Таня Щукина

Три года в аду. Как Светлана Богачева украла мою жизнь

© Таня Щукина, текст, фото, 2023

© Валентин Блох, фото, 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

От автора

Это история о том, как мошенница Светлана Владимировна Богачёва выстроила вокруг меня искусственную реальность. Она придумала 11 вымышленных личностей и переписывалась со мной от их имени. Некоторые из моих собеседников имели реальные прототипы, и мы общались с ними вживую пару раз. Но они никогда мне не писали – вместо них писала Светлана Богачёва.

Используя свое медицинское образование, Светлана имитировала симптомы серьезной болезни, поэтому мне все время приходилось быть рядом с ней, чтобы помогать – зачастую я даже не могла выйти из дома. Таким образом, мое окружение часто состояло только из Светланы и несуществующих людей, которые поддерживали меня или, наоборот, портили жизнь еще сильнее. В книге я опустила несколько незначительных «личностей», оставив только шесть главных, сильно повлиявших на мою жизнь. Об остальных расскажу кратко:

• Александр и Женя – вымышленные друзья Светланы из Копенгагена. Первый, якобы Светин друг детства, скидывал мне фото своей приемной дочери и безумно благодарил, что я нахожусь рядом со Светой. Сокрушался, что никак не может приехать. «Умер» в 2021 году от коронавируса. Я помогала Светлане пережить эту потерю. Оказалось, что фотографии его приемной дочери – фото одной из маленьких пациенток Светланы. Родители прислали Светлане фото, радуясь, что благодаря ее лечению их ребенок жив. А она использовала его для обмана других людей.

• Любовник Светланы – якобы взломал аккаунт Светланы и разослал нашим общих контактам ее интимные фото. Это был большой удар для Светланы, и мы все ее поддерживали. Фото она разослала сама. Историю про обиженного любовника выдумала.

• Женщина из ереванского отеля – якобы писала мне в «Твиттер» после того, как наши ереванские «приключения» со Светланой стали известны в соцсетях. Рассказала, что узнала Светлану Богачёву и очень восхищается нами, что часто оставляет у Светланы своего ребенка и видела, как она спасла местную маленькую собачку от злого прохожего. Действительно, когда Светлана жила в отеле, другие жители оставляли ей своих детей на присмотр. Есть видео, как дети играют в ее номере с нашей собакой. Но женщина, которая мне писала, ненастоящая. Это Светлана Богачёва.

• Люся – жена фээсбэшника Яна. Коллега Светланы, реальный человек. Мы виделись несколько раз вживую и всегда очень мило общались. Но оказывается, никогда не переписывались. Ненастоящая «Люся» присылала мне и Светлане подарки, утешала, поддерживала, и я делилась с ней и новостями о Свете, и в принципе о своей жизни. В реальной жизни я для нее была знакомой, которую она видела несколько раз. Я же три года была убеждена, что мы – подруги. От ее лица со мной переписывалась Светлана Богачёва.

Хоть эти персонажи не так важны для повествования, я не могу их не упомянуть. Потому что они так же, как и остальные, были важными винтиками в огромном механизме безумия, ненастоящего мира, созданного Светланой Богачёвой.

Все текстовые переписки с «личностями» Светланы Богачёвой в этой книге приведены по сохранившимся у меня файлам. Для удобства чтения в них (кроме отдельных случаев) поправлены стилистические и грамматические огрехи. Все наши живые диалоги со Светланой, как и с другими свидетелями этих событий, максимально точно воспроизведены по памяти. Все, что описано в этой книге, действительно произошло на самом деле. Все мнения и оценочные суждения о настоящей личности Светланы Богачёвой принадлежат только мне.

Вступление

Глубокой ночью 20 января 2021 года я проснулась от нечеловеческих криков. Крики были настолько громкие и пронзительные, как будто человек, издающий их, горел заживо. Я медленно открыла глаза и начала потягиваться в кровати. Нащупав выключатель на стене, я устало щелкнула его и быстро закрыла лицо подушкой, защищая глаза от резкого электрического света, моментально заполонившего комнату. К этим крикам я привыкла давно, и они не вызывали во мне никаких чувств, кроме болезненной грусти и усталости. Привыкнув к свету, я вышла из комнаты.

На полу в гостиной лежала и кричала моя соседка Света. Ее лицо было обезображено невыносимой болью. Вся гостиная была в крови. Тусклый свет уличных фонарей еле освещал нашу гостиную, находящуюся на втором этаже большого старого петербургского дома в Апраксином переулке. Свет проникал через большие окна, выходящие во двор-колодец. Я увидела, как в окнах соседей здесь и там загорается свет и как человеческие фигуры, прильнувшие к окнам, пытаются разглядеть источник разбудивших их криков.

Внезапно стало тихо. Я зашторила окна, включила свет в гостиной и поставила чайник. «Сегодня точно нужно будет купить еще кофе», – подумала я.

Я посмотрела на Свету. Она лежала неподвижно, завернутая в простыню. Ее глаза были закрыты, из-под век текли слезы. Из носа хлестала кровь, заливая пол. Под ее ногами начала растекаться и увеличиваться лужица мочи. Чайник вскипел, я заварила чай и села на диван.

Света застонала и начала приходить в себя. Наступил момент, когда я могла хоть что-то сделать. Я кинулась помогать ей встать. Опираясь на меня и покрикивая от боли, Света зашла в ванную. Я открыла для нее кран и вышла обратно в гостиную, служившую нам одновременно и кухней. Это была большая комната с диваном, посередине которой стоял большой стеклянный стол на восемь человек. Напротив дивана висел телевизор. В углу гостиной напольное покрытие менялось с ламината на плитку. В этом углу стояли холодильник, плита и раковина. Я достала из-под раковины ведро с тряпками, набрала воды и начала оттирать с пола мочу и кровь Светы.

Я жила со Светой уже полгода, и уже четыре месяца она боролась с раком. Химиотерапия дала страшную побочку – полиневрит. У нее болели все стволы нервов, и сделать что-то с этой болью было невозможно. Обезболивающие не действовали. Последнее время начали отказывать почки, и Света уже лежала на диализе. Все ее тело было покрыто гниющими ранами, некрозами, где-то на руках и ногах лопались вены, не справляясь с нагрузкой от лекарств. Я – единственный в мире человек, который мог о ней позаботиться. И ее муж, и дочка умерли. Был еще ее брат Ваня, но и он повесился несколько недель назад. Я нашла в почтовом ящике извещение о его смерти.

Я уже не могла справляться с болью и адом, которые непрерывно присутствовали в Светиной жизни. Но я давила в себе эгоистичные мысли сбежать, ведь если не я – никто больше о ней не позаботится. Уйти сейчас – значило обречь Свету на изоляцию из-за невыносимой болезни и на не менее одинокую смерть.

Меня смущало и злило, что столько бед вылилось на одного человека. Но я убеждала себя, что вселенная не раздает всем ужасных событий поровну. И Света не виновата, что на ее долю выпало столько боли. И я буду помогать до конца. Ведь чисто по-человечески я не смогу иначе, я себя никогда не прощу. Что я за человек, если ради своего спокойствия оставлю Свету бороться с болезнью в одиночестве? Она много раз говорила, что без меня не справится и очень мне благодарна.

Когда я выжала последнюю тряпку и весь пол был убран, Света уже вышла из ванной и уснула в своей комнате. Я раздвинула шторы. Было уже светло. Я взяла с подлокотника дивана свой чай, села на подоконник и открыла ноутбук. Уведомления в телеграме показали мне непрочитанные сообщения от Светиного психотерапевта Глеба Когановича и от ее онколога Елизаветы. Я закрыла ноутбук. Нет сил. Отвечу им позже. Во дворе уже стали появляться люди, спешащие рано утром на работу или выгуливающие собак.

Я окинула взглядом гостиную и кухню. Было чисто и очень тихо. Ни одного свидетельства произошедшего ночью. Все это было уже не в первый раз. Я отхлебнула чай и поморщилась от того, насколько он остыл.

Я и подумать тогда не могла, что Света на самом деле не больна. Ее некрозы и лопнувшие вены – фикция. Крики, обмороки, недержание и кровотечения – спектакль. Ее погибшей семьи на самом деле никогда не существовало. А ее друзья, врачи и психологи – это она сама, писавшая мне с разных аккаунтов. Скажи мне тогда кто-то, что все происходящее было ненастоящим – я бы покрутила пальцем у виска. Но все было именно так.

Узнала я об этом только через три года непрерывного ада. Но тогда даже мысль об этом была невозможна. Тогда я сидела на подоконнике и провожала взглядом из окна беспечных прохожих.

Знакомство

Меня зовут Таня, и в 2019 году мне исполнилось двадцать лет. Я родилась в замечательной петербургской семье. Мои бабушка и дедушка всю жизнь проработали в Эрмитаже, мама и папа – искусствоведы, и я – единственный ребенок в семье. Всю свою жизнь я прожила в Петербурге и всей душой люблю этот город.

С детства я хотела смешить людей. Мне всегда казалось, что, когда взрослые смеются, это значит, что они по-настоящему счастливы. Я мечтала вырасти и стать юмористом.

При этом сама я была крайне эмоциональным и ранимым ребенком. Достаточно было одного неосторожного слова в мой адрес, чтобы я весь день проплакала. Я очень тяжело находила общий язык со сверстниками. Когда другие дети замечали, как я остро реагирую на все, начинали меня травить. Их раздражала моя плаксивость, раздражало то, что я шумная, но при этом не умею общаться. Из-за травли в подростковом возрасте я поменяла более пяти школ.

В семье тоже не все было гладко. Первую часть детства я прожила с бабушкой – невероятно умной, интересной женщиной, которая дала мне замечательное домашнее образование, но при этом одновременно нарциссичной и даже жестокой в некоторых методах воспитания. Бабушка могла изводить меня молчанием по нескольку дней, не рассказывая, в чем я провинилась, и это сводило меня с ума. Выходило так, что я проводила весь день в школе, где меня травили, после чего возвращалась домой, где меня игнорировали. Иногда ее раздражало, что я пытаюсь с ней заговорить, а затем плачу и кричу на нее, стараясь привлечь внимание. Тогда от нее я получала пощечину по губам. Это был знак, что мне лучше замолчать.

Мама жила отдельно и приходила очень редко. Бывали целые месяцы, когда она ни разу не звонила. Складывалось впечатление, что я – какая-то глупая ошибка, раздражающая всех. Что миру было бы намного легче и спокойнее, если бы я никогда не рождалась. Учитывая мою сильную эмоциональность и острое восприятие окружающего мира, в конце концов это вылилось в несколько попыток свести счеты с жизнью. Но меня либо спасали врачи, либо я пугалась довести дело до конца – так и осталась в итоге жива.

Вторую часть своего детства я прожила с мамой, которая забрала меня у бабушки, когда я уже пошла в шестой класс. С мамой отношения тоже не складывались – я была обижена, что в детстве она бросила меня, и очень хотела ее внимания. А мама понятия не имела, как взаимодействовать с подростком. Часто от безысходности она бралась за ремень и лупила меня за малейшие провинности. Я знала, что раздражаю ее. Иногда, когда к ней приходили гости, она запирала меня в ванной с выключенным светом. Она знала, что я боюсь темноты и буду там сидеть тихо и неподвижно хотя бы несколько часов.

При этом моя мама – тоже очень умная женщина, интересная и веселая. Она отличный друг и хороший человек. Но, как часто бывает, даже самые замечательные люди не знают, как быть родителями, и становятся ими в совершенно неподходящее время, будучи не готовыми к ребенку.

В пятнадцать лет я начала выступать со стендапом в питерских барах. Год спустя меня уже пригласили на телевидение, и я полностью посвятила себя комедии. После школы я не стала поступать учиться дальше, потому что уже вовсю работала комиком, сценаристом и гастролировала по России. В остальном я была обычным подростком: читала, играла в футбол и каталась на скейтборде. Со скейтбордом я не расставалась, и комики по-доброму смеялись, когда я залетала прямо на нем на вечерние концерты. Был у меня и свой кумир: Дэвид Боуи. Я любила Дэвида Боуи с детства, знала все его песни наизусть и посмотрела все фильмы с ним, наверное, по сто раз.

Примерно с шестнадцати лет я начала кататься автостопом. Сначала из Петербурга в Москву и обратно, а потом и почти по всей России. И хоть это было очень интересно и захватывающе, сейчас вспоминаю свои катания с незнакомыми взрослыми людьми в машинах с ужасом. И понимаю, что мне просто повезло, что со мной ничего не случилось. Я, конечно, знала об опасности, но, как и любой не умудренный опытом человек, искренне верила, что плохое может случиться с кем угодно, но не со мной.

К двадцати годам моя жизнь поменялась к лучшему. Круг общения стал шире, я обрела верных друзей и занималась любимым делом. К тому же я стала организатором и ведущей самого большого «Открытого микрофона» в России в легендарном петербургском баре «1703». И называют его легендарным не просто так. В 2013 году компания молодых и амбициозных парней, среди которых был Александр Тимарцев, ставший позже известным как Ресторатор, начали снимать рэп-баттлы на ютуб-канале под названием Versus Battle. И снимались они именно в этом баре. Видео с рэп-баттлами набирали в интернете десятки миллионов просмотров, а их самые яркие участники построили сногсшибательные карьеры. Бар стал одним из самых модных мест Петербурга, куда приезжали из других городов в надежде встретить известных рэперов или блогеров.

Чтобы добраться до него, нужно свернуть с большого и шумного Лиговского проспекта в темные дворы, похожие на лабиринт из одинаковых красных кирпичных домов. Рядом видно железную дорогу и слышно поезда, отходящие с Финляндского вокзала. Контраст между людным Лиговским проспектом и этими дворами настолько яркий, что случайный прохожий подумает, что забрел в какую-то промзону. Но человек, решивший найти именно этот бар, пройдет дальше и вскоре увидит на очередной красной кирпичной стене огромный портрет Петра Первого, основавшего Петербург, и неоновую вывеску «1703» – год основания Петербурга.

Именно здесь я вела открытые микрофоны каждую среду. Наш микрофон не был таким известным, как Versus Battle, но каждую неделю мы собирали по двести человек зрителей, и у дверей бара стояла огромная очередь из желающих попасть внутрь. Этот микрофон мы открыли вместе с комиком и блогером Данилой Поперечным, который к тому моменту уже стал мне другом. Ему принадлежала самая идея микрофона, он договорился с баром и привлек зрителей. Я же нашла комиков и каждую среду вела мероприятие, длившееся обычно около четырех часов. Как бы я себя ни чувствовала, я всегда старалась быть на этом микрофоне. Он мне стал вторым домом, и я чувствовала, что нахожусь на своем месте.

Я уже жила одна – мама к тому моменту эмигрировала – и приходила в гости к бабушке, кормившей меня вкусными блинчиками. Бабушка была дружелюбной, радовалась моему приходу и всегда слушала мои истории. Мне очень нравилась моя жизнь, и я считала, что все самое худшее позади.

Однако детство все еще отзывалось во мне непониманием чужих границ, отсутствием субординации со старшими, обидчивостью, ранимостью и адским страхом причинить кому-то боль. Все это сформировало во мне собственные понятия о добре и зле, а также пробудило желание спасти весь мир. Я считала эти качества самым ценным, что есть во мне.

Но оказалось, что именно желание делать добро для всех без исключений, помогать каждому, кто нуждается, не обращая внимания на собственное состояние, – это синдром спасателя. И именно это превратит следующие три года моей жизни в круговорот нескончаемого ужаса и мрака.

* * *

В 2019 году я зарабатывала на жизнь выступлениями, написанием сценариев для разных проектов и организацией мероприятий. В родительском доме я жила одна – у нас была большая двухкомнатная квартира на улице Марата, в самом центре города, в двух минутах ходьбы от Невского проспекта. Эта квартира досталась нам от прошлых поколений, в ней жил мой дедушка – великий историк, писатель и профессор археологии Марк Борисович Щукин. Я жила здесь с тех пор, как мама забрала меня от бабушки. Я любила свой дом, обставленный антиквариатом: шкафы из темного дерева с вырезанными на них мордами чудовищ, старые чугунные люстры с витиеватыми узорами, деревянные часы с позолоченными стрелками. Везде, включая кухню, висели полки, до отказа набитые книгами. Вся моя жизнь проходила в самом сердце Петербурга: до бара «1703» мне было пешком идти минут десять, а до дома бабушки, жившей на Невском, – и того меньше.

В один из таких дней я сидела дома, попивая свой любимый чай с чабрецом, и пролистывала рабочую почту. Я выделяла себе целые вечера для того, чтобы посмотреть, что там пишут. С тех пор как я указала ее в моих соцсетях, оказалось, что со мной действительно часто пытаются связаться. Приглашают на подкасты, ютуб-проекты, заказывают маленькие и большие сценарии. И в один такой вечер я, просматривая электронную почту, наткнулась на одно интересное письмо следующего содержания:

<Без темы>

Светлана Богачёва

20 октября 2019, 18:43

Доброго времени суток. Меня зовут Светлана, я работаю в 17-й детской больнице Санкт-Петербурга в реанимации новорожденных. Хотела пригласить вас поучаствовать в проекте, приуроченном ко Дню недоношенного ребенка. Суть проекта в том, чтобы записать видео, в которых люди, не являющиеся медиками, либо мамы недоношенных новорожденных, но умеющие излагать публично свои мысли, простым языком объясняли суть каких-либо патологических состояний, встречающихся у недоношенных малышей. Естественно, за гонорар. Я была на ваших выступлениях, и мне кажется, вы очень бы нам подошли. Заранее спасибо за ответ.

С уважением, Светлана Богачёва

Это предложение показалось мне очень странным, но интересным. Почему человек из больницы приглашает стендап-комика для записи подобного видео? У меня нет выдающихся актерских навыков, и я никогда не работала с медицинскими текстами. Однако предложение показалось мне интересным с точки зрения его социальной значимости. Сделать вклад в освещение медицинских проблем в такой узкой, но важной теме – эта мысль, без сомнений, тешила мое эго и мое желание сделать мир лучше. И я ответила.

Re: <Без темы>

Татьяна Щукина

20 октября 2019, 22:14

Кому: Светлана Богачёва

Здравствуйте, мне интересен проект, и я приняла бы в нем участие) Расскажите поподробнее) Еще интересует: каковы цели и задачи этого проекта?

Ответ я получила уже ближе к ночи:

Re[2]: <Без темы>

Светлана Богачёва

20 октября 2019, 23:58

Кому: вам

Извините, что не сразу ответила, на работе сейчас. Цель – помочь нашим родителям. Существует такая проблема, что люди, родив недоношенного малыша, сталкиваются с обилием новой информации, а для специалистов в этой области многие вещи кажутся столь простыми и очевидными, что неясно, как их по-человечески объяснить. Соответственно, сейчас мы готовимся ко Дню недоношенного ребенка, и встал вопрос, что можно сделать полезного в плане информирования родителей. Родилась мысль, что полезно сделать видео, где человек, который хорошо излагает свои мысли, объяснит какие-то сложные для понимания моменты человеческим языком. Опубликовать мы планируем на сайте нашей больницы и, если нас поддержат другие отделения реанимации новорожденных, на их ресурсах. Заказчиком, наверное, можно назвать меня. По крайней мере, я финансирую это мероприятие.

Мы обсудили в коллективе и подумали, что вы бы замечательно вписались в нашу задумку. Я не очень представляю, каков ваш гонорар, поэтому попросила бы вас его назвать. Удобнее, наверное, обсудить детали по телефону. Спасибо, что заинтересовались.

Светлана Богачёва

Прочитав сообщение, я схватила телефон и написала Анечке, своему менеджеру. Стало интересно, что она про это думает.

* * *

Знаете, для меня фраза «мой менеджер» звучит очень представительно. Но, честно говоря, свой менеджер появился у меня весьма забавным образом. Мы познакомились на одном из моих концертов и разговорились у барной стойки. С первого взгляда Аня показалась мне очень серьезной и красивой. Она сидела на барном стуле в длинном красном платье, закинув ногу на ногу. Я очень выделялась на ее фоне в своей желтой толстовке на три размера больше меня самой и кедах, из-под которых всегда торчат разные носки.

Аня представилась и похвалила мое выступление, а я угостила ее коктейлем. Мы разговорились, и я, почувствовав себя свободнее, начала сыпать шутками. Вдруг она спросила:

– Ты такая смешная! Почему у тебя совсем не развит ютуб-канал и я не видела тебя нигде, кроме микрофона?

– Мне очень тяжело взять и начать что-то делать – постоянно отвлекаюсь, забываю даты. И очень тяжело доводить что-то до конца, – вздохнула я. – Наверное, мне нужен менеджер. Шучу, конечно.

– Почему шутишь? – удивилась Аня. – Хочешь, я стану твоим менеджером? Мне было бы интересно попробовать.

– Ха, ну давай попробуем. Но предупреждаю – ты пожалеешь: не знаю более необязательного человека, чем я. Рискни.

И Аня рискнула. Уже следующим утром я получила большое сообщение с расписанием дел на ближайший месяц. Она умудрилась записать меня на все открытые микрофоны Петербурга, чтобы я чаще проверяла свои шутки на публике. Искала студии для съемок, покупала мне билеты в города, где я выступала, вела за меня переговоры. Полгода, что мы работали вместе, стали самыми продуктивными в моей жизни. И именно Аня посоветовала мне указать везде рабочую почту, на которую впоследствии пришло письмо от Светланы Владимировны Богачёвой.

Я ждала, что Аня думает по поводу письма. На самом деле внутри себя я уже согласилась, потому что мне было очень интересно и заказ был неординарный. К тому же мне не помешала бы подработка.

Как я и ожидала, Аня пришла в восторг. Я получила от нее сразу несколько голосовых сообщений, где она признавала, что недоношенные дети и их патологии – тема благородная. Тем более что мы с ней сами думали о том, чтобы снять видео на тему «Как помогать людям, если у тебя нет денег». Конечно, она тоже удивилась, почему для разработки сценария и съемок обратились конкретно ко мне, но в целом инициативу поддержала.

Аня не просто так обратила внимание на социальную повестку в этом заказе. Как я уже говорила, я всегда стремилась помогать людям и делать добро. Правда, ища пути, как можно это сделать без затрат, потому что деньгами я не умела распоряжаться совсем и почти всегда ходила с пустыми карманами. Так что я преподавала русский язык детям мигрантов раз в неделю бесплатно, помогала приютам, участвовала в нескольких выездах по поиску пропавших людей, помогала физически пожилым людям и инвалидам. А сейчас мне выпадает шанс не только сделать что-то хорошее и полезное для общества, но и заработать за это деньги!

Я прослушала Анины сообщения и сделала так, как она мне посоветовала: написала Светлане Богачёвой, что 24 октября готова с ней встретиться и обсудить будущий проект.

Видео для больницы

В условленное время я была в таверне «Сиртаки» на Невском проспекте, где назначила встречу. Меня уже ждали. На первом этаже сидела полная женщина с короткими темными волосами и в черном платье. Перед ней уже стояли тарелки с разной едой и рюмка с коньяком.

– Вы Светлана? – спросила я.

– Да-да-да, садитесь, – ответила она.

Что-то в этой женщине было отталкивающее. То ли внешность, то ли возраст, то ли взгляд. Уловив это чувство, я решила, что это мое окружение в основном состоит из ребят не старше двадцати пяти лет и мне просто непривычно разговаривать с очень взрослой женщиной. А она казалась очень взрослой. На непропорциональном лице выделялись большие родинки, небрежная короткая прическа, в руках – рюмка с алкоголем, огромный вырез на груди. Все вместе это создавало впечатление эдакого разбитного школьного завуча.

– А я Таня, будем знакомы, – представилась я.

– Вас-то я знаю, – рассмеялась Светлана. Ее смех был очень неестественным. Она заметила мой подозрительный взгляд и тут же добавила: – Извините, Таня, просто я очень волнуюсь.

Я немного расслабилась и села за стол:

– Не волнуйтесь. Расскажите о проекте, пожалуйста.

– Да можно на «ты», – сказала Светлана. – Татьян, будете что-нибудь, я вам возьму.

