

— Да я помню, что ли?

— Вообще-то, кофе может означать напиток, а может — сам процесс. Типа, помнишь, мы пили кофе, и я нечто тебе поведал. Вообще-то утренние кофепития с новым любовником обычно хорошо запоминаются.

— Ой, Пашенька! Никак, ревнуешь! Что ты вообще к этой записке привязался?

— Да потому, что это явно шифр. Тайное послание. И оно оказалось у тебя в сумочке после появления Михаила. Ты его, несомненно, не писала. Я тоже.

— Может, Паисий? — неуверенно предположила девушка. — Или жена его? Дочки? Детская шутка такая. Секретик.

— А ты с ними кофе, что ли, пила? Где? В какой такой квартире? Да и зачем Паисию тебе писать? Вдобавок на глазах жены и детей. Или когда ты в квартире Парсунова в городе Королеве проживала, там кофе тоже каким-то особенным был?

— Нет. Они, кстати, с родителями вообще кофе не пили, только чай, и то предпочитали не настоящий, а иван-чай.

— Поэтому давай вернемся к твоему Мише. Попробуй вспомнить. Вот вы утром кофейничаете у него дома. И?.. Что примечательного?

Мы прогуливались по растрескавшимся бетонным дорожкам на участке Елены Сергеевны. Ни дорожки, ни сад, в отличие от дома и бассейна, не обновлялись, как видно, десятилетиями. Крапива стояла в человеческий рост. Крючились засохшие ветви яблонь. Малина представляла собой непроходимую чащу.

— Что там вспоминать?! — Римма покраснела. — Да, он каждый раз сам его варил. Священнодействовал. Растворимого не признавал. У него агрегат был, не знаю, как точно называется, капельная кофеварка, что ли. Такой чайничек как бы из двух усеченных конусов, вставленных друг в дружку. В нижний воду заливают, в серединку молотый кофе кладут, на газ ставят. Водичка кипит и в верхний сосуд поступает в виде горячей черной жидкости. Вуаля.

— Ну а дальше?

— Дальше? Он разливал и приносил мне в постель. Бегал в кондитерскую за какими-нибудь булочками или пироженками.

— Может, у вас с ним какой-то примечательный разговор за кофе состоялся?

— Да нет, просто болтали, ни о чем.

— А этот самый кофе для кофеварки Миша твой сам молол? Или готовый покупал?

— Покупал готовый. В шкафу у него стояла куча фирменных алюминиевых банок, каждая с плотной крышкой. Чуть не десяток: послабее, покрепче, с добавками, самых разных фирм… Я еще над ним шутила: макарон у тебя в хозяйстве нет, каши нет, гречи нет, а кофе хоть ложкой жуй.

— Вот, — после паузы удовлетворенно сказал Синичкин, — чувствую я: твой Миша, хоть и из могилы, наводит нас на нужный след. Давай собирайся, поедем в Питер.

Георгий Степанович.

2005 год

Поиски «мерса», привезшего на пристань шлюшек, и заказчика всех последующих безобразий на яхте он решил оставить на потом.

Разумеется, когда у тебя за спиной имеется мощное оперативное сопровождение, которое готово носом рыть, искать конкретные прокатные конторы лимузинов и отдельно взятого шофера, привозившего в указанный день в определенное место указанных людей, на это можно потратить человеко-часы и человеко-годы. А когда ты один-одинешенек — если вдруг выберешь унылую бадягу, то погрязнешь в ней с концами, не выплывешь.

Поэтому приходилось находить иные приоритеты.

Георгий Степанович решил посмотреть, что творится на фирме пропавшего. И у него дома. Он верил в собственное чутье, и ему представлялось, что он сумеет разглядеть: стало ли неожиданностью для близких и коллег исчезновение Вадима Петровича Ружгина? Или здесь элемент игры, падение с яхты подстроено? Девка била его бутылкой по затылку — да по взаимной договоренности не добила?

Прописан погибший оказался в роскошном особняке на Английской набережной, бывшей Красного Флота, неподалеку от загса. Панорамный вид на Неву (как писали в рекламных проспектах) и Васильевский остров. Там же значилась зарегистрированной его жена (или вдова?) Ольга Ивановна Ружгина.

— Вас ожидают? — вопросил Георгия Степановича внушительный слуга, исполнявший роль швейцара.

— Нет, но я веду расследование по поводу исчезновения Вадима Петровича, хочу поговорить с его супругой.

— Ожидайте.

Прихожая особняка действительно впечатляла вторым светом и высоченными потолками, однако в то же время выглядела недоделанной, оборванной на полуслове: словно внезапно кончилась краска, то есть деньги. Вместо предполагающейся люстры под десятиметровым потолком болтались голые лампочки, на мраморной лестнице не хватало перил, вместо камина или печи-голландки возвышался лишь постамент. Может, Ружгина утомили трудности жизни и стройки — вот он и прыгнул с яхты в залив?

Наконец откуда-то со второго этажа к Георгию Степановичу по лестнице без перил спустилась жена — или теперь ее следовало именовать вдовой?

Вид она имела самый расстроенный. Глаза не то что на мокром месте — все исплаканные. Но при том на вид — крепкая, хваткая баба, не манюня какая-нибудь. Самому Ружгину в ту пору было около сорока. Эта тянула на тридцать пять — тридцать семь. Из породы боевых подруг: коня на скаку остановит, в горящую избу войдет. Таковых богатенькие мужички-ровесники — и сейчас, и позавчера — все чаще повадились бросать и выбирали взамен блонд-моделек с накачанными губами. А как у них тут все обстояло?

Г.С. почтительно перед ней поклонился.

— Добрый день, Ольга Ивановна.

— Кто вы такой? — первым делом неласково вопросила она.

— Меня зовут Георгий Степанович, я — частный детектив. Расследую инцидент с вашим мужем.

— Я вас не нанимала.

— Правильно. Я действую в интересах других контрагентов.

— Каких?

— Деловых партнеров вашего супруга.

— Почему они лезут?

— Я не знаю.

— Зачем вы пришли ко мне? Чего хотите?

— Только один вопрос: есть ли у вас ощущение, что ваш муж исчез не случайно? Что ситуация на яхте подстроена? Что он готовился к этому?

Дама посмотрела на Георгия Степановича так, как будто вот-вот ударит. И прошипела, сокращая дистанцию и переходя на «ты»:

— Неужели ты думаешь, если б я о чем-то знала или догадывалась, я бы тебе сказала?!

Но тону ее шип был как божья роса. Переспросил:

— А если ваш супруг, нырнув в Финский залив, захочет вдруг вынырнуть в другом месте, то вероятнее всег где? Какие места и страны у него пользовались наибольшим интересом?

Она поглядела с нескрываемым скепсисом:

— Хочешь от меня загранкомандировку получить? Для поисков супруга?

Но потом еще минуту подумала и проговорила:

— Кто ты такой, я не знаю. И чего от тебя ждать — тоже, поэтому нанимать не буду. Но если вдруг найдешь Вадима Петровича — или тело его — и мне о том, где он пребывает, расскажешь, я — если сама к тому моменту не прознаю все — тебя отблагодарю, да полной горстью.

— Полной — это как?

— Не пожалеешь, обещаю.

— Хорошо! — удовлетворенно отвечал Георгий Степанович. — Деньги никогда лишними не бывают.

— У меня к Вадиму Петровичу, живому или мертвому, тоже вопросы остались.

После визита к жене (вдове?) у Г.С. создалось впечатление: она тоже (как и хазары, как и он сам) подозревает, что исчезновение мужа произошло не случайно, стало следствием некой спецоперации, подготовленной им самим.

И второе: супружница с ним в сговоре НЕ состояла. В детали дела, скорее всего, не посвящена, и ее тоже оставили с носом.

Римма.

Наши дни

Ехать решили немедленно.

Елена Сергеевна мало того что снабдила их вещами (да с чемоданом) — предложила воспользоваться ее «Купером». И дала «левый» телефон, зарегистрированный на прислугу-филиппинку.

«Ох, точно: что-то было у Пашки с нею. Ах, козел он! Что же вы, мужики, все такие козлы!»

И простился он с соломенною вдовою весьма тепло: троекратно расцеловался, последний раз в губы. Хоть очевидна была с его стороны маленькая месть в противовес Римкиным откровениям, все равно задевало.

Через двадцать минут в районе Звенигорода они выбрались на ЦКАД и понеслись в сторону скоростной Ленинградки. На минуту показалось, что все, как раньше, десять с лишним лет назад: Паша за рулем, и они путешествуют. Вспомнилось, как тогда прилетели в Женеву — в секретном сейфе ничего не оказалось, и они с горя через всю Францию отправились в Ниццу, а затем через Монако в Италию[4]… Деньги были, курс евро не превышал сорока, шенгенские визы позволяли перемещаться без границ. Они ночевали в случайных гостиницах, предавались любви, открывали друг друга. Как давно это было… «Ах, Паша, Паша, зачем ты меня предал?»

Верный своему принципу вести с контрагентом важные разговоры именно в машине, Синичкин изрек:

— Нас с тобой вряд ли кто-то с Одинцовой и ее машиной связать может. Ты вообще с ней до сегодняшнего дня была незнакома. Я ее четыре года не видел.

«Зато роман с ней ты тогда явно крутил», — подумала Римма, но озвучивать благоразумно не стала. Не хватало им начать выяснять отношения! Паше тоже теперь многое чего найдется ей предъявить.

А начальник продолжил:

— Лица наши, пока мы в салоне сидим, никакая система распознавания не прочтет. Да и вопрос: на каком уровне нас (или тебя?) ищут? Станут ли в программу твой восхитительный образ закладывать?

— Ох, Пашенька, не могу даже представить, кому я невольно дорогу перешла, на каком уровне!

— Как ты все-таки объясняешь — почему вдруг твой Миша к тебе в Москву приехал и вы с ним стали объектами охоты? Кто стоит за теми, кто за вами бегает и Мишку твоего грохнул?

— Наверное, Минька узнал что-то. Но при чем тут я? Какая такая у нас с ним общая тайна может быть? Только тогда, на яхте, восемнадцать лет назад? Но дело давнее, почему вдруг сейчас проявилось?

— Возможно, чувак тот на самом деле выжил и твой подельник сейчас его неожиданно узнал.

— Хорошо — узнал. И что? Начал шантажировать?

— А мог?

— Ах, Пашенька! Люди способны на самые вздорные и рискованные поступки, тебе ли не знать!.. Но раз за нами охотятся душегубы, работающие на Рыжикова, логично предположить, что наш враг — это он?

— Или он отдал своих горилл кому-то на аутсорс.

— Слушай, все равно вопросов гораздо больше, чем ответов.

Снова все стало как всегда — много лет назад или вчера. Они вдвоем, вместе мирно обсуждают сложное дело.

За исключением частности: Римму при этом кто-то хочет убить.

Георгий Степанович.

2005 год

После посещения жены/вдовы он отправился в офис пропавшего. Тот, судя по документам, размещался в одном из доходных домов на Конюшенной. Вход был со двора, и по черной лестнице Георгий Степанович поднялся к искомому номеру. Контора размещалась в бывшей коммуналке. Ни капли роскоши (как собирались устроить в особняке пропавшего) там не наблюдалось: безликие белые стены, жалюзи на окнах, черная канцелярская мебель.

На ресепшене — испуганная девчонка, и даже не модельного вида, а так, какая-нибудь случайная дочка знакомого директора фирмы.

— Могу я поговорить с господином Ружгиным?

— Его сегодня нет.

— А когда будет?

— Я не знаю.

— А кто его замещает?

— Никто.

— Кто-то из ответственных лиц на фирме имеется?

Девочка пошла пятнами:

— Сегодня только я.

— А когда кто-нибудь будет?

— У нас бывает главбух, но она только завтра придет.

Из квартиры на Конюшенной Георгий Степанович выходил в уверенности, что фирма — какая-то лажа, фикция. И если, расставаясь с особняком на Английской набережной (и женой?), его контрагент хоть что-то терял, то эта контора для него точно никакого интереса не представляла.

— Куда исчезла девчонка? Почему она еще жива?

— В деле появился некто Синичкин. Это начальник девицы, когда-то они были любовниками. Он ее увез, помогает где-то скрываться. Опыт и соответствующие навыки у него имеются.

— На Синичкина этого мне накласть. Можете грохнуть хоть завтра. Но вот девка мне нужна живьем. Для начала хочу поговорить с ней, обсудить широкий спектр разных вопросов — как говорят наши друзья — дипломаты.

Георгий Степанович.

Наши дни

Ясно было, что Римма эта и начальник ее Синичкин определенной информацией о том, что происходит сегодня, в чем подоплека, владеют.

Но многое из того, что случилось вчера, — им, наверное, неведомо.

Вряд ли они знают об Ольге Ивановне Ружгиной, о его фирме, об особняке на Английской набережной. Или о том, что Георгию Степановичу заказывали поиск Ружгина хазары. А потом свое поручение почему-то отменили.

Это было важное знание, и Г.С. должен разыграть эти карты.

Или, может, наоборот: следует сделать вид, что он целиком переходит на сторону добра? Возьмет, да и предоставит столичным коллегам — частным сыщикам — информацию. Теперь будет помогать этой Римме справиться с преследованием. Но, спрашивается, зачем? Что он будет с этого иметь?

Если только ему хорошо заплатят.

Кто, Синичкин с Риммой? Но частные сыщики обычно бедны, как мыши в профсоюзном клубе.

Однако, чтобы разбогатеть, всегда можно пойти на дорогой шантаж, не правда ли?

Может быть, Синичкин с этой Риммой на сей путь еще не вступили? Не знают, не ведают, кого из жирных тельцов можно потрогать за золотое вымя? И каким образом на тех богатеев воздействовать, чем их пугать.

А он-то, Георгий Степанович, знает.

2005 год

На следующий день после разговора с женой/вдовой Георгий Степанович поехал в рестик «Пиала» и доложил результаты Тимуру, кунаку деда Ибрагима, с которым велено было поддерживать оперативную связь.

Тот отошел на минуту — очевидно, к самому деду Ибрагиму. А вернувшись, сказал: «Жди пока. Позвоню».

К вечеру и впрямь последовал от него звонок. Тот в своем скупом стиле объявил: «Все отменяется. Деньги на расходы себе оставь».

— А вознаграждение? — посмел вопросить сыщик.

— Ты что, того человека нашел? Или тело? Какое, к ефеням, вознаграждение тебе?

Что он мог на это возразить? Вдобавок денег на расходы ему дали изрядно. Заработал неплохо.

И можно вздохнуть с облегчением, потому что на бандитов работать по-любому было стремно.

Однако потом Георгий Степанович нет-нет, а вспоминал о том деле. Не то чтобы специально справки наводил, но при случае интересовался: почему вообще искали хазары Вадима Петровича Ружгина? Нашли ли его в итоге живого или тело? Или он-таки канул с концами?

Про связи Ружгина с хазарами его однажды (кажется, осенью того же пятого года) просветили. Рассказал Федя Меринос, мелкий бизнесмен, который отличался тем, что все всегда про всех знал. Он потом, кажется, в Израиль с концами уехал — хотя евреем вроде не был.

Они тогда выпивали в «Саквояже беременной парашютистки» на Конюшенной, в то время процветавшей и модной.

— Ружгин алкашку из-за границы возил. Деньги под это брал у хазар под огромный процент. Раз взял миллион.

— Долларов?

— Естественно. Отдал. На второй раз — два лимона попросил. Снова вернул. На третий ему выделили четыре. И снова полный успех, все довольны: водка-виски-джин-текила реализованы, прибыль получена, кредит выплачен, проценты тоже. Тогда Ружгин занял у деда Ибрагима шесть лямов зеленью. И вот теперь исчез с концами.

— Предполагаешь, вся та история на яхте не случайность?

— Уверен.

— Ох! Я бы остерегся хазар на такие бабки кидать. Да на любые опасно! Хоть на десять копеек.

— Я тоже. Но безумству храбрых поем мы песню.

А вот как разворачивалось официальное расследование двойного убийства на яхте «Валерия», Георгий Степанович не знал.

Следаку звонить не стал.

Но однажды — кажется, следующей весной — случайно встретил того: разумеется, опять в ресторане. Где еще с подобным обжорой повстречаешься! На этот раз в «Пропаганде» на углу Невского и Фонтанки, и правоохранитель, что удивительно для его вялого темперамента, ужинал с девушкой. А может, то дочка его была. Они с Георгием Степановичем встретились глазами, но следователь не узнал его — или сделал вид.

Г. С. тоже был не один и тоже с девушкой. С женой они тогда то сходились, то расходились — его как раз настиг, как он думал, кризис среднего возраста. Помнится, сказал своей спутнице: «Вера, подожди!» — и подсел к следователю за столик. И сразу — умел входить людям в доверие — начал работать через девушку, нахваливать ей спутника: какой тот зоркий, смелый, прозорливый и неподкупный. Выпил он к тому моменту изрядно, вот и раскрепостился.

Следак, разумеется, растаял. Они отошли к стойке, махнули вискаря, и он рассказал Георгию Степановичу, что то дело с двойным убийством на катере закрыто в связи со смертью подозреваемого. Статья двадцать четвертая УПК РФ.

— В связи со смертью? А что, обнаружили в итоге тело?

— Нет, не обнаружили. Но, учитывая обстоятельства, он был признан умершим.

— А какие такие обстоятельства? — на голубом глазу вопросил Георгий Степанович. — Откуда вы про них узнали?

— Матроса нашли, который на яхте в ту ночь был.

— Да? И что он показал?

Следак повторил в общих чертах рассказ Миньки, который тот сгрузил Георгию Михайловичу в тот памятный вечер по пути с Черняховского на Ваську.

— И где ты отыскал того свидетеля?

— А он в армии. В Читинской области служит.

— Ездил его допрашивать?

— Зачем? Местная военная прокуратура постаралась.

— А девчонку вторую, которая тоже вроде была свидетелем, отыскали?

— Откуда ты знаешь, что была еще и вторая?

— Имеются у меня и другие источники, кроме тебя.

— Нет, ее так и не обнаружили. А для чего? И без нее все ясно.

В тот момент Георгий Степанович впервые подумал: «Возможно, не все так очевидно. И в самом деле, и в рассказе Миньки».

Парень, возможно, вступил в сговор с исчезнувшим Ружгиным. И события в ту ночь на яхте развивались совсем иным образом, чем он рассказывал.

Прошли годы. Наемный киллер убил в 2009 году деда Ибрагима. Руководство в хазарской ОПГ перешло (как слышал Георгий Степанович) к кунаку его и помощнику Тимуру.

Он сам разошелся с женой, пожил с Верой, потом с другой девушкой и вернулся к жене. Затем ушел от нее окончательно.

Но это к делу не относилось.

А вот хазары — да.

Римма

За час по ЦКАД они донеслись до скоростной М11.

Синичкин рулил, как всегда, расслабленно, но уверенно.

— А может, и вправду дело в том чуваке с яхты? — вопросил он. — Из две тысячи пятого года? Что ты про него запомнила?

— Ничего, — огрызнулась она. — Богатый папик, желавший сладких развлечений.

— Твоя подружка готова была, как ты говоришь, их ему предоставить и без дополнительной оплаты. Почему же он не?..

— Откуда я знаю! Может, в итоге надеялся соорудить тройничок?

— А может, та игра была частью плана?.. Скажи, ты всерьез ему тогда по затылку бутылкой врезала?

— Еще как!

— Не промахнулась?

— Нет, и в сговоре с ним не была, если ты об этом.

— Тебе я верю, моя дорогая. Ты вообще единственный в моей жизни человек, которому я верю.

— Спасибо и на этом.

— А скажи, Римма Анатольевна, как бы ты того папика описала? Вот сейчас, с высоты своего теперешнего опыта, в том числе разыскного?

Девушка задумалась.

— Ты знаешь, мне показалось, он сидел. Именно не приблатненный был, как большинство коммерсов тогда, а конкретно отсидевший.

— Как ты поняла?

— Интонации, ухватки. Манера речи.

— Татуировки?

— Нет, не видела.

— Это на руках. А на теле?

— Сколько тебе объяснять! Не спала я с ним.

— Может, какие-то особые приметы? Родимое пятно, нет пальца на ноге?

— Не, ничего такого не заметила.

— А как вообще дело было? Вот он вышел на палубу. Стал куражиться, размахивать пистолетом, потом стрелять — в капитана, в твою подружку. Он одетый был?

— Нет. Переоделся. Он же купаться собирался и нас в залив тащить. В халате белом махровом и плавках.

— Значит, плавки ты углядела?

— Да, он же перед тем, как я его ударила, совсем разнагишился, халат скинул и в них одних остался.

На объездной дороге вокруг Твери заправились.

Синичкин с «левого» телефона кому-то позвонил. Проворковал:

— Галечка, миленькая моя! Это Паша из Москвы тебя травмирует. Есть квартирка на пару дней? Две кровати, две комнаты? Желательно — Московский район, метро «Электросила», «Фрунзенская», «Парк Победы». Посмотри, пожалуйста. Через когда перезвонить?

А Римме пояснил не без нравоучительности:

— В любом большом городе, и Питер не исключение, кроме официальных агрегаторов, которые жилье сдают — там надо регистрироваться, телефон свой подвязывать, — полным-полно тетенек, которые пятью-десятью-пятнадцатью квартирами рулят и в любой момент любую из них могут из объявлений вынуть и тебе предложить. И дешевле получится, и никакой регистрации не надо.

Через пару минут частному сыщику перезвонили:

— Выслала адрес? Спасибо, роднуля. Сейчас оплачу, для начала за три ночи.

Георгий Степанович.

2005 год

После того как хазары отказались разыскивать Ружгина и перестали финансировать изыскания Георгия Степановича, ему позвонила женщина, которую теперь официально можно было называть вдовой.

Ольга Ивановна пригласила Г.С. к себе в особняк на Английскую набережную.

Ремонт, как ни удивительно, к тому моменту сдвинулся с мертвой точки.

Дальше прихожей Георгия Степановича, впрочем, снова не пустили.

Но теперь над ним распростерла свои объятия гигантская хрустальная люстра, плафонов на двадцать — из чешского хрусталя, а возможно, из муранского стекла, он не сильно разбирался. Вычурные перила на мраморной лестнице тоже появились.

Видимо, далеко не все свое состояние Ружгин забрал с собой в могилу — точнее, в воды Финского залива. Кое-что вдове осталось. И впервые подумалось: «А может, к тому убийству (или исчезновению?) она, вчерашняя жена (и, наверное, наследница), приложила руку?»

— Я слышала, хазары отменили задание искать моего мужа, — молвила вдова.

Он не стал переспрашивать, откуда информация, оставил без комментария. Она продолжила:

— Поэтому теперь вас хочу нанять я. Задание все то же: отыскать моего мужа. Живого или мертвого. Лично его, с доказательствами, что это он, или тело его.

Деньги вдова посулила хорошие, и он снова взялся за работу.

Римма.

Наши дни

После неспешного утреннего гостевания у Одинцовой в Питер они прибыли поздно. Впрочем, окончательно еще не стемнело — да темнеет ли здесь когда-нибудь в июле?

Дом, на который указала неведомая Римме Пашина знакомая, оказался, как детектив просил, в Московском районе: в тихом дворе на Варшавской улице. Выглядел он переходным от времен «большого стиля» к хрущевкам: архитектурных излишеств нет, но потолки высокие.

Квартира помещалась на последнем, пятом этаже. Ключ достали по коду из мини-сейфа. Две комнаты, две постели. Чистенько, мило.

Она бы съела чего-нибудь, но Павел тут же раскрыл свой ноутбук, залез в одну из баз. Показал ей адрес: «Маруздин Михаил. Новоизмайловский проспект, дом четыре, квартира ***»

— Это точно его адрес?

— Думаешь, я помню?

Он открыл панораму, показал дом: хрущевская девятиэтажная кишка вдоль проспекта.

— Вроде похож.

— Хорошо.

Открыл в другой базе архитектурную планировку подъезда: соответствующая квартира была маленькой двухкомнатной — со спаленкой, смежной с большой комнатой, и крохотной кухней.

— Кажется, его.

— Есть хочется, — капризно проворковала Римма, как делала, когда они с Синичкиным жили вместе.

Испугалась: сейчас пошлет. Но он не послал, стал искать в Интернете круглосуточный заказ пиццы.

Георгий Степанович.

Наши дни

Возможно, с этим самым Синичкиным и его помощницей Риммой Парсуновой следовало поговорить.

Все-таки коллеги. Есть шанс, что поймут друг друга и до чего-нибудь договорятся.

Но что, если они у него информацию каким-то образом выцыганят? А взамен ничего не дадут?

Но это — его выбор. И профессионализм. Он не затем учился в школе милиции, потом служил в органах и больше двадцати лет трудился частным сыщиком, чтобы какие-то «мааасквичи» его на хромой козе объехали.

Они ведь его пытать не будут. Непохоже, чтобы такие могли. Да и вряд ли с бандосами связаны. Иначе вся эта история решилась бы втихаря, на ином уровне.

Короче, он задумал с тем самым Синичкиным связаться.

Телефоны у него и помощницы наверняка отключены — в условиях преследования оба, скорей всего, перешли на нелегальное положение.

Но электронный адрес в пресловутой фирме «Павел» наверняка есть и действует.

Надо им туда написать. Только очень тщательно подобрать выражения.

И назначить встречу.

Римма

Почивали они, разумеется, по разным постелям и разным комнатам. Под защитой и опекой старого друга и старшего товарища спалось хорошо, покойно. Но все равно подумалось: «Опять ей приходится ночевать в чужих постелях, ездить в чужой машине, ходить в чужих одежках. Может, это по большому счету случилось потому, что ее изначальная ставка на Пашу была неверна? Ей следует поискать свое счастье в другом месте?»

Но наутро Синичкин — боже мой, как давно она его таким не видела! — пока она спала, спустился в кафе «Север», принес ей (и себе) капучино и коробочку с пироженками.

— Боже мой! Как мило. Вот спасибо! — растрогалась она.

— Сейчас пойдем на дело, — пообещал он.

Новоизмайловский проспект оказался в шаговой доступности, и они оставили одинцовскую машину во дворе дома на Варшавской, отправились туда пешком.

На всякий случай Синичкин позвонил в домофон квартиры Мишеньки. И вот удивление — ему ответили! Женский нелюбезный голос:

— Кто?

Частный сыщик ни на секунду не растерялся, гаркнул:

— Гражданин Маруздин здесь проживает?

— Да. — Голос явно сбавил тон, струхнул.

— Открывайте. Мы из Федеральной службы контрразведки.

По ту сторону домофона ощутилась легкая паника, перешептывания, чуть не обмороки.

Даже взятые по отдельности все три слова: «федеральная», «служба» и особенно «контрразведка» вызывают в наших соотечественниках оторопь, восходящую к Ежову — Берии, а то и к Малюте Скуратову. Гневать вышеупомянутое заведение никому и никогда не хочется. Стальная дверь подъезда щелкнула и отворилась.

Квартира Миши размещалась на втором этаже — Римма это помнила. Поднялись пешком. По пути Паша ее проинструктировал: «Обращайся ко мне Павел Сергеевич, по фамилии не называй, по должности я майор из райотдела. Ты старший лейтенант Наталья Романовская».

«Надо же, — подумалось ей, — узнал и запомнил, как меня звали в прошлой жизни».

В квартире их встретила напряженная парочка: женщина лет тридцати пяти и мужик примерно того же возраста. Социальный статус — пока не люмпены, но на пути к сей славной прослойке. От обоих исходил запах алкоголя, да и в воздухе квартиры он чувствовался. Лица собутыльников выглядели не слишком свежими.

— Что вы делаете на жилплощади убитого? — с ходу наехал на хозяев Павел.

— Я его девушка! — с вызовом прокричала дама.

— Вы зарегистрированы с гражданином Маруздиным в загсе в качестве супруги?

— Нет, но мы собирались!

— Вы прописаны в данном помещении?

— Нет, но у меня есть ключи!

— Вы не имеете права здесь находиться, тем более пока продолжаются следственные действия! — продолжал наезжать Синичкин. — А вы, — он обернулся к мужику, — кем приходитесь погибшему?

— Это мой брат, — встряла дамочка. — Двоюродный.

— Понятно, — угрожающе констатировал сыщик и бросил: — Предъявите ваши документы.

У обоих при себе оказались паспорта, и детектив перекинул их Римме:

— Наташа, пробей.

Они прошли в большую комнату. Здесь все было как десять с лишним лет назад во время их романа. Старая полированная мебель советских времен. Большая карта мира на стене. Морские сувениры: гигантские раковины с тропических островов, образцы завязанных узлов под стеклом, парусник в бутылке. Из нового только ноутбук появился на обеденном столе.

Римме вспомнилось несколько прекрасных вечеров и утр, которые она провела в этой квартире — там, за дверью, помещалась спальня, которую занимала одна гигантская кровать. Никогда не думала, что вернется сюда, да еще при подобных обстоятельствах…

Новая любовница Мишки звалась Ветой Гуцаровой — именно так, что за идиотское имя! Лет ей оказалось тридцать семь, и проживала она на улице Кубинской в доме номер четырнадцать — тут, неподалеку, насколько помнила Римма карту, что они рассматривали с Пашей. Значит, с Миней соседи-дружбаны-собутыльники.

В том же доме оказался прописан и ее спутник, сорокалетний Владимир Подолин.

«Значит, — с неудовольствием подумала Римма, хотя ей, казалось бы, и дела не должно быть, — с этим типом Вета изменяла моему Мишеньке. А не успело тело остыть, как они явились сюда, в его квартиру, — зачем? Территорию застолбить? Ценные вещи вынести? Попировать на просторе? Мародеры хреновы».

Синичкин, изрядно напугавший своими наездами Вету и Подолина, проговорил:

— Гражданин Маруздин был убит при невыясненных обстоятельствах, поэтому мы должны получить у вас объяснения, а также осмотреть данное жилье. Подчеркиваю, это НЕ официальный обыск и допрос, мы просто здесь оглядимся, а с вами поговорим… Наташа, начните с кухни, — обратился он к Римме, и она сразу поняла, что ее коллега имеет в виду.

На крохотной пятиметровой кухне остались следы пиршества: засохшие сыр с колбасою и грязные рюмки с бокалами. Спиртные напитки то ли выпиты до капли, то ли предусмотрительно поставлены в холодильник.

В шкафчике и впрямь нашлись банки с молотым кофе. Не так много, как ей помнилось, — всего три. Первая оказалась полна до краев. Римма достала кастрюлю, пересыпала туда кофе. Ничего.

Содержимое второй отправилось туда же. Мишке жгучий напиток больше не пить, а об удобствах Веты и о том, что та подумает, она заботиться не обязана. Но и во второй банке ничего не нашлось.

Неужели Мишка под словами «помнишь кофе у меня» что-то иное имел в виду? Или они его не так поняли и вся эта поездка в Питер, которую Синичкин затеял с ее подачи, окажется никчемной?

Она стала высыпать в кастрюлю содержимое третьей банки. И вот там, внутри сыпучего продукта, что-то звякнуло.

Через секунду Римма вытащила из черного порошка флешку на гигабайт информации. Немедленно спрятала ее в лифчик — мало ли. Пересыпала, как придется, кофе назад по банкам. То, что разлетелось по столу, смахнула в раковину.