Я бросила взгляд на рюмку коньяка, стоящую на столе, и мне захотелось тоже выпить. Думаю, формальность обстановки определяет заказчик. Значит, и я могу взять немного виски. А после этого разговора я явно поеду в бар «1703» либо праздновать успешный заказ, либо найду другой повод продолжить веселиться. В любом случае расслабиться не повредит.

– Да, мне виски-колу, пожалуйста, – ответила я и попросила Светлану еще раз ознакомить меня с проектом.

Она заказала мне виски и начала рассказывать:

– Ну, еще раз здравствуйте. Меня зовут Света, я реаниматолог недоношенных новорожденных. Тут вот какое дело. На одной из врачебных конференций лектор провела опрос, что самое сложное и наименее любимое в профессии. И оказалось, что из шестидесяти человек пятьдесят пять назвали беседы с родителями малышей. Поэтому мы решили создать что-то, что хотя бы немного облегчало бы этот процесс. Это кажется нужным и полезным.

– Почему я? Я вообще комик и очень далека от всей врачебной истории…

– Нам так и надо, – перебила Светлана. – Нам нужно, чтобы кто-то смог перевести с медицинского языка на человеческий и рассказать на видео. Чтобы можно было вместо объяснений показать видео матери, где ей доступным языком всё объяснят.

– Но почему я?

– Я была на вашем выступлении в баре «1703» и решила, что вы идеально подходите. У вас очень доброе лицо, – улыбаясь, объяснила Светлана.

– Я вам честно скажу, – серьезно ответила я, отхлебывая виски, который мне уже принесли. – Я никогда не занималась ничем подобным. Я умею писать художественные сценарии и шутки. Но я никогда не работала с медицинскими документами и диагнозами, поэтому могу вас подвести. Мне не хватит компетенции, потому что в этом вопросе у меня ее нет вообще. К тому же если вы хотите, чтобы видео было на моем ютуб-канале, у меня нет нужной вам аудитории.

– Нет, видео мы разместим на сайте нашей больницы. Мы уже посоветовались с коллегами и хотим, чтобы проектом занимались именно вы. У вас все получится, не переживайте. Вам перевести аванс сейчас? Пятьдесят тысяч будет достаточно?

Я чуть не поперхнулась. Пятьдесят тысяч для меня были громадной суммой. Самые большие деньги, которые я до этого держала в руках, – это сто тысяч, которые я получила, выиграв шоу «Рассмеши комика». Но то было телевидение. А тут врач петербургской клиники предлагает такие деньги.

– Извините, – покачала головой я, – я вынуждена отказаться. Я не работаю с госзаказами.

– С чего вы взяли, что это госзаказ? – недоуменно воскликнула моя собеседница.

– Откуда у больницы такие деньги на малоизвестного комика, который будет рассказывать на видео для сайта государственной больницы о проблемах недоношенных детей? Я могу вам дать контакты других комиков, которые согласятся поработать, но я пас.

– Это не государственный заказ, – спокойно парировала Светлана, – это мои личные деньги. Я работаю реаниматологом очень много лет. Поверьте, нам очень тяжело находить контакт с матерями. Они всегда напуганы и не понимают, что мы им говорим, а мы не можем ничего объяснить, не используя медицинские термины. Я посоветовалась с больницей, и, поверьте, я все готова оплатить. Вообще, проект полностью курирую я – больница только размещает его на сайте. Татьяна, пожалуйста, – уговаривала Светлана, умоляюще сложив руки.

– Если так, я, конечно же, согласна, только предупреждаю, что работа может затянуться. Мне самой нужно вникнуть в тему: понять, как писать сценарий и что говорить, – смущенно произнесла я.

– Конечно-конечно. Ваша банковская карта привязана к номеру телефона?

Не дожидаясь моего ответа, Светлана начала что-то печатать в телефоне. Через минуту я почувствовала, как в кармане завибрировал телефон. Взяв его в руки, я увидела уведомление от банка: «Пополнение через Сбербанк-онлайн. +50 000 рублей. Всего на счете: 50 847 рублей». Я поняла, что отступать некуда. Да мне и не хотелось.

– Хорошо, – сдалась я. – Тогда я жду от вас материалов, которые вы хотите вставить в видео. Приступлю к написанию сценария уже завтра.

– Спасибо вам огромное, Татьяна. Я так рада! – радостно воскликнула Светлана и подняла рюмку коньяка.

– Надеюсь, у нас получится, – подытожила я.

Мы чокнулись, я допила виски, попрощалась и вышла на улицу. Холодный осенний ветер ударил мне в лицо. Я закурила и начала печатать одинаковые сообщения лучшему другу Феде и менеджеру Анечке: «Подъезжай в “1703”. Сейчас. Я угощаю».

Светлана Владимировна Богачёва

Работа над видео растянулась на несколько месяцев. Это оказалось намного сложнее, чем я предполагала изначально. Светлана сразу скинула мне основные проблемы недоношенных новорожденных, написанные очень сложным языком. Я выучила множество медицинских терминов, постоянно была с ней на связи, тысячи раз перепечатывала текст.

Все это время Светлана продолжала мне скидывать деньги за работу, и поэтому никаких претензий у меня к ней не было даже в мыслях. Скорее к себе – что не успеваю в срок. День недоношенных новорожденных, к которому было приурочено это видео, давно прошел, но Светлана сказала, что видео все равно ей очень нужно. Мой компьютер был завален статьями о диагнозах недоношенных новорожденных. Разбуди меня ночью, я могла бы без запинки рассказать о всех трех типах ВЖК (внутрижелудочковое кровоизлияние в мозг). Их типы висели у меня в компьютере прямо на рабочем столе.

Я хотела сдаться много раз. Я говорила Светлане: «Как я смогу объяснить, что происходит с недоношенным новорожденным ребенком, не используя сложные медицинские термины, если эта идея терпит крах уже на названиях диагнозов!»

Светлана неизменно отвечала: «Таня, ты же знаешь, что ты гений, у тебя все получится. Уже получается. Я безумно тебе благодарна, что ты взялась за эту работу. И вообще не послала куда подальше странную тетку с ее недоношенными детьми и видео для больниц».

За это время мы со Светланой уже перешли на «ты». Мне была интересна ее работа, и я восхищалась, с какой отдачей она тратила свое время и деньги на проект, который принесет пользу людям, а ей – только убытки. Часто мы встречались, чтобы обсудить сценарий, и Света много рассказывала о том, как сложно быть реаниматологом в России. О том, что не хватает лекарств, оборудования, о том, как хорошие врачи вынуждены уходить из государственных больниц в частную практику. И что она продолжает работать в государственной больнице, потому что кому-то надо спасать людей. А чтобы заработать больше денег – подрабатывает анестезиологом еще в нескольких частных клиниках.

Света рассказывала невероятные истории о тяжелых случаях и волшебных спасениях. О тяжелой борьбе с болезнями и страшных смертях. Света родилась и окончила медицинский институт с отличием в городе Иваново. Она рассказывала, что у нее есть муж Женя – гениальный офтальмолог. Я спросила, где он сейчас. Света ответила, что они развелись и он живет в Новосибирске, что они редко общаются из-за обстоятельств, но она знает, что они любят друг друга.

– Мы познакомились еще в школе, – рассказывала Светлана. – Пошли в один институт и сразу поженились. Он самый лучший. И наша история любви была самой замечательной.

Когда Света упоминала о нем, я видела, как на ее глаза наворачиваются слезы.

Однажды Света позвонила и пригласила меня к себе в гости – по ее словам, она очень устала на работе и не готова ехать в кафе для обсуждения очередной части сценария. И если меня сильно не затруднит, – чтобы я заехала к ней на пару часиков. Узнав, что Светлана живет в двух кварталах от меня, я решила пойти ей навстречу и приехать.

Света жила в небольшой уютной однокомнатной квартирке на Лиговском проспекте. Она встретила меня, одетая в широкие домашние штаны и растянутую белую блузку.

– Привет, Танюш, проходи, проходи, я уже чайник поставила.

Я разулась и зашла в квартиру. Пройдя через узкую прихожую, я попала в очень ухоженную гостиную-спальню. Здесь же располагалась маленькая чистая кухня. На комоде лежали чистые бинты и медицинские книжки. В квартире пахло медицинским спиртом и каким-то лавандовым ополаскивателем для белья. На плите закипал большой железный чайник. Я обратила внимание на черно-белую фотографию младенца в рамочке, стоящую у кровати.

– Это ты? – спросила я, указывая на фотографию.

– Нет, – засмеялась Света.

– Ого, у тебя есть дети?

– Нет, – повторила Света, но радости в ее голосе больше не было.

– Ахаха, ты что, хранишь на тумбочке фотографии чужих детей?

Света вздохнула, и ее веселый гостеприимный тон сменился на грустный. В ее голосе сквозило отчаяние.

– Это моя дочь Юля.

Мне стало жутко. Я понимала, что нужно немедленно прекратить этот диалог, но любопытство взяло верх:

– Но ты же сказала, что у тебя нет детей.

– Больше нет. Юля погибла, когда ей было три года.

– О господи, прости, пожалуйста, я не знала. Мне очень жаль.

Внутренний голос внутри кричал: «Остановись, смени тему, остановись». Но неожиданно для себя я продолжила:

– Когда это случилось?

– Два года назад. Она погибла в аварии. Женя, мой муж, был за рулем. Водитель встречного грузовика уснул и врезался в нас на повороте. Женя не смог себя простить, не мог видеть меня. Я говорила ему, что он не виноват, что мы сможем построить новую жизнь. Но он как будто умер вместе с ней. У него потухли глаза, – мрачно рассказывала Света однотонным голосом.

Я понимала, что теперь прервать этот рассказ невозможно по этическим и по чисто человеческим соображениям. И Света продолжала:

– Поэтому мы развелись и разъехались. Он теперь живет в Новосибирске, а я уехала из Иванова в маленький город под Владивостоком, Арсеньев. Год там прожила, потом приехала в Петербург. Самое ужасное, что я была еще беременна. На последнем сроке. Он не выжил. Это был мальчик. В момент аварии я почувствовала, как он замер внутри меня. Я оглянулась на Юлю, она сидела в детском кресле. Я успела увидеть, как она опустила голову и ее зрачки расширились. Переломались позвонки, ничего нельзя было сделать.

– Прости меня, не стоило спрашивать. Мне очень, очень жаль, – с сочувствием и тревогой произнесла я.

– Это ты прости меня, – вздохнула Света. – Не подумала убрать фотографию перед твоим приходом.

– Не надо было ничего убирать, это твои вещи. Это был очень бестактный вопрос с моей стороны. Правда, извини.

– На самом деле мне приятно, что ты спросила и выслушала. Знаешь, я ведь не могу никому об этом рассказать, – горько улыбнулась Света. – Я поэтому и уехала из Иванова. Я работала там в детском отделении больницы, и когда это случилось, коллеги прекращали говорить о детях, когда я заходила в кабинет. Я понимаю, что они боялись сделать мне больно, но я чувствовала себя изгоем. Будто теперь, когда умерла моя дочь, разговоры о детях мне недоступны. Будто жизнь вычеркнула для меня право говорить о детях. Даже не о своих. – Закончив говорить, Света разрыдалась.

Я налила нам чай и весь вечер слушала ее воспоминания о дочери. О детском садике, о том, как Юля играла с куклами во врача, таская у Светы ее медицинские инструменты. О том, как они с Женей чередовали суточные дежурства в больнице, чтобы Юля не оставалась одна.

Я спросила, что случилось с тем водителем грузовика, который вылетел в их машину. Света сказала:

– Я уговорила суд его не сажать и сказала, что никаких претензий не имею.

– Света, как?! – возмутилась я. – Он же убийца! Он уснул за рулем, это его ответственность. Это буквально его работа – следить за дорогой и за своим режимом. Если он уставший вышел на смену, это преступление!

– Я понимаю. Но слушай, это был обычный работящий мужик. Ты даже не представляешь, сколько водителей не спят сутками, чтобы заработать. Это такая система, ему же семью кормить, – объясняла Света.

– Нет, я не понимаю, – настаивала я. – Преступник должен сидеть в тюрьме.

– Тань, он убил ребенка. Он наказан уже на всю жизнь. Тем более была уже разрушена моя жизнь, жизнь Юли и Жени. Я не хочу, чтобы и его жизнь, и жизнь его семьи тоже была разрушена. Права ему уже точно никто не даст, за руль он не сядет. Но каждый заслуживает второй шанс. Я его простила.

– Ты святая, Света. В голове не укладывается. Господи, сколько боли ни за что. Мне очень-очень жаль.

Провожая меня, Света обняла меня и сказала:

– Танюш, прости меня, что тебе пришлось все это выслушивать, я так тебе благодарна.

– Света, оставь. Я счастлива, если тебе стало легче. По сценарию тогда напишу на неделе. А сейчас отдохни.

* * *

От Светы я вышла с трясущимися руками. Пальцы смогли вытащить сигарету из пачки только с третьего раза. Я села на скамейке во дворе и закурила.

Открыв телефон, я вызвала такси к бару «1703». Сразу ехать домой я была не готова. В моей голове эхом отдавалась моя глупая шутка, заставляющая меня сжиматься от чувства вины:

«Ахаха, ты что, хранишь на тумбочке фотографии чужих детей?»

Вот пришло же в голову сказать такую жестокую чепуху! Таня, ты вообще не умеешь разговаривать с людьми.

Машина подъехала. Я потушила окурок о подошву своей кроссовки, кинула его в мусорку и запрыгнула в такси.

Кто бы мог знать тогда, что моя дурацкая шутка на самом деле попала точно в цель! У Светы никогда не было детей. Никогда не было мужа, никогда не было аварии, не было беременности. Она выдумала каждое слово. Ее слезы и рассказы были грандиозным спектаклем человека, не способного испытывать эмоции. Она не чувствовала ни горечь утраты, ни стыда, ни угрызений совести. А я не почувствовала, что меня обманули. Даже не могла предположить.

Машина мчала меня по Лиговскому проспекту в сторону бара «1703». Как же мне повезло встретить такого искреннего, доброго и умного человека, думала я. И как жаль, что именно такому человеку пришлось пережить столько горя.

Звонок

4 декабря 2019 года – этот день для меня был особенным. Сегодня должен пройти огромный стендап-концерт «СПЕШЛ ФО КИДС» у моего друга Данилы Поперечного. Он очень волновался: долго готовил материал, откатал тур по всей стране и вот наконец-то организовал огромный концерт, все билеты на который были проданы.

Настроение у меня было самое праздничное. Я очень гордилась Даней. Огромное количество других комиков, особенно из Москвы, его не любили и издевались над ним за спиной, считая его не комиком, а просто блогером, который шутит для своей аудитории, – хотя сами через год или два тоже завели свои видеоблоги. Но я всегда гордилась своим другом, который доказал, что может собирать огромные залы людей, которым нравятся его шутки.

За час до выступления мы с друзьями сидели в кафе, ожидая, когда нужно будет идти к концертному залу. Вдруг у меня зазвонил телефон – на экране высветилось «Светлана Медсценарий». Света знала, что сегодня у меня выходной, поэтому я удивилась звонку.

Трубку я не взяла. Сегодня долгожданный концерт моего друга, у меня заслуженный отдых, и я не хочу даже думать о работе. Свету об этом я предупредила заранее – за время нашей работы я уже успела понять, какая она импульсивная. Я решила, что она просто хочет поделиться новыми идеями для нашего злосчастного бесконечного проекта.

На дворе было начало декабря, а видео до сих пор не было готово. Света постоянно вносила в него правки, добавляла новые идеи, над которыми мне приходилось долго работать. Уже во время съемок она внезапно сообщила, что хочет добавить в видео анимацию о том, как происходит течение той или иной болезни у недоношенных новорожденных. Я предложила взять готовую анимацию с медицинских сайтов, но Света убедила меня, что таких анимаций не существует в свободном доступе, так как тема очень узкая, а те, что существуют, ей не нравятся. Поэтому я занялась поиском хороших аниматоров и художников для проекта. Света очень просила заняться этим именно меня, потому что она доверяет моему вкусу, и внесла еще оплату на пару месяцев работы вперед.

Концерт прошел великолепно. После него мы еще посидели в гримерке, посмеялись, и я поздравила Даню с успехом. С ума сойти, этот человек еще год назад собрал Ледовый дворец. Двенадцать тысяч с лишним посадочных мест – и все битком. Я очень радовалась, что у моего друга все получилось.

Когда я вышла на улицу, уже совсем стемнело. На часах была почти полночь. И вдруг телефон зазвонил снова. Снова Света.

Я немного напряглась. Она же знает, что у меня выходной! Да и время уже совсем позднее. Может, что-то случилось? Я взяла трубку.

Из динамика послышались шум и всхлипы.

– Света? Света, это ты?

– Таня, прости, пожалуйста.

Светин голос дрожал и прерывался всхлипами.

– Все хорошо, что случилось? – обеспокоенно спросила я.

– Я в истерике, просто схватила телефон, твой номер был первый в недавних. Я не знаю, что мне делать.

– Что случилось?

– Женя повесился.

Я остановилась как вкопанная. На пустом шоссе передо мной мерцали фонари. Я не знала, что ответить. Мне стало жаль Свету, и при этом мне самой вдруг стало очень тяжело. Света продолжала:

– Мне больше некому позвонить.

Ком подкатился к горлу. Такая умная и добрая женщина, и столько горя свалилось на нее разом. Света говорила, что кроме Жени у нее никого нет. Мама Светы умерла лет пять назад, Светина дочь погибла в аварии, а теперь любимый муж повесился от горя.

У меня пошли мурашки по телу от ужаса. Я не могла даже представить все то отчаяние, которое переполняло Свету в этот момент. Я уже очень устала, но понимала, что просто нельзя игнорировать человека в такой ситуации.

– Господи, да что ж такое-то. Какой ужас, – закричала я в трубку. – Мне очень жаль. Это просто какой-то ад. Света, тебе нельзя оставаться одной. У тебя есть друзья или коллеги, которым ты доверяешь и которые могут к тебе приехать?

– Нет, никого нет, – еле слышно проговорила Света.

Я опустила телефон и тяжело выдохнула. Внезапно мне стало жарко, хотя на улице дул ледяной ветер и изо рта шел пар. Я подняла трубку обратно к уху:

– Свет, если нужно, я приеду. Только береги себя. Все пройдет. Я не имею права так говорить, потому что не представляю, что ты чувствуешь, но больше я не знаю, что сказать.

Мой голос срывался, я не знала, как подбодрить Свету. Казалось, что если я сейчас не найду нужных слов, то она покончит с собой.

– Живи, пожалуйста. Ты нужна своим пациентам, своим друзьям, родственникам. Позвони в телефон доверия. Поговори с ними. Психолог может тебя выслушать и помочь.

Я говорила первое, что придет в голову. Я никогда не сталкивалась с ситуацией, когда нельзя обойтись простым «соболезную». Я была в непростом положении. С одной стороны, было странно, что взрослая женщина обращается к двадцатилетней девчонке. С другой стороны, к кому ей еще обратиться, если у нее никого нет.

– Не хочу я звонить в телефон доверия, я знаю все их приемы, я сама врач, они только сделают хуже, – мертвенным голосом произнесла Света. – Нет, Танюш, приезжать не надо. Спасибо, что выслушала.

Света положила трубку. На противоположной стороне дороги подъехало мое такси и мигало мне аварийкой. Я села в машину и устало откинулась на спинку кресел. Внезапно снова зазвонил телефон – и снова Света. Не сдерживая рыдания, она почти кричала в трубку:

– Таня, прости, я знаю, что у тебя был концерт и ты устала, прости, но, наверное, приезжай. Я не знаю, как пережить эту ночь. Пожалуйста, приезжай. Прости.

– Конечно, конечно. Все хорошо. Все будет хорошо, – успокаивала ее я.

Я положила трубку и обратилась к таксисту:

– Проверьте, пожалуйста, приложение, я сейчас поменяю адрес.

До рассвета

Когда я приехала к Светиному дому, был уже час ночи. Света открыла дверь. Ее лицо было залито слезами и искажено гримасой отчаяния. Я поймала себя на мысли, что понятия не имею, что делать. Я прошла в прихожую, скинула рюкзак и разулась. В квартире было темно и очень тихо.

– Не стой, сядь хотя бы на диван. Давай я включу свет. Тебе сделать чай? – спросила я.

Света прижала к лицу платок и быстро закивала головой.

Я включила свет, набрала в чайник воды и поставила на плиту. Мне хотелось как можно скорее наполнить жилое пространство движением и жизнью. Я не знала, как это поможет, но чувствовала, что должна сделать хоть что-то. Я понимала, что придется говорить о Жене. Что Свете надо выговориться и пережить эту травму.

– Как ты себя чувствуешь? – аккуратно спросила я.

И тут же поняла, что на этот вопрос не может быть адекватного ответа. Но разговор надо было как-то начать, а в голову ничего не приходило.

– Лучше всех. Я в счастье, – рыдая и смеясь, ответила Света. И тут же добавила: – Прости, пожалуйста, я не знаю, что еще ответить.

– Все хорошо. Когда ты узнала?

– Сегодня днем. Мне позвонили из Новосибирска, из полиции. Он оставил мой номер в предсмертной записке.

– Какой ужас. Когда вы в последний раз общались?

– Да буквально два дня назад. Он спрашивал, как я живу, интересовался моей работой. Я думала, что ему легче, а сейчас понимаю, что он готовился. Готовился оставить меня одну.

Света снова залилась слезами. Я увидела на подоконнике пепельницу с окурками и пустую пачку сигарет. Я достала свою пачку и предложила ей сигарету. Света встала с кровати, села за стол, взяла зажигалку и начала подкуривать. Я встала на подоконник и распахнула форточку. Закурив, Света продолжала:

– Как он мог?! Как он мог подумать, что я справлюсь без него? Как он мог?

– Света, – тихо сказала я, – не вини его. Ты очень сильная. Он был уверен, что ты справишься, и верил в тебя. И я верю в тебя. Все будет хорошо. Как бы ни было больно сейчас, все обязательно будет хорошо.

Я сама не верила в собственные слова и чувствовала себя очень глупо. Но решила просто продолжать разговор:

– Свет, у тебя есть какие-то родственники?

– Есть младший брат Ваня, но мы с ним почти не общаемся. Он очень хороший, но женился на ужасной бабе, Лене. Они живут в нищете в Иванове, у них двое детей. Младший ребенок от Вани, старший уже был у Лены. Она постоянно обзывает меня тварью и просит у меня деньги.

– Ого, вот это женщина. Почему бы не послать ее? – задав этот вопрос, я почувствовала себя будто в выпуске «Пусть говорят» с Андреем Малаховым.

Но Свету эта фраза, казалось, отвлекла от мрачных мыслей.

– А как? Это же мои племянники, – ответила она.

– А через Ваню никак? Зачем тебе с ней общаться?

– Ваня очень гордый и никогда не попросит у меня денег. А этой твари хоть бы хны. Она начинает рассказывать, как они голодают, присылает их рисунки, – нервно рассказывала Света, поморщившись. – Когда я говорю ей, что мне надоели манипуляции, она звонит и кричит, что я не знаю, что такое растить детей и что я даже собственную дочь не уберегла.

Проглотив последнюю фразу, Света снова заплакала:

– И она не понимает, как я еще не покончила с собой.

– Полный мрак. Ну, поговори с Ваней-то. Так же нельзя, – рассердилась я.

– Бесполезно. Пыталась. Слушай, она несчастная женщина, и мне ее очень жалко. Она же не просто так злая. Она действительно несчастна.

Я была восхищена. Даже в самой тяжелой ситуации Света думала о других людях и их чувствах. Даже если ей самой было бесконечно больно, пыталась понять их мотивы и не осуждать. Я все больше проникалась уважением к этой женщине, которая вместо того, чтобы укладывать любимую дочь спать, вынуждена переживать все эти потрясения далеко от дома с полным осознанием, что у нее больше никого нет. И что ее родной брат для нее бесконечно дальше, чем случайная девочка, сидящая сейчас на кухне.

– Так сильно хочется выпить, – сказала Света. – Выпьешь со мной?

Я подумала, что это плохая идея.

– Уже все магазины закрыты, – с притворной грустью сказала я. Не хватало Свете еще пить алкоголь в таком состоянии.

– Ты чего? – засмеялась Света. – Я же врач. Не знаю почему, но нас считают ужасными алкоголиками. Нам постоянно дарят выпивку. Посмотри слева от раковины.