Гуцарова со своим «двоюродным братом» явно из бодрящих напитков выбирают более крепкие, но лучше не оставлять следов и не вызывать ненужных вопросов.

Она вернулась в комнату, сделала неуловимый знак Синичкину: мол, нашла!

Тот едва заметно кивнул и проговорил, адресуясь к хозяевам:

— Мы изымаем ноутбук покойного.

— Э-э, — начала Вета, — не имеете права!

Римма неожиданно даже для себя вмешалась с чеканной формулировкой:

— После изучения содержимого компьютера на предмет обнаружения информации, могущей иметь отношение к совершенному преступлению, он будет возвращен законным наследникам. Вы к таковым не относитесь.

Видно было, что граждане Гуцарова и Подолин собирались если не сегодня, то завтра скоммуниздить Мишкин лэптоп и теперь испытывают зверские сожаления, что не успели. Но против Федеральной службы контрразведки в лице Паши и Риммы пойти не посмели.

На прощание Вета вдруг жалобно спросила:

— Скажите, а у меня есть шанс унаследовать имущество и квартиру?

— За справками обращайтесь в юридическую консультацию и к нотариусу, — царственно ответствовал Синичкин.

Павел

Мы вернулись в наше временное жилье на Варшавскую и в нетерпении вставили Мишкину флешку в мой ноутбук. На экране и впрямь появился парень, которого я видел окровавленным и обезображенным в подмосковном лесу близ Селищ.

— Мишка! — всхлипнула Римма и вцепилась коготками мне в руку.

На видео он сидел перед селфи-камерой — видимо, собственного ноутбука — в квартире на Новоизмайловском, в которой мы только что побывали. Во всяком случае, детали интерьера на заднем плане свидетельствовали об этом: полированный секретер, морские узлы под стеклом, политическая карта мира. Парень не был красавчиком, но выглядел чертовски обаятельно, с харизмой, поэтому понятно, почему моя Римма Анатольевна на него запала. Он отклонился назад и начал говорить.

Миша. Из рассказа, записанного на флешке, изъятой из его квартиры на Новоизмайловском проспекте.

— Я не знаю, кто будет смотреть эту запись — вы, Георгий Степанович, или ты, Римка. Но если кто-то из вас ее глядит, значит, меня в живых, скорее всего, больше нет. А может, правда мы все-таки смотрим ее вместе и смеемся над этим моим предположением. Одно могу сказать: то, что я собираюсь рассказать, кое-кому в Питере явно не понравится.

Короче, случилось это на прошлой неделе. Стоял теплый денек, и Вета — это мою нынешнюю женщину так зовут — пристала: поедем позагораем.

Я знаю, что временами надо капризы девчонок исполнять, правда ведь? Не то они тосковать начинают, а потом злиться.

Ну, мы взяли еды навынос, Вете — пивка, я себе энерджайзера. Поехали в Лебяжье. Когда КАД построили, от нас с Новоизмайловского туда на машине стало быстро добираться. Места там и правда высший сорт. А главное, в будни наплыва нет, легко можно припарковаться. Прямо на шоссе, на обочине. А от дороги и сам залив видать. Справа от нее идет такая узкая полоска сосен, за ней песчаный пляж. И море. Загорай не хочу.

В воду там мало кто лазит. Если только совсем на солнце зажарился или справить естественные надобности. Или дети. Очень мелко. Это я для тебя, Римка, рассказываю, Георгий Степанович-то знает.

Народу в тот день на пляже оказалось мало. Хотя погода для загорания идеальная. Солнце и ветерок. Но будни.

Ветка моя дама хозяйственная. Расстелила на песке покрывало. Разложила припасы, пивасик.

А я с собой бинокль взял: пароходы и лодки рассматривать, которые по Маркизовой луже идут и в сторону порта, и, наоборот, в сторону моря.

— Девок будешь разглядывать, — припечатала Ветка.

— Ну и буду, — сказал я ей назло и навел окуляры как раз на берег.

А людей мало, все друг от дружки далеко, вместе не теснятся. Метрах в пятидесяти ближайшие располагаются. Есть и чувихи неплохого качества.

Две из них мне сразу в глаза бросились. Не то что модельной внешности, но эффектные. Одна рыжая, как ты, Римка, вторая — блонда. Я к ним пригляделся через окуляры, и по всем повадочкам, по жестам их понял специфику деятельности, которой они по жизни занимаются. И одеты обе оказались соответственно: не в купальники, как обычные девчонки на пляже, а в боевой прикид — сапоги выше колен, чулки-сеточки, маечки крохотные. Под мачками у обеих ничего, никаких лифчиков. С ними присутствовал мужик, в единственном числе, и вели они себя с ним с ухватками, что положены гражданкам подобной профессии. Мужчина, я в бинокль разглядел, в возрасте, хорошо за пятьдесят, а то и шестьдесят, хоть и крепкий, но весь седой. А им обеим — двадцать плюс. И ведут они себя точь-в-точь как проститутки, когда их только сняли: ржут, филейные части свои напоказ выставляют, дотрагиваются до клиента, по плечу его гладят.

Они вдобавок место заняли не как мы и другие отдыхающие — на полоске песка, у воды, под солнышком, — а в лесочке, под соснами. Если б не мой бинокль, их и вовсе не углядеть было.

Я потом стал думать: наверняка мужик гораздо комфортней мог себе условия для свидания обеспечить — дома или в гостинице. Деньги у него явно без ограничений водились. Но ему, наверно, приключений захотелось. Вспомнил, пожалуй, как в молодости обжимался в парадных или трахал девчонок на взморье или в парке. Короче, они прямо там, под соснами, не особо таясь, устроили картовку со сменой наездников. Все случилось довольно быстро — а потом он девок немедленно отослал, типа, пошли вон, надоели, знать вас не знаю. Ну, они плечами пожали, трусы надели и покорно побрели к шоссе — видимо, было не впервой, когда их грубо отсылают после исполнения.

А сам мужик нацепил плавки и пошел к воде — освежиться после своей карусели.

И вот тут-то, когда он шел к луже мимо нас с Веткой — в бинокль, конечно, не рассматривал, но краем глаза косил, — я его и узнал.

Как? Пока не спрашивай. Когда-нибудь скажу. В другом месте. Но вычислил я его точно. По одной особой примете.

Потом думал: почему он от нее не избавился? И понял: то был как орден. Знак отличия. Рыцарское достоинство.

А он меня, спрашивается, срисовал в тот же самый миг? Вот этого я не знаю. В тот момент был уверен, что нет.

Короче, я тогда, на пляже, принял решение мгновенно. Сказал Ветке: «Сворачиваемся, быстро. Надо проследить за одним чуханом».

Она мою работу понимает и безотказная. Быстренько все с песка прибрала, и мы к машине рванули. Я увидел, как мужик этот искупался, вытерся, оделся — и тоже пошел к своему «Мерседесу».

Короче, мы с Ветой сели ему на хвост. Сказались навыки, которые я у Георгия Степановича получил и не раз тренировал. Да и движение оказалось не скоростным: Приморскую улицу ремонтировали, в городе начались вечерние пробки. Словом, я выследил его. И установил, где он живет: на углу Невского и Марата. Мои родные почти места, я ведь с Черняховского.

Он заехал в свой двор по кодовому ключу с Пушкинской. Я оставил Ветку в машине на улице и пешком побежал за ним. Когда он выискивал во дворе место для парковки, проследил до подъезда. И потом, пока он поднимался на лифте, за ним пробежался и выяснил, какая квартира.

Я потом пробил ее: спасибо, Георгий Степанович, за хорошие уроки. Когда-то, при царе, тот дом был гостиницей, там Макс Волошин останавливался, потом, в советские времена, наделали коммуналок. Потом, когда метро «Маяковская» стали строить и дома эти трещинами пошли, коммуналки расселили и сделали отдельные квартиры для совэлиты. И вот теперь этот чел две советские переоборудовал в одну большую: пятый этаж, шесть, что ли, комнат, широкий вид на обе стороны — на Невский и на Марата. С балкона и Адмиралтейство видать, и Шампур[5] во всей красе.

Через квартиру (и машину, «мерс», на котором он из Лебяжьего ехал) я его пробил, и все сошлось. Зовут его теперь Рыжиков Дмитрий Петрович. Почему «теперь»? Да потому что это тот самый чувак, которого мы с тобой, Римка, на яхте в пятом году кататься на Финку вывозили. Тот, который кэпа грохнул и твою подружку тоже. И которому ты, в свою очередь, во время самообороны по кумполу бутылкой засветила. Тогда его, если помнишь, звали Вадимом — а фамилии мы не спрашивали.

Георгий Степанович потом его тоже искал — да найти не смог.

И вот теперь, я думаю, наступает момент его сдать. Но — кому? А от кого он тогда скрывался?

Или не тем выдать, не его врагам, — а хотя бы государству? Все-таки на нем два убийства висят, и срока давности эти преступления не имеют. А если мы с тобой, Римка, про него показания дадим? Или, если захотим, можем денег с него за молчание стрясти, как считаешь?

Единственное, чего я боюсь: может, и он меня тогда, на пляже, срисовал? Или я неаккуратно за ним шел? Во всяком случае, нам всем надо быть очень, очень осторожными.

Надеюсь, эту запись мы все-таки смотрим вместе, и сейчас я вам скажу, что связывает Вадима с катера «Валерия» и этого чухана из Лебяжьего.

Миша протянул руку и нажал «выключить». Запись завершилась. Глаза у Римки были на мокром месте.

Не стоило ничего говорить, никак резонировать.

Я достал из чемодана фляжку — запасливая Елена Сергеевна предусмотрела, что мне в какой-то момент захочется водочки — и сказал своей помощнице:

— Давай помянем раба Божьего Михаила.

Глубокоуважаемые коллеги, Павел Сергеевич и Римма Анатольевна!

Вас тревожит Георгий Степанович Горькин. Я ваш коллега, частный сыщик из Санкт-Петербурга (номер лицензии ЧД 000775 от 02.03.2015 года, суммарный стаж работы почти тридцать лет). О стаже я упомянул не для красного словца, а чтобы у вас имелось понимание: в 2005 году один из клиентов поручил мне расследовать исчезновение с яхты некоего Вадима Ружгина, которое я вел несколько лет. К сожалению, мне не довелось тогда обнаружить искомое лицо, зато удалось найти присутствовавшего в ту ночь на яхте Михаила Маруздина. Спустя несколько лет он стал моим постоянным помощником.

Несмотря на то что тогда, в нулевых годах, отыскать Ружгина не случилось, я обнаружил немало информации, тесно связанной с делом. В частности, почему у него имелись стимулы скрываться, каким образом он собирался это осуществить, кто и почему выступал в роли его помощников.

Возможно, и вам в ходе вашего расследования довелось выяснить то, что мне пока неизвестно, но представляет обоюдный интерес. Поэтому у меня к вам предложение: давайте встретимся лицом к лицу и обменяемся добытой информацией.

Мой телефон ***, и я на звонки с незнакомых номеров отвечаю.

С товарищеским приветом,

Г. С.

Георгий Степанович. 2005 год

Он сказал жене Ружгина:

— У вас должны быть основания полагать, что ваш супруг исчез.

— Поверьте мне, они есть.

— Здесь замешана женщина?

— Думаю, нет.

— Почему вы так уверены, что он вам не изменял?

— Жены всегда чувствуют, когда появляется соперница. В этот раз ничего такого. Кроме того, представь: вот ты хочешь бежать из-под одного ярма (как вы, мужики, понимаете супружеские отношения). И что, сразу подставишь свою выю под другой хомут?

— Люди разные бывают.

— Если б дело было в любовнице, сбежать можно было бы проще.

— Но для того чтобы все подстроить, все равно не обойтись без посторонней помощи. Нужна другая лодка, чтобы довезти голого человека до берега; надо, чтобы ему дали одежду и документы. Кто-то должен был это сделать. Близкие друзья у вашего Вадима Петровича были?

— Да. Сходи, к примеру, к Ивану Сидоровичу Каневу. И кстати, у него имеется свой катер.

Наши дни

Римма спросила:

— Что ответим этому Георгию Степановичу?

— Пошлем его в жопу. Ведь если кто-то предлагает с тобой обменяться информацией, значит, у него нужной информации нет, не правда ли?

— Так и написать: идите, дорогой Георгий Степанович, в попу?

— Зачем? — пожал плечами Синичкин. — Промолчать — вот лучший способ отправить лицо туда, куда мы хотим.

Георгий Степанович.

2005 год

Канев жил на Петроградке, на набережной Карповки, в первом доме Ленсовета — который, как говорили, строили в тридцатые годы с использованием надгробий с разоренных кладбищ. А получился в итоге шедевр конструктивизма, прибежище для партийной элиты. Сергею Миронычу Кирову там хотели квартиру дать, да не успели — убили его.

Когда Георгий Степанович вошел в просторный двор дома Ленсовета, сердце сразу подсказало ему: что-то здесь происходит, и это, возможно, имеет непосредственное отношение к его делу.

У одного из подъездов стоял козелок милицейской ППС, рядом мигал бесполезной люстрой «Форд», тут же приткнулась черная «Волга» из прокуратуры.

Вход в подъезд охранял сержант, но Георгий Степанович махнул перед ним удостоверением — когда-то, увольняясь из органов, он попросту замылил, не сдал его. В конце девяностых с этим было проще.

В нужной квартире дверь оказалась нараспашку. Двое понятых толкались в коридоре, вытягивая шеи: что происходит внутри? В комнате тем временем ходили люди и временами полыхала вспышка.

Г.С. тоже заглянул.

Труп лежал на полу навзничь. Через его шею тянулась резкая странгуляционная борозда.

— Вы кто? — неласково спросил сыщика парень в штатском.

— Женя, ты? — вгляделся Георгий Степанович.

Когда-то, в пору его службы, Женя был следователем в том же райотделе.

Женя оглядел Георгия Степановича, узнал, но буркнул:

— Что надо?

— Я теперь частный детектив, и у меня имелись к покойному кое-какие вопросы.

— Как ты понимаешь, он на них теперь не ответит.

— А если я скажу, что у меня есть версия, кто и почему его убил?

Женя скептически хмыкнул, но предложил:

— Тогда давай встретимся в конторе. Но не сегодня. Держи, вот моя визитка. Позвони завтра утром, и, может, увидимся ближе к вечеру.

Прокуратура, видимо, тогда испытывала дефицит информации и версий, поэтому в итоге получилось, как договаривались: утром Георгий Степанович позвонил, а к вечеру они повстречались у Жени в кабинете.

Георгий Степанович сам повел разговор. Забросил приманку:

— Скажи, там у покойного в квартире какие-нибудь интересные документы изъяли?

— Ты прямо не в бровь, а в глаз! — удовлетворенно вскричал Женя. — Изъяли, в том числе ксерокопию загранпаспорта на имя некоего Корсунского. Плюс копия авиабилета на то же имя, на девятое августа, из Пулкова в Барселону. Но при этом, знаешь, что интересно? Фото в паспорте один в один, — я посмотрел ориентировку, — совпадает с тем чуваком, что на яхте «Валерия» пропал.

— Вот именно, Женя, вот именно! — назидательно поднял палец Георгий Степанович.

— Думаешь, оба дела связаны?

— Возможно. Кстати, проверь: выходил ли в море катер твоего убитого Канева в ту самую ночь, когда пропал Ружгин?

Георгий Степанович.

Наши дни

Эта парочка столичных сыщиков, Синичкин и Парсунова, ничего не ответила на его письмо. Следовало ожидать. Он бы на их месте тоже вряд ли добровольно пошел на контакт, особенно считая, что у него самого информации больше, чем у них. А они, видать, не сомневаются, что его опередили. Ну, посмотрим.

Во всяком случае, как чувствовал Георгий Степанович, в Москве ему больше делать нечего. Он написал хозяйке квартиры, что съезжает, оставил ключ на столе и захлопнул дверь. Отправился с вещами на Ленинградский и взял билет на ближайший «Сапсан».

Но перед отъездом с помощью связей в столичном главке еще раз пробил Синичкина и Парсунову. По билингу их мобилы не определялись последние несколько дней. У Парсуновой — с той памятной ночи на улице Ферсмана. У Синичкина — после короткого звонка рядом с домом Паисия.

Под камерами видеонаблюдения они сами не засвечивались.

Автомобиль Парсуновой, «Фольксваген-гольф», в объективы тоже не попадал.

«БМВ» Синичкина четырежды отметили ночью на Рублево-Успенском шоссе, она удалялась от города, и с тех пор — все, конец.

Билетов на поезд или самолет ни тот, ни другая не приобретали, в гостиницах не регистрировались.

Все ясно: перешли на нелегальное положение.

В «сапсановском» бизнесе Георгий Степанович расслабился и даже позволил себе винца.

Мозг между тем неустанно продолжал работать: как выйти на Парсунову и Синичкина? Одновременно: как достать и покарать заказчиков убийства Миши? И как ему самому заработать на этом деле?

Иногда бывают странные сближения. Квартира, где проживал Георгий Степанович и которая досталась ему в результате долгих игр с бывшей женой и Верой, находилась на расстоянии примерно получаса пешей ходьбы от той, что снимали Синичкин с Риммой: на Московском проспекте, на верхнем этаже сталинского дома, с роскошным видом на парк Победы.

И пока он туда добирался, сначала на «Сапсане», а потом на такси, кое-что ему придумалось.

* * *

Насчет халявы девушка Миньки, Вета Гуцарова, была завсегда готова, и Георгий Степанович этим пользовался.

Когда-то их познакомил Миша, и она даже пару раз выполняла его задания. Однажды Г. С. поручил ей соблазнить провинциального коммерса. (Задание исходило от жены бизнесмена, которая добивалась развода на лучших условиях.) Вета коммерса напоила в баре, соблазнила, увезла на специально снятую квартиру, уложила в постельку — а потом ворвался Минька и сделал пикантные кадры.

Но вскоре частный сыщик от ее «профессиональных» услуг отказался: скандальна, не выдержанна на язык, ненасытна насчет денег, вечно недовольна.

Но теперь от нее требовалась просто инфа.

Георгий Степанович пригласил ее в кафе. — В хорошие такую бабенку вести нельзя, скомпрометирует его своим видом и манерами. В абсолютную клоаку с пивом на разлив, где та, напротив, будет, как рыба в воде, он сам идти брезговал. Выбрал «Империю» на Московском, неподалеку от «Электросилы», где комплексные обеды по триста рублей и коньяк на разлив.

После того как Мишки не стало, лицо Веты еще больше покраснело и отекло. Видимо, прощалась она с былым возлюбленным с большим чувством. Впрочем, в том, что Миньке скоро найдется амурная замена — если еще не нашлась, — Георгий Степанович не сомневался.

В ходе разговора, изрядно налив Вете из заказанной бутылки коньяка, он спросил, словно между делом:

— Тебя никто не тревожил? Про Мишеньку не расспрашивал? Правоохранительные органы или другие, на бандюков похожие?

Она кивнула, выпила, закусила и поведала Георгию Степановичу поразительную историю про парочку из якобы Федеральной службы контрразведки. Они заявились к Миньке домой на Новоизмайловский: высматривали, вынюхивали и даже конфисковали Мишкин ноутбук!

— Вот как? А ты предварительно лэптоп этот просматривала? Может, там какие-то интересные записи у Мишки имелись? Документы? Фото?

— Нет, я хотела, но не успела посмотреть, только собиралась. Руки не дошли.

«Пропила, наверно, целый день и вечер. Вот и не дошли».

— А документы свои эти двое предъявляли? Удостоверения, что они в ФСК служат, к примеру?

— Нет.

Что-то в голове у Георгия Степановича щелкнуло, и пазл сошелся.

Еще в Москве, узнав, что ему противостоит некто Синичкин, он залез на сайт детективного бюро «Павел» и скачал оттуда на телефон фотографию основателя и владельца агентства. (Фото Парсуновой отсутствовало.)

— Мужик был этот? — вопросил сыщик и показал в телефоне фотку.

— Да, — уверенно кивнула нагрузившаяся Гуцарова.

* * *

Ладно. Если Синичкин и его при-хе-хе не хотят встречаться, придется самому проявлять инициативу. Вероятно, они в Питере, однако в гостинице и на частных квартирах не зарегистрированы — значит, пошли неофициальным путем.

Еще в бытность в ментуре Георгий Степанович знал: девяносто процентов преступлений раскрываются, что называется, «оперативным путем». Надо тряхнуть осведомителей, а из тех кто-то что-то где-то обязательно видел.

Вот и в этом случае он начал названивать тетенькам, которые промышляли сдачей питерской недвиги внаем. Какие-то объекты дамочки выставляли через агрегаторы, иные придерживали, экономя комиссии — в общем, в этой сфере бизнеса все время шла мелкая полузаконная возня. И парочку из этих дамочек-арендодателей, каждая из которых управляла пятью-десятью-двадцатью квартирами, Георгий Степанович знал. От кого-то инфу получал, малую денежку платил.

А иные и по-крупному зарабатывали. Вот, к примеру, богатая дамочка желает полакомиться клубничкой. Муж ее, состоятельный человек, временно отсутствует — в деловой поездке. Супружеское ложе она осквернять не желает. Любовник везет ее в роскошный апартамент — а там стараниями Георгия Степановича приготовлены секретные видеокамеры, в самых пикантных ракурсах. А далее в зависимости от того, что требуется: если быстрый и безболезненный развод — фотки ложатся на стол богачу. Если шантаж — их предъявляют оскоромившейся дамочке.

Словом, Георгий Степанович пошел по цепочке. Ведь никто не станет сдавать жилье (да еще не себе принадлежащее, а взятое в управление!) неизвестно кому: совсем незнакомому или человеку без документов.

И третья по счету риелторша сказала: «Да, был такой, мой старый приятель Синичкин, просил двухкомнатное жилье в Московском районе».

— И что ты ему дала?

— Двушку на Варшавской. Сейчас гляну точный адрес. Дом четырнадцать, квартира ***.

* * *

Ладно, Синичкин, не хочешь делиться инфой добровольно — взять ее у тебя наша задача, как говаривал Мичурин.

Для того чтобы добыть тебе не принадлежащее, лучше всего действуют простые методы. В случае с информацией, к примеру, — старый добрый паяльник.

В полицию эти терпилы звонить не станут. Сами в розыске — со стороны Рыжикова, а это, может, даже опасней, чем со стороны государства.

Оставалось составить конкретный план и уточнить детали. В одиночку на такое дело идти нельзя. Тут замечательно пригодился бы Минька. Но его больше нет и никогда не будет.

А с другой стороны, вот была бы история: они б вошли в квартиру на Варшавской, а там эта Парсунова, с которой у Мишеньки явно какие-то амурные дела происходили. И что бы он в подобной ситуации стал делать? Вместо того чтоб вязать и допытываться, упал перед ней на колени?

Ладно, что задумываться о несбыточном, о том, чего нет и быть не может — только зря время тратить.

В качестве силовой поддержки Георгий Степанович пригласил Антона «Косолапого» Примаченко. В нем рост два метра ноль пять и вес под сто сорок килограмм. Парень хоть и добродушный, но из уважения к Георгию Степановичу (и за деньги) так противника прижмет, что из того дух вон.

Второй, напротив, росту метр с кепкой, худенький, тонкошеий: Иван-Садюга. Но тот умеет и любит своим контрагентам причинять боль. И если Косолапый будет держать, Ивашка из любого доподлинную правду выпытает.

Отправились втроем в три часа ночи, когда крепкий сон и внезапно разбуженный противник самый расслабленный.

Во дворе искомого дома на Варшавской стояла машина с московским номером, «Купер». Не на этой ли тачке наши герои добирались сюда из столицы? Георгий Степанович сфотографировал номерок: «Потом пробью».

Все коды в домофоне были известны. Поднялись на пятый этаж. В дверь искомой квартиры застучал-загрохотал Примаченко. А одновременно Ванька заблажил:

— Заливаете нас, весь потолок в воде, по стенам льет, открывайте дверь, вентиль ваш перекрывать будем!

Через минуту спокойный мужской голос ответил из-за двери:

— У нас все нормально, никакой течи нет.

— Ща дверь вскроем, у нас болгарка с собой!

И тут Синичкин, видимо, переоценил свои силы. Он был уверен, что не мытьем, так катаньем сумеет договориться с любым, поэтому открыл дверь.

И сразу Примаченко дал ему в пятак. Тот отлетел и стал сползать по стеночке, а Садюга-Иван и сам Георгий Степанович бросились в комнату, где обнаружили соблазнительную рыжую девку в халатике. Георгий Степанович заломил ей руки за спину, затянул пластиковым жгутом, а Косолапый приволок из коридора Синичкина. Тому тоже скрутили руки. Посадили обоих рядком на диване в гостиной. Диван тоже был расстелен и разобран — видать, спали эти двое порознь.

— К сожалению, вы не ответили на мое письмо, — начал Георгий Степанович со всей вежливостью, контрастирующей с силовыми методами его подручных, — а пообщаться нам надобно. Посему пришлось прибыть к вам с необъявленным визитом. И теперь я повторяю свое предложение: вы рассказываете нам все, что вам стало известно о пропаже господина Ружгина и его, кажется, чудесном воскресении. А также передаете все материалы на бумаге, фото и видео. Если будете запираться или артачиться, этот чудный человек, Иван с погонялой Садюга, начнет резать девушке личико. За один неправильный, неполный или неточный ответ — один порез. Представляете, как можно обезобразить столь хорошенькую мордочку? Ни один косметолог потом не поможет. Итак, начинаем.

Для убедительности Иван-Садюга вытащил из кармана маленький, но острый сапожный ножик и приблизил к Римминому лицу.

— Убери, — поморщилась она.

Чтобы ни слова не пропустить, Георгий Степанович включил в телефоне диктофон.

— Римма, — хрипло проговорил Павел, — надо рассказать им все. Не время и не место с такими играть.

Она кивнула и поведала нападавшим все, не утаивая: и про убийства на лодке в две тысячи пятом, и о том, как возник вдруг в Москве давно забытый ею Мишаня, и о бандюганах, работающих на Рыжикова, которые вдруг повыползали и убили в итоге Миньку. Упомянула и о последней Мишиной видеозаписи.

— Где она?

— Флешка в тумбочке рядом с кроватью, — откликнулся Синичкин. — Там же и комп Михаила.

Георгий Степанович сам сходил, принес флешку и ноутбук, собственноручно вставил и просмотрел.

— Прекрасная история, — пробормотал. — Что еще тебе Минька рассказал? — обратился он к Римме.

Та мотнула головой:

— Ничего не успел. Убили его.

И тогда Георгий счел разговор исчерпанным и кивнул своим подручным: «Уходим». Нападавшие удалились, прихватив с собой флешку, пропахшую кофе, и ноутбук Михаила.

Путы Синичкину и Римме они предварительно разрезали.

Павел

Слава богу, в качестве памяти о себе нападавшие оставили только мой разбитый нос. Римма была испугана, но физически не пострадала. Она убежала в ванную приводить себя в порядок и плакать.

Я сварил кофе.

Девушка моя бывшая вышла из ванной.

— Как ты, дорогая? — спросил я. — Все в порядке?

— Приятного мало.

— Прости, я сглупил. Надо было им не открывать.

— Как странно это слышать.

— Что именно?

— От великого и могучего сыщика Синичкина — «прости» и «я сглупил». Ты себя ушами по щекам не хлопай — ну, не сейчас, ночью, взяли бы они нас утром, во дворе — что изменилось бы?

— Налить тебе кофе?

— Да, и что-то жор на меня напал. Достань из холодильника пироженку, — добавила она.

Я вытащил из холодильника вчерашние сладости.

Римма спросила:

— Как они на нас вышли? Эта хабалка Гуцарова за нами проследила?

— Очень сомневаюсь, что у нее мозгов на это хватит. Скорее, моя Галина-домохозяйка сдала.

— Как ты ей за это отплатишь?

— А что я могу сделать?

— Хоть выскажи гадине в лицо, что ты о ней думаешь.

— Покарать ее я никак не могу, а сыпать угрозами — признак слабости.

— Думаю, здесь нам нельзя больше оставаться.

— Согласен с тобой, Римма Анатольевна.

— Все? Возвращаемся домой?

— Что ты! — удивился я. — Игра только начинается.

— Значит, нам нужно найти в Питере новое убежище?

— Думаю, да.

— Давай я на этот раз займусь поиском, — предложила Римка.

— Давай! Но пусть оно будет не в избе за сто километров от города, как у тебя с Минькой.

— Нищие не выбирают, — напомнила она. — А у тебя, — требовательно вопросила девушка, — какой дальнейший план?

— Знаешь, мне кажется, что этот Георгий Степанович со своими вурдалаками, которые на нас напали, теперь явно готовится совершить фальстарт. И в зависимости от его результатов будем действовать мы.

Георгий Степанович.

2005 год

В один из дней, когда он отправился, по плану и предварительной договоренности, на Английскую набережную докладывать жене (или вдове?) о своих сыщицких успехах, она встретила его довольная и радостная. Огорошила:

— Я закрываю наше дело. Получишь полный расчет, как договаривались, и компенсацию всех расходов. А искать больше этого подонка не надо.

— Как так?

— Ладно, плевать, что он два миллиона (долларов) моих личных сбережений сумел вывести со счетов и куда-то за границу переправить. И что он фамильное колье с бриллиантом скоммуниздил — тоже! Хочу забыть о нем и начать новую жизнь! Хотя, конечно, осадочек остался, и если б я когда-нибудь Вадима встретила, полоснула б его за милую душу по горлу ножичком. Но класть свою жизнь на то, чтобы отомстить поганцу, не хочу и не собираюсь. Денег у меня хватит, чтобы в неге и довольстве провести остаток дней. Но если ты, сыщик, вдруг когда-либо где-либо моего супруга достоверно обнаружишь — только шепни. Адресок свой я тебе оставлю. Немедленно приеду и даже на наемных киллеров тратиться не буду. Сама с ним разберусь. Во-первых, за то, что мне врал. Во-вторых, что крысятничал. У меня воровал: сначала по мелочам своим полюбовницам относил, а теперь и по-крупному решил капиталы мои дернуть. Ладно, два медведя в одной берлоге не живут. Но если он не сдох и попадется мне где-нибудь на узкой тропе, я его точно на кусочки разорву и съем.

Как потом вспоминал Георгий Степанович, вид у вдовы (или все-таки жены?) был в тот момент настолько довольный, будто она ежевечерне падает в крепкие объятия прекрасного и любящего ее молодого мужчины.

Римма

Во дворе на Варшавской, со всех сторон огороженном позднесталинскими пятиэтажками, мирно шумели тополя.

Тот двор, в котором она росла в Ростове, построили на десятилетие позже, поэтому дома там, такие же пятиэтажные, были ниже и длиннее, типичные хрущевки. И расстояние между ними больше, поэтому уюта меньше. Она так давно сбежала оттуда, что родные места вспоминались теперь с ностальгией, хотелось туда вернуться.

Чемодан, пожертвованный Одинцовой, Пашка загрузил в багажник ее же «Купера». У них не было ничего своего: ни чемодана, ни машины, ни вещей, ни жилья. Возможно, временно — а возможно, это лишь остановка на пути последовательного падения в бездну.