Я открыла дверцу ящика. Моему взору предстал целый бар, которому позавидовали бы лучшие питейные заведения Петербурга. Дорогущие многолетние коньяки и виски, ликеры, вина, ром и множество бутылок разных форм и расцветок, которые я видела вообще впервые в жизни. Все они, кроме одной бутылки черного рома, были запечатаны.

– Ничего себе! – воскликнула я. – Кажется, родители недоношенных новорожденных считают вас скорее пиратами, чем врачами. Столько рома я в последний раз видела только в иллюстрациях к «Острову сокровищ».

Света улыбнулась. Я про себя обрадовалась, что смогла ее повеселить.

– Если честно, – сказала я, – тебе лучше не пить.

Я смутилась, что ограничиваю в алкоголе женщину втрое старше меня. Увидев, что Света внимательно слушает, я продолжила:

– Нет, правда. Алкоголь – сильный депрессант. Тебе и так несладко. Если ты напьешься – скорее всего, тебе станет намного хуже. Лучше поесть что-нибудь, ты вообще ела сегодня?

Света пожала плечами. Я закрыла ящик и направилась к холодильнику. Открыв его, я увидела только белоснежные стенки. Холодильник был абсолютно пустой.

– И снова ничего себе! – воскликнула я веселее. – Нет, честное слово, лучше бы пациенты дарили врачам продукты! Колбасу там хорошую, сыр, хлеб, пельмени, в конце концов! Неужели совсем из еды ничего нет?

– Почему? Есть конфеты. Тоже много разных, – рассмеялась Света.

– Потрясающе. Спасибо, доктор, вот вам алкоголизм, но это еще не все. Еще, пожалуйста, примите диабет.

Света заметно повеселела. По крайней мере, она как будто выдохнула, и в квартире стало свободнее.

Я заказала пиццу, и все это время Света рассказывала о своем покойном муже. Показывала его фотографии, рассказывала про их свидания, совместный быт до аварии и другие истории из своей жизни. Внезапно для меня она упомянула Лобачевского и начала рассказывать, как они с мужем спорили, кто лучше – Лобачевский или Гаусс.

– Ого, ты знаешь, кто это, – среагировала я. – Не то чтоб я считала тебя необразованной, просто редко встретишь кого-то, кому интересна нелинейная геометрия.

– А ты откуда знаешь? Ты же комик, я думала, ты стопроцентный гуманитарий.

– Моя бабушка в молодости дружила с Бродским. И в доме хранилось много самиздата. Я читала его в детстве. Бродский часто упоминал Лобачевского в своем творчестве, и в библиотеке я брала почитать и самого Лобачевского, и книги о нем.

Это была абсолютная правда. Мне хотелось, чтобы бабушка мной гордилась, и я часто заучивала наизусть разные стихи и прозу. Я до сих пор могла по памяти прочитать и Пушкина, и Диккенса, и Рэя Брэдбери, и того же Бродского.

– Какая у тебя интересная бабушка! – воскликнула Света.

– Еще бы! Она сама читала мне книги на ночь. Правда, подборка литературы для укладывания маленького ребенка у нее была своеобразная, – улыбнулась я.

– А ну-ка!

– «Хижина дяди Тома».

Света залилась искренним смехом.

– «Гуттаперчевый мальчик», – продолжила я. – Она мне его прочитала, вообще, когда мне было лет пять, а потом решила отдать на гимнастику. Я думала, это намек, что от меня хотят избавиться.

У Светы уже была натуральная истерика от смеха. Она радостно жевала пиццу и слушала мои истории. Я почувствовала, что моя миссия выполнена. Света будет жить. Она переживет все.

Наконец я заметила, что за окном уже рассвело.

– Ладно, Свет, поеду я домой. И ты тоже, пожалуйста, ложись спать. Тебе нужно поспать. Все будет хорошо.

– Я постараюсь.

Света проводила меня, и я уехала домой на такси. Добравшись до дома, я скинула с себя пальто и полусапожки на каблуке, специально надетые как праздничный наряд на концерт Дани. Даже странно, что его концерт был сегодня. Ощущение было, будто прошло уже несколько дней.

Я села в любимое кресло на кухне и только сейчас почувствовала, насколько сильно устала. Не успела я подумать, что надо почистить зубы, умыться и нормально лечь в кровать, как уснула прямо в кресле.

Проснулась я в тот же день от яркого дневного света, бьющего в глаза через окно, и от боли во всем теле. Шея лежала в неестественном положении набок. Ноги были согнуты в коленях и уперты в стол. Я медленно встала из кресла. На часах было почти четыре часа вечера.

Я вылезла из кресла и пошла в ванную. Раздевшись, я обнаружила на теле полоски от одежды, впившейся мне в кожу. Они очень чесались, а все тело занемело, будто его окунули в ледяную воду. Я встала под горячий душ, смывая с себя все, что произошло за эти странные сутки. Завернувшись в полотенце, я вышла обратно на кухню и проверила телефон. Там было сообщение от Светланы Богачёвой:

«Танечка, прости еще раз за все это и что тебе пришлось утешать меня. Со мной все хорошо, я уже на работе. Это была первая ночь за несколько лет, когда я заснула без кошмаров. Спасибо тебе громадное. Ты даже не представляешь, как много ты для меня сделала и как я тебе благодарна. Я буду жить. И благодаря тебе».

Я устало улыбнулась, заблокировала телефон, дошла до мягкой кровати, упала на нее и проспала до следующего утра.

С днем рождения, Света

15 марта 2020 года я получила сообщение от Светы:

«Таня, восемнадцатого числа я буду праздновать свой день рождения. Я знаю, что мы не очень близки, но ты так много для меня сделала. Я буду очень тебе благодарна, если ты сможешь уделить мне часик и прийти. И вообще, отдохнешь и повеселишься. Обещаю ничего не говорить о нашей работе. Это личное приглашение. Ты замечательная, и мне будет очень приятно видеть тебя среди своих гостей».

Мне было очень приятно, что Света пригласила меня. Тем более что последнее время я редко выбиралась из дома и отдохнуть не помешало бы. Я ответила:

«Привет, спасибо за приглашение! Мы еще мало знакомы, не знаю, что ты любишь. Скажи, пожалуйста, что ты хочешь в качестве подарка?»

Света ответила почти сразу:

«Что ты! Ничего не нужно! Просто приходи».

* * *

В назначенный день я выбралась из дома за два часа до назначенного времени. Все локации находились в центре города, и я успевала купить подарок и пешком дойти до бара, где праздновала Света. Хотя Света и говорила, что ей не нужно никаких подарков, ничего не подарить было бы крайне невежливо. В последний раз у нее в гостях, мо́я руки, я увидела много свечей и дешевых бомбочек для ванны. Я сделала вывод, что Света любит подолгу лежать в ванне и, видимо, считает, что не может позволить себе дорогие бомбочки. Так что я купила несколько дорогих бомбочек для ванны разных форм и расцветок и попросила упаковать попраздничнее. А затем отправилась в бар.

Когда я пришла, Света уже сидела с гостями. Внутри заведения для нее была выделена отдельная комната, накрыт небольшой стол с разными вкусностями, фруктами и алкоголем. Гости Светы – сплошь взрослые женщины – уже сидели и общались между собой. Я поняла, что это коллеги Светы. Во-первых, потому что она сама говорила, что придут коллеги и ей больше некого пригласить. А во-вторых, я услышала, как эти женщины, ведя непринужденную беседу за бокалом вина, упомянули первичный дефицит сурфактанта в легких, – на такие темы на дне рождения могли общаться только врачи.

Среди гостей была Люся, коллега Светы, – высокая, худая и очень красивая женщина с непослушными кудрявыми белыми волосами, забранными в пучок. Света иногда рассказывала о ней как о гениальном враче и единственной подруге в Петербурге. Люся очень громко смеялась и, размахивая руками, с воодушевлением рассказывала какую-то историю.

Гости и Света не заметили, как я вошла. Я подошла к Свете и тихо поздоровалась. Она сразу вскочила и, перебивая остальных, начала представлять меня гостям:

– Девочки, смотрите, это Танечка, она работает над нашим видео для больницы.

Все притихли и, улыбаясь, смотрели на меня. Я глупо улыбнулась в ответ и помахала рукой.

Внезапно очень захотелось выйти на улицу покурить. С чего я вообще решила, что это хорошая идея – заваливаться к взрослым незнакомым людям на праздник?

– Да, всем привет! – торопливо сказала я, – Света, с днем рождения, это тебе, – и протянула Свете коробку с подарком.

Света очень обрадовалась подарку: схватила коробку и с детским восторгом начала подпрыгивать на месте. Я отметила про себя, что это поведение ей очень не идет и выглядит она больше безумно, чем мило.

Все начали возвращаться к своим прерванным разговорам, и напряжение заметно спало. Я мысленно отругала себя за свою мысль о поведении Светы. Нет бы порадоваться, что человеку понравилось, а я оцениваю ее повадки! Хороший ты человек, Щукина, нечего сказать.

Курить уже хотелось невыносимо. Я еще раз поздравила Свету, вышла из бара и закурила. Вдруг из двери бара показалась Света и крикнула:

– Тебе что-то заказать?

– Ничего не надо, Свет, я, наверное, пойду скоро.

– Почему?

– Ну что я вам буду мешать, у вас своя компания. Я никого не знаю, только мешать буду.

– Не говори глупостей, тебе все рады. Останься, пожалуйста. Что тебе взять?

– Виски-колу. Конечно останусь, у тебя же праздник, извини. Не переживай обо мне, пожалуйста, иди к гостям, я скоро подойду, – смущенно ответила я.

Света ушла обратно, а я стояла и думала, какой же иногда бываю эгоисткой. У человека день рождения, он хотел меня видеть, а я спектакли устраиваю. Всё. Включаем режим социализации и идем со всеми знакомиться.

Через несколько коктейлей мне стало лучше. Я со всеми познакомилась, всех насмешила, и мы уже все вместе радостно пели в караоке. Во время очередного перекура на улице ко мне подошла Света:

– Тань, сейчас приедет Люсин муж. Ян. Он фээсбэшник.

– О-о-о-о, ну все, я поехала.

К органам я испытывала острую неприязнь. Мой отец просидел несколько лет в СИЗО, пока его не выпустили за недостатком улик. В наш дом приходили с обысками. Об этом я рассказала Свете.

– Он хороший, правда, не пугайся его, – ответила она. – Я думаю, он не понял сам, как туда попал. Он сирота, после детского дома поступил на юриста, так и попал. Он всегда защищать людей хотел.

– Блин, прям как в фильмах. Джеймс Бонд тоже был сирота, – хмыкнула я. – Ладно, но общаться с ним я не хочу.

Через час приехал Ян, муж Люси. Это был огромный мужчина с темными волосами. Он сел на диван, заняв его почти полностью. У меня пробежали мурашки по телу, но я не подала виду.

– Здравствуйте! – обратилась я к нему. – Мы тут с вашей женой в караоке поём и пьем виски. Я Таня. А у вас как дела?

– Устал, – резко отрезал Ян.

Во время очередной песни в караоке, которую пели две Светиных коллеги, Ян спросил меня, чем я занимаюсь. Наверное, его удивило присутствие малолетки на этом празднике.

– Я комик. Шутки шучу. А вы в органах работаете?

– Да. А как ты поняла?

– По вам видно, – слукавила я.

Больше мы с ним не общались. А еще через какое-то время почти все разъехались. Изрядно пьяная я, Света и еще парочка ее коллег решили вызвать одно такси в несколько точек.

На улице уже совсем стемнело. Мы ехали по ночному городу, и я ловила глазами свет встречных фонарей. Вдруг Света закричала водителю:

– Остановите на мосту! На минутку!

Мы притормозили, все вывалились из машины, боясь, что Свете стало плохо. Света улыбалась и, шатаясь, подошла к поручням моста.

– Свет, если хочешь прыгать, дай мы хоть до домов доберемся, не беси, – сказала я. Алкоголь снизил эмпатию, да и я понимала, что Света не будет прыгать. Слишком веселое у нее было настроение.

– Спасибо вам всем, я так счастлива, – вдруг воскликнула Света. – Я давно не праздновала дней рождения, я очень счастлива!

Быстрым движением руки она достала из сумки косметичку и извлекла из нее большой, заряженный неизвестной жидкостью шприц. И выкинула его в Неву.

От такого я даже протрезвела:

– Свет, ты носила с собой шприц с медицинской фигней, чтобы покончить с собой?

– Да, но теперь это в прошлом. Благодаря вам.

– Все, конечно, прекрасно, но зачем засорять нашу реку? До мусорки нельзя дойти было? – возмутилась я.

– Я почувствовала, что нужно это сделать именно здесь.

– Красиво, конечно, но еще красивее было бы в мусорку.

Не знаю, почему я так прицепилась к этому шприцу. Может, виной алкоголь, а может, я действительно испугалась, осознав столь кошмарную на самом деле картину: женщина, в отчаянии несущая смертельную дозу черт знает какого вещества в своей сумочке. А может, мне просто небезразличен Петербург – я всю жизнь живу в нем, и вся наша семья вечно сокрушается, какой он грязный. Его пытаются чистить, но разве можно совладать с кучей таких вот горожан, которые кидают мусор в реку.

– Ладно, – сказала я, открывая двери машины, – поехали. Я очень рада, что тебе лучше, но я очень хочу спать.

Радостная Света села в машину, и мы все разъехались по своим домам.

И только дома, стоя под горячим душем и прокрутив еще раз в голове сегодняшний вечер, я поняла, что сегодня Света отказалась от самоубийства. В том числе благодаря мне.

Тюрьма во Владивостоке

Сценарий для медицинского видео был готов. Господи, сколько нервов было на него потрачено! Я возненавидела этот проект, хотя и намеревалась довести его до конца. Я написала Свете:

«Все готово. Анечка, мой менеджер, уже ищет студию для съемок, пишу тебе, чтоб согласовать, она накидает варианты».

Ответ, который я получила, меня ошарашил:

«Танечка, прости, я буду недоступна несколько недель, я завтра улетаю во Владивосток, мне нужно три недели отсидеть в тюрьме».

Мне показалось, что это какой-то бред. Я набрала Свету:

– Алло, Свет, что за бред? Какая тюрьма, в каком Владивостоке? Ты бредишь?

– Нет. На меня написали донос еще в Арсеньеве за раскрытие медицинской тайны. А я уже переехала в Петербург. Мне тогда назначили исправительные работы, но я не явилась. И вот.

– Так не явись в тюрьму, в чем проблема? И что за история с медицинской тайной? – завелась я.

– Там у меня недоношенный ребенок лежал, и я рассказала диагноз его отцу. А отец в документы вписан не был, и он сам подал на меня в суд за раскрытие медицинской тайны. На самом деле просто мстил, считал, что врачи виноваты, что ребенок родился недоношенным.

Злость внутри меня начала нарастать, но сразу же исчезла. Я решила, что Света взрослый человек и лучше знает, что делать. Но ситуация была объективно мерзкая.

– Господи, какой мрак. А сидеть-то зачем? Ты не можешь проигнорировать? – не унималась я.

– Нет, иначе будет хуже. А я не могу лишиться работы.

– Жесть. Ладно, делай как знаешь. Видимо, когда выйдешь – набери, я не знаю. Проект доделаем.

– Хорошо. Все хорошо будет, не волнуйся, – успокоила меня Света.

Если честно, я не волновалась. После выходки со шприцем у меня как-то отключились эмоции по отношению к ней. Слишком бедовая, вечно у нее какие-то проблемы.

Три недели пролетели как один день. Я выступала на микрофонах, общалась с друзьями, ездила в Москву на свидание с мужчиной по имени Михаил, который не был заинтересован в наших отношениях, но не переставал писать. Короче, своих дел у меня было достаточно. По истечении трех недель с небольшим я получила сообщение от Светы:

«Таня, прости, пожалуйста, я вернулась, и мне срочно нужно выпить. Составишь мне компанию?»

Составлять Свете компанию не хотелось абсолютно. Я спросила, что случилось.

«Да ничего особенного, не подружилась с сокамерницами, – ответила Света. – Они пытались насиловать пятнадцатилетнюю девочку, я ее защищала, и, в общем, вот».

Света переслала несколько фотографий. Когда они загрузились на телефоне, у меня ком подступил к горлу.

Света была избита. Все ее лицо было в диких ушибах, подтеках. Правого глаза почти не было видно – его закрыла ужасная гематома. От виска до щеки лицо рассекал один большой след от ушиба. Опухший и черный.

«Какой ужас! – написала я в ответ. – Ладно, давай встретимся сегодня в “1703”, там нальют бесплатно, я договорюсь».

* * *

В заведении было почти пусто. Я сидела у барной стойки и общалась с Димой и Денисом – барменами, которые меня давно знали и с которыми у нас были прекрасные отношения. Я в двух словах рассказала им Светину историю. Они были в ужасе и сказали, что как смогут поддержат бедную женщину.

Вскоре в бар вошла Света. Она выглядела еще ужаснее, чем на фото. Было заметно, как Света пыталась скрыть побои тональным кремом, но это не сильно помогло. Я хлопнула по соседнему стулу, приглашая ее сесть. Света села и начала свой рассказ:

– В общем, я заехала в тюрьму. Пришла с вещами и говорю: я должна у вас отсидеть. Там посмеялись и подселили меня в камеру к двум огромным бабам и маленькой девочке лет пятнадцати, которую эти бабы избивали и насиловали. Ну, я вступилась, – гордо рассказывала Света.

– Погоди, а откуда вообще в тюрьме пятнадцатилетняя девочка? – нахмурила я брови.

– Ее закрыли за проституцию и торговлю наркотиками. Она сама сидит на героине.

– Какой кошмар. И что?

– Ну, вот я вступилась, и они начали избивать меня. Самое страшное для меня как для врача, что мне отбили руку.

Света положила на барную стойку руку. Я увидела, что вся ее рука в отеках, а мизинец зверски изуродован, будто по нему много раз били молотком. Света продолжала:

– Я люблю свою работу больше всего на свете и не представляю, смогу ли я работать дальше, – последние слова она произнесла, чуть ли не рыдая.

– Ты делала рентген? – злобно прошипела я.

– Конечно, еще вчера. Разорваны сухожилия, неизвестно, восстановится ли палец вообще. Но если вернуться в прошлое, я бы все равно ее защитила.

– Ну конечно же, как еще.

– Я привезла ее с собой, – прошептала Света. – Эту девочку. Ее зовут Лена, – Света виновато опустила голову.

– Ты притащила с собой пятнадцатилетнюю наркоманку и проститутку из тюрьмы во Владивостоке? И где она?

– Я сняла ей квартиру.

– Ты больная? Она героиновая наркоманка. Мне очень ее жаль, но не думаю, что ей можно помочь самой. Тебе необходимо обратиться в полицию, органы опеки, какой-нибудь фонд! – закричала я.

– Таня, никто не будет этим заниматься. Ее просто запрут в психушке.

– Героиновая наркоманка, Свет. Ты думаешь, что вылечишь ее?!

– Думаю, да. Я достала ей метадон. Как заместительную терапию. Люди так выкарабкивались.

– Ты украла из больницы метадон?! Вряд ли же его продают в аптеках, – допрашивала я Свету.

– Конечно нет, я купила его через людей, которые занимаются провозом лекарств. В больницах часто нет нужных препаратов, и я часто к ним обращаюсь.

Я попросила бармена повторить мне коктейль и краем глаза увидела, как Дима, слушавший эту историю, налил мне больше алкоголя, чем обычно. Я кивнула ему и улыбнулась. Затем, отхлебнув виски, продолжила:

– Вот что ты должна сделать, Света. Ты должна подать на колонию в суд, которая допускала это. Может, надо осветить ситуацию, как-то еще повлиять, я не знаю, но нельзя же это так оставлять.

– Я уже направила документ, не волнуйся. Когда была там, – ответила Света.

– Ну, хоть что-то ты сделала разумно.

– Кстати, Таня. Мне звонил юрист, они открыли Женино завещание, он оставил мне квартиру в Новосибирске. Мне от него ничего не нужно, я продам квартиру. Она стоит где-то пять миллионов рублей. Можно я отдам эти деньги тебе?

Это предложение подняло во мне невероятную бурю возмущения. Мама с детства учила меня, что деньги достаются трудом, и, когда мне дарили деньги, аккуратно просила меня их вернуть. Она была убеждена, что большие деньги всегда опасны, если достаются даром. И что на самом деле даром ничего не бывает. К тому же последний в мире способ заработка миллионов, который я хотела бы пробовать, – забирать их у повесившегося мужа подруги.

– Нет, нельзя. Я не возьму их. Даже не проси, – отрезала я.

– Я не могу оставить их себе, Тань. Он бросил меня. Выбрал смерть и решил вот так откупиться от меня. Я тебя умоляю. Возьми их, – взмолилась Света. – Иначе я выброшу их в Неву.

– Я тебя заклинаю, хватит кидать вещи в наши реки!!! Ладно, давай так. Когда тебе придут эти деньги – мы отдадим их на благотворительность. Все. До копейки. Себе я ничего возьму.

Света согласилась. Мы пили и болтали, а потом мы разъехались по домам.

* * *

Забегая вперед, я напомню, что Светлана Владимировна Богачёва – мошенница и не было никогда ни денег, ни мужа, ни тюрьмы во Владивостоке, ни девочки Лены.

Раскрыла я Свету спустя почти три года. И когда она во всем признавалась, я спросила ее про этот день. Оказалось, что все эти страшные увечья на лице и руке Света нанесла себе сама в день нашей встречи – чтобы поддерживать эту легенду. Это был не грим или накладные раны. Она взяла молоток и раскрошила себе руку и лицо, после чего написала мне сообщение с просьбой встретиться.

И к сожалению, это еще не самое страшное и не самое безумное, на что была способна эта женщина.

Еще одна ночь

Мы сняли уже три сцены для Светланы Богачёвой и ее медицинского видео. Анечка занималась поиском студий, арендой оборудования и помогала мне сниматься. Все съемки проходили с личным присутствием Светы. На одной из съемок я заметила, что она еле сдерживает слезы. Я не выдержала и спросила, что случилось. Света долго улыбалась и убеждала меня, что все хорошо, но вскоре расплакалась и сказала, что сегодня годовщина Юли.

– Кто такая Юля? – спросила Анечка, но я взмахом руки остановила ее вопрос. Я моргнула ей и мотнула головой, что означало: «Я позже тебе все расскажу».

Мы приняли решение прервать съемки. Дело шло уже к вечеру, я отпустила Аню, сказав, что прослежу, чтобы Света спокойно села на такси. Аня уехала, а мы со Светой остались ждать ее машину. На Свете не было лица, и она была белая как смерть.

– Ты нормально доедешь? – спросила я, увидев, как желтая машина тормозит напротив нас.

– Конечно, – Света многозначительно посмотрела на меня мертвыми глазами.

– Так, давай-ка я с тобой до дома доеду, чтоб ты ничего не учудила. А то кинешься в Неву, а я просила не засорять реки.

Света улыбнулась. Хороший знак. Значит, она еще может улыбаться.

В машине Света значительно расслабилась и уже не сдерживала слезы, а также не притворялась, что ей легко передвигаться.

Когда мы приехали, я проводила Свету до дома. Не так давно она сняла себе новую квартиру, больше предыдущей, с двумя комнатами – мол, ей морально очень тяжело долго оставаться на одном месте. Квартира находилась в новом красивом ЖК, в самом центре Петербурга, в десяти минутах ходьбы от небольшого парка, в котором располагался ТЮЗ – Театр юного зрителя.

Мы зашли в гостиную с большим телевизором и диваном. Здесь же были кухня и обеденный стол. В стене были две двери, ведущие в разные комнаты. Пахло в этой квартире так же, как в предыдущей: медицинским спиртом, хлоркой и каким-то омерзительным цветочным бальзамом для белья. Этот запах впоследствии будет твердо ассоциироваться у меня со Светланой Богачёвой. И, учуяв его случайно на улице, я буду покрываться холодным потом.

– Танюш, умоляю, останься со мной, я сегодня одна не выдержу, – попросила Света. – Мне нужно с кем-то поговорить.

– Конечно, без проблем.

Мне было некомфортно, но я не могла бросить Свету. Я даже не представляла, что это такое – пережить смерть ребенка и любимого мужа. Тем более из-за поврежденного пальца Света не могла толком работать реаниматологом, что ее вдобавок сильно расстраивало. Ведь работа была единственным ее утешением. Было бы крайне мерзко с моей стороны бросить человека одного в такой ситуации.

Мы попили чаю, поболтали, и Света снова рассказывала мне свои истории о Юле, когда та была еще жива. Я делала вид, что слышу их впервые, и умилялась. Когда на часах был уже почти час ночи, я сказала Свете, что ей надо поспать. Чем скорее закончится день, ассоциирующийся со смертью Юли, тем лучше, считала я.

Света поднялась и пошла спать. Перед сном она сказала, что я могу брать все что захочу, и очень попросила остаться до утра, чтобы она с собой ничего не сделала. Я согласилась.

Когда Света улеглась, я села на диван в гостиной, включила телевизор и быстро долистала до канала «Культура». Показывали моноспектакль с Алисой Фрейндлих «Оскар и Розовая дама». «Замечательно, – подумала я, – пусть драма будет по ту сторону экрана, а не по эту». Я тихо открыла холодильник и плеснула в чистую чашку, стоящую на столе, немного лимонада, который нашла на нижней полке.

Спектакль был великолепен, как и сама Алиса Фрейндлих. Действо было в самом разгаре, когда я услышала тихий стон, плач и бормотание. Сначала я даже не поняла, доносятся ли звуки из телевизора или же исходят откуда-то в квартире. Я выключила звук и услышала, что этот плач доносится из комнаты Светы.

Я аккуратно открыла дверь в комнату Светы и смогла разобрать слова, которые Света со стоном произносила во сне.

– Доченька, девочка, прости меня, не уходи, пожалуйста, доченька, прости меня! – стонала она.

Я разбудила Свету. Она открыла глаза, вглядываясь в пустоту, не понимая, что с ней и где она находится.

– Света! – тихо сказала я. – Тебе кошмары снятся. Проснись.

Света посмотрела на меня в изумлении и страдальческим голосом произнесла:

– Это ты? Ты настоящая? Таня? Ты правда настоящая?

Мне стало дико жутко и некомфортно, и одновременно мое сердце сжалось от жалости к ней.

– Света, это я. Все хорошо.

Света схватила меня за руку, и я дернулась от омерзения. Я на самом деле не люблю прикосновения, даже от близких людей. А тут меня хватала влажная полная рука все еще, как я считала, не сильно близкой мне взрослой женщины.

Я порывалась отшатнуться, но сдержалась: Свете и так было плохо.

– Все хорошо. Все хорошо. Что тебе снилось? – продолжила я.

– Мне снилось, что Юля тонет в болоте, а я не могу ее вытащить. Даже руки к ней не могу протянуть. А ее засасывает, и она кричит: «Мамочка, помоги мне, почему ты мне не помогаешь?»

– Тут не надо быть психологом, чтобы понимать, что это чувство вины. Это потому что сегодня годовщина? – участливо спросила я.

– Нет, я так сплю каждую ночь.

– Но это же невыносимо. И ты мне тогда писала после дня смерти Жени, что хорошо спала.

– Да, благодаря тебе. Это была единственная ночь за много лет, – пробормотала Света.

– А сегодня я не помогаю?

– Помогаешь, конечно, но это же моя доченька. Прости, что разбудила.

– Я не спала, я телик смотрю. Все хорошо, – участливым тоном ответила я. – Попробуй уснуть еще раз.

Я вернулась на кухню. На экране Алиса Фрейндлих срывала аплодисменты. Спектакль закончился. Была глубокая ночь. Я выключила телевизор, взяла мобильный и залезла в интернет. Я решила не спать совсем – отосплюсь дома. Не прошло и часа, как из спальни Светы снова раздались стоны и крики – еще громче. Я снова пошла будить Свету.

Я села на край кровати и начала ее тормошить, потому что на мой голос Света не реагировала. На высокой ноте «Доченька, не уходи» Света снова проснулась и разрыдалась. Приподнявшись на кровати, она уткнулась лицом мне в колени. Я почувствовала, как ее слезы и сопли намочили мне колготки и попали на кожу.

Меня чуть не стошнило, но я держалась. Света рыдала безостановочно около десяти минут, затем успокоилась и снова легла спать.

Проснувшись, я первым делом пошла в ванную, сняла шорты и колготки и залезла в душ. Мне было противно, что на мне находились биологические жидкости взрослой малознакомой женщины, и одновременно я ненавидела себя за эту брезгливость. Хорошо, что мне хотя бы ума хватило ее не показывать.

Я приняла душ и натянула шорты обратно. Колготки я выбросила, предварительно порвав их, чтобы было оправдание и Света не подумала, что я брезгую.

Выйдя из душа, я вновь услышала душераздирающий плач, стоны и крики, умоляющие Юлю не умирать. И снова я пошла будить Свету, и снова потом она начинала кричать. Так продолжалось до пяти утра. Затем Света наконец-то заснула без кошмаров. Я даже удивилась, что они прекратились.

В девять утра я аккуратно заглянула в ее комнату. Света спала тихим глубоким сном. Я аккуратно собрала вещи и вышла из квартиры, тихонько хлопнув дверью. Убедившись, что механизм сработал и дверь захлопнулась, я сбежала вниз по лестнице и вышла на улицу, всей грудью вдохнув свежий утренний воздух.

Какая я молодец, думала я, что помогла Свете: хотя бы на сегодня ее кошмары прекратились. Через несколько лет я пойму, что они прекратились, потому что Света уснула по-настоящему, а все, что происходило до этого, – всего лишь спектакль. И главной актрисой этой ночи была далеко не Алиса Фрейндлих.

Конверт

Во второй половине весны 2020 года в Петербурге и во всей России бушевал коронавирус. Ввели карантин. Улицы опустели, а все мероприятия отменились. Света перестала интересоваться проектом и съемками видео. За продолжение работы оплаты не поступало, и я с легким сердцем решила навсегда о ней забыть.

Со Светой мы продолжали поддерживать общение – она была мне благодарна за все, и я, несмотря на всю свою брезгливость, не переставала восхищаться этой женщиной. Когда у Светы не возникало проблем, она была крайне интересной и достойной личностью. Она могла поддержать диалог и о литературе, и о точных науках. Рассказывала истории о своей работе в Арсеньеве, где в некоторых больницах почти нет медицинского оборудования. Рассказала, как однажды пришлось вызывать вертолет в непроходимую деревню, где начались преждевременные роды у женщины, беременной тройней, и как та начала рожать прямо в вертолете. Света приняла роды, одновременно заинтубировала троих младенцев, и все живые долетели. Рассказывала, как сотрудничала с известнейшим доктором Лизой, как помогает «Ночлежке» и разным другим фондам.

Я даже рассказала о Свете своей маме и бабушке. Те тоже восхитились ее историей жизни и очень посочувствовали ее горю.

К бабушке в гости я приходила редко. Ходила информация, что тяжелее всего коронавирус переживают пожилые люди, и я очень боялась ее заразить. Бабушка все время звала в гости и говорила, что тяжелее всего ей будет, если умрет, а внучка так ее и не посетит.

С мамой я переписывалась еще реже. Казалось, что мама в эмиграции вообще забыла, что у нее есть дочь. Ко всему прочему она выгнала меня из квартиры, чтобы сдавать ее. Первое время мама делилась деньгами, потом перестала. Микрофоны в Петербурге отменились из-за вируса, и я осталась без работы. Помогали друзья, и помимо этого я взяла на себя много работы по написанию текстов. Блогер Юлик открыл ютуб-канал с глупыми мультиками и заказывал у разных комиков сценарии к ним, в том числе и у меня. На жизнь хватало, но еле-еле. Я снимала крохотную квартиру в центре Петербурга вместе с хорошей знакомой Соней. И большую часть своего времени проводила либо за компьютером, либо за своей игровой приставкой.

Честно говоря, я была почти в отчаянии. Я не знала, смогу ли завтра оплатить квартиру. У Сони в Петербурге были родители, и она в любой момент могла съехать к ним. Я же чувствовала себя брошенной своей матерью, по сути выгнавшей меня из дома. Я понимала, что уже стала взрослой и что мама мне ничего не должна, но положение мое было шатким. Мне нужна была поддержка, и для Светланы Богачёвой это был идеальный момент, чтобы, как пиявка, присосаться еще сильнее. Я сильно нуждалась в ком-то близком.

В один из таких дней мне написала Света: «Таня, у меня важная информация. Давай встретимся в центре буквально на часик».

Я подумала, что уже загниваю в квартире и прогуляться не помешает. Несмотря на запреты, многие петербуржцы достаточно спокойно передвигались по городу. Если меня останавливала полиция, я всегда говорила им, что иду за продуктами. Так что я натянула на лицо тканевую маску, ставшую постоянным атрибутом верхней одежды, сунула в карман еще парочку масок про запас, антисептик и выскочила на улицу.

Светило яркое солнце. Мне нравился почти опустевший Петербург. Было тихо, спокойно, на улицах некому было меня узнавать. Мои друзья, гуляя со мной по центру города, каждый раз удивлялись, когда меня узнавали. Говорили: «Ты у нас что, знаменитость?» Я игриво отвечала, что пора бы привыкнуть, но, честно говоря, сама всегда была в легком шоке. Я шла по необычно тихому Невскому проспекту, любуясь архитектурой. Петербург особенно прекрасен в середине лета, когда редкое солнце заливает светом все улицы и выпуклые орнаменты, узоры и скульптуры зданий отражают тени, становясь объемнее и еще красивее. В воздухе пахло летом, железом и водорослями, разросшимися под солнцем в реке.

Мы встретились со Светой и сели на скамеечку у канала Грибоедова. По уставшему лицу Светы я догадалась, что ей как врачу коронавирус нравится намного меньше, чем мне.

– Как дела, как больница? – спросила я.

– Таня, ужасно. Мы зашиваемся. Больных невероятно много, врачей и коек мало, кислорода для ИВЛ почти нет.

– Это ужасно. Ты героиня. Все врачи герои. А сейчас особенно.

– У меня для тебя кое-что есть. Пожалуйста, возьми, – Света протянула мне запечатанный конверт.

– Это особенный штамм вируса для меня?

– Нет. Пожалуйста, открой, если вдруг я умру от пандемии. Врачи в зоне риска. Это мое завещание. Я почти все завещаю тебе.

– Ты же врач, не нужны мне твои копейки, – отшутилась я и протянула Свете конверт назад.

– Таня, пожалуйста, я почти все оставляю тебе и Лене. Позаботься о том, чтобы она все получила и ни в чем не нуждалась.

Лена была та самая девочка, которую Света спасла из тюрьмы во Владивостоке. Я ее ни разу не видела и, если честно, не хотела.

– Так, Свет, погоди, ты не умираешь. Оставь это юристу. Я не хочу хранить у себя твое завещание, это мрак какой-то. И ты мне уже почти друг, но пятнадцатилетних наркоманок я точно не вывезу. Так что не умирай, пожалуйста.

– Таня. – Света стала внезапно очень серьезной. – Пожалуйста, возьми. Разве я о многом тебя просила?

– Ну как сказать… – Я увидела взгляд Светы и осеклась. – Ладно, давай сюда, но предупреждаю, что, скорее всего, я его потеряю и вообще не собираюсь его открывать. Ты не умрешь, еще всех нас переживешь. Кстати, как ты спишь?

– Точно так же, как и всегда, с кошмарами.

– Это не дело. Обратись к психотерапевту, пожалуйста.

Мы еще немного поболтали, Света рассказала, как плохо все в больнице и как много заразившихся. Я еще раз ею восхитилась, и мы разошлись.

Вернувшись домой, я бросила конверт со Светиным завещанием на стол и села играть в приставку. Моя соседка Соня вышла из ванной и спросила, где я была. Я ответила, что гуляла с подругой.

– А что за конверт на столе? – не успокаивалась Соня.

– Она передала. Я не собираюсь его открывать.

– Она дала тебе денег?

– Можно и так сказать, – устало бросила я. Я не хотела об этом говорить.

– Тогда давай откроем. За квартиру скоро платить же.

Денег нам и правда не хватало – из-за коронавируса у нас обеих заработка почти не осталось.

– Чтобы эти деньги получить, тебе придется ее убить. Там завещание. Она врач, вот и передала на случай, если умрет в пандемию.

– Воу. А ты ее родственница?

– Нет у нее родственников, кроме брата, но они не общаются почти. Остальные погибли.

– А у тебя есть непроблемные друзья? – съехидничала Соня.

– Нет, конечно. Как видишь, я даже живу не с кем-то, а с тобой, – отшутилась я.

Соня засмеялась и кинула в меня полотенцем. Я кинула его ей обратно и положила конверт в тумбочку, понадеявшись, что мне никогда не придется открывать этот конверт и что ничего плохого со Светой не случится.

Света снова решает жить

Уже в середине года всем как-то стало плевать на бушующий вирус. Снова заработали кафе и микрофоны, на улицы снова повалили толпы людей. Света не умерла. Из моих знакомых вроде тоже никто не погиб. На проект с медицинским видео все забили окончательно.

Со Светой мы за лето подружились еще сильнее. Мы частенько выбирались пообщаться. Я жаловалась ей на бабушку, у которой гостила летом на даче, – она выгнала меня с криками, когда увидела у меня татуировку на теле. Первое, что я сделала, вернувшись с этой дачи, – набила еще одну. Бабушка все детство стригла меня под горшок и заставляла носить длинные платьица с воротничками, от которых меня тошнило. Так что моя татуировка, которую я набила в двадцать один год, стала для нее большим ударом, а я оказалась неблагодарной сволочью.

Жаловалась я и на маму, которой тоже, казалось, было на меня совершенно все равно. Еще жаловалась на мужчину по имени Михаил, в которого была очень влюблена уже полгода и который относился ко мне грубо и холодно. Света всегда выслушивала меня и поддерживала. Хотя, честно говоря, я никогда не была инициатором наших с ней встреч.

Так, приятным июльским вечером мы пили кофе, и Света вдруг сказала:

– Я нашла себе психотерапевта. Он будет лечить мое посттравматическое расстройство.

Я была вне себя от радости. Все лето по моему совету Света искала психотерапевта, и они все ей не нравились. Света их обманывала. Заполняла тесты так, будто у нее нет психотравм, буквально глумилась над непрофессионализмом некоторых. Я понимала, что это ее естественная психзащита и ей просто нужно найти действительно сильного врача.

– Света, я так рада, что ты наконец-то нашла себе врача! Это же целое приключение, чтобы тебе хоть кто-то понравился. Расскажешь?

– Да, это невероятно умный еврейский мужик. Ему за шестьдесят, работает с самыми тяжелыми случаями. Его зовут Глеб Коганович. Только он выдвинул одно условие, – понизив голос и внимательно посмотрев мне в глаза, сказала Света.

– Какое?

– Чтобы во время того, как мы будем прорабатывать смерти Юли и Жени, со мной кто-то жил. Это его обязательное условие, чтобы я с собой ничего не сделала. Таня, прости меня, я и так по гроб жизни тебе обязана, но я очень прошу тебя пожить со мной немного. Чтобы у меня получилось. Живи у меня бесплатно, я буду тебя кормить, – заискивала Света.

Она заметно волновалась и теребила сумку в руках, не решаясь опустить ее с колен на скамейку.

– А ты знаешь, чем зацепить бедного стендап-комика. Я не… – попыталась возразить я.

– Это буквально на пару месяцев. Не дольше. Пожалуйста, я очень сильно тебя прошу, – умоляла Света, округлив глаза.

– А Лена с тобой не может жить?

Лена, которую Света спасла из тюрьмы во Владивостоке, по рассказам Светы, продолжала слезать с героина при помощи метадона. Света оплачивала ей отдельную квартиру, лекарства и учебу на онлайн-курсах.

– Я тебя умоляю. Лене самой нужен психотерапевт, – отрезала Света.

– Как твердо ты уверена в моей психической стабильности.

– Не уверена, но я верю, что ты справишься. Пожалуйста, буквально два месяца. Не больше.

– Ладно, – сдалась я.

Вечером я сказала соседке Соне, что съезжаю. На удивление, она тоже собиралась уезжать к маме, потому что не тянула оплату квартиры. Я подумала: раз все так совпало – это знак.

Света снова сняла новую большую квартиру. В этот раз в Апраксином переулке – в самом центре Петербурга. Я была рада, что Света всегда живет в центре, потому что знала каждый двор и каждую улицу наизусть. Парадный фасад дома выходил на гранитные набережные Фонтанки. Левее возвышался Аничков мост, по углам которого на каменных возвышениях стояли огромные бронзовые скульптуры – кони Клодта. В детстве, проходя мимо них с бабушкой, я любила слушать ее рассказы о том, что каждая из скульптур показывает стадию укрощения человеком коня. Но мне всегда было смешно думать, что на самом деле это четыре разных мужика пытаются укротить своих коней на мосту и третий явно не справляется.

Я собрала вещи, и мы въехали. Я выбрала себе дальнюю комнату с телевизором, подключила приставку и закинула свой небогатый гардероб в шкаф. При разборе вещей я с иронией заметила, что блокнотов и ручек у меня раз в десять больше, чем одежды. «Это многое обо мне говорит, – ухмыльнулась я. – Такова жизнь гения». Со мной мои блокноты и моя игровая приставка. А большего мне и не надо.

Я окинула взглядом голые стены чужого для меня дома. Несмотря на то что новый дом располагался в одном из самых любимых мест города, я скучала по той квартире, из которой меня выгнала мама. Я любила ту кухню, те комнаты. А этот дом казался мне пустым и холодным. Мне стало обидно, что мама выставила меня на улицу, когда мой заработок почти был на нуле, и за все лето даже не поинтересовалась, как я себя чувствую и как живу. Одновременно с этим я жалела себя – что в двадцать один год я так сокрушаюсь о маминой холодности в мою сторону. Но я быстро откинула мрачные мысли. Не время раскисать: мне предстоит два месяца прожить с женщиной, чья жизнь – сущий ад, и я добровольно подписалась на то, чтобы этот ад с ней разделить.

Мой блуждающий взгляд остановился на зеркале большого шкафа. Я увидела красивую и очень одинокую рыжую девочку в большой желтой толстовке. Я улыбнулась и сказала ей: «Ты все делаешь правильно. Все пройдет».

Два месяца

Эти два месяца жизни стали для меня самыми тяжелыми в моей жизни. Оказалось, что я совсем не умела переживать чужое горе. Света кричала и стонала во сне каждую ночь. Я вставала ее будить, поддерживала и утешала. Светины ночные истерики во сне и наяву были раза в три громче и отчаяннее, чем в ту ночь в предыдущей квартире, когда я их застала.

Утром и до самого вечера Света чаще всего уходила на работу, а потом на терапию к Глебу Когановичу. Но я не могла насладиться этими часами покоя, потому что чаще всего засыпала на весь день после ужасной бессонной ночи. Единственное время настоящего покоя случалось, когда у Светы были рабочие сутки. Так назывались ночные дежурства у врачей, и во время них я могла отдохнуть.

Оправдывая свое поведение вскрытыми на терапии травмами, Света истерила и днем. Била посуду, постоянно рыдала и кричала, выла от боли. Я постоянно делала ей чай, готовила еду, часами напролет общалась с ней и успокаивала как могла. Света постоянно меня прижимала к себе и хватала за руки. Когда она успокаивалась, я твердила ей, что ненавижу, когда меня так трогают, и воспринимаю это как насилие, хоть и не могу, видя ее состояние, ее оттолкнуть. Света извинялась, но все повторялось по новой.

Я почти не выходила из дома. Только на свой открытый микрофон и обратно. Помню, как я, безумно устав от происходящего и будучи уже на грани нервного срыва, решила посмотреть, сколько осталось до истечения двух месяцев. С ужасом я обнаружила, что прошло только две недели.

Так мы и жили. В середине второго месяца стало легче – истерики были уже не ежедневными, и я видела, что прогресс в Светиной терапии действительно присутствует.

В августе Света притащила домой котенка. Просто внезапно приехала домой с работы, а в ее сумке сидел крохотный серый комочек.

– Что это? – шокированно спросила я.

– Это тебе, – ответила Света.

Я никогда не хотела заводить животных, всегда считая это невероятной ответственностью, на которую у меня нет ни денег, ни сил, ни времени. Поэтому отреагировала холодно:

– Да ты с ума сошла, я не просила. Унеси туда, откуда взяла его.

– Это девочка. Не могу я ее унести. Я забрала ее по объявлению. Они сказали, что утопят котенка, если его не заберут.

Котенок вытянул крохотные лапки, замурчал, и внутри меня что-то растаяло. Что за нелюди готовы убить крохотное беззащитное существо! Котенок серого цвета с белыми лапками и воротничком распахнул на меня свои огромные глаза.

– Какая сладость, – сказала я. – Ладно. Будет моя кошка. Я назову ее Зигги Стардаст, в честь Дэвида Боуи. Стардаст переводится как «звездная пыль». А эта кошка серая, как пыль, и глаза у нее как звездочки.

Тогда я еще не знала, что кошке ничего не угрожало и Света взяла ее, чтобы сильнее привязать меня к ней и ее дому. И что это будет не последнее такое животное.

* * *

Однажды, в том же месяце, мы со Светой сидели и пили чай, как вдруг я увидела на своем телефоне несколько пропущенных вызовов от неизвестного номера. «Здравствуйте, кто это?» – написала я. Мне ответили:

«Прошу прощения, вы Татьяна?»

«Допустим».

«Меня зовут Глеб Коганович. Я психотерапевт Светы. Она дала ваш номер. Как вы, наверное, знаете, условием терапии было, чтобы с ней кто-то жил. Меня пугает ее состояние, и я попросил ваш номер. Надеюсь, я вас не сильно потревожил. Вы не могли бы мне подтвердить информацию, что вы действительно живете со Светланой?»

«Подтверждаю», – написала я и скинула Глебу Когановичу свое селфи на фоне Светы. «Странно», – получила я ответ.

«Что странно?»

«А кем вы приходитесь Светлане?»

«Просто подругой. Надеюсь, вы в курсе, что у нее никого больше нет. Она именно это у вас и прорабатывает».

«Я-то в курсе. Простите за нескромный вопрос, а сколько вам лет?»

«Двадцать один год».

«Вы такая молодая и взяли на себя такую тяжелую ношу – помогать взрослой женщине в труднейшей терапии?»

Я покосилась на Свету – как-то очень неловко обсуждать ее личную терапию, сидя прямо с ней на кухне. Но Света увлеченно сидела в телефоне. Я подумала, что она листает ленту, отвечает на рабочий вопрос или переписывается с Леной. На меня она не обращала никакого внимания. Я ответила Глебу Когановичу:

«Да, а что? Я не подхожу? Вы же продолжите с ней работать?»

«Простите, конечно продолжу. Просто я очень удивился. Вы очень сильная, и я искренне удивлен, что такие добрые люди существуют. Такое впервые в моей практике. И Светлана тоже, конечно, очень интересная. Хоть у нас и очень тяжелая терапия, она замечательно справляется», – получила я лестное сообщение.

«Вы меня тоже простите, но, по-моему, вы ведете себя крайне непрофессионально. Почему вы мне рассказываете что-то о подноготной вашей с ней терапии?» – раздраженно напечатала я.

«В этом-то и дело. Я пишу к вам с личной просьбой. Светлана очень много говорит о вас, как многим вам обязана и как долго вы ее терпите и поддерживаете. Она чувствует себя крайне уязвимо, но есть прогресс. Татьяна, она никогда вас об этом не попросит, поэтому я лично вас прошу: останьтесь жить с ней еще на несколько месяцев. Она сама не справится, и у нее не хватит духу попросить самой. Она пытается казаться очень сильной, но ей правда нужна помощь, и я прошу вас ей помочь».

«Я подумаю».

Я чувствовала, что мне необходимо сообщить Свете, что ее терапевт имел наглость обсуждать ее со мной. Я отложила телефон и сказала Свете:

– Мне написал твой Глеб Коганович.

– Ой, да, прости, он просил у меня твой номер. Хотел проверить, правда ли ты живешь со мной, а то я на последней терапии очень расклеилась, много плакала, вот он и засомневался, – виновато ответила Света.