— Откровенно говоря, ты мне, босс, пока не нужен, — бросила девушка Паше. — Даже, напротив, помешаешь.

— Очень хорошо, я тогда поработаю с документами. Подвези меня куда-нибудь к кафе с вай-фаем. Может, я какую девушку соблазню, чтоб поработать с ее аккаунта.

Римма высадила его с ноутбуком на Московском проспекте возле «Электросилы». А сама забежала в цветочный и купила скромный букетик полевых цветов. Потом понеслась на «Купере» по проспекту дальше в центр. У нее имелся план.

Георгий Степанович

С тех давних пор, когда он искал Ружгина, с середины нулевых с хазарами близких дел не имел.

Но они в городе, конечно, продолжали действовать. Своя доля общественного пирога жестко принадлежала им, и они ее зорко охраняли. Сохраняли в последнее время статус-кво: на чужие караваи тоже рты особо не разевали. Занимались своими делами: экспорт-импорт, вещевые рынки контролировали, в морской порт влезли, девелоперские проекты запускали.

Когда деда Ибрагима убили, его в качестве главаря группировки заменил Тимур. Георгий Степанович порой встречался с ним на разных тусовках среднегородского уровня. Не с участием губернатора, а с сошками поменьше, но тоже значимыми: депутатами, начальниками отделов. Совещания, банкеты, презентации. И всякий раз Тимур его узнавал. Скупо улыбался.

— Привет, брат. Как дела? Все хорошо?

Поэтому сейчас Георгий Степанович счел себя вправе ему позвонить.

На звонок, адресованный Тимуру, ответил другой человек — нормальная практика в бандитской среде.

Частный детектив внятно изложил, кто он такой. Сказал, что хочет поговорить с Тимуром по одному давнему делу.

— Перезвоним вам.

Через час тот же голос велел:

— Тимур Ибрагимович будет завтра днем, в два часа, в ресторане «Пиала».

Ничего у хазар не менялось: все тот же ресторан в подвале на канале Грибоедова, который много лет служил им базой. О’кей: все пока шло по плану.

Римма

Ах, как давно она не сидела за рулем своего родного, стремительного, накачанного «гольфика»! Соскучилась по скорости и по тому, как горячая машинка послушна ее воле. Но «Купер» тоже оказался ничего, хотя ехать приходилось в спокойном режиме. Помнила она и то, что находится в розыске и что красное быстрое авто с московскими номерами должно раздражать чувствительных петербуржцев. Но дернуть изо всех сил со светофора, опережая весь поток, доставляло ей полузабытое удовольствие — а дальше можно сбросить газ, и пусть догоняют.

Но какое счастье домчаться по Московскому до Фонтанки, а там, повинуясь пробкам, ползти медленно, рассматривать дома на этой и противоположной стороне речки: БДТ, к примеру, или Толстовский дом.

Как же много она потеряла, бросив тогда и этот великий город, и свою будущую профессию! Всю жизнь себе перекорежила, изломала! Может, стала б к нынешнему времени звездой в том же БДТ. Или не звездой, а, напротив, отказалась бы от карьеры и просто жила здесь, среди речек, мостов и гранитных набережных; вышла б за какого-нибудь хорошего парня, тихого ботаника, книжника или айтишника.

Может, надо было ей тогда принять случившееся? Не бороться, не бегать? Остаться? Прийти в ментовку с повинной, и будь что будет?

Но жизнь сослагательного наклонения не имеет — состоялась она именно так, и ее не изменить, не переделать.

Римма свернула направо на мост, а потом поехала прямо по Ломоносова. Решила дальше не лезть, припарковаться тут. С тех пор как она была в Питере в последний раз (в двенадцатом году, когда встретилась с Мишей и закрутила с ним роман), город сильно изменился. Подновили фасады, кафе стали более стильными и сильнее выплеснулись на летние улицы. И парковки в центре сделали платными — благодаря этому движение стало организованней. С другой стороны — раскошеливаться никто не любит. А если она заплатит — тогда любой, кто знает, что на красном «Купере» с московскими номерами передвигаются она и Синичкин, будет в курсе, что в такое-то время она побывала на питерской улице Ломоносова. Информационные базы и персональные данные нынче утекают легко. Но что делать, пришлось в автомате за паркинг заплатить.

Римма остановилась у Холодильного института, потом мимо Пяти углов вышла на Рубинштейна. То, что она затеяла, холодило загривок, будоражило кровь, вызывало резкий приступ ностальгии.

В течение почти двадцати лет ни одна живая душа, кроме Паисия, не знала, что москвичка Римма Парсунова и семнадцатилетняя питерская студентка Наташа Романовская — один и тот же человек.

Даже Мишенька не ведал ее первую, настоящую, фамилию. Не знал, ни откуда она родом, ни где училась.

И вот теперь о том прознали многие. Паше, например, она глаза открыла.

Но чрезмерный объем информации о ней узнали слишком многие — например, этот ужасный Георгий Степанович с его головорезами.

А сейчас она собирается открыться еще перед одним человеком.

У них с Игорьком тогда, на первом курсе театрального, так ничего и не случилось.

Может быть, потом, в будущем, что-то склеилось бы и связалось — если бы оно, это будущее, у них оказалось. Но она этой перспективы и его, и себя лишила. А в ту пору они только посматривали друг на друга. Обменивались шуточками. Сыграли вместе пару этюдов и оказались друг дружкой весьма довольны.

Игоречек был натуральнейший мажор, из старой артистической семьи, жил на Петроградке. Его прапрадед, что ли, был актером императорских театров, а дед снимался у Эйзенштейна. Потом семья вроде помельчала (про родителей таких громких слов, как про дедов, не говорили), но все равно сумела приткнуть Игоряшу в театральный.

И Римма тогда, хоть и семнадцатилетняя, понимала: если вдруг вспыхнет у Игоря к ней настоящий, подлинный, безумный интерес — тогда он сумеет и с предубеждениями своей семьи справиться, и ее, провинциалку, обаяет, к себе на Петроградку в дедовскую квартиру жить притащит. Но никакой особой страсти с его стороны не разгоралось, а легкий романчик без взаимных обязательств, перепихон где-нибудь в общаге, в артистической квартире или на даче ее никак не устраивал. Она, когда стала утверждаться в Питере, решила для себя: на мелочи времени не тратить, на ерунду не распыляться!

Но Игоречек оказался таким живым и веселым, многоталантливым: и танцевал, и стихи сочинял, и пел под гитару, и шаржи рисовал, и анекдоты рассказывал, — что она ему невольно симпатизировала. Как и многие девчонки на курсе. Кстати, вот еще причина, почему Римма за ним тогда не охотилась: за парнем вечно табунчик из однокурсниц бегал. С какой стати ей вставать в очередь к его благосклонности!

Только однажды оказались они не в компании, не на занятиях, а тет-а-тет: случайно вместе выйдя из института, дошли пешком до остановки троллейбуса на Литейном. Мило болтали, и он выглядел дьявольски обаятельным. Практически все встречные женщин, не исключая старух, на него глазели — а заодно и на нее. На прощание он предложил, но не горячо, а вскользь, как бы по обязанности:

— Давай отработаем этюд «Горячий поцелуй в общественном месте»?

— Ленке своей предлагай, — буркнула Римма (или тогда у Игорька фавориткой была Валя? Или Маша?).

Вот так ничего меж ними и не случилось. Она села на «семерку» и уехала к себе в общагу на Опочинина.

А летом того же года разбила всю свою прошлую жизнь и сбежала в Москву.

И сейчас, проживая свою новую судьбу в столице, помощница частного детектива порой предавалась гуилти плеже — стыдному удовольствию: искала на кино- и театральных сайтах, как сложилась творческая судьба ее бывших однокурсников.

И на Игорька посматривала чаще всех. Пусть в ее личном списке предпочтений он находился на первых ролях — ее пристрастия не разделяли отечественные (и зарубежные) режиссеры. От того, что карьера парня не слишком сложилась, было и досадно, и, с другой стороны, приятно: значит, и она могла в артистическом мире не выстрелить — тем более не петербурженка, никому не нужная провинциалка.

После получения диплома Игорь на три года уехал в Воркутинский театр. Потом вернулся в Питер, попробовался к Додину — его взяли. С тех пор служил в Малом драматическом, но главных ролей у него не было. Играл много, но второстепенных персонажей, типа третьего лесоруба. В полном метре и сериалах тоже не слишком преуспел.

Но Игорь оказался единственным человеком, которого Римма в нынешнем Петербурге хотела бы увидеть.

По Рубинштейна, самой ресторанной улице Питера, девушка дошла до Малого драматического. По обоим тротуарам выставлены были столики, и, несмотря на ранний, дообеденный час, за ними деятельно поглощали блюда, кофе-чай и алкогольные напитки молодые (в основном) пижоны.

Когда-то, в Риммины времена, здесь располагалась одна-единственная кофейня: как раз на углу с Графским переулком, напротив театра и конструктивистского дома «Слеза коммунизма». Кофейня, кажется, звалась «Сан-Марко» и была с буддистским (или испанским?) уклоном — впрочем, чтоб посидеть там, у нее вечно не хватало денег.

У церберши на служебном входе театра девушка спросила: «Карадинский пока не приходил?» Дама смерила ее с головы до ног, сосканировала цветочки — видимо, поклонницы редко беспокоили Карадинского, — и бросила: «Нет! Ждите! Только не здесь, на улице!»

Репетиция должна была скоро начаться, и в служебный подъезд входили новые и новые артисты. Все без исключения, вне зависимости от пола и возраста, оглядывали Римму, как бы призывая ее обратить внимание именно на себя и подарить именно ему/ей этот завалящий букетик.

«А все-таки хорошо, — вдруг подумалось ей, — что я артисткой не стала. Подневольная и несчастная профессия, полностью зависимая от людского одобрения».

И вот наконец появился Игорь. Внутри у Риммы все сжалось. «Узнает? Не узнает? Что скажет?»

Она заступила ему дорогу и протянула букет.

— Спасибо, — хорошо поставленным голосом проговорил Игорек. — Неожиданно.

Он оглядел ее лицо и наконец узнал.

— Наташка! Романовская! Ты! Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами!

Игорь за прошедшее время потускнел. Сложная жизнь в искусстве, видать, изъездила. Но то, что без всяких наводящих вопросов распознал ее, фамилию-имя вспомнил, ей понравилось и задало тон дальнейшего разговора. Римма решила говорить сразу и напрямик.

— Прости, Игорь, не могу тебя надолго отвлекать, да и ты спешишь. Но я к тебе за помощью, — тут же, без предисловий обрушила она на него свою беду. — Мне нужно спрятаться. Я реально нахожусь в розыске. Но если с властями и полицией еще можно объясниться, ничего криминального я не совершала, под статьей не хожу, — то с бандитами вряд ли. Можешь дать мне кров над головой? На день-два-три. Я понимаю, что многого прошу, но…

— Спокойно! — прервал ее Карадинский. — Обычная просьба для современного человека. Чо такого: спрятаться на пару дней. Жилье у меня, разумеется, имеется. И я тебе его предоставлю. Только смотри: я сейчас на репетицию бегу. Опаздывать ко Льву Абрамычу, сама понимаешь, нельзя. Поэтому вот тебе ключи. Мы квартиру на двоих с одним коллегой снимаем, но он сейчас на гастролях. Можешь занять его комнату, он не обидится. И запоминай адрес, это здесь недалеко: улица Ломоносова, дом двадцать, парадная пять, квартира ***.

Римма слышала, что актеры стараются снимать жилье неподалеку от театра: чтобы между утренней репетицией и вечерним спектаклем была возможность забежать домой, спокойно пообедать и хотя бы пару часов передохнуть. Если тратить время на дорогу, то получалось бы, что рабочий день у артиста начинается с десяти утра — первой репетиции, и длится до одиннадцати ночи, пока смоют после представления грим. И все на людях, не прилечь-присесть спокойно.

Но то, что она на той же самой улице Ломоносова припарковалась, где Игорек, оказывается, живет, выглядело странной удачей.

— Только я с молодым человеком, — пискнула девушка.

— Хорошо, пусть будет и твой «молодой человек». У меня сегодня спектакля нет, второй репетиции тоже. Приду в три, в четыре, в пять — кто знает? Тогда и расскажешь, в чем провинилась. Только тебе придется сидеть дома, меня дожидаться.

— А машину у тебя во дворе поставить можно?

— Ох, еще и машину! — рассмеялся он. — «Так есть хочется, что переночевать негде!» Вот эта «таблетка» на связке открывает ворота. Ладно, после поговорим. Можешь в качестве благодарности за приют вымыть посуду — там в раковине гора. Ну все, я побежал.

Когда они прощались, Римме почудился легкий запах вчерашнего алкоголя. «Возможно, вот причина пока не задавшейся у Игоречка карьеры», — подумалось ей.

Георгий Степанович

Тимур принял его, как родного.

— Давай, Степаныч, посидим, покушаем, выпьем. Шашлык-машлык, хинкали-шминкали, мукузани-саперави.

Отказываться от гостеприимства нельзя — обида. Убеждать, что пить не может, потому что за рулем — тем более. Да и еда в «Пиале» у Тимура славилась — только не всякий в ресторан удостаивался попасть.

Подали суп пити, шашлык, хинкали. Официантка бесшумно и споро меняла тарелки. Тимур сам подливал красное вино. Задумка его выглядела непритязательной, но действенной: накормить-напоить Георгия Степановича так, чтобы тот выболтал лишку, невольно сказал больше, чем намеревался.

Наконец, когда перешли к зеленому чаю и пахлаве, Тимур поинтересовался:

— Зачем встречаться хотел, Георгий Степанович?

— Помнишь, — лапидарно в тон ему отвечал гость, — дед Ибрагим в две тысячи пятом просил меня одного человечка найти? Живого или мертвого? Он тогда с яхты на заливе в воду упал. Ты еще тогда это дело, по просьбе Ибрагима, курировал.

— Давняя история.

— Тогда пропавшего звали Вадим Ружгин. Ты говорил в ту пору, Тимур, что он вам денег должен.

— Припоминаю что-то.

— А я, представь, его нашел. Сейчас.

Тимур не проронил в ответ ни слова, тяжело молчал. Пришлось Георгию Степановичу продолжать:

— Могу, если надо, выдать его тебе.

И снова долгое молчание.

Опять понадобилось проговаривать самому:

— Но не бесплатно.

И сразу Тимур заулыбался, оживился.

— А интересно! Сколько денег хочешь?

— Подумать надо, мой дорогой Тимур! А сколько ты можешь дать?

— И мне поразмыслить позволь, сколько за того человечка не жалко будет заплатить.

— Вот и хорошо! Подумаем-пораскинем и тогда встретимся снова?

— Договорились.

Из ресторана «Пиала» Георгий Степанович выходил в прекрасном настроении.

Машину по причине алкогольного опьянения придется оставить на стоянке, вызвать, чтобы вернуться домой, лимузин — но обед, а, главное, разговор того стоили.

Павел

Когда мобильные телефоны отключены и у тебя, и у твоего партнера, договориться о встрече становится сложно — в духе шпионских детективов прошлого века.

Я доехал от Электросилы до Владимирки, а там дворами вышел на Рубинштейна.

Мы условились с Римкой: у первой водосточной трубы от угла театра она оставит помадой знак. Если горизонтальный — надо заглянуть в кафе напротив. Если вертикальный — дойти до Невского и спросить в «Марчелисе». А диагональная пометка означала бы, что послание ждет меня в первом заведении по правую руку, как идти в сторону Пяти углов, каким бы оно ни оказалось.