– Он раскрыл некоторые моменты вашей терапии. Ты уверена, что он хороший специалист?

– На все сто процентов, – заверила Света. – По крайней мере, именно он мне подходит, и ты же видишь, что мы действительно далеко продвинулись.

– Вижу, – я устало вздохнула.

Мне не нравилось, что Глеб Коганович написал мне. Но больше я боялась нагрубить ему или узнать, что он откажется от Светы как от пациентки. Может, он просто заинтересованный человек и хотел удостовериться, не врет ли ему Света?

– Он еще что-то писал? – спросила Света.

– Нет. Просто проверил, существую ли я. Удивился, что я молодая.

– Ну, это действительно удивительно. Двадцатилетняя девочка тащит тетку, которой тридцать с лишним.

– Да. Удивительно. Свет. Тут такое дело… – замялась я. – Я пока не накопила денег на квартиру. Ты не против, если я поживу еще с тобой немного? Тем более у меня кошка. Сложнее найти квартиру, куда пустят с котенком. Если, конечно, не навязываюсь.

– Танечка, конечно, ноль проблем, – обрадовалась Света.

– Спасибо.

Я грустно улыбнулась и взяла телефон обратно в руки. Сохранила в телефонной книге контакт Глеба Когановича и написала ему:

«Я останусь с ней. Только умоляю вас, вы как-нибудь там быстрее)))».

Фээсбэшник Ян

На дворе уже стоял сентябрь 2020 года. Я все еще жила со Светой. Ее перестали мучить кошмары, и я со спокойной душой готовилась от нее съезжать.

Мы много переписывались с Глебом Когановичем. Он оказался крайне приятным дедушкой. Рассказывал мне о состоянии Светы и помогал контролировать ее неврозы. К тому же он постоянно восхищался ей и мной. Рассказывал, какая Света сильная личность и что за такой короткий срок она добилась огромного прогресса. И часто писал мне, как удивлен, что я согласилась на эту авантюру и буквально вытащила малознакомого человека с того света.

Я считала все эти тяжелые месяцы оправданными. Ведь если я смогла помочь хорошему человеку – то уже все не зря.

За это время я также подружилась с Яном, тем самым фээсбэшником, что был на дне рождения у Светы. Его жена Люся иногда приходила в гости к Свете, и они долго общались на кухне. У Люси был мой номер телефона. Она как-то сказала, что нам нужно обменяться телефонами, и я попросила ее контакт у Светы. Ян же мне написал в сентябре, якобы взяв мой телефон у Люси. Первое его сообщение было таким:

«Тань, привет. Это Ян из органов, помнишь, ты меня сразу определила. Мы с тобой виделись на дне рождения Светы».

«Помню. Что-то случилось?»

«Света – большой друг нашей семьи, и Люся замечает, что ей плохо. Люся сказала мне, что вы вместе живете. Хотел вот поинтересоваться, как Света на самом деле. Нам-то она всегда говорит, что все хорошо».

Я вообще не поняла, какого черта он мне написал. Мне уже было достаточно Глеба Когановича, внезапно ставшего частью моей жизни.

«У нее все неплохо, правда, не волнуйтесь».

«Точно? Скажи мне правду, пожалуйста».

«А то что, в тюрьму посадите?» – не удержалась я.

«Таня, я понимаю твое отношение ко мне. Сразу понял. Не знаю, как это поможет, но хочу, чтоб ты знала, что я в органы пошел людей защищать и закон соблюдать. Я хотел маньяков ловить».

«Вы знаете, что там творится, и остаетесь там. Что мешает вам уволиться?»

«Очень много чего. Из органов не так просто уволиться. Мы даже за границу не можем выезжать. Поверь, если бы я мог – давно бы ушел».

«И чего же вы со мной так откровенничаете?» – удивилась я.

Меня пугало, что какой-то мужик откровенничает со мной, оправдываясь перед, по сути, незнакомой девочкой. Это выходило за рамки моего представления о мире.

«Даже сам не знаю. Ты добрая и человек хороший. И Свете помогаешь. Ладно, прости, что спросил. Я даже сквозь текст чувствую, как неприятен тебе».

«Простите, но мне мало приятны люди, причастные к разрушенной судьбе моего отца. Он был младшим научным сотрудником, когда его подставили и посадили, даже не доказав кражу, которую он не совершал. От нас отказались почти все адвокаты, потому что такие дела практически невозможно выиграть».

«Ваш отец Сергей? “Эрмитажное дело”?»

Слезы подступили к глазам. Меня переполняла ненависть.

«Да».

«Дело кошмарное. Я слышал о нем. И пусть конкретно я непричастен именно к этому делу – мне очень жаль. Все, что происходило с вашим отцом, очень несправедливо и ужасно. Простите меня, если сможете».

Слезы уже текли градом по моему лицу. Я знала, что папа невиновен. Его уже отпустили из-под ареста, но суды длились до сих пор. Он сидел в СИЗО три года, и у суда не было и нет ни одной улики против него. Однако его жизнь была разрушена. Из следственного изолятора он вышел больным стариком и очень долго восстанавливался. Искусствовед, умнейший и достойнейший человек, он смог устроиться только на низкооплачиваемую работу, перекладывать с места на места бумажки.

Папу отняли у меня, когда мне было всего пятнадцать лет, и он был очень мне нужен. Я всегда знала, что его «дело» – беспредел. И только сейчас я услышала подтверждение этого от кого-то, кто работал в органах.

«Спасибо за извинения. Надеюсь, у вас однажды получится оттуда уволиться. Света переживает тяжелую травму, связанную с гибелью ее семьи, поэтому чувствует себя разбитой. У нее очень тяжелая терапия, но она справляется».

«Спасибо тебе, Таня! И прости меня еще раз».

Спустя несколько недель каждодневных переписок мы даже немного подружились с Яном. Он рассказывал, как хочет уйти с этой работы и открыть цветочный магазин. А мне было очень ценно, что он – представитель органов, который искренне сокрушается о полицейском беспределе.

* * *

Ян, которого я встретила на дне рождения Светы, действительно работает в органах. Но он никогда не работал в ФСБ и никогда мне не писал. Писала мне сама Светлана Богачёва. И Люся, и Глеб Коганович, и девочка Лена, которую она спасла, – все эти люди были аватарами, за которыми скрывалась Светлана Богачёва. И поэтому Светлана постоянно сидела в телефоне. Пока я думала, что она отвлеченно листает ленту, пишет по работе или знакомым, она действительно с кем-то переписывалась. Со мной. С разных аккаунтов и от лица разных людей. Очень сыграло на руку Светлане Богачёвой и то, что я всей душой ненавидела звонки. И никогда никому не звонила, предпочитая текстовые сообщения.

В моем телефоне хранится переписка с более чем десятью выдуманными ее персонажами. И если в случае с Люсей и Яном она хотя бы писала мне от имени настоящих людей, то Лены, как и Глеба Когановича, не существовало никогда. Историю о моем отце я рассказала Светлане Богачёвой во время одного из наших чаепитий. И ей она пригодилась, чтобы убедительнее писать мне от лица Яна. Она говорила мне именно то, что я хотела слышать от представителя органов.

Этой перепиской я позже хвасталась бабушке, доказывая ей невиновность папы. Эта переписка грела мне сердце. И эта переписка стала причиной куда больших проблем. Позже именно ненастоящий Ян сыграет ключевую роль в самом судьбоносном событии, которое навсегда и бесповоротно изменит мою жизнь.

Новосибирск и яйцеклетки

В середине сентября 2020 года я пришла домой с выступления на микрофоне и застала Свету в странном положении. Она лежала на полу вниз головой, закинув ноги на диван и держа руки за поясницей. Рядом лежал ее телефон, с которого играла попсовая песенка, которую Света неумело напевала.

– Привет, Свет. Разглядываешь мир под другим углом?

– Нет, ай-ай-ай, – Света заверещала от боли.

– Что случилось опять? Ты чего? – забеспокоилась я.

– Я тут психанула и пошла сделала ЭКО. Это адски болезненная процедура, вот лежу мучаюсь, – радостно улыбаясь, сказала Света.

– Зачем? Ты же говорила, что после аварии у тебя от матки ничего не осталось.

– Почему, остался один яичник. Он еле-еле работает. Но он есть, – возразила Света.

Я уже жалела, что спросила. Меньше всего я хотела знать об устройстве Светиных внутренних органов.

– А ЭКО-то тебе зачем? У тебя психотравма, тебе вроде как не полезно сейчас детей заводить, – наставляла я поучительным тоном.

– Это вклад в будущее. Как долечусь, заведу ребенка. Я сильная, я справлюсь. Правда, после ЭКО есть риск развития раковой опухоли, но ничего, – рассуждала Света.

– Ну, отлично! Не хватало нам рака для полного счастья.

Я подошла к холодильнику в надежде разжиться чем-нибудь вкусненьким. Света, непрерывно постанывая от боли, возвращалась в сидячее положение. Внезапно она обратилась ко мне:

– Танюх, у меня тут это, еще одна просьба.

– Светик, я больше с тобой не останусь. Все. В конце октября мы прощаемся. Тебя не мучат кошмары, ты бодра и весела. Я отпускаю тебя во взрослую жизнь. Лети, моя птичка, ты со всем справишься.

Я говорила бодро и весело, размахивая руками и поедая сырок, который нашла в холодильнике.

– Окстись, Таня, конечно, не надо со мной оставаться. Правда, у меня к тебе последняя просьба. Нашелся покупатель на Женину квартиру в Новосибирске, им нужно мое личное присутствие, чтобы оформить сделку. Я не смогу заходить туда, где жил он. Прошу, слетай со мной в Новосибирск.

У меня аж глаза полезли на лоб:

– Вот это история. А что, электронные подписи уже отменили?

– Ну, слушай, ты же сама видела, что я почти год искала покупателя. Он хочет личного присутствия собственника. Я его понимаю. Ну, слетай со мной. Ну, пожалуйста! От тебя ничего не надо. Просто слетай, – упрашивала Света.

– Ладно. Когда? – обреченно спросила я.

Я никуда не хотела лететь.

– Двадцать четвертого ноября. Я уже взяла себе билет. Тебе сейчас тоже возьму. Слетаем, вернемся, и ты от меня съедешь.

– Ладно. Держи мой паспорт. Возьми и мне билеты, – ответила я, приободрившись.

Осталось пережить октябрь и часть ноября. И все наконец-то кончится.

* * *

Через несколько недель после этого разговора мы прилетели в Новосибирск. Город встретил нас снегом и холодным ветром. Я обожаю такую погоду. Когда вдыхаешь ледяной воздух и даже легкими чувствуешь холод. Складывается ощущение, что дышишь полной грудью.

Когда мы ехали в такси к отелю, я спросила таксиста:

– А что красивого можно посмотреть в Новосибирске?

– Ничего, – буркнул он в ответ. – А вы сами откуда?

– Мы из Питера.

– Тогда точно ничего, – хмуро рассмеялся таксист. – Вот ваш отель, приехали. Добро пожаловать.

Мы вышли из машины на мороз. Высокое здание отеля привлекало к себе уютным теплым светом в окнах. Было уже очень поздно. Мой уставший замыленный взгляд жадно хватался за все новое, что окружало нас, и я по-настоящему поняла, что последние месяцы почти не выходила из дома.

Добравшись до номера, я сразу рухнула спать, но помню, что, прежде чем уснуть, я долго прислушивалась: не стонет ли сквозь сон Света на соседней кровати. Тишина. Я еще раз обрадовалась, что, кажется, все закончилось, и крепко уснула.

Проснулись мы в первой половине дня. Меня разбудила Света, собиравшаяся уходить. Я протерла глаза.

– Ты куда, Свет?

– Я поехала Женькину квартиру продавать.

– Погоди, я сейчас оденусь и с тобой поеду.

– Пожалуйста, не надо. Я уже безумно тебе благодарна, что ты прилетела.

Если честно, я была вымотана поездкой и мне было бы приятно побыть одной. Света собралась и вышла из номера. Я гордилась, что она так смело и самостоятельно пошла решать последний вопрос, связывавший ее с болезненным прошлым.

Вот она, финишная прямая. Скоро все закончится.

Вернулась Света под вечер. Ее потряхивало, но она держалась молодцом.

– Как прошло? – поинтересовалась я.

– Все хорошо! Деньги на счету. Я справилась!

– Ура-а-а, – я подкинула подушку в воздух, – ты молодец! Обниматься не будем, я не люблю, но ментально я тебя всю обнимаю. Ты молодец! Я горжусь тобой!

– Спасибо!

Света светилась от счастья. Мы выбрались в ближайший бар, попивали вкусные коктейли и обсуждали наши дальнейшие жизни уже отдельно друг от друга. Света спросила меня:

– Не хочешь к этому Михаилу в Москву перебраться?

Парень, в которого я до сих пор была влюблена, жил в Москве, и я приезжала, чтобы увидеть его. Но ничем хорошим это не заканчивалось. Несколько раз он просто отменял встречи.

– Не хочу. Мы перестали общаться уже давно. Мне надоела его холодность, только нервы друг другу вымотали.

– Какой он дурак. Но знаешь, хорошая идея отпустить его. Я тоже хочу Женю отпустить.

В воздухе повисло молчание. Света заказала большой стакан водки и шот мартини. Когда на стол поставили бокалы, она произнесла:

– Это его любимый напиток.

Света долго смотрела на принесенный для нее алкоголь, потом сказала:

– Спасибо. Я тебя отпускаю, – и затем быстро опустила шот в водку и накрыла весь стакан салфеткой. Затем обратилась ко мне: – Пойдем отсюда!

Меня чуть не вывернуло наизнанку от прилива испанского стыда – настолько наигранным и пафосным мне показался этот жест. Я повторяла у себя в голове: «Помни, что, когда ты пьяна, ты становишься злее и ироничнее. Света пытается отпустить прошлое. А ну убери свои закидоны».

Мы вышли из-за барной стойки и отправились в отель. Утром следующего дня мы сели на самолет и прилетели обратно в Петербург.

* * *

Спустя несколько дней я застала Свету рыдающей на кухне. Сперва я подумала, что виной тому – поездка в Новосибирск: снова разбередились воспоминания о погибшем муже. Я подсела к Свете и спросила:

– Что такое? Это из-за Новосибирска?

Света помотала головой. Сквозь слезы она с паузами выдавила из себя:

– Помнишь, я делала ЭКО? Я перед вылетом в Новосибирск сдала анализы. Сегодня пришли результаты. У меня рак.

Моральная дилемма

Я не хотела верить, что все происходящее реально. Буквально вчера я собирала свои вещи, чтобы съехать от Светы и начать новую спокойную жизнь. Я была твердо уверена, что моя помощь больше ей не нужна. А сегодня как гром среди ясного неба страшный диагноз: рак.

Для меня рак всегда был чем-то из фильмов, сериалов и социальной рекламы. Никто из моих родственников или знакомых с ним не сталкивался, а в реальной жизни просто избегал этой темы. Рак ассоциировался с чем-то загадочным, внезапным и неизлечимым. И вот он здесь. Настоящий. В моей жизни. У моей подруги, которая только недавно отказалась от смерти и выбрала жить дальше, несмотря ни на что.

Я хотела проснуться. Чтобы все это оказалось страшным сном. Это казалось глупой шуткой, но я понимала, что это взаправду. Света рыдала за столом, а я долго молчала, вглядываясь в пустоту. Наконец Света произнесла сквозь рыдания:

– Я не справлюсь. Я не справлюсь одна.

– Я никуда не ухожу, – тихо сказала я.

– Я не имею морального права тебя удерживать. У тебя своя жизнь, – всхлипнула Света.

– А ты меня и не удерживаешь. Это мой выбор. Я с тобой.

Внутри меня все сжималось. Хотелось немедленно исчезнуть. Оставить Свету за этим столом и бежать куда глаза глядят, не оборачиваясь. Забыть ее, эту квартиру и этот нескончаемый ужас, в котором я пребывала вместе с ней. Вскоре я подавила в себе эти мысли. И стала мысленно ругать себя: «Как ты смеешь думать о таком, когда у человека такое горе? Когда человеку озвучили диагноз, перечеркивающий нормальную жизнь на ближайшие годы, а может, и навсегда. А ты, здоровая молодая девчонка, думаешь только о себе и своих чувствах. Прекрати так себя вести, Таня. Поддержи человека!»

Но я не могла поддержать Свету и не могла сдвинуться с места. Чувство стыда и безысходности смешались во мне и заполнили меня изнутри, не оставив больше ничего. Я глупо смотрела в одну точку, надеясь, что весь мир сейчас исчезнет сам собой. Мне не хотелось существовать.

Света потихоньку успокоилась и посмотрела на меня умоляющим взором:

– Таня, прости, что я такая слабая. Не бросай меня!

– Не брошу. Все будет хорошо.

Я знала, что мне придется остаться. Я поняла это, как только услышала диагноз. Поэтому я была готова к Светиной просьбе. Я села к ней за стол и сама взяла ее руку. Я не чувствовала брезгливости, потому что не чувствовала ничего, кроме горя.

– Мы справимся, – произнесла я. – Все будет хорошо.

И я правда в это поверила. Что все обязательно будет хорошо. Но что это дастся очень большой ценой.

Мы сидели со Светой на кухне почти час. Когда она немного успокоилась, я сделала ей чай, взяла телефон и ушла в свою комнату. Я написала лучшему другу Феде и менеджеру Анечке, что остаюсь у Светы, потому что у нее нашли рак. Сначала они решили, что это шутка, но по серьезному настрою нашей переписки поняли, что мне до шуток. Мы отменили все мои съемки на ближайший месяц, потому что я понимала, что мне будет не до них.

Еще через какое-то время мне написал Глеб Коганович:

«Татьян, это правда?»

«Да».

«Татьян, вы не обязаны оставаться с ней. Живите своей жизнью, поймите, даже родственники отказываются от больных раком, а тут еще и ПТСР. Вам это не нужно».

«А почему вы-то сюда лезете? Конечно же я с ней останусь. Продолжайте терапию, а в причины моих поступков, пожалуйста, не лезьте, вы не мой психотерапевт».

«Не злитесь на меня, Татьян. Просто я никогда не видел настолько хороших людей, как вы. Для меня это какое-то чудо. Спасибо вам, что возвращаете мне веру в человечество. Тогда продолжим работать».

Я не стала ничего отвечать и позвонила бабушке. К этому моменту мы уже с ней помирились. Все наши конфликты с ней всегда решались одинаково. Бабулита кричала на меня, чтоб я проваливала как можно дальше, какая я плохая и неблагодарная. Потом мы не общались какое-то время, и она звонила мне в слезах и с упреком, что я забыла про нее.

Я к этому привыкла. Бабушку невозможно было посадить за стол переговоров, чтобы проговорить какие-то взаимные обиды. Однако я тоже скучала по ней и чувствовала, что, несмотря ни на что, она меня очень сильно любит и ждет. Бабушка всегда извинялась по-своему. Когда я к ней приходила после ссоры, она всегда накрывала роскошный стол с моими самыми любимыми блюдами. И в этом было столько любви, что все обиды забывались.

К тому же я очень уважала свою бабушку и безумно гордилась ей. Ее образованием, ее жизненным опытом, ее диссидентской молодостью, любовью к литературе. Она дала мне все, что могла. К тому же ей было уже почти восемьдесят лет – исправить человека в таком возрасте невозможно. И поэтому я должна быть мудрее, чтобы суметь погасить в себе детские обиды и принять ее. И я должна быть более стойкой, чтобы не воспринимать ее нападки по поводу моей внешности, татуировок или жизненного пути. Но ни смелости, ни мудрости мне никогда не хватало.

Быстро одевшись, я выскочила на улицу и выдохнула. Улицы Петербурга с их многолюдностью и свежим воздухом показались мне раем после квартиры, в которой как будто уже и не было ничего, кроме бесконечного горя.

Я помню, что почти каждый раз, когда мне удавалось выйти на прогулку, на меня оборачивались недоуменные прохожие – так жадно я ловила ртом воздух. Как будто только что вынырнула из затхлого болота.

* * *

Когда я поднялась в квартиру к бабушке, та встретила меня сильными объятиями. А затем провела меня на кухню, попутно расспрашивая про мое самочувствие и мою жизнь.

В двухкомнатной бабушкиной квартире с огромными окнами до потолка все шкафы и полки ломились от книг, и за каждым предметом скрывалась хотя бы небольшая семейная история. В большой комнате стояло потрескавшееся от времени пианино «Красный Октябрь», на котором бабушка великолепно играла и безуспешно пыталась заставить играть и меня, и еще раньше мою маму. На стенах висели мамины юношеские рисунки, а из моего творчества на полке стоял сборник моих детских стихов, которые бабушка сама собрала и поместила в кожаный переплет. Стоит ли упоминать, что именно это и отбило у меня желание писать стихи.

Особняком стоял небольшой шкафчик, который бабушка использовала как столик для компьютера. В нем хранился самиздат. Бабушка, работница Эрмитажа, дружила с великими писателями: Бродским, Довлатовым, Мейлахом, перепечатывала на печатной машинке их произведения и распространяла. А когда я стала взрослой, открыла этот шкаф маленьким железным ключиком и, рассказывая о постоянных переездах с квартиры на квартиру, тревожном ожидании обыска и уничтожении материалов, дала мне прочитать каждый уцелевший листочек, напечатанный грубым машинным текстом на тончайшей, как крыло бабочки, бумаге. У бабушки сохранилось даже напечатанное выступление Михаила Задорнова 1985 года, где он на чем свет стоит ругал советскую власть. На меня как на комика этот материал произвел неизгладимое впечатление.

Но на наших с бабушкой встречах я рассказывала ей обо всем, кроме работы. Бабуля так и не приняла того факта, что я стала комиком. Где это видано? Девочка, выросшая в Эрмитаже, профессорская внучка, стала шутом, выступающим в дешевых кабаках! Поэтому вместо стендапа я рассказывала про Свету и ее горе, и бабушка всегда ей очень сочувствовала.

Я села за кухонный стол, и бабуля поставила передо мной мой любимый чай с чабрецом.

– Бабуль, тут такое дело… – начала я.

– Что случилось? Ты не пугай так, у меня сердце остановится.

– Я должна была съехать от Светы, но не могу. Пришли анализы, она сдавала их перед полетом в Новосибирск. В общем, у нее рак.

Бабушка громко ахнула, и ее лицо потускнело:

– Какой ужас, Таточка! И какая стадия?

– Как я поняла – самая начальная. Будет лечиться. Глеб Коганович, ее психотерапевт, ну, я тебе о нем рассказывала, – написал мне сегодня, мол, бросьте ее, что я не обязана тащить на себе ее жизнь, что всех, у кого рак, – бросают. Ну, я не могу, я же друг ей, понимаешь?

– Конечно не можешь! Боже мой, какое горе. Бедная женщина. Передай ей, что я очень ей сочувствую. Какая она молодец. Ой-ой, как же это все тяжело.

Мы с бабушкой еще поболтали, попили чай, и я начала собираться обратно.

– Таточка, подожди. Это тебе.

Бабушка достала коробочку с кучей монет по десять рублей. Она всегда специально копила их к моему приходу, откладывала со сдач в магазинах и, как я подозреваю, даже обменивая крупные купюры на железные рубли. Это был своеобразный жест заботы с ее стороны, и отказать ей в этом вопросе было невозможно.

Я села за стол, чтобы посчитать каждую монетку.

– С ума сойти, бабуль, целых шестьсот сорок рублей! Ты чего? Ну не надо.

– Видишь, как давно ты не заходила, все копится. Что ты, бери, бери.

– Спасибо тебе огромное, правда, не стоило.

Я ссыпала мелочь себе в карман куртки, поцеловала бабушку и пошла обратно к дому Светы. Прохожие, которые обычно славились петербургским расслабленным темпом ходьбы, как будто назло неслись с удвоенной скоростью, и проливной дождь тоже торопил меня поскорее вернуться в Светин ад. Небо было темно-серого цвета, и величественные здания Невского проспекта грозно нависали надо мной. Каждое лицо у скульптуры атланта, кариатиды или человека мрачно и равнодушно смотрело пустыми глазницами прямо мне в душу.

На Аничковом мосту меня вдруг накрыло. Я поняла, что у меня закончились силы.