Я шел, ехал и думал, что, несмотря на внешнее спокойствие, мы в цейтноте. Скоро все должно кончиться, и теперь очень многое будет зависеть не от нас с Римкой, а от обстоятельств непреодолимой силы — но как-то надо сделать, чтобы перетянуть их на свою собственную сторону. Кое-какие шаги с утра мне удалось предпринять — но надо было продолжать.

Знак у водосточной трубы был. Горизонтальный. Кафе напротив.

Я зашел в заведение на углу и обратился к бармену:

— Рыженькая девушка мне ничего не оставляла?

Он кивнул.

— Как вас зовут?

— Павел.

Парень протянул мне сложенную записку. В ней рукой Римки значилось: «Паша, приходи!» — и адрес на улице Ломоносова.

Значит, ей удалось войти в доверие к очередному мужчине.

Георгий Степанович

Несколько дней он потратил на изучение контрагента — по открытым источникам. Какие у него бизнесы, сколько денег куда вложено, какие ресурсы свободны. Получалось, что состояние у противника — около ста миллионов, если в долларах считать, конечно.

Значит, тот, в случае нужды, без проблем сможет расстаться с миллионом. И довольно быстро его собрать. Наверняка можно потребовать и пять, и десять — но такие суммы возбудят контрагента поартачиться, побороться. Пять или десять процентов от капитала — выглядит много. А с одним миллионом расстаться легко — если их у тебя имеется сто.

А он, Георгий Степанович, на тот миллион купит домик в Черногории и полностью отойдет от дел. Продаст квартиру с видом на парк Победы, откажется от офиса на Белинского. Переедет на Балканы. Будет ходить на катере и ловить ставриду — или что там, в Черногории, водится.

Никогда не нужно быть излишне жадным — эту заповедь он пронес через всю свою жизнь, и она ему не раз и не два помогала.

Покойный Миша сообщил в своей предсмертной видеозаписке, где у Дмитрия Рыжикова резиденция и там его, значит, можно отыскать: квартира на пятом этаже, на углу Невского и Марата. Правда, по реестрам за Рыжиковым числилась вдобавок дача в Лисьем Носу.

Чтобы понять, где тот обитает сейчас, Георгий Степанович запросил у своих друзей-правоохранителей текущие данные о машине контрагента. Ему сообщили, что в последние дни по вечерам и ночам она как раз-таки проезжала по Невскому от Дворцовой в направлении Марата — а после до утра нигде больше не засвечивалась. Время, когда искомый «мерс» мелькал на Невском, было примерно одним и тем же: 22.30–23.30. Значит, контрагент проживает сейчас в городе. Тут его и надо ловить.

Ну, ничего. Он посидит часок-другой в засаде, не впервой.

«Мерс» Рыжикова въехал во дворы, располагавшиеся между Пушкинской и Марата, в четверть двенадцатого ночи. Георгий Степанович мирно расположился на лавочке под отцветшим кустом сирени, втыкая в телефон.

Лимузин поискал место, чтоб припарковаться. Богач вылез из машины не один — с девчонкой, чуть не втрое младше. Георгий Степанович подошел к нему.

— Есть разговор, — сказал он.

— О чем?

— О Мише Маруздине. О восьмом августа две тысячи пятого года. И о яхте «Валерия».

Девица прислушивалась к беседе.

— Иди домой, — сказал ей Рыжиков, — пошурши там с ужином, — и дал ключи.

— Что там у тебя, повтори? — вопросил он.

Георгий Степанович протянул ему свой мобильник с видео Мишиной исповеди. Тот включил, стал смотреть.

— Ну, понятно, — остановил в самом начале.

— А еще показания девчонки, которая в ту ночь на лодке была и все видела.

— Парсуновой Риммы?

— Именно. Этого всем хватит. И хазарам, и, если они не захотят выкупить сведения, правоохранительным органам.

— Чего ж ты от меня хочешь?

— Для ровного счета: один миллион долларов. На мое имя, в этот банк в Черногории. — Он протянул бумажку с реквизитами. — Срок у вас три дня. Если нет, полетят эти показания хазарам. Или полицейским — я пока не решил, какую роль сыграть, мальчиша-плохиша или справедливого шерифа. И не советую решать вопрос именно со мной — если вдруг с моей персоной случится что-то нехорошее, вся информация уйдет адресатам немедленно.

— А что эти двое? — спросил Рыжиков.

— Кто именно?

— Синичкин и Парсунова. Сегодня ты ко мне со своим шантажом заходишь, завтра они придут. Разберись тогда с ними самостоятельно. Заткни им рты.

— Думаете, затыкать рты — по моей части? Силовые подразделения в вашем ведении. У меня киллеров в подчинении нет. Я в основном с информацией работаю. Вот ею могу поделиться.

— Делись.

— Синичкин и Парсунова в Питер прибыли. Снимали квартиру на Варшавской, четырнадцать, передвигаются по городу на красном «Купере» с московским номером ***, владелица некто Одинцова.

— Ладно. Жди. Я порешаю твой вопрос.

— Трое суток вам срока.

— Да услышал я тебя, услышал.

Рыжиков пошел к подъезду — старый, жилистый, крепкий. И ничуть не испуганный.

Павел

В тот день, когда мы снова переменили место жительства и переселились в квартиру Карадинского на Ломоносова, хозяин вернулся домой около пяти вечера с легким запахом алкоголя.

Мы с Римкой к его возвращению расстарались. Она посуду помыла, я пропылесосил. Девушка куриный супчик сварила и чахохбили спроворила, я в алкомаркете пива, вина и коньяка взял.

Квартира, представлявшая собой типичное холостяцкое лежбище, да на две персоны, постепенно стала превращаться в нечто пристойное.

Но все равно: с общим неуютом совладать оказалось трудно. На потолке кухни лохматились следы протечек. В обеих комнатах отсутствовали занавески. Не мытые годами стекла выходили в скучный двор-колодец.

Но когда явился актер, унылое пространство волшебно преобразилось. Плотно поев и выпив рюмку коньяка, он начал бесперечь сыпать театральными байками, анекдотами, рассказывать сплетни из своего круга. Затем взял гитару, стал показывать нам (как он выразился) свои новые песни. Я понимал, конечно, что девяносто девять процентов его запала направлены на бывшую однокурсницу — но почти не ревновал. Римка и мои былые чувства к ней отошли куда-то бесконечно далеко.

Изрядно я о ней узнал — да еще в столь концентрированном виде, за последние дни: нынешние секс-игры с Паном; былое замужество с Паисием; работа эскортницей; питерский роман с Мишкой… Слишком много всего — перегруз, перебор. Даже обидно стало, что я оказался всего лишь трофеем в череде женских побед, а мой собственный скальп украшает, в ряду других, стену ее достижений.

Хватит! Мы с ней расстались, и правильно сделали! Давно между нами чисто дружеские отношения, и теперь, после всего, что я узнал о ее жизни и мужчинах, точно не вернусь к ней. Пусть ищет себя где хочет и с кем хочет. Хоть с этим Игорьком — шуткам и анекдотам которого она столь заразительно смеется.

Конечно, актеры более всего сосредоточены на самих себе, любимых, и это — единственный предмет, им по-настоящему интересный.

Однако, отложив гитару, Игорь все-таки спросил: кто мы такие, почему да отчего скрываемся, кем я Римме прихожусь, чем мы оба занимаемся, зачем прибыли в Петербург.

Пришлось пояснять — близко к тексту: мы частные детективы, я руководитель, Римма мой зам, отношения меж нами чисто деловые. На беду, связались с нехорошими людьми, и теперь они нас преследуют, но мы надеемся их одолеть.

— И кстати, Игорь, можешь дать нам «левый» телефон и компьютер? Надо быть на связи и в Сети, а наши контакты пасут.

— Конечно!

Вот она, высшая форма истинно питерской интеллигентности и гостеприимства: просят убежища — надо предоставить, и не только кров да пищу, а в дополнение стоянку для машины, ноутбук и телефон!

Признаться, в тот вечер мы все трое изрядно накирялись — надо ж нам было с Риммой Анатольевной как-то расслабиться да развеяться после бесконечной погони, ночного нападения Георгия Степановича и его подручных.

Карадинский сказал: раз мы с Римкой не пара, пусть она ложится в комнате его друга, и выдал чистое постельное белье. Мне он поставил раскладушку на кухне и пробормотал, что больше простыней-наволочек-пододеяльников нет, я спал в одеже на матрасе и голой подушке.

Когда мы проснулись, актер успел уйти на репетицию. Даже не позавтракал — видимо, чтоб не беспокоить меня.

В тот день, как и в последующие три, он возвращался только к полуночи, после спектакля. Мы оставались предоставлены сами себе. На улицу, под свет камер и полицейских патрулей, старались не выходить.

Я тем временем терпеливо готовил ответный удар.

Ноутбук и телефон Карадинского оказались мне гигантским подспорьем.

Георгий Степанович

Никаких сигналов от Рыжикова не последовало. Никаких.

Как будто он его и не шантажировал.

Как будто и не боится тот ничего.

«Коли так, — спокойно размышлял Георгий Степанович, — следует пойти по другому адресу, где он сможет на своей эксклюзивной информации заработать.

Жалко ведь ее отдавать совершенно бесплатно правоохранителям. Хотя и справедливо было бы. Чтобы убийцу достойно покарали!»

Но полицейские и расследовательский комитет вознаграждений за доносы на преступников не платят.

А хазары — могут. У них надо просить, конечно, не миллион, но тысяч триста, четыреста, а то и пятьсот «гринов» они отсыпать за имя врага в состоянии.

Георгий Степанович позвонил Тимуру — тот пригласил его заехать сегодня, ближе к вечеру.

Встретились все в том же ресторане «Пиала». Однако в другом кабинете — выглядел он гораздо скромнее, никакой дубовой мебели и финтифлюшек, и на полу не наборный паркет, а кафельная плитка. В этот раз глава хазарской мафии не стал потчевать ни едой, ни выпивкой, ни чаем. И сесть не предложил.

— Зачем пришел, Степанович? — вопросил Тимур. — Чего хочешь?

— Хочу сдать того человека, который в две тысячи пятом у вас денег отжал. Он потом сбежал за границу, сделал себе пластику и обзавелся новыми документами. И теперь его зовут…

— Да, меня зовут Дмитрий Петрович, — сказал в тот самый миг Рыжиков и вышел из боковой двери.

Георгий Степанович развернулся к нему. Челюсть его в изумлении отвалилась. А Рыжиков, не произнося больше ни слова, подошел к частному сыщику, усмехаясь. Вынул из кармана финку и ударил его прямо в шею, в артерию. Волной хлынула кровь.

Георгий Степанович захрипел. Тело его стало оседать. Он упал на кафель у ног Рыжикова. Ноги дернулись, и он замер. Кровь прибывала, ее становилось все больше.

Тимур нажал кнопку под столом. Вошел безмолвный охранник.

— Приберите здесь все, — приказал глава хазарской ОПГ, — и от тела избавьтесь.

Охранник в почтении поклонился.

— Рад, что ты сам ко мне приехал, — обратился к Рыжикову Тимур, — и все с этим человеком решил. Пойдем покушаем с тобой, покалякаем о том о сем.

Павел

«Дорогая Ольга Ивановна! Меня зовут Павел Синичкин, я частный детектив, и я нашел вашего бывшего мужа, Вадима Петровича Ружгина, который сбежал от вас в 2005 году. Сейчас он изменил фамилию, внешность и благополучно проживает в Санкт-Петербурге…»

Конечно, с нею мне повезло. Повезло дважды.

Но если бы не это, мы с Риммой попросту постарались бы сбежать из страны — возможно, нелегальными тропами. А потом, через года, все, возможно, утряслось бы. А возможно, и нет.

Но я должен был хотя бы попытаться. У Игорька Карадинского в квартире на Ломоносова, вооружившись любезно предоставленными им телефоном и лэптопом, я прежде всего позвонил своей верной Любе. Для начала запросил справку о Вадиме Ружгине, числившемся умершим с две тысячи пятого года.

И она дала мне информацию:

Вадим Ружгин родился в 1962 году в Ленинграде. Окончил среднюю школу в 1979-м, поступил в Химико-фармацевтический институт. Занимался дзюдо, обладатель первого разряда по самбо. В том же семьдесят девятом совершил первую кражу. Получил условный срок и был направлен на «химию»: народно-хозяйственную стройку в Горьковской области. В олимпийском восьмидесятом сбежал оттуда и вернулся в Ленинград.

Организовал устойчивое преступное сообщество, в которое вошло пять человек, включая двоих несовершеннолетних. Сообщество успело совершить три квартирные кражи. В первой были похищены: шесть рюмок, шесть бокалов, рога оленя и прочее — на сумму сто тридцать три рубля. Во второй краже общая сумма добычи составила девятьсот шестьдесят три рубля, в третьей — тысяча тридцать четыре. Затем подельники на улице напали с целью ограбления на девушку, похитили у нее шапку, шубу, сумку и драгоценные изделия. По горячим следам задержан несовершеннолетний Картанов, который дал показания против Ружгина и других подельников. Банда была задержана и изобличена.

Ружгина приговорили к тринадцати годам лишения свободы — за разбой, кражи, мошенничество и вовлечение несовершеннолетних в преступную деятельность. В срок включили и тот год, который он не досидел на «химии».

По некоторым сведениям, в местах лишения свободы Ружгин был коронован как вор в законе.

В 1989 году его помиловали, и он вернулся в Ленинград.

На следующий год организовал сеть закусочных быстрого питания.

В девяносто третьем — открыл свой первый ресторан.

В девяносто четвертом начал внешне-экономическую деятельность. Ввозил в Санкт-Петербург и Ленинградскую область товары народного потребления, в основном табачные изделия и алкоголь. Занялся строительным бизнесом, начал привлекать средства вкладчиков для постройки жилых комплексов — несмотря на задержки со сдачей, в итоге все дома были построены.

В девяносто восьмом женился. Супруга — Ольга Ивановна Ружгина, в девичестве Польская.

Женщина родилась в 1969 году в Ленинграде, окончила Лесотехническую академию. Ко времени замужества с Ружгиным имела собственный бизнес: несколько салонов красоты и спа…

В тот самый момент я понял — нет, скорее, почувствовал: эта бывшая жена Ружгина — то, что мне надо. Вот бы она оказалась жива и действенна сейчас!

Я запросил у Любочки информацию и на нее.

А пока дочитал досье на Ружгина:

«В ночь на 09 августа 2005 года в результате инцидента на яхте «Валерия», находившейся в акватории Финского залива, были убиты капитан данного плавсредства Олег Клещев и гр-ка Снежана Советина, 1986 года рождения. Предположительно их застрелил Ружгин, который впоследствии бесследно исчез, тело его не было обнаружено. В 2006 году признан умершим».

Последнее я знал и сам.

Вдова Ольга Ивановна, точнее, ее дальнейшая судьба, интересовали меня гораздо больше.

Любочка прислала конспектик и про нее:

«В 2006 году, после признания Ружгина умершим, О. И. Ружгина распродала весь принадлежавший ему бизнес, а также жилой дом на Английской набережной и садовый участок с домом в Комарово. Продала также все принадлежавшие ей компании. В 2007 году Ольга Ивановна заключила брак с Олегом Боревым и взяла фамилию мужа.

Борев в тот момент являлся старшим следователем городской прокуратуры по гор. Санкт-Петербургу. В 2008 году он был переведен по службе в гор. Москву, в Генеральную прокуратуру России. В настоящее время Борев является первым заместителем председателя Следственного комитета России».

Бинго! Вот это мне повезло! Мало того что вдова (на самом деле нет) жива-здорова, она вдобавок на таких верхах связи имеет!

И я написал ей личное электронное письмо.