Я села на корточки и заплакала. Я почувствовала, как сильно устала за эти месяцы. Как не могла ни разу позволить себе быть слабой, ведь Свете приходится намного хуже.

Я не хотела к ней возвращаться. Не хотела возвращаться к слезам, крикам и постоянному напряжению. И мне становилось еще хуже от осознания, что я все равно вернусь.

Извещение

Свете провели срочную операцию по удалению яичника и назначили химиотерапию. Она нашла себе лучшего онколога в Песочке. Песочка – это огромный онкоцентр в пригороде Петербурга. Онколога звали Елизавета. Света нашла ее через своих знакомых и радовалась, что есть хоть какая-то польза быть врачом.

Деньги на лечение собирала Света. Сначала деньги с проданной квартиры в Новосибирске сразу ушли на все дополнительные анализы и консультации. Света приносила каждый день домой кипу бумаг с результатами анализов. Она даже расстроилась, что обещала эти несколько миллионов мне, а пришлось все потратить. Но я и не собиралась их брать и своими никогда не считала. К тому же я старалась тоже немного помогать Свете финансово. И каждый раз Света вставала в позу и наотрез отказывалась брать мои деньги, лишь иногда позволяя оплатить ей такси или купить что-то небольшое, чтобы ее порадовать.

Мои деньги и деньги моей семьи Светлана Богачёва в итоге возьмет. И возьмет очень много. Но пока она героически отказывалась от помощи. Света умела выжидать.

Больница, в которой Света работала на тот момент, тоже собрала кучу денег ей на лечение. При этом Света умудрялась каждый день в этой больнице работать.

* * *

В один из таких дней, когда Светы не было дома, выйдя в магазин за продуктами, я вернулась домой, захватив с собой содержимое почтового ящика. Среди старых газет, реклам и счетов за коммунальные услуги я увидела странный конверт на Светино имя. Может, это какая-то посылка, которую надо забрать? Я написала Свете, что на ее имя пришел конверт.

– Ой, открой, прочитай, чего там хотят? – пришел ответ от Светы.

– Не буду я чужую почту читать. Придешь – сама прочитаешь.

– Я только через сутки приду. Мне уже слишком интересно. Ну, не мучай!

– Блин, ладно.

Я взяла кухонный нож и аккуратно вскрыла конверт. Письмо начиналось обращением к Светлане заглавными буквами. Прочитав его, я закричала: «Да сколько можно?! Вашу ж мать!!!» – выронила письмо и села, закрыв лицо руками. Письмо гласило:

ИЗВЕЩЕНИЕ

БОГАЧЁВА СВЕТЛАНА ВЛАДИМИРОВНА, сообщаем, что ваш брат Горюшко Иван Владимирович 1990 года рождения умер в результате суицида. Ваша племянница Горюшко Ольга Ивановна 2016 года рождения погибла в результате расширенного суицида супруги Ивана – Горюшко Елены Анатольевны 1975 года рождения. Сообщаем вам, что ваш племянник Горюшко Андрей Иванович 2014 года рождения выжил и находится в больнице. Просим вас явиться в 88-й отдел полиции г. Сертолово, Ленинградская область, ул. Молодцова, 7/2, для уточнения данных.

Г. Сертолово, Ленинградская область, ул. Молодцова, 7/2

Россия, 188650

31 ноября 2020 г.

Старший майор полиции Вадим Валерьевич Шуков [1]

Письмо было с печатью, датой и подписью. Я встала, подняла письмо и начала нервно бегать глазами по строкам. Ну не может такого быть, ну бред какой-то. Разве полиция извещает о мертвых? Или это шутка? Но кто будет шутить о таком?

И про своего брата Ваню, его жену Лену и их детей Света мне рассказывала. Может быть, это Лена сама прислала Свете, чтобы просить денег? Напугать? Но зачем так? Печать стоит. Вроде настоящая, подпись. Это сон какой-то?

Я схватила телефон и загуглила отдел полиции. И отдел, и работающий в нем полицейский, подписавшийся в письме, – все существовало. Я закурила и щелкнула кнопкой электрического чайника. Ну почему все так не вовремя? Только мужа похоронила, тут брат родной. И племянник. Какой ужас. Какой кошмар.

Чайник давно вскипел, я шагала из одного угла в другой, не решаясь взять телефон, лежавший на столе. Свете так было интересно, что в этом письме. Вот я ее порадую! Только что излечили ее от кошмаров по поводу погибшей семьи, так теперь оставшиеся родственники вдогонку решили помереть. Боже, что же делать? У Светы сегодня сутки. Может, работа хоть как-то ее отвлечет.

Я взяла телефон и набрала Свету.

– Да, Танюш, давай быстрее, я тут работаю.

– Света, такое дело. Я прочитаю тебе письмо, обещай ничего с собой не делать и быть сильной.

– Ты меня пугаешь. Что там?

– Читать?

– Да давай уже.

Я сделала глубокий вдох и без остановок прочитала Свете письмо. На том конце провода повисла тишина.

– Свет? Свет! Ты тут?

– Да, – ее голос звучал слабо и тихо.

– Свет, мне очень, очень жаль.

– Я перезвоню тебе, хорошо?

Света положила трубку. Я написала ей: «Только не делай ничего с собой, слышишь?» Света ответила: «Я справлюсь, пойду работать. Приду домой и подумаю, ты только не волнуйся, хорошо? Только отправь мне фото этого письма, пожалуйста».

Господи! У нее при ужаснейших обстоятельствах погибает брат и племянница, а она переживает о моих чувствах. Сумасшедшая. Мне стало очень стыдно. Я сфотографировала письмо и отправила его Свете.

Все произошедшее давило на меня тяжелым грузом. Хотелось расцарапать себе грудную клетку и вырвать сердце. Я засмеялась в истерике: «За что? Просто за что? Эй, вселенная, как у тебя дела? За что?» А затем написала маме и Дане, прислав им фото злополучного письма. Первая ответила мама:

«О ГОСПОДИ!!! КАКОЙ УЖАС! ОНА ЧТО, ПРОКЛЯТА?! Танечка, это ужасно, я очень тебе сочувствую. И Свете сочувствую. Как она?»

«Она на сутках. Даже не знаю, что будет, когда вернется».

«Держитесь. Это просто уму непостижимо, сколько всего и сразу».

Я отложила телефон и налила себе чай. Он уже был холодный. Я сделала глоток и почувствовала, как сильно от волнения у меня пересохло во рту. Я залпом допила холодный чай и снова закурила. Неразобранные пакеты с продуктами стояли на столе, и у меня не было сил ими заняться.

Вскоре я услышала новое уведомление и взяла телефон. Писал Даня.

«Ну ******, это ****** конечно. Ты как?»

«Плохо».

Я разрыдалась и записала ему голосовое сообщение:

«Дань, я так больше не могу, это ад наяву, и просто ******, я не понимаю, как сюда вообще попала. Что это все за ******, я в ****. Прости, что рыдаю, но я так больше не могу. Я вскрыться хочу и одновременно виню себя за это, потому что ей в сто раз хуже, а я нюни распускаю. Но у меня тоже есть чувства, и я прямо не знаю. Я не справляюсь».

«Есть что-то, что тебя отвлекает? Как ты справляешься?» – написал он.

«В игры играю. Я скоро по кругу пойду платины в играх получать».

«Давай я куплю тебе “Киберпанк”».

Cyberpunk 2077 был самой новой и долгожданной игрой на тот момент. Стоила она очень дорого, и, конечно, таких средств на игру у меня не было. Даня об этом догадывался.

«Ты серьезно? Не надо, у меня “Ведьмак” еще не на все концовки пройден».

«Давай карту, все. Это тебе. Отвлекись».

Даня скинул мне денег на карту, я купила игру и поставила ее загружаться. Пока шла загрузка, разобрала продукты, сделала чай и снова сходила в магазин – новая пачка сигарет закончилась за пару часов. Когда игра установилась, я села за приставку и играла безостановочно почти двадцать часов, пока не услышала, как поворачивается ключ во входной двери. Вернулась Света.

Я устало отложила игровой джойстик, выключила экран и направилась в сторону входной двери. Каждый оборот ключа, который я слышала, все сильнее возвращал меня в реальность. Я вспомнила о злополучном письме. У меня задрожали ноги, я не представляла, к чему готовиться. Мне стало стыдно, что все это время я играла в игру и даже не позвонила ночью Свете узнать, как она справляется.

Наконец Света вошла в квартиру. У нее было уставшее лицо, но держалась она молодцом. Я тихо спросила, как она себя чувствует, порываясь забрать тяжелую сумку с пакетами.

– Я все сделала, не волнуйся, – ответила она.

– Что ты сделала?

– Я уже съездила туда. Все хорошо.

Брат и отец

Света разделась, прошла на кухню, села за стол и закурила. Я ошарашенно двинулась за ней следом:

– Погоди, что значит «все хорошо»? Ты уже съездила? Куда?

– В Сертолово. Это же буквально сорок минут от Питера.

– И что значит «все хорошо»? Все живы? Это шутка?

– Нет, все, конечно, мертвы.

Света была поразительно спокойна, только иногда срывалась на нервный смешок.

– А что тогда хорошо? – продолжала допытывать я.

Всегда, когда у Светы случался очередной ужас, она поначалу становилась немногословна, и подробности нужно быть буквально вытаскивать из нее, как клещами.

– Что съездила. Нужно организовать Ванины похороны, и мне передали его записку предсмертную. Вот что случилось-то вообще, слушай. Ваня повесился, а эта тварь Лена решила себя убить и детей с собой забрать. Накормила всех таблетками. Сама с маленькой девочкой умерла, а с пацаном дозой ошиблась. Он очнулся, в больнице сейчас, ничего не помнит.

– И что? Он в детский дом попадет?

– Нет, сестра Лены вызвалась усыновить.

Я еще раз выразила Свете соболезнования насчет брата. Она поблагодарила и добавила:

– Вообще, это было ожидаемо. Его записка все прояснила. Хочешь почитать?

– Не хочу. Давай в двух словах.

– У него началась шизофрения. Он стал видеть галлюцинации и слышать голоса.

– Это, конечно, очень страшно, но не повод же кончать с собой, когда у тебя два ребенка, – ответила я. – Или ему голоса приказали?

– В нашей семье повод. У моего отца была шизофрения. Это разрушило нашу семью. Точнее, нормальной семьи быть и не могло. Его шизофрения началась еще до моего рождения. Он постоянно избивал меня, Ваню, нашу маму. Когда мне было четыре года, он постоянно насиловал меня. Заламывал мне руки, а я смотрела в потолок и ждала, когда он закончит.

Меня затошнило от таких подробностей, но я подумала, что ей нужно выговориться и оправдать для себя смерть брата. Поэтому я промолчала. Света продолжала:

– Он насиловал меня вплоть до своей смерти. Только когда его не стало, мы смогли выдохнуть спокойно. Ваня – мой младший братик, и он не застал лично всего ужаса, который творился, но тоже много повидал. Если у него начались признаки шизофрении, повеситься – это лучшее, что мог сделать для своих детей. Кто же знал, что эта тварина, эта Лена, такое учудит? Думаю, ее он предупредил в первую очередь.

– А шизофрения передается по наследству?

– Не всегда, но чаще всего. Поверь, если я замечу за собой первые признаки шизофрении, я тоже сразу покончу с собой.

Света рыдала по брату еще около недели. Ей снова начали сниться кошмары, но снилась ей не дочь, а ее отец. Во сне она кричала: «Папочка, не надо этого делать, пожалуйста. Очень прошу тебя, папочка».

* * *

У Светланы Богачёвой действительно есть брат. Когда мы вскроем ее ложь обо всем, выяснится, что его действительно зовут Иван, он действительно женат на Елене и у них есть дети. Но со Светланой они совсем не общались. И по сей день брат и его семья живы и здоровы. Письмо с подписями и печатью Светлана подделала.

Вообще, поддельные документы – это ее стихия. Она фальсифицировала анализы, рецепты, ее медицинская книжка – тоже фальшивка. Это письмо она подложила в ящик сама, зная, что я всегда проверяю почту. И подстроила все так, чтобы именно я его открыла и прочитала. Отделение полиции на этой улице в городе Сертолово действительно есть, и сотрудник, якобы подписавший письмо, действительно числится там. Но всю эту информацию она просто загуглила и перенесла на бумагу. Ее брат никогда не жил в этом городе, и сама Светлана Богачёва никогда там не была.

За всю жизнь Светлана сменила огромное количество паспортов, чтобы путать следы после очередных своих жертв. В ее последнем паспорте указан 1986 год рождения. Я всегда думала, что она так плохо выглядит для своего возраста из-за бесконечного горя и болезней, но все это неправда. Ее фамилия раньше была Горюшко. Она поменяла ее на Богачёву, якобы фамилию бабушки, потому что не хотела носить фамилию отца – насильника и тирана. Родители Светы давно умерли и не могут подтвердить или опровергнуть эту информацию. Сколько этой женщине на самом деле лет, неизвестно.

Волосы

У Светы был выходной, когда мы холодным декабрьским вечером сидели на кухне и играли в карты – ей всегда было лень изучать правила более интересных настольных игр. Несмотря на болезнь и активное лечение, она продолжала работать, убеждая меня, что это единственное, что приносит ей радость.

Мы сидели, играли и что-то обсуждали, как вдруг Света начала сильно чесать голову, а когда убрала от головы руку – на ее пальцах остался огромный скомканный клок волос.

Химиотерапия шла уже несколько недель, и я готовилась к этому моменту. Я видела это в фильмах, да и вообще общеизвестный факт, что при химиотерапии начинают выпадать волосы.

Пару секунд Света смотрела на клок волос, бросила свой веер карт на стол и начала истерично гладить себя по волосам. Вслед за движением рук с головы полетели пучки волос, оставляя на голове маленькие, но заметные проплешины. Затем она вскочила и убежала в ванную.

Я собрала карты, закинула их в коробку и начала подметать опавшие волосы. Затем поставила чайник и набрала кастрюлю воды, чтобы отварить картошку на ужин. Светы не было около часа.

Наконец Света вернулась. Глаза ее были заплаканные, на носу черной паутинкой подсыхала расплывшаяся косметика. Света была абсолютно лысой. Точнее, на ее голове остался ежик очень коротких волос с небольшими проплешинами. Выглядела она крайне болезненно, но я не подала виду.

– Слушай, а тебе так даже неплохо, – сказала я. Но мы обе понимали, что дело не во внешности.

Вдруг Света сказала:

– Я вот только сейчас окончательно поняла, что я больна.

Эти слова как будто оглушили меня. Я понимала, что нужно немедленно что-то сказать, чтобы мои слова не выглядели надуманным утешением. Каждая миллисекунда казалась вечностью. И я искренне не знала, что ответить.

Света как будто поняла меня и живо поинтересовалась:

– Что на ужин?

– Я варю картошку, поэтому что угодно с содержанием картошки.

Света села на диван и взвизгнула от боли. Я спросила, что случилось. Света сказала:

– Есть у меня некоторые подозрения, но надеюсь, что это просто подозрения.

– Ты же гениальный врач. Давай говори, что там у тебя? Надо быть готовой.

– Я хожу с адской болью уже некоторое время.

Я выжидающе промолчала. Света продолжила:

– Я надеюсь, что я себя накручиваю, но, кажется, у меня полиневрит или периферическая нейропатия.

– Что это? – спросила я.

– Редкая побочка от химиотерапии. Когда болят все стволы нервов.

– Ну, если редкая, значит, у тебя точно она. Ты ведь самый везучий человек на этой долбаной планете.

Света засмеялась и начала чесаться. Она сидела, завернутая в простыню. Эта женщина передвигалась по дому только так, говорила, что так удобнее всего. Меня давно перестало это смущать, да и, честно говоря, это было наименьшее, что меня в ней смущало.

– Ты чего вся чешешься? – спросила я.

– Да волосы попали, видимо, под простыню, когда я их сбрила.

– Кстати, а как ты побрилась? Обычной бритвой, что ли?

– Ну да. А чего сложного? У меня волосы же короткие. Когда не смогу работать больше врачом из-за болезней, пойду в парикмахеры. Единственное, как я буду без своих недоношенных новорожденных? Они же мой смысл жизни.

– Ничего страшного. Будешь стричь недоношенных новорожденных, – постаралась снова пошутить я.

– Ой, ну тебя. Пойду в душ быстренько сбегаю.

Света встала и засеменила в душ. Когда она уходила, я проследила за ее походкой и увидела, что Света вообще не касается пятками пола. Я поняла, что от боли она не может наступить полностью на стопу. Когда она ушла, я загуглила значение диагноза полиневрит и периферическую нейропатию. Поисковик сообщал, что полиневрит – это поражение нервных стволов, а нейропатия может развиться как побочный эффект химиотерапии. Среди симптомов статья указывала «боль, онемение или покалывание в ладонях или стопах».

Описание болезни не выглядело страшным, но я выбросила эту мысль из головы. Я же не врач. А если Света особенно волнуется из-за этого симптома, то наверняка тому есть причины. Света самый сильный человек, настоящая героиня. Вряд ли бы она пугалась небольшой боли.

Но нельзя было думать только о плохом. Я выглянула в окно – огромные хлопья снега кружились во дворе, подсвечиваемые светом фонарей. Во многих окнах соседей уже сияли гирлянды. Я подумала, что и мне необходимо купить гирлянды, елку и мандарины. Ничто не должно отбирать у нас праздник. Совсем скоро Новый год. И дай нам вселенная, чтобы следующий год был легче предыдущего.

* * *

Чего я не знала и даже предположить не могла, изо всех сил создавая новогоднюю атмосферу для Светланы, – так это того, что выпадающие волосы тоже были частью спектакля. Она нанесла на голову крем для депиляции, сымитировав таким образом их выпадение. А симптомы полиневрита она изображала, просто пользуясь своими знаниями врача о том, как протекает эта болезнь. По большей части, криками, которые человек с совестью никогда бы не смог издать просто так, не испытывая никакой боли.

Новый, 2021 год

Я старалась сделать все, чтобы Света как можно реже вспоминала о своей болезни, и организовала дома предпраздничную суету. Пекла печенья, мастерила пряничные домики. Мы со Светой съездили за гирляндами и хлопушками, заказали домой большую и красивую елку. Наряжали ее, придумали подсветку, клеили снеговиков на окна, вырезали снежники.

Я сказала Свете, что отпраздную Новый год с ней, но после курантов поеду к лучшему другу Феде – к нему тоже придут друзья отпраздновать. Света сначала не хотела меня отпускать, но потом согласилась.

Моя кошка, Зигги Стардаст, которую Света подарила мне летом, уже подросла и всякий раз норовила запрыгнуть на елку. Пришлось привязать елку к батарее.

Зигги вносила радость в этот дом. Кошка играла с гирляндами, таскала шарики и всячески преображала своей игривостью это место, которое уже ассоциировалось у меня только с дискомфортом.

Из-за полиневрита Свете было тяжело ходить. К тому же она почти ничего не ела, но с удовольствием пила отвар хвои. Я собирала хвою с нашей новогодней елки, перемалывала ее в порошок и готовила в турке для кофе. Полиневрит изменил для Светы восприятие вкусов и запахов, и этот горький отвар казался ей очень сладким. Единственным темным пятном этого декабря стала годовщина смерти Жени, Светиного мужа, но мы смогли даже относительно спокойно пережить этот день.

* * *

Прямо перед Новым годом меня к себе в гости пригласил Данька. С тех пор как он купил мне «Киберпанк», я играла в него в любую свободную минутку и была очень благодарна ему за возможность ненадолго сбежать из реальности.

В гости я пошла не с пустыми руками. Я взяла гору печенья, которое напекла перед праздниками, и самый красивый пряничный домик из мною созданных. В квартире Дани на меня сразу радостно бросился его лабрадор по кличке Ракета, огромный пес, очень ласковый и игривый.

Мы немного поболтали с Даней, он угостил меня пиццей, попробовал печенье и похвалил мои кулинарные навыки. Но я вдруг поняла, что не могу поддерживать разговор. Я постоянно развлекала Свету, и здесь, в квартире близкого друга, мне не хотелось говорить вообще ни о чем.

Даня понял меня без слов. Он всегда отличался невероятной проницательностью. Он включил разные видео, и мы просто кушали и смотрели в экран. Я чувствовала, будто каждая извилина мозга расслабляется и успокаивается. Когда стемнело, Даня проводил меня, обнял и сказал, чтобы я писала, если что.

Я вышла на улицу и заметила, что впервые не ловлю ртом воздух и не задыхаюсь. Мне стало намного лучше, но вдруг я спохватилась: а вдруг Дане так же тяжело слушать и проживать все, что происходит со мной, как мне тяжело со Светой?

Я не хотела быть такой же Светой для кого-то из своих близких. Одна мысль об этом наводила на меня ужас. Я постаралась успокоиться: вдруг все это – просто круговорот добра в природе среди хороших людей? И когда все наши беды останутся позади, останутся счастливые хорошие друзья. И самыми лучшими воспоминаниями будут эти ощущения спокойствия после минут, проведенных с близким человеком.

* * *

Последние дни перед Новым годом летели незаметно. В предвкушении праздника я даже легче начала относиться к Светиному состоянию, и мой запас терпения вырос до небес. А может, так повлиял Данька. В любом случае, я ловила каждый приятный момент, закрывая глаза на все плохое. Играла с кошкой, любовалась елкой, собирала подарки для бабушки и друзей и чувствовала, что все обязательно скоро будет хорошо.

И вот наступило долгожданное тридцать первое декабря. Мы встретили со Светой Новый год, и я помчалась к Федьке.

Федя – мой лучший друг с детства. Мы познакомились в небольшом кафе на Невском проспекте, в котором оба прогуливали школу. Сначала мы друг друга возненавидели и, общаясь в одной компании, постоянно пытались друг друга задеть. Но в итоге просто смеялись над подколами друг друга, признавая, что шутим смешно. Мы стали больше времени проводить вместе, и оказалось, что у нас с ним много общего. Мы поднимались на петербургские крыши, чтобы читать друг другу любимые стихи, лежать, слушать музыку и любоваться городом. Черты, которые мы невзлюбили друг в друге с самого начала, оказались идеальным дополнением, которого нам не хватало.

Проверили нашу дружбу не только время и приятные моменты. Я поддерживала Федю, когда у него были проблемы в театральном училище и с родителями, а Федя пару раз спасал мне жизнь во время подростковых попыток свести счеты с жизнью. И конечно, Федя поддерживал меня во всей истории со Светой. У него всегда были ключи от всех моих квартир, в том числе от той, где я жила со Светой, и ему было разрешено приходить ко мне в любой момент без спроса. Света тоже обожала Федю и говорила, как нам повезло, что у нас есть такая дружба. Но это мы знали и сами.

* * *

И вот ночью первого января я мчалась на такси к Феде. Он встретил меня радостно, сразу же протягивая бокал шампанского. В его квартире уже собрались его друзья из театра. Федя поступил и учился уже на предпоследнем курсе учебного театра на Моховой. Праздник был в самом разгаре, и вдруг Федя крикнул:

– Сейчас Миша придет. Уже поднимается.

Меня немного передернуло. Имя Михаил ассоциировалось у меня только с тем мужчиной, с которым крайне неудачно сложились наши не то любовные, не то ненавистнические отношения почти полгода назад.

Но я обратила внимание на человека, заходившего к Феде в дом. Пришел очень красивый парень с чертами лица как у молодого Джима Керри. Мое настроение вдруг стало кокетливым. Я протянула ему руку и сказала:

– Меня зовут Таня.

Миша взял мою руку и закатил глаза:

– Я Миша, и мы с тобой уже три года знакомы.

– Что? Прости, пожалуйста, я тебя вообще не запомнила.

Я увидела, как Федя заливается смехом, и смутилась. Миша продолжал:

– Да я постоянно у Феди тебя встречал! Мы с тобой болтали много,  – продолжал Миша немного раздраженно.

– Это значит только, что ты очень хороший парень, – улыбнулась я.

– В смысле?

– Ну, во-первых, ты можешь вынести Федю, а во-вторых, я патологически не замечаю хороших парней рядом.

Федя получал невероятное удовольствие от этой картины и, закрывшись лицом к стене, хохотал во весь голос. Я знала, что Федя очень умный и проницательный. И, скорее всего, уже понял что-то такое, что до нас с Мишей еще не дошло.