Да, важную флешку мы отдали трем напавшим на нас на Варшавской детективам-бандитам. Но копия Мишиного признания у меня, естественно, сохранилась. После того как мы вынули карту памяти из банки с кофе, я немедленно перекинул файл к себе в облако. Кое-какие куски из него включил в письмо к Боревой-Ружгиной. Так же, как несколько цитат из рассказа Римки.

Борева-Ружгина очень быстро откликнулась. Я снабдил ее дополнительной информацией.

После этого в игру включились ее высокопоставленный муж и мой старый друг Перепелкин.

* * *

Перед тем как совершить то, что нельзя будет переиграть, я долго уговаривал Римку:

— Расцениваю шансы на успех, как двадцать процентов, максимум тридцать, не больше. Поэтому хочу, чтобы ты свалила. Возьми билет из страны, вряд ли тебя успели занести в черный список. Поезжай куда-нибудь: в Грузию, Казахстан, хотя бы в Монголию. Когда я все здесь решу, вызову тебя обратно. А если не решу — останешься там. Кто-то продаст твою квартиру на «Павелецкой», будешь жить-поживать, добра наживать.

— Значит, я натворила дел — а расхлебывать тебе?

— Так всегда с девушками бывает.

— Не в этот раз. Я с тобой останусь до конца.

— Честно говоря, звучит это хоть и пафосно, но довольно глупо. Да и выглядит тоже.

— Нет, Павел Сергеич, я тебя не брошу. Прекрати уговаривать.

— Очень неразумно с твоей стороны.

— Паша, хватит предисловий, запускай своего троянского коня.

В нынешние времена стоит на минуту включить телефон, тебя сразу пеленгуют.

Я взял свой собственный мобильник, позвонил по хорошо известному мне номеру — это был полковник Перепелкин — и сказал условное: «Хочу заказать пиццу с доставкой на улицу Марата, дом два».

А через час в дверь позвонили. Приютивший нас Игорь был на репетиции.

Я даже не стал спрашивать, кто там — просто открыл дверь.

Их было четверо, и они сразу набросились, повалили на пол, связали мне и Римке руки за спиною.

Потом подняли пинками. Один сказал:

— Выходим во двор, а затем на улицу — и давайте без фокусов. Будете дергаться — откроем огонь на поражение.

Руки в стяжках за спиной нам с Риммой прикрыли куртками, приобняли обоих; каждого из нас держали двое — один справа, другой слева. В печень мне уткнулось дуло пистолета.

— Будут фокусы — словишь пулю.

Все четверо были неотличимы друг от друга: здоровенные, накачанные, грузные, коротко стриженные.

Но мне показалось, что двоих я раньше видел: похоже, именно они нападали на дом Паисия. Неужели?! Как могли наши доблестные правоохранители после столь очевидных улик в совершении преступления освободить их из-под стражи?

Мы спустились по черной лестнице во двор, пересекли его — там жалко пылился невостребованный «Купер» Одинцовой.

У ворот дома на улице Ломоносова нас ждали два черных «Гелендвагена». Какая честь: для каждого из похищенных по целому лимузину!

Меня затолкнули в первый, Римку — во второй.

Глаз мне не завязывали, и я с заднего сиденья мог смотреть в лобовое стекло. Мы пронеслись по Разъезжей, Марата, Пушкинской.

Ах, до чего красивый город! Неужели я вижу его последний раз? Двое охранников плотно сидели по обе стороны от меня.

Спустя десять минут мы въехали во двор за вычурными решетками дореволюционных времен. Благодаря рассказу Миши я узнал это место — дворы, простиравшиеся вдоль Невского от Пушкинской до Марата. Именно здесь находилась квартира Рыжикова — или Ружгина.

Неужели он решил расправляться с нами прямо здесь, в своем официальном жилье? Столько возни потом будет с кровью и трупами! А если все-таки приказал доставить сюда — может, не собирается расправляться?

Нас с Риммой подняли на пятый этаж последовательно, каждого с двумя охранниками — лифт был слишком маленький, никак не больше чем на троих.

На лестницу на пятом этаже выходила одна квартира. Нас с Риммой ввели туда.

Все выглядело, как принято у наших безвкусных богатеев: персидские ковры, старинные гобелены, дубовая мебель, массивные чугунные люстры. Мимоходом подумалось: может, если б у них со вкусом все в порядке было, они б и вели себя пристойней? Но, с другой стороны, откуда чувству прекрасного взяться? Ружгин, он же Рыжиков, сначала бандитствовал, грабил людей на улицах, потом семь лет сидел, как вышел, продолжил воровать и убивать — только другими, более цивилизованными методами, через так называемый бизнес.

Рыжиков встретил нас за обширным антикварным столом в своем кабинете. Он выходил на обе стороны: два высоких окна — на Невский, два — на Марата. Несмотря на плотные гардины на окнах и тройные стеклопакеты, различался неумолчный шум города. Хозяин кивком отпустил охранников:

— Ждите там пока. — И с любопытством воззрился на нас.

— Присядьте. — Мы опустились на тысячедолларовые стулья. Он глянул на Римму: — А я тебя совсем не помню! Как там, говоришь, реально зовут? Виолетта? Или Наташа? Или Римма? Да, знаешь, — он повернулся ко мне, — что ты живой до сих пор только благодаря ей! Потому что мне хотелось ей в глаза посмотреть! Покалаякать о том, что было! К тому же, — расхохотался он своим собственным мыслям, или, точнее, былым похотливым желаниям, — мужики всегда помнят тех, которые им не дали. А она не дала, что обидно. Вместо этого «Вдовой Кличко» по затылку шандарахнула. Но ты, Римма-Виолетта, не бойся. Теперь и время прошло, и ты истаскалась. Нынче я тебя домогаться не буду. И на поругание своим архаровцам не стану отдавать. Мы вас обоих без затей убьем, без мучений.

Но при этом, — продолжил хозяин, — я тебе, Римма Анатольевна (буду называть так, как ты сейчас зовешься), очень благодарен. Ты, сама не зная и не ведая, желая погубить меня — на самом деле тогда спасла. Хочешь знать, напоследок, что я в ту пору, летом две тысячи пятого, планировал? И как в реальности дело вышло, совсем не по намеченному?

Я знал эту уголовную манеру: повыставляться, покрасоваться, одновременно и самоунижаться, и возвеличиваться. Хотелось заткнуть эту самодовольную пасть, врезать по зубам, но, связанный, я ничего не мог поделать. А хозяин продолжал куражиться:

— У меня тогда, в две тысячи пятом, действительно с хазарами непонятки возникли. Они считали, что я им денег должен. Много! Шесть, что ли, лямов зелеными.

«Да не считали они, — подумал я, с некоторых пор знакомый с обстоятельствами происходившего, — а в самом деле все случилось потому, что ты хотел на те самые шесть миллионов американских долларов их кинуть!»

— Посему решил я, — продолжил Рыжиков-Ружгин, — свалить и из нашего города трех революций, и из богоспасаемой страны расейской. Где-нибудь за кордонами начать новую жизнь. План был хорош. И почти удался. Заключался он в следующем: в теплую ночь я выхожу в залив на арендованной яхте. Капитан был в курсе моей задумки — но лишь отчасти. Задача, как я ему объяснял: вывезти меня в заданную точку акватории, а там я как бы случайно падаю за борт, он пытается меня спасти, но в условиях ночи тело мое в заливе не находит. О чем он впоследствии дает показания, подтверждаемые словами матроса и сопровождавших нас девиц. Но мне хотелось, чтобы пьеса выглядела более правдоподобной и естественной.

— Итак, мы прибываем на точку. Капитан бросает якорь. Я выхожу на палубу в халате и с девками — тобой, стало быть, Римма-Виолетта, и подружкой твоей. Якобы мечтаю купаться и вас с собой тащу. Но на палубе провоцирую ссору, чтоб поменьше свидетелей в итоге оказалось, и стреляю в капитана — бац! А потом в подружку твою — бац! Ты должна была стать третьей жертвой, не сомневайся! Поэтому, если до нынешних лет дожила, можешь сказать мне спасибо. Итак, я собирался замочить троих, а потом как бы случайно поскользнуться и в воду свалиться. Матросу, который один на лодке оставался, совсем не до меня было бы. Он бы меня в воде даже искать не начал. Ему бы с лоханкой справиться, в яхт-клуб ее вернуть и дать показания, как ввиду временного помешательства вооруженного пассажира погибли все четверо: арендатор катера, а также застреленные им кэп и две девчонки…

Хозяин встал из-за стола, открыл бар.

— А меня в ту ночь, в условленном месте, на расстоянии двух-трех кабельтовых от точки «купания», ждала лодка с моим человеком. Он должен был подать мне сигналы, где находится, а потом, когда ваша яхта свалит в сторону Невы, подойти и взять на борт.

Расчувствовавшись собственными воспоминаниями, Рыжиков открыл хрустальный графин и плеснул себе в стакан коричневой жидкости: то ли виски, то ли бурбона.

— Но благодаря тебе, Римма, все пошло не так, причем по всем направлениям. Ты, сучка, звезданула меня по голове бутылкой. Понимаю: защищала свою юную шкурку. Но я потерял сознание и упал в воду. Мог бы сразу реально богу душу отдать и пойти на корм рыбам, но водичка отрезвила меня. Я пришел в себя, но понял — плыть никуда не в состоянии. Дико голова кружилась. А потом юнга стал светить вокруг прожектором, кинул в воду спасательный круг. Я все это время прятался в тени борта. Потом матрос наконец отдал якорь, запустил движок, и ваш катер ушел к берегу. Я схватился за круг, стал озираться по сторонам, но вокруг никого не было. Никто мне не подавал никаких сигналов. А ведь я ждал на лодке Ваньку Канева, моего близкого кореша, которому верил практически как самому себе! Но он, сцуко, отсутствовал!

Дальше я планировал так: он передает мне загранпаспорт с моим фото и чужим именем, билет в Испанию и еще кое-какие цацки-погремушки из моей же семейной коллекции, которые я ему заблаговременно оставил. Первым же рейсом улетаю в Барселону, а там предоплачена пластическая операция. И все — я другой человек, притом богаче на шесть лямов зеленью и еще кое на какие средства из других источников!

Но когда не оказалось лодки с помощником, мне требовалось для начала хотя бы до берега добраться! И конечно, тот круг, что юнга бросил, меня спас. Без него я б точно не доплыл. Так что у меня и к Мише твоему теплое чувство сохранилось, а не то, не сомневайся, он гораздо раньше бы умер — до того, как начал активно вокруг меня жалом своим водить. Ладно, выпьем за удачу.

Он достал еще два бокала, наполнил их, дал выпить из своих рук сперва Римке, потом мне. В стаканах оказался бурбон, не из лучших, но для нашего положения (нищие не выбирают!) годящийся.

— Пока я плыл к берегу, у меня раза три сводило ногу. Слава богу, что к плавкам я предусмотрительно приторочил изнутри английскую булавку — колол себя, щипал, делал в воде массаж. Короче, доплыл, выбросился на песок — совершенно обессиленный. Полностью рассвело. Я выкинул к едрене фене круг, добрел до улицы. Поймал машину, удивил своим видом шофера, сказал, что заплачу ему полштуки баксов, и велел отвезти меня на Петроградку, в первый дом Ленсовета, где проживал мой дружок — тот самый, что не стал на своем катере меня подбирать из залива. По пути сторговался еще за пятьсот зеленых за одежу шофера. Короче, явился на пороге Канева, как тень отца Гамлета. Тот побледнел, трусится: «Вадим?! Ты?!» Ну, я его с помощью гарроты и допроса третьей степени устрашения вывел на чистую воду. Оказывается, на него вышли хазары и потребовали «честно-откровенно» поведать о наших с ним планах. Не знаю, сколько они ему посулили — он клялся, что его пытали, убить грозились, — и он все им рассказал, всю нашу затею сдал. И хазары ему внушили: а ты не выходи в залив на своей лодочке, чтобы Вадика-дружка встречать — он (то есть я) сам и потонет. А мы тебе за это бочку варенья и корзину печенья. Он и послушался. Но счастья ему это не принесло. Я его казнил по законам революционного времени: задушил гарротой. Взял у него в квартире те самые свои документы и билет, которыми он должен был меня снабдить после спасения, а еще кое-какие цацки-погремушки, мои же семейные реликвии, и все тот же шофер — которого я очень щедро в итоге вознаградил — отвез меня в Пулково. В итоге в Гишпании, в городе Барселона я получил иное лицо и другое имя.

Вот только о хазарах — вы, наверное, той детали не знали. Мы ведь по части тех шести миллионов «бакинских» с Тимуром в доле были. И это он благодаря мне у своих соплеменников крысятничать стал. А когда единоплеменники в конце концов его за одно место взяли, оправдываться не стал — наоборот, в их организации настоящий переворот устроил. Бывшего главу хазарской ОПГ, деда Исмаила, с должности сместил и казнил лютой смертью. И теперь Тимур — мой лучший корефан. Поэтому если кто-то, как идиот Георгий Степанович, желал меня с ним стравить — сам получает по заслугам.

Но за границей, я вам скажу, мне стало скучно. Даже с шестью миллионами долларов. Или тем более с шестью миллионами. Представляю, как там живется, когда денег нет! Надо мучиться, бороться, подниматься. Как мы тут все в девяностые. Но когда бабла полно — чем там заниматься? Гулять, есть, пить, с бабами бараться? Ни риска, ни драйва — ни хрена.

Короче, решил я вернуться, под новым именем и новой личиной, строить здесь свой бизнес по новой. И мне удалось его воздвигнуть, да лучше прежнего.

Талантливый человек во всем талант, не правда ли?

Бывают, конечно, досадные мелочи и помехи, как с этим Георгием Степановичем. Но их решать легко и просто, по мере поступления.

Или этот юнга Миша. Тогда, на пляже в Лебяжьем, я его сразу срисовал. Увидел, что он на меня стойку сделал и с бабой своей на «Хендае» сраном принялся следить, выяснять, где я обитаю. Я хоть в лицо его и не особо признал, все-таки восемнадцать лет прошло после нашей первой встречи на яхте, но понял, что этот чувачок как-то связан с моим прошлым и поэтому заслуживает смерти. И ему в итоге пришлось умереть.

Тут вдруг выступила долго молчавшая и крепившаяся Римка. Зло сузив глаза, она выпалила:

— Что это вы тут нам, по сути, явку с повинной демонстрируете? Не боитесь? А если на нас записывающие устройства надеты? Вы ведь нас даже не обыскали.

— Да что вы мне можете предъявить? Эту нелепую видеозапись, сделанную Мишей? Или твои, Римма, личные показания? Так ведь и он, и ты видели на яхте совсем другого человека! Которого больше нет!

— Можно сверить отпечатки пальцев, — возразила Римма, — а еще в арсенале правоохранителей имеются ДНК-тесты, не слыхали?

— Да кто будет со всем этим возиться? Вы что, еще не поняли, кто за мной стоит? Вряд ли эти мои люди позволят меня вот так взять, да и снова арестовать. Очень у меня нужный бизнес, много я всего знаю. Не станут они меня сдавать. Поэтому здесь и сейчас — в этом городе и этой стране — я могу практически все. И для начала покончу с вами. Как-то вы мне оба успели надоесть — бегать за вами по Москве, Питеру и Подмосковью.

Он, вероятно, нажал тайную кнопку под столом — вошла пара охранников.

— Эвакуируйте их на базу, — приказал Рыжиков, — а там можете закопать.

И тут ситуация резко переменилась. Раздался дикий шум из коридора. Крики. Хлопки.

— Всем лечь на пол! Руки за голову!

Группа захвата вбежала в кабинет и не стала разбираться, кто здесь за «красных», а кто за «белых», — уложила лицами в пол и хозяина, и охрану, и нас с Римкой.

А потом раздался властный голос:

— Поднимите их. — И в комнату вошли три человека.

Один, мне совсем незнакомый, второй — знакомый заочно, по переписке, а третий — известный очень хорошо.

— Этих троих посадите на прежние места, — скомандовал кто-то, — они заслужили, чтобы их разговор продолжился.

Нас с Риммой подняли с пола и усадили на те же стулья.

Вновь прибывшим лицом, которое было мне хорошо знакомо, оказался мой старинный друг Перепелкин.

Второй мужчина, неведомый, судя по властным повадкам и распоряжениям, руководил операцией.

И наконец, женщина — видимо, та самая бывшая жена Ольга Ивановна Ружгина, ныне Борева. Выглядела она, знаете ли, из серии «коня на скаку остановит» — лет пятидесяти пяти, бой-баба, с мощными ручищами и пронзительным взглядом.

Ружгина-Рыжикова тоже подняли, но руки его успели сцепить наручниками, и он стоял, бледный, опираясь спиной на собственный антикварный стол.

Женщина подошла к нему вплотную, усмехнулась:

— Узнаешь?

— Да. Хотя ты очень, очень постарела.

— Ты тоже стал настоящим старпером.

Он презрительно ухмыльнулся.

— А теперь смотрите! — Она обратилась к сопровождающим. Среди них был человек с видеокамерой, который снимал все происходящее.

— Расстегни рубашку, — предложила она Руж-гину.

— Хочешь вспомнить былое? — глумливо ответствовал он. — Увидеть мой мощный торс? Приникнуть к нему своими устами?

— Да боже упаси.

— У меня, ты видишь, руки заняты. Можешь, как в прошлые времена, раздеть меня сама. Ты это любила.

— Ага, когда ты был пьян в зюзю и не мог сам с пуговками справиться.

Дама воспользовалась приглашением и расстегнула рубашку бывшего мужа на три пуговицы, обнажив его грудь. Появилась татуировка — явно не гламурного, а блатного вида: десятиконечная звезда, в нее вписан оскаленный белый лев.

Мой друг Перепелкин пояснил на камеру:

— Подключичная звезда вора в законе. Означает «Держи зону в страхе и повиновении. Дави контриков, фраеров и сук».

— Именно такая тату размещалась на теле моего бывшего мужа, Вадима Ружгина, — проговорила на камеру Ольга Ивановна. — После того как он сбежал, изменился весь, и лицом, и документами. Но, смотрите, татуировку выводить не стал. Пожалел. Наверное, потому, что она для него — как орден. Волшебный знак повелевать людьми. Чтобы слушались.

Римма добавила:

— Миша Маруздин, мой друг и матрос, который стал свидетелем убийств, по ней узнал Ружгина пару недель назад на пляже в Лебяжьем. А тогда, в две тысячи пятом, на яхте, как раз Мишенька стоял к убийце лицом, поэтому разглядел татуху. Я, к сожалению, ее не рассмотрела.

Ружгин-Рыжиков оскалился, точь-в-точь, как лев на его татуировке.

— Кишка у вас тонка сажать меня. Обосретесь.

— Все равно мы с тобой, Вадик, вряд ли когда увидимся, — начала женщина, — передачки я тебе точно таскать не буду и письма на зону писать не стану. Поэтому хочу высказать все, что накопилось. Стало копиться еще тогда, восемнадцать лет назад, при тебе, и вот во что вылилось. Тебе понравится.

Рыжиков сделал презрительную рожу. Дама продолжала:

— Я ведь сначала очень обижена была, когда ты сбежал — ты ведь, не сказав и не попрощавшись, и от меня ноги сделал, не только от хазар. И деньги не только у них украл — мои скоммуниздил тоже. Я ведь тогда, в две тысячи пятом, если помнишь, свой бизнес имела, и успешный, — пояснила она, апеллируя к нам, слушавшим. — И Вадим Ружгин перед бегством из моей доли ухитрился около двухсот тысяч долларов за границу вывести. И драгоценности мои стащил, в том числе фамильное колье, которое в триста тысяч долларов оценивалось. Ты его тогда своему помощнику Каневу передал, который тебя в море ловить должен был? И которого ты сам задушил потом у него на квартире? А колье забрал и вывез или здесь, в России, до поры припрятал? Потом, сменив личину, вернулся сюда и достал его?

— Мне, чтобы тебя тогда, в две тысячи пятом, сыскать, даже частного сыщика посоветовали нанять, — продолжила женщина, — того самого, что на хазар работал — Георгия Степановича. Но потом отношение мое к делу переменилось — как и к тебе, Вадим. Ко мне ведь тогда, за месяц-два до твоего исчезновения, как и к тебе, подъезжал следователь из городской прокуратуры, на допросы вызывал, всякие закидывал вопросики. И еще в ту пору, когда ты здесь был, в городе, проскочила между мной и ним, этим следаком, что называется, искра. Но я тогда с ним ни-ни, хоть он меня и в рестораны звал, и в Мариинку на Вишневу, и в Париж на уик-энд. Я верная жена была, хотя Олег Борев, так его величают, мне очень и очень по сердцу пришелся. А когда ты, мой благоверный, меня обобрал и свалил — тут меня ничто не стало сдерживать. А Борев к тому моменту как раз со своим собственным неудачным браком разобрался, и стали мы с ним вместе жить-поживать, добра наживать. Как поженились семнадцать лет назад, так с тех пор и не расстаемся. И он, конечно, тебе, Вадик, не чета. С ним я счастлива — чего никогда с тобой, Вадик, не достигала. И физическое удовольствие получаю — а с тобой ни разу не имела, все время тебе по этому поводу врала и симулировала. А муж мой венчанный, помимо того, что в интимных делах хорош, прекрасную карьеру в своей профессиональной сфере сделал. Его довольно быстро в Москву перевели, он вверх по своей линии пошел и сейчас в Следственном комитете первый зам. Поэтому к делу сему, в коем фигурирует человек, лично его возлюбленную обидевший, относиться будет со всем пристрастием. Теперь легко будет доказать, что Вадим Ружгин, убивший двоих человек на яхте, а также Канева в доме Ленсовета, и ты — одна и та же персона. Да и на теперешнем тебе, под именем Рыжикова, многое висит: убийство Михаила Маруздина, заказ Риммы Парсуновой и вот теперь Павла Синичкина. Поэтому полагаю, что ты из этой прекрасной квартиры довольно скоро переместишься на нары в места, не столь отдаленные.

Она сделала знак, и властительный человек, пришедший с нею и Перепелкиным, сказал, адресуясь к группе захвата:

— Заберите его.

Римма

У Игорька был спектакль, и теперь, когда ни ей, ни Синичкину не требовалось скрываться, он с чистой совестью принес им контрамарки.

Синичкин вообще по жизни в театры не ходил — во всяком случае, за полтора года, что прожили вместе, она не могла припомнить подобного прецедента. Разве что в кино на какой-нибудь боевик его можно было вытащить.

Римма тоже, по понятным причинам, в Малый драматический, как и на другие питерские представления, в последние восемнадцать лет не хаживала, поэтому предвкушала с волнением. И ее снова, как в далекой юности, поразило плотное, мощное действие, внимание актеров к каждому слову и душевному движению. Чехов, да. И такая глубокая трактовка.

Только Синичкин в кресле рядом, кажется, дремал.

Она заранее купила букет — как лучше поблагодарить актера, чем подарить ему цветы, да прилюдно!

После спектакля, на овациях, протиснулась к сцене, и в то время, как все передавали охапки примам, выдала двадцать пять алых роз Игорьку. Тот просиял.

На поздний вечер они запланировали отвальную. Заказали столик на троих в ресторане «Мариус» на Марата — работает круглосуточно, недалеко от театра и от дома, пиво, как уверял Карадинский, хорошее.

Сели в полночь, заказали жареные колбаски, рыбу из своей коптильни, пирожки. Игорь был утомлен после спектакля. Римкин букет он оставил в гримерке.

Они поднимали тосты: за искусство, за частный сыск, за справедливость.

Поздней ночью, в третьем часу, возвращались домой на Ломоносова. Когда шли по Загородному, Игорь придержал ее, взял под руку. Тротуары узкие, и Синичкин, нисколько не желая навязывать свое общество, ушел вперед. Посвистывал, глядел по сторонам на фасады ночной улицы и к их разговору вроде бы не прислушивался.

— У тебя ведь ничего с Павлом нет? — спросил актер.

— Нет, — легко откликнулась напившаяся настоек Римма, — когда-то давно было, а теперь совершенно ничего.

— И зачем тогда тебе этот Синичкин?

— Мы просто коллеги, работаем вместе.

— Зачем ты теряешь время не на того человека, не на то дело? Ты ведь несчастлива!

— А то тебе заметно!

— Заметно! Конечно, заметно! Послушай, Наташа, то есть Римма! Еще не поздно начать все сначала! Переиграть! Твой враг повержен. Никто тебя преследовать больше не будет. Переезжай к нам в Питер. Восстановись в академии.

— Мне больше тридцати, мой дорогой. В театральные не принимают.

— Я ж говорю: не заново поступай, а восстановись. Да и без диплома можно знаменитой стать! Как многие! Пельтцер, наконец! Или Юрий Никулин! Я тебе протекцию составлю. Сам буду на показы водить. Льву Абрамычу тебя покажу, Фокину, Могучему, Волкострелову! Ведь ты прекрасна, Наташа-Римма, одним жестом, интонацией умеешь чувство передать и мысль! Да тебе здесь, в культурной столице, равных не будет!

— Ах, мой дорогой, — проговорила изрядно польщенная Римма, — ты не находишь, что этот разговор запоздал как минимум лет на пятнадцать? И довольно поздно что-то менять?

— Нет! Никогда не поздно что-то менять! — Он вдруг крикнул шедшему впереди Синичкину: — Эй, Павел! Я люблю твою девушку!

В артистической природе всегда заложено стремление раскалять отношения добела. Даже в частной жизни. Оттого так много в богемной среде бурных романов, бешеных разводов, дикой зависти и откровенной злобы.

— А зачем ты, Игоряша, об этой своей любви вдруг говоришь мне? — флегматично откликнулся частный сыщик. — Коли любишь — флаг тебе в руки. Добивайся, женись. Если она захочет.

— А тебе, значит, все равно?!

Синичкин развел руками.

— То, что происходит между двумя, их личное дело. Третьему туда лучше не соваться.

— То есть ты умываешь руки? Уступаешь Римму мне?

Спровоцировать на драку или даже ругань Павла не удалось. Он еще раз повторил спокойно:

— Послушай, Римма не объект, а субъект. Она не вещь, ее невозможно уступать-переуступать или дарить. У Риммы своя жизнь, своя воля и свой выбор.

— Хватит, мальчики, — твердо произнесла девушка. — Я тебе, Игорь, очень, очень благодарна за все твои предложения и теплые слова. Я правда все обдумаю и, возможно, когда-нибудь в любимый Питер вернусь. Возможно, даже к тебе. Но не сейчас. Сейчас я тебя не люблю. Как, впрочем, и тебя, Павел. Поэтому давайте останемся пока друзьями и наш последний вечер завершим на хорошей ноте.

После ее отповеди все примолкли.

Вскоре возвратились на пятый этаж на Ломоносова и разлеглись спать, как привыкли — каждый по отдельности.

Павел

Утром ничто не напоминало о вчерашних ночных страстях.

Мы с Риммой деловито встали в семь по будильнику.

Игорь еще почивал, и будить мы его не стали. Ему на репетицию к десяти, пусть поспит.

Пока Римка принимала душ и укладывала волосы, я смотался в ближайшее кафе и принес нам капучино с булочками.

В восемь мы выехали. Нам предстоял долгий путь: сначала по трассе М11 почти до Москвы, потом в поселок Хауп, отдавать «Купер» Одинцовой.

По пути решили, что я заберу у Одинцовой оставшуюся у нее «бээмвуху», отвезу Римму домой на «Павелецкую», а сам отправлюсь к себе в Перово.

Мы ни о чем не разговаривали. Большую часть дороги девушка спала.

После того как остановились на заправке, она предложила: «Давай порулю я», — и тогда пару часиков подремал я.

К безумным вчерашним Игорьковым предложениям (я слышал их краем уха) насчет переезда Риммы в Питер мы не возвращались.

И никаких наводящих вопросов о ее прошлой жизни я не задавал. Как и не спрашивал о планах на будущее.

А где-то в районе Твери она воспросила сама:

— Дашь мне отпуск на две недели?

— Легко.

— Мне надо подумать о себе и о жизни. И о том, что делать дальше.

Захотелось сказать: «Что там думать?! У тебя прекрасная работа, доля в фирме и замечательная квартира! Наконец, самый понимающий в мире начальник!»

Но я подумал, что это будет давлением, поэтому молча кивнул. И прибавил:

— Хорошо, дорогая. Я на все согласен.

* * *

Авторы благодарят за ценные советы:

— судоводителя, выпускника Ленинградского высшего инженерного морского училища имени адмирала С. О. Макарова (ныне Государственный университет морского и речного флота) ДМИТРИЯ ЕЛОХОВА;

— писателя, выпускника Ленинградского государственного института театра, музыки и кинематографии (ныне Российский государственный институт сценических искусств) АНТОНА ЧИЖА.

Если мы, несмотря на их исчерпывающие консультации, что-то все-таки напутали в театральных или морских делах — в том исключительно наша, а никак не их вина.

Сноски

1

Tablet (англ.) — планшет.

2

Автор М. Пляцковский.

3

Подробнее об этом можно прочесть в романе Анны и Сергея Литвиновых «Грехи отцов отпустят дети».

4

Роман Анны и Сергея Литвиновых «Бойся своих желаний» кончается тем, что Паша Синичкин и Римма Парсунова отправляются в Женеву на поиски секретных документов советского периода.

5

Стела на пл. Восстания у Московского вокзала (арго).

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Она исчезла

Павел Синичкин. Наши дни

Римма. 19 часами ранее

Павел. 18 часов спустя

Римма. Вчера

Павел. Назавтра

Римма. 18 часами ранее

Павел. Назавтра — 18 часов спустя

Римма. Вчера

Римма. Вчера

Георгий Степанович, примерно те же дни. Санкт-Петербург

Павел

Клим Панюшкин, позавчера ночью.

Павел

Римма. Вчера утром

Павел. На следующий день

Римма. Двумя часами ранее

Павел

Георгий Степанович

Георгий Степанович. 18 лет назад, лето 2005 года. Санкт-Петербург

Михаил Маруздин. История, которую он рассказал летом 2005 года частному детективу Георгию Степановичу в машине последнего.

Второй рассказ Михаила, что он поведал Георгию Степановичу в кафе «Барракуда» на Московском проспекте в июле 2011 года.

Римма. Наши дни

Павел. В то же время

Римма. Райцентр Ильинское

Георгий Степанович. Наши дни

Клим Панюшкин

Павел

Римма

Георгий Степанович

Павел

Римма

Павел

Римма

Павел

Римма. 18 лет назад, 2004–2005 годы, Санкт-Петербург

Павел

Римма. 18 лет назад — август 2005 года, Санкт-Петербург

Павел

Георгий Степанович. 2005 год

Римма

Георгий Степанович. Наши дни

Римма

Павел

Георгий Степанович. 2005 год

Римма. Наши дни

Георгий Степанович. 2005 год

Георгий Степанович. Наши дни

Римма

Георгий Степанович. 2005 год

Римма. Наши дни

Георгий Степанович. Наши дни

Римма

Павел

Георгий Степанович. 2005 год

Наши дни

Георгий Степанович. 2005 год

Георгий Степанович. Наши дни

Павел

Георгий Степанович. 2005 год

Римма

Римма

Георгий Степанович

Павел

Георгий Степанович

Павел

Георгий Степанович

Римма

Павел

Сноски