Праздник был в самом разгаре. Все пили и веселились. Так вышло, что я подсела к Мише, который увлеченно рассказывал другим парням что-то о компьютерах.

– Ты разбираешься в технике? – спросила его я.

– Разбираюсь. А ты так спросила, будто тебе уже надо что-то починить, – весело заметил Миша.

– Ну, вообще, у меня ноутбук не хочет нормально работать. Если сможешь починить, буду благодарна, – ответила я.

Миша пообещал помочь, мы обменялись номерами и продолжили праздновать Новый год. Ближе к утру все начали разъезжаться. Я вызвала такси и быстро добралась до дома.

Очень тихо я открыла дверь и услышала похрапывание из Светиной комнаты. Спит. Слава вселенной! Я тихонько прошмыгнула в душ и так же тихо затем проскользнула в свою комнату.

Засыпая, я прокручивала эту ночь у себя в голове. Приятные воспоминания о шумном празднике убаюкивали меня. Я подумала: как здорово, что у меня есть Федька. И, загадав, чтобы этот год был лучше предыдущего, сладко заснула.

Миша и Света

Через две недели после Нового года Миша, как и обещал, приехал починить ноутбук. Праздники прошли, и я вновь окунулась в водоворот невыносимой и постоянной заботы о Свете, уже ставшей рутиной. Мы с Мишей стали ближе общаться, и он мне нравился. Он был красивый, добрый и очень внимательный.

Так же, как и все, он проникся историей Светы и очень ей соболезновал. Приходя ко мне в гости, он всячески стремился поддержать Свету – сделать ей чай, поухаживать и развеселить. Миша учился в медицинском институте и с жадностью слушал все Светины врачебные истории. Света действительно была гениальным врачом, о чем говорили все ее коллеги, да и разбиралась она практически во всем.

При этом с каждым днем Свете становилось все хуже от химиотерапии. Вены вздулись и полопались в некоторых местах. На груди и плече появились некрозы. Света разговаривала почти только криками – так больно ей было. Однажды, когда Миша был у меня в гостях, Света захотела сделать себе чай, но, не дойдя до чайника, упала без чувств. Она достаточно быстро пришла в себя, но попросила вколоть ей лекарство.

Я уже давно научилась вставлять иголки в вены и ставить Свете капельницы. Меня почти перестал пугать вид крови и сам тот факт, что я без профессиональных навыков что-то ввожу в человека. Но тут Миша сам вызвался помочь. Он открыл ампулу, набрал шприц и стал искать вены на руках у Светы. А найти их было сложно – у Светы практически не осталось живого места на руках. Все было исколото химией. Те вены, что не полопались, спрятались под кожу, и достать их было почти невозможно.

Миша нашел тонкую вену на запястье Светы и с первого раза ввел туда лекарство. Я была в восторге. Но когда мы выходили курить, Миша признался, что никогда еще никому не ставил уколы и сам не понял, почему вызвался. И только тогда я увидела, как сильно у него трясутся руки.

* * *

Миша стал радостным явлением в моей жизни. Мы начали проводить много времени вместе. В один из таких вечеров мы смотрели сериал, ворковали, смеялись. Я видела, что нравлюсь ему, но он как будто не решается мне в этом признаться.

Я взяла его за руку, но он отдернул ее. Я извинилась и сказала, что подумала, будто нравлюсь ему и он будет не против. И если это было грубо с моей стороны, то такого больше не повторится.

Миша выключил сериал, повернулся ко мне и сказал:

– Тань, ты мне очень нравишься. Но тут такое дело.

Я ждала уже изрядно поднадоевшую мне тираду, которую слышала от других мужчин, которые мне нравились, – о том, что он не знает, что чувствует, или что не хочет торопить события.

Но его слова стали для меня неожиданностью. Миша сказал:

– Тань, у меня никогда раньше не было девушки. То есть вообще. Я не целовался даже. Понимаешь?

– А что ты чувствуешь? – нетерпеливо выпалила я.

– Что ты мне нравишься, – пряча глаза, ответил Миша.

В комнате повисла гнетущая тишина, и я могла слышать, как быстро бьется мое сердце. Я ждала, что Миша продолжит говорить, но он молчал. Вскоре я не выдержала:

– Так пригласи меня на свидание.

– Хорошо. Приглашаю. А ты пойдешь? – обрадовался Миша.

– Пойду, – кивнула я.

Через две недели встреч, цветов и объятий мы в первый раз поцеловались и решили встречаться. Мы пришли в гости к Феде и рассказали ему, что мы теперь пара.

Федя, дернув челкой и отхлебнув кофе из маленькой чашечки, наигранно сказал:

– Правда?! Вот это новость! Кто бы мог подумать?!

Я скривила не впечатленную его сарказмом мину.

Федя продолжал:

– Вообще поздравляю. Даже года не прошло, Щукина. Это уже успех. – Потом обратился к Мише: – Ну, ты же понимаешь, что, если ты ее обидишь, я тебя в порошок сотру. А она истеричка, ее обидеть нетрудно.

После пары часов непрерывно льющейся иронии Федя наконец-то душевно нас поздравил. А обнимая меня на прощание, сказал:

– Ну, ты предупреди нормально мальчика, с кем живешь и во что он ввязывается.

Я последовала Фединому совету и подробно рассказала Мише, что происходит со Светой. Что я не могу ее бросить и что я не прошу его помогать, но, скорее всего, придется. И что он вправе в любой момент отказаться. Но Миша с энтузиазмом сообщил, что уже думал над этим и решил, что будет со мной и станет помогать чем может.

Вместе мы приехали домой. Света была на сутках. Даже в этом состоянии она продолжала работать, и отговорить ее было невозможно.

Мы посмотрели сериал, и Миша остался у меня на ночь.

Пепега

Фээсбэшник Ян вдруг перестал писать. Он не проявлялся около месяца, как вдруг я внезапно получила от него сообщение с нового номера:

«Тань, привет, это Ян. Я долго не выходил на связь, помогал друзьям сбежать из страны. Они там же работают, где и я, и начались проблемы. В общем, у них остался щенок лабрадора, его некуда девать, все документы при нем. Они отдали его мне, но я не смогу его у себя держать. Тебе не нужен щенок?»

Сообщение было столь же неожиданным, как и его содержание. Я ответила:

«Привет, надеюсь, с тобой все хорошо. Нет, щенок не нужен, я тут со Светой еле справляюсь».

«Блин, не хочу его в приют отдавать, он такой сладкий. Ты только посмотри».

Ян скинул мне видео с крохотным щеночком лабрадора, неумело пытающимся бегать на маленьких лапках. У него были большие уши, смешно болтающиеся по бокам. Ян снова написал:

«Я не знаю, кому еще его отдать. Я даже лично никому не могу его передать, моя жизнь сложилась сейчас таким образом, что я помогал друзьям бежать через границу, и там же они передали мне щенка. Я сейчас в Петрозаводске и могу только посадить собаку на поезд. А ты его встретишь уже в Петербурге. Прошу тебя. Умоляю».

Какой-то бред. Как человек, прямо сейчас нарушающий закон, переправляя кого-то через границу, может писать мне по телефону о щенке лабрадора?! Полный сюрреализм. Но задумываться об этом не было сил. Я ответила:

«Ладно, я поговорю со Светой».

Света пришла в восторг от идеи со щенком и призналась, что Ян и ей уже написал. Я спросила, как мы будем содержать щенка, если Свете нужен круглосуточный уход, – со щенком же нужно еще гулять, воспитывать и всячески о нем заботиться. Света ответила, что мы обязательно справимся – нельзя бросать беспомощного щеночка в беде. А она возьмет на себя какие-то из возможных обязательств по уходу за ним. И вообще, ей будет сильно легче отвлекаться от полиневрита и рака, заботясь о живом существе.

Когда Миша пришел в гости, я сообщила ему о щеночке, которого мы решили приютить. Его реакция была крайне возмущенная:

– Тань, какая собака? Вы с ума сошли! Только собаки вам не хватало.

Я подробно описала Мише ситуацию, которую мне рассказал Ян. А также передала слова Светы, что ей нужна эта собака, чтобы отвлекаться от болезни.

– Тань, пусть Света на фильм отвлекается! Собака – не игрушка! – нахмурил Миша брови.

В его словах было рациональное зерно, и я была с ним согласна. Однако Света слезами смогла переубедить Мишу. Она рассказывала ему, что уже представила, как заботится об этой собаке, как щенок принесет ей радость и даст силы сражаться с раком. Мы только пожали плечами. Пришлось согласиться.

Приезд лабрадора должен был случиться в среду вечером. Света вызвалась сама встретить собаку с поезда. Миша был в университете, а я должна была идти на микрофон в «1703». Однако из-за технических причин ивент отменился, и я с радостью предложила Свете составить компанию, чтобы встретить пса. Но вместо этого Света упросила меня сходить в ближайший зоомагазин и закупиться к приезду щенка всем необходимым: кормом, лежанками, игрушками и пеленками.

Помогать с закупками мне вызвалась подруга Света Кулич. (Чтобы дальше не было путаницы с именами, я буду называть ее просто Кулич.) Мы закупились всем необходимым и сидели на кухне, ожидая, когда Света встретит щенка с поезда и принесет его домой. Я очень волновалась, не понимая до конца, как вообще это все произошло и почему я сейчас жду собаку.

Об ноги мне терлась кошечка Зигги. Она уже подросла и была очень ласковой, постоянно требуя внимания. Я никогда не хотела заводить животных, считая это большой ответственностью. Но вот у меня уже есть кошка и скоро приедет собака. Все случилось так быстро, что я до конца не осознавала происходящее. К тому же на тот момент мое ментальное состояние было изрядно расшатано, и я, по сути, просто уже плыла по течению.

Вскоре вернулась Света со щенком. Он бегал по квартире, нюхал каждый угол и был настолько взволнованным, что почти ни на кого не обращал внимания. Зигги запрыгнула на комод, чтобы пес не пытался с ней познакомиться, и с безопасного расстояния шипела на неопознанное чудище. Я насыпала корм в железную миску, которую мы с Кулич заблаговременно купили в зоомагазине, и щенок бросился уплетать еду.

Я расстроилась, что псу пришлось ехать одному в поезде. Ян выкупил для него целое купе и договорился с проводниками, что собака доедет до Петербурга. Света рассказала, что щенок так переволновался, что даже не ходил в туалет в поезде, только спал и иногда тявкал. В итоге животное приехало в абсолютно чистом купе и его вышли провожать чуть ли не все проводницы поезда.

Наконец щенок наелся, справил малую и большую нужду прям посередине комнаты и улегся спать в своей новенькой лежанке. Я попросила у Светы документы на пса. Открыв паспорт, я с удивлением обнаружила, что пес был куплен пару месяцев назад у заводчика в Петербурге, а его имя – Ульрих Люциус Стефан.

Я еще раз посмотрела на пузатое чудо, неуклюже раскинувшееся в лежанке, и на его творения посреди комнаты. Ну, этот пес точно не Ульрих Стефан. Его будут звать Пепега.

* * *

Конечно, от имени Яна мне вновь писала сама Света. И очередное животное в доме было только поводом привязать меня к себе еще сильнее и создать кучу новых дополнительных проблем, в которых у меня не будет передышки, чтобы здраво посмотреть на ситуацию, принять решение уехать от Светы или хотя бы придумать план, как это сделать.

Я часто размышляю: если бы не постоянный «ужас», происходящий со Светой, смогла бы я заметить несостыковки в ее истории и раскрыть обман? И, к сожалению, каждый раз ответ – нет. Потому что этот обман не раскрыл никто из моего окружения, кто наблюдал эту историю отстраненно, с холодным рассудком. А значит, у меня, постоянно вовлеченной в ее «проблемы», не было ни единого шанса.

Ящик с документами

Несмотря на свое кошмарное состояние, Света продолжала работать. Она не обращала внимания на мои просьбы уйти с работы на время болезни и на мои замечания, что если ей плевать на себя, то пусть подумает о других. Я боялась, что из-за ее нестабильного состояния она может кому-то навредить, ведь ее пациенты – младенцы, к которым нужно бережное отношение. Света неизменно отвечала, что работа – смысл ее жизни и она предпочитает остаток жизни провести там. К тому же если начальство увидит, что она не справляется с обязанностями, то ее уволят, хоть она и лучший врач больницы.

Слова про лучшего врача были не пустые. Главврач Светиной больницы, узнав о ее болезни, присылал нам в дом цветы с трогательными пожеланиями выздоровления. По словам Светы, у них сложились невероятно доверительные отношения. Света иногда даже ездила к нему на дачу, откуда возвращалась в прекрасном расположении духа.

В один из таких дней Света была на работе, а я играла в приставку, когда вдруг получила сообщение:

«Таня, мне нужно по работе срочно номер моего диплома. Можешь просто сфоткать. Пожалуйста? Он лежит во втором ящике комода, в моей комнате».

Я отложила игровой джойстик и аккуратно зашла в комнату Светы. Ее комната выглядела пусто. В ней стояли только большая кровать, комод и длинная напольная лампа, светившая желтым электрическим светом. Больше в комнате ничего не было. Лампа никогда не выключалась, потому что Света очень боится темноты. Она даже спала всегда с включенным светом. Лампа горела круглосуточно, только иногда моргала, делая эту комнату еще более жуткой. На большом деревянном комоде стояла фотография Юли – покойной дочери Светы. Я не любила сюда заходить. Здесь я находилась, только если нужно было будить Свету от кошмаров или почитать ей на ночь, чтобы отвлечь от мучительных болей.

Я аккуратно выдвинула второй ящик комода. Внутри лежало много разных папок, файлов, документов и синих двухстраничных книжек. В поисках диплома я начала просматривать их одну за одной. Каждая оказалась сертификатом о повышении квалификации в разных медицинских направлениях – от фармацевтики до психологии. Какая же Света умная и образованная женщина! Наконец я нашла диплом, в котором было написано:

Решением государственной квалификационной комиссии

БОГАЧЁВОЙ СВЕТЛАНЕ ВЛАДИМИРОВНЕ

присвоена квалификация

АНЕСТЕЗИОЛОГ-РЕАНИМАТОЛОГ

Я поняла, что это и есть основной ее диплом – Света часто рассказывала, как обучалась в университете именно на эту профессию. Я сфотографировала страничку и отправила Свете с подписью: «Это то, что надо?»

В ожидании ответа я продолжала стоять у открытого ящика. Вдруг мой взгляд упал на белую картонную папку, перевязанную веревочками. Они выглядели потрепанно, будто их постоянно развязывают и снова завязывают.

Меня словно потянуло к этой папке. Я аккуратно развязала узелок, и папка сама открылась. Внутри лежали медицинские документы. Я бы сразу закрыла эту папку, если бы не увидела снимки УЗИ и надпись на первой же странице:

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ЭХОПРИЗНАКИ ОПУХОЛИ ПРАВОГО ЯИЧНИКА

Это были документы о Светином раке. У меня полились слезы. Весь происходящий кошмар стал намного реальнее. Я долго вглядывалась в снимок, хотя это было бессмысленно, ведь я ничего в этом не понимала. Затем я закрыла папку и крепко завязала узелок, будто загоняя страшную болезнь внутрь папки, чтобы она не смогла оттуда вырваться и кому-то навредить.

Закинув диплом обратно в комод, я вышла из комнаты и быстро пошла в ванную. Со слезами на глазах я начала мыть руки, будто пытаясь смыть с себя прикосновение к болезни, а также следы своего преступления. Мне было стыдно, что я залезла в чужие вещи. Затем я вернулась в Светину комнату забрать с комода свой телефон. На нем светилось уведомление о новом сообщении от Светы:

«Да, это оно. Спасибо большое».

Я позвала в гости Федю. Хотелось как-то отвлечься, и вдобавок мне было мерзко, что секундное любопытство взяло надо мной вверх. Федя приехал почти сразу, сделал нам кофе, и мы сели болтать. Обсуждали театр, как ему трудно учиться в институте и как его там бесят некоторые преподаватели. Я в свою очередь рассказала ему о просьбе Светы.

– Прикинь, Света попросила достать из комода и сфоткать ей по работе ее диплом… – начала я.

– И?

– И там он не один. Там куча разных дипломов-сертификатов о разных квалификациях, – восхищенно поделилась я.

– Ну, я не удивлен. Света же гений. Это не новость, – пожал плечами Федя.

– Не новость, конечно. Но я не думала, что у нее такое, – я развела руками, – обширное образование.

– В яичниках? – резко выпалил шутку Федя.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам одновременно от смеха и от ужаса. Я распахнула глаза, закрыла рот рукой и не столько засмеялась, сколько протяжно застонала в руку.

– Твою мать, это одновременно лучшая и худшая шутка, которую я слышала за последний месяц, – выдохнула я.

И у меня, и у Феди было ужасное чувство юмора, и мы очень ценили, что можем обмениваться такими шутками друг при друге без обоюдного осуждения.

Я не рассказала Феде, что залезла в папку. Мне было очень стыдно, к тому же казалось, что я сделаю только хуже, распространив информацию из этой папки. Будто я залезла в чужое личное пространство, а потом побежала об этом рассказывать друзьям. Да, все знали, что у Светы рак. Но факт остается фактом – я без спроса залезла в чужие вещи.

Света вернулась поздно вечером. Я заварила нам чай и, когда мы уже сидели за столом на кухне, серьезно сказала ей:

– Нам нужно поговорить.

Света заметно напряглась и начала глупо улыбаться. Я затараторила на одном дыхании:

– Когда ты попросила скинуть тебе диплом, я случайно залезла в белую папку. Я ничего не читала, но случайно увидела только снимки УЗИ и часть заключения, я не хотела, я даже не знаю, зачем туда полезла, я… я не знаю, оно как-то само вышло. Прости меня, пожалуйста!

Света выдохнула и рассмеялась.

– Фух, Щукина, – облегченно и радостно воскликнула Света, – я уж подумала, что-то случилось! Вообще ничего страшного!

Я была рада, что Света не злится. Я подозревала, что она не будет злиться. Но нужно было обозначить, что для меня подобные поступки неприемлемы. Света продолжала:

– Вообще не переживай! Хочешь, я тебе все покажу, что там есть?

– Нет, – отрезала я.

Я никак не хотела превращать вечер в просмотр документов об ужасной болезни подруги. Света серьезно заверила меня:

– Я легко могу показать тебе все что хочешь. Мне не сложно.

– Я верю. Сложно мне. Понимаешь? Я, честно говоря, не хочу видеть ничего, что связано с твоей болезнью. Мне достаточно того, что я вижу ее проявления каждый день, – призналась я.

Весь оставшийся вечер мы играли в карты и весело болтали. Света рассказывала о работе и о планах на будущее. Я забыла о той папке и больше не хотела о ней никогда вспоминать.

* * *

Так как у Светланы Богачёвой не было рака, снимки УЗИ были самыми обычными или скачанными из интернета – ведь я бы в них все равно никогда ничего не поняла. Лист с расшифровкой УЗИ и диагнозом Светлана Богачёва написала сама. Она хранила эту папку, видимо, на случай вопросов, которые могли возникнуть у меня или кого-то еще. И какая удача для нее, что я собственноручно туда залезла, навсегда откинув для себя возможность что-то заподозрить! И связав у себя в голове любые документальные подтверждения ее болезни с собственным чувством вины. А скорее всего, она, как и с письмом о «смерти» брата, специально подстроила все так, чтобы я ознакомилась со всеми ее «диагнозами» сама и мы больше не поднимали эту тему.

Единственное, что было настоящим среди этого вороха бумаг, – ее высшее медицинское образование с кучей различных квалификаций. Которое и позволяло ей подделывать документы о болезни, ставить нужные печати, неизвестно где их доставая, имитировать симптомы, вкалывать себе черт знает что в вены для создания некрозов и создавать фальшивый мир ракового больного. Светлана действительно хороший врач. И насколько прекрасен был бы мир, если бы она направила все свои знания и таланты не на дешевый мошеннический спектакль, а на спасение человеческих жизней.

Лена и Елизавета

Вскоре кошка с собакой подружились. Зигги еще недельку пошипела на щенка и наконец приняла Пепегу в семью. Кошке не нравился его запах, она постоянно пыталась его вылизывать и безрезультатно учила пользоваться лотком. Сложилось впечатление, будто Зигги решила, что Пепега – большой, вонючий и уродливый котенок, и всячески старалась о нем заботиться.

Миша не был в восторге от Пепеги, но ему понравилась кличка. Кулич часто приходила помогать выгуливать щенка, практически став его тетей. Даня как владелец лабрадора написал мне кучу инструкций по воспитанию и уходу за собакой. Федя возмутился, что я украла его мечту – он сам всю жизнь хотел себе золотистого лабрадора. Ян был очень благодарен, а Глеб Коганович понадеялся, что пес станет для Светы утешением и положительно повлияет на продолжающуюся терапию. Света была очень рада псу и даже сама иногда с ним гуляла.

Также я сообщила всем своим друзьям, что теперь встречаюсь с Мишей, и даже написала об этом в «Твиттер». Люся и Ян поздравили меня и подарили подарки. Люся подарила мне сертификат на нижнее белье в «Викторию Сикрет». Я оценила шутку. Ян подарил нам поход в ресторан на двоих. Нас тепло поздравил даже Глеб Коганович, сообщив, что на последнем приеме Света была очень рада за меня. И что он меня поздравляет, потому что восхищен мной как личностью, и решил лично сообщить, что тоже за меня рад.

Данька отнесся к новости с недоверием. Он знал, каких парней я обычно выбираю, и очень настороженно сообщил, что его напрягает этот «слишком милый парень».

В общем, все радовались моим отношениям. Радовались и мы с Мишей.

Казалось, все было хорошо, и жизнь шла чередом, как внезапно весной 2021 года я получила сообщение в «Твиттере» с кучей грамматических ошибок:

«Таня здравствуйте меня зовут Лена. Поздравляю вас и Мишу. Может тетя Света расказывала обо мне. Я та девочка которую она привезла из Владивостока и очень заботится обо мне. Теть Света очень много о вас расказывала и я нашла что вы известный комик и так нашла ваш Твиттер. Я вас уже какоето время читаю. Вы не будете против если я отправлю вам подарок?»

Я вспомнила про пятнадцатилетнюю проститутку-наркоманку, которую Света спасла из тюрьмы во Владивостоке, и ответила:

«Привет, нет, не против. А почему ты так захотела?»

«Света очень много о вас гаварила и расказывала, что вы ей памагаете встать на ноги пока она болеет. Жаль что я никак не могу ей памочь мне бы от наркотиков вылечится».

Я рассказала Свете, что мне написала Лена. Та в ответ рассказала подробнее об их отношениях и о том, что вообще сейчас происходит в Лениной жизни. Оказывается, Лена до сих пор жила в квартире, которую ей снимала Света. Они очень близки, и Света заботилась о ней, как о дочери. Но из-за рака ей все тяжелее было посещать Лену.

– Так пригласи ее к нам в гости! Почему я до сих пор ее не видела? – воскликнула я.

– Она очень стесняется. Она читает тебя в «Твиттере» и считает себя как будто недостойной на фоне тебя, – внезапно призналась Света.

– Бред какой, я-то тут вообще при чем? Она же общается с тобой, – скривилась я.

Мне было неприятно, что какой-то подросток плохо себя ощущает на моем фоне. Я, наоборот, хотела радовать всех, кто читает меня в «Твиттере».

– Ну, она же знает, что я с тобой живу, вот и побаивается. Ты же понимаешь, что с ее жизнью она не могла не понабраться комплексов, – объяснила Света.

– Да, понимаю. Короче, передай ей, что пусть не боится. Я не кусаюсь и буду рада с ней познакомиться, – заверила ее я.

Вскоре Света передала мне подарок от Лены. Это был снеговик, внутри которого были вставлены лампочки. Я умилилась, поняв, что это был явно подарок на Новый год, но Лена постеснялась мне его передать.

Мы стали чаще общаться. Она писала:

«Таня, я такая ужасная я вообще не панимаю зачем и почему она меня забрала. Я очень хочу с вами пазнакомится но оч стесняюсь. Я не пакажусь вам какой-то плахой?»

«Лена, пожалуйста, давай на “ты”, мне всего двадцать два года».

«Не могу пачемуто вы мне кажетесь такой взрослой и классной».

«Только кажусь)».

«Знаете теть Света заменила мне маму. Как вы думаете вы ближе ее знаете она не будет против если я буду называть ее мамой?»

«У нее очень тяжелая история, связанная с потерей семьи. Я честно не знаю, как она отреагирует, но мне она говорила, что относится к тебе как к дочери. Попробуй».

Я очень волновалась из-за того, что дала такой совет, потому что внезапно поняла: если Свете это разворошит старые раны, винить я буду себя. Но если Света и Лена породнятся, возможно, у обеих появится шанс на счастливую новую жизнь. В конце концов, они как будто были действительно нужны друг другу.

Через несколько дней Света пришла домой от Лены и светилась от счастья.

– Тань, представляешь, Лена спросила меня, может ли она называть меня мамой, – с горящими глазами рассказала Света.

– И как ты? – поинтересовалась я.

– Я в шоке! Но внутри такое приятное чувство. У меня теперь есть названая дочь. Снова девочка. Я так рада.

Света буквально танцевала от радости.

– Ну и слава вселенной!

Света стала чаще пропадать у Лены, а я оставалась дома и ухаживала за Пепегой. Кулич часто приходила помогать, и я рассказала ей о Лене.

– Ну, я только рада, если Свете это поможет, – облегченно сказала Кулич. – А почему она не перевезет Лену сюда?

– Да я только за. Может, тогда я от нее съеду и просто буду их навещать. Лена меня боится, – поделилась я.

– Почему? – недоуменно спросила Кулич.

– Считает, что она мне не понравится. Хотя я убеждаю ее, что бояться нечего.

– Ну, дай ей время, ребенок столько всего пережил, конечно, ей страшно.

– Вообще, наверное, ты права. Будь что будет, – отхлебнув чай, подытожила я.

Мы все надеялись только на лучшее. Нам не хватало хороших новостей, и мы хватались за каждый проблеск надежды.

* * *

Той же весной мне впервые написала в телеграме женщина по имени Елизавета:

«Татьян, здравствуйте, меня зовут Елизавета, я онколог Светланы. Скажите, пожалуйста, вы сможете подъехать за ней в Песочное? Ей сегодня особенно плохо после химиотерапии, она дала ваш номер, чтобы я написала. Встретите ее».

Я уже даже не удивилась, что мне написал новый человек, связанный со Светой. Я привыкла. К тому же сообщение было настолько пугающим, что я уже старалась не думать, кто и что мне пишет. Я ответила: «Конечно. Куда подъезжать и во сколько?»

Мне стало страшно. Света, несмотря на все ее истерики и требуемый уход, будто бы до конца не показывала, насколько ей на самом деле плохо. Я боялась увидеть, в каком состоянии Света на самом деле. Елизавета написала мне время и место. Я вызвала такси и поехала в онкологический центр в Песочном.

Приехав к зданию центра, я прошла внутрь к информационной стойке. Онкоцентр мне не понравился. Все его здание казалось очень гнетущим и мрачным. «Здесь умирают люди», – промелькнула мысль у меня в голове. Я подошла к девушке за информационной стойкой и спросила:

– Здравствуйте, я приехала забрать Богачёву Светлану Владимировну 1986 года рождения. Она ездит сюда на химиотерапию. Ее врач сказал мне, что нужно ее забрать.

– Кем вы ей приходитесь?

Я внезапно поняла, что никем.

– Лучшей подругой.

– К сожалению, мы не раскрываем имен, состояний и местоположений пациентов людям, не являющимся их родственниками.

– Я же сказала ее имя, и она ваша пациентка.

– Я даже не могу это проверить. Извините, не положено, – ответила девушка. – Уточните информацию у врача, который вам написал.

Мой телефон сел еще в такси, и я начинала нервничать.

– Девушка, пожалуйста, врача зовут Елизавета, пациентка Богачёва Светлана Владимировна, мне нужно ее забрать, – умоляюще надавила я. – У нее нет родственников. Только я.

– К сожалению, ничем не могу помочь.

Я в ярости вышла из здания, отошла за периметр и закурила. Тюрьма какая-то, а не больница! Конечно, я сама виновата, что не зарядила телефон и даже не взяла с собой зарядку, но я волновалась и поехала забирать Свету сразу же, как получила сообщение от Елизаветы. Больница сама просит меня забрать человека, а затем сама же не пускает! Что за бред!

Вдруг я увидела Светин силуэт, идущий по дороге от больницы к такси.

– Света! Свет! Я тут! – крикнула я, быстро потушила сигарету и побежала к Свете, которая уже садилась в такси.

Света замедлилась и махала мне рукой около машины.

– Фух, извини, у меня телефон сел, а в больницу не пустили, – выдохнула я.

– А что ты тут делаешь?

– В смысле? Елизавета написала мне, что тебя нужно забрать, что тебе плохо. Ты же сама дала ей мой номер, – запыхавшись, объяснила я.

Мне было странно видеть, что Света выглядит неплохо и вообще стоит на ногах. Я ожидала, что ее вынесут из больницы как минимум на кресле-каталке.

– Вот сучка старая, – разозлилась Света. – Она взяла твой телефон на случай, если я умру, чтоб были чьи-то контакты. Прости ее, она переволновалась. Я просила не беспокоить тебя по пустякам.

Я увидела, что все плечо Светы в крови и замотано бинтом.

– А что у тебя с плечом?

– Некроз удалили, кровь плохо сворачивается, вот и кровотечение. Все хорошо, поехали домой.

Мы сели в машину и поехали обратно в город. Во время поездки я открыла окна, почувствовав, что от Светы исходит запах гниения.

Приехав домой, я сразу зарядила телефон и написала Елизавете о произошедшем в Песочном. Елизавета ответила:

«В смысле, а вы не ее родственница?»

«Нет. Просто подруга. У Светы нет родственников».

«Ого. А сколько вам лет? Судя по вашей картинке контакта, вы совсем молодая».

«Мне двадцать два, а вам?»

«А мне уже за шестьдесят. Почему вы ей помогаете?»

«В смысле? Она моя подруга».

«Вы такая хорошая. Я очень удивлена. Хотя это не так уж удивительно. Света тоже потрясающий человек. Она здесь каждый раз всех поддерживает, больных детей развлекает, соединила нас с несколькими важными фондами. Замечательная женщина».

«Ну, я в ней никогда не сомневалась».

Лиза оказалась очень приятной женщиной. Я попросила ее держать меня в курсе Светиного состояния, потому что сама Света до конца не рассказывает мне правду и скрывает свои симптомы, пока не становится совсем невыносимо.

Параллельно со своей болезнью Света продолжала работать, заниматься благотворительностью и даже устроила большой домашний вечер. К нам приехало несколько детей, которых она спасла в больнице, еще когда работала в Иванове, – все с семьями. Они задаривали Свету подарками, благодарили ее и восхищались.

Восхищалась и я. Для меня это было настоящим чудом: маленькие дети бегали по нашей квартире и играли с собакой, хотя все могли быть мертвы. Я в очередной раз убедилась, что Света достойнейший человек, которого многие боготворят не просто так.

* * *

Трупный запах гниения, исходивший от Светланы Богачёвой, был настоящим. Когда мы разоблачили ее, я узнала, что она действительно устраивала себе контролируемые, чёрт возьми, некрозы, вводя под кожу спирт или хлорид кальция. Даже когда ей их удаляли, от нее еще долго воняло гниющей плотью и спиртом. Этот запах я запомню навсегда – и ни с чем его не спутаю.

СПИД-центр

Были в нашей жизни и моменты тихого домашнего уюта. Все вместе мы – я, Света, Миша и Федя со своей девушкой Саней – собирались на кухне, пили чай и играли в карты. Федя готовил нам ужин, Света рассказывала о медицине, а Миша, который учился в медицинском, слушал и записывал за ней. Миша учился на педиатра, но последнее время стал говорить, что мечтает стать онкологом. С раскрытым ртом он слушал лекции Светы об анатомии, реаниматологии, раке и других болезнях. Казалось, Света знает все на свете. Она рассказывала об устройстве больниц в России, обороте лекарств и оборудовании. Я ничего не понимала, но то, с каким интересом и отдачей она подавала материал, не могло не вызывать восхищения. В такие вечера мир казался мне спокойным и приятным местом. К сожалению, из-за Светиной болезни эти вечера выпадали нечасто.

С Мишей мы в тот период виделись мало – он почти все время сидел дома, готовясь к экзаменам. А Света частенько уезжала проведать Лену.

В один из таких одиноких вечеров, когда Света была у нее, я, как обычно, играла в приставку. Как вдруг получила от Светы сообщение:

«Таня, срочно. Возьми из моей тумбочки мои чистые трусы, лифчик и платье и приезжай прямо сейчас в центр СПИД на Бумажной улице».

«Это для Лены? Что случилось? У нее ВИЧ?» – спросила я.

ВИЧ у Лены показался мне самой логичной мыслью. Она ведь проститутка и героиновая наркоманка, к тому же сидевшая в тюрьме. Кажется, именно так я сейчас впервые с ней встречусь. А вещи, о которых попросила Света, нужны для Лены? Если да, то, наверное, юной девочке больше подойдут мои вещи, чем Светины. Я дописала:

«Давай я лучше свои вещи возьму, если это для Лены, мне не жалко».

«Нет. Бери мои. Я тебе на месте все расскажу, давай быстрее, умоляю».

Я бросила игровой джойстик на кровать, вскочила, прибежала в комнату Светы и начала собирать нужные ей вещи. Уложив все в пакет, я вызвала такси и помчалась в петербургский СПИД-центр на Бумажной улице.

* * *

Приехав на место, я сразу, не набирая Свету, вошла внутрь. На входе, у главной лестницы, был нарисован портрет Фредди Меркьюри в полный рост. Огромный, невероятно стильный, запечатлевший Фредди с поднятым вверх кулаком и в его легендарной желтой кожанке. Я подумала: «Блин, надеюсь, это не к тому, что великие тоже умирают от СПИДа, так что и вам не страшно». Весь портрет был размером в три моих роста, и я засмотрелась на него, развивая в своей голове эту дурацкую шутку. Вдруг из коридора на лестничную площадку выглянула Света.

– Тань, ты приехала?

Я быстро проскользнула внутрь коридора, на стульях сидели люди в очереди к врачу, и только сейчас я могла видеть Свету целиком.

Света была завернута сверху в какую-то ткань, а в руках держала лоскуты своего платья, прикрывая им пах. По ее голым ногам из-под платья – точнее, того, что от него осталось, – текли реки крови.

Я сразу вспомнила, что после аварии, а потом и операции по удалению последнего яичника, пораженного раком, у Светы нет органов репродуктивной системы, а значит, это не могут быть месячные. Я сунула Свете в руки пакет со словами:

– Быстрее, иди переоденься, а потом скажи мне, что случилось. Где Лена?

Света взяла пакет, в ее глазах стояли слезы.

– С Леной все хорошо. Меня изнасиловали.

– ЧТО?! Кто, где?!

Света затряслась:

– Таня, у меня скоро прием, я потом тебе все расскажу.

– Нет. Я вызываю полицию, – отрезала я.

– Зачем? Чтобы в полиции мне рассказали, как я сама виновата, и чтобы я подробно описала, как и где меня насиловали?

– Нет, чтобы насильника поймали и посадили в тюрьму. У тебя кровь между ног. Мы сможем снять побои? Где это случилось? Там были камеры? Ты знаешь, кто это был? – взволнованно спрашивала я.

Внезапно Света закричала на весь этаж:

– Нет!!! Уходи! Я не позволю, чтоб меня сегодня унизили еще и в полиции. Как много насильников ловит наша полиция? И ловит ли их вообще?! Убирайся! Убирайся!!!

Люди, сидящие в очереди, стали злобно коситься на меня. Я посмотрела на Свету. Та плакала.

Я сжала кулаки и пулей вылетела на улицу. Меня переполняла ярость. Я закурила и взяла телефон, чтобы вызвать полицию. Вдруг позвонила Света. Я взяла трубку. Плачущим голосом Света молила в трубку:

– Таня, Танечка. Я умоляю тебя. Не вызывай полицию, я этого не переживу. Пожалуйста. Мне сейчас дадут предупреждающую терапию от ВИЧ. Я справлюсь. Я все тебе расскажу. – Света рыдала мне в трубку, громко всхлипывая.

– Нет, Света, тебе необходимо рассказать все полиции, – холодно отрезала я.

Я была непреклонна. Как бы я ни относилась к нашим органам, здесь должна разбираться полиция. Это все просто ужасно.

– Хорошо. Я приеду домой, все расскажу тебе. Если что – сразу вызовем полицию. Не прямо сейчас же их вызывать? Заодно спрошу сейчас у врача, как зарегистрировать повреждения, которые он мне нанес. Для полиции. Умоляю. Поезжай домой. Я приеду скоро, – Света отчаянно тараторила в трубку.

– Хорошо. Я тебя жду. Ты вообще ни в чем не виновата, – ответила я. – Что бы там ни случилось. Слышишь? Как долго тебя ждать? Я здесь постою.

– Тут огромная очередь, ты же сама видела. Езжай домой. Спасибо, что привезла вещи, – с этими словами Света отключилась.

Я вызвала такси и поехала обратно в Апраксин переулок, никому не сказав, что случилось со Светой. Я заварила себе чай и курила одну за одной. Затем открыла «Твиттер» и написала в личку Лене:

«Лена. Что случилось?»

Лена ответила почти сразу:

«Я не знала, что он так сделает. Я чудовище. Я чудовище. Я недостойна жизни».

Меня бесили ее слова и ее эмоции. Я хотела узнать ее адрес и вызвать полицию прямо туда. Но понимала, что это может ее запугать и она сбежит. Света мне этого не простит. Стараясь аккуратно узнать всю информацию, я набрала сообщение:

«Кто он? Ты в порядке?»

Лена отвечала быстро.

«Я в порядке, я одна. Мне очень страшно».

«Что случилось-то?»

«Не могу рассказать! Это я виновата, я чудовище! Как там мама? Что с ней?»

Меня передернуло от слова «мама» в сообщении. Мне стало очень жалко Лену. И я написала ей честно:

«Света в СПИД-центре. Получает какую-то предупреждающую терапию, все будет хорошо. Скажи свой адрес. Я приеду с полицией. Пожалуйста, расскажи мне, что случилось».

Я отправила сообщение и тут же пожалела, что упомянула полицию. Лена ответила моментально:

«Не надо, меня снова посадят. Не надо».

Черт. Я так и знала. Я быстро ответила:

«Лена, все будет хорошо. Никто тебя не тронет. Ты не сделала ничего плохого. Просто расскажи, что произошло».

Лена перестала отвечать. Вот я дура. Напугала ребенка полицией. Совсем не думаю, что пишу. Теперь остается только ждать Свету.

Я пошла в ванную умыться. Над раковиной висел шкафчик с зеркалом. В отражении я увидела, что у меня неестественно распахнуты глаза и трясутся щеки.

* * *

Через час домой приехала Света. На улице было уже темно. Она выглядела потерянной и очень напуганной. Я попросила ее сесть и рассказать, что произошло.

– Ты думаешь, это так просто? – вздохнула Света.

– Нет. Но тебе надо рассказать, что случилось. Я живу с тобой, борюсь за твою жизнь. Если ты теперь решила, что я в этом не участвую, я могу уехать, – пригрозила я Свете.

– Не надо, – испуганно ответила Света, вжавшись в диван.

– Тогда я не понимаю. Я вроде как взяла часть ответственности за твою жизнь.

– И только благодаря тебе я сейчас жива, – грустно призналась Света.

Эти слова были для меня очень важны. Я не могла назвать себя человеком, который что-то делает ради благодарности, но почему-то мне было необходимо, чтобы Света вслух сказала, что я спасла ей жизнь. Разве это не самая высокая цель? Знать, что благодаря тебе хороший человек жив и будет жить? Разве не стоят все мои жертвы этого – подтверждения, что я все это делаю не просто так?

Света села на диван и начала рассказывать:

– В общем, приехала я к Лене. Она вся в слезах, начала рассказывать, что тайно от меня покупала амфетамин. Что без него не могла прожить ни дня.

– Она же на метадоне, разве нет? – нахмурилась я. Про амфетамин раньше от Светы я ничего не слышала. – Я в этом не разбираюсь, но как она вообще могла их принимать одновременно? Это разве не смертельно опасно?

– Конечно опасно. И конечно смертельно, – закивала Света. – Но она наркоманка. Она решила, что только так сможет больше учиться и работать, чтобы, видите ли, стать достойным человеком.

– А она не думает, что стать достойным человеком ей поможет что угодно, но не новые наркотики?

– Таня, ей и так сложно.

– Так. Ну и что дальше?

– Ну вот. Она задолжала большие деньги барыге, которые не смогла ему отдать. Я сказала, что, конечно, все оплачу, она ему позвонила, я дала ей карточку, и она побежала снимать деньги, оставив меня с ним в квартире, и…

– Чего-о-о? Ты мне сюжет фильма пересказываешь? Что за бред?! – закричала я.

У Светы потекли слезы.

– Бред?! Пока ее не было, он изнасиловал меня, изрезав мне влагалище ножом! – Светин голос сорвался на нечеловеческий крик. – Ты видела кровь, которая текла у меня по ногам и до сих пор течет! Это тоже бред?! Он резал меня там со смехом, что я самая сухая сука в его жизни. И только с кровью он смог войти в меня. Я все придумала, по-твоему?! И СПИД-центр, в который я поехала за предупреждающей терапией, которую я не знаю, как буду совмещать с химией, – это тоже бред?! – кричала Света.

Ее искаженный болью и ужасом голос разрезал пространство как нож. Внезапно стало тихо. Как будто все окружающие звуки резко выключили, нажав на невидимую кнопку. Света продолжила пугающим полушепотом:

– Я не могла пошевелиться и терпела все, чтобы он просто меня не убил. Он явно был под чем-то. Это тоже бред?!

Меня будто ударили по голове. Перед глазами появились белые пятна. Я не могла до конца осознать всю степень ужаса, о котором говорила Света. У меня закружилась голова и сперло дыхание.

– Почему ты не вызвала полицию?! – вскричала я.

– Куда? К Лене в квартиру? Чтобы меня посадили за кучу метадона, который лежит у нее в квартире?! Или ее? Или нас обеих? – снова закричала Света.

Я пожалела, что подняла на нее голос. Ее крик бил по ушам. Но сбавить собственный тембр мне уже не представлялось возможным.

– Тебя изнасиловали и изрезали ножом. Ты должна подать заявление в полицию. Прямо сейчас. Эту мразь нужно поймать. Где он? Где Лена? – допрашивала я Свету, стараясь говорить тише, но у меня явно плохо получалось.

– Лена дома. Он закончил все, что хотел, и вышел на улицу ждать Лену. Забрал деньги и ушел. Я оставила карточку Лене, вызвала такси и поехала в СПИД-центр. Я не уверена, но он выглядел как больной СПИДом человек.

– Что делает эта терапия? Разве терапию принимают не тогда, когда уже известен диагноз ВИЧ?

– Нет. В первые сутки после возможности заразиться можно начать принимать предупреждающую ВИЧ-терапию. Это очень токсичные лекарства, но если пропить их несколько месяцев, то ВИЧ с большой вероятностью не будет. Все равно мы это узнаем не сейчас. Инкубационный период – полгода.

Я никогда в жизни не слышала, что такую болезнь, как ВИЧ, можно предупредить и вылечить, если вирус уже попал в организм. Логично, что такая важная информация должна быть как минимум общеизвестна. Я даже старалась потом загуглить Светины слова, но не нашла ни одной статьи, подтверждающей или опровергающей это утверждение. Но не доверять реаниматологу с красным медицинским дипломом у меня не было оснований.

– В первый раз об этом слышу, – скрестив руки на груди, хмыкнула я. – Но я не врач.

– А я врач. Причем реаниматолог, – с вызовом ответила Света. – Поверь, я бы не стала принимать опасные лекарства, если бы не знала, как они работают.

– Ты оставила Лену одну? А если он вернется? – спокойно спросила я.

Я больше не могла кричать, а тем более слушать ответные крики Светы. Да и судьба Лены мне уже была мало интересна, у меня не осталось сил. Даже судьба Светы как будто стала мне безразлична. Но я понимала, что нужно продолжать этот диалог, потому что происходил кошмар и в нем нужно было разобраться.

– Не вернется. А Лене я уже завтра найду новую квартиру, – уверенно отвечала Света.

– Ты обязана написать заявление. Скажи, что сутки приходила в себя и поэтому пришла на следующий день, – устало сказала я Свете. Я все еще была уверена в необходимости полицейского вмешательства.

– Ты знаешь, как наша полиция расследует изнасилования? Никак. Только унижают жертву. Я не собираюсь проходить через это унижение, – снова подняла на меня голос Света.

Меня будто оглушило. Неизвестно откуда взяв силы, я выкрикнула в ответ:

– Ну, не в каждом же отделении у нас беспредел! Должны же они сделать хоть что-то? Извини, но ты понимаешь, что оставить эту ситуацию без вмешательства – значит обречь на такую же ситуацию других женщин, пока этот ублюдок на свободе?

Я была абсолютно серьезна и настроена продавить эту тему до конца. Даже если мне придется не спать всю ночь.

– Ладно, – неожиданно легко согласилась Света. – Только поэтому я завтра пойду в полицию и напишу заявление. Но сначала перевезу из квартиры Лену и метадон. Больше всего мне жалко Лену, она теперь считает себя виноватой.

– Потому что она виновата, – отрезала я. Во мне не было ни капли жалости к какой-то там Лене.

– Виноват всегда только преступник, – протараторила Света фразу, которую я часто ей говорила, когда мы обсуждали нападения или изнасилования, о которых я читала в «Твиттере».

– Извини, но Лена, скупающая наркотики у тебя за спиной, тоже преступница, – твердо заявила я.

– Перестань. Пожалуйста, Тань. Мне и так очень плохо.

Света говорила очень тихо. У нее слипались глаза от усталости.

– Извини, – успокаивающе проговорила я. – Это все какой-то ад. Я не представляю, что делать. Я в ярости и в полном шоке.

– Я пойду спать. Я очень устала, – полусонным голосом проговорила Света.

– Конечно, Свет. Извини, что кричала, – засуетилась я, обрадовавшись, что этот диалог подходит к концу. – Просто это все в голове не укладывается.

Света пошла в ванную. Я сидела на кухне и сжимала в руках чашку с остывшим чаем. Из ванной изредка доносились крики. Черт. Мало того что у Светы полиневрит, так она еще и изрезана ножом какого-то барыги.

Я чуть не засмеялась в голос от ужаса и полной абсурдности происходящего. Сколько боли и ужаса выпадает этой женщине каждый день. Об этом же рассказать – не поверят.

Света вышла из ванной и отправилась спать. Я еще долго сидела за столом. Потом аккуратно взяла поводок Пепеги, накинула его на пса, и мы пошли гулять. Мне был необходим свежий воздух.

* * *

На следующий день Света уехала в полицию писать заявление об изнасиловании. И вскоре начала принимать таблетки, которые ей дали в СПИД-центре. От них ее каждый день тошнило. Света и так почти ничего не ела из-за химиотерапии и полиневрита, а теперь ее тошнило даже после чая. До туалета она успевала добежать не всегда, и частенько ее рвало прямо посреди коридора. Я все убирала, потому что ей было слишком больно наклоняться. Мне часто помогал Федя, который приезжал почти каждый день. Я была безумно ему благодарна, что он не позволяет мне единолично тонуть в этом безумии. Но мне было стыдно, что и он теперь в это втянут.

Где-то через неделю мне написал Ян:

«Я поймал его».

Я даже не удивилась его сообщению. Я устало напечатала:

«Кого?»

«Мразь, которая изнасиловала Свету».

Я встрепенулась и быстро ответила:

«Что? А ты откуда знаешь?»

«Света мне все рассказала, я же ей близкий друг. Как и Люся. Она очень просила не вмешиваться, но я не смог. Подключил своих ребят. Скажи мне, как Света? Она мне не скажет правду о своем состоянии».

Ну да. Могла бы и сама догадаться. Я честно призналась:

«Так себе. Пьет таблетки, вроде как которые могут предупредить ВИЧ».

Я написала это сообщение с мыслью, что, может, хотя бы Ян удивится существованию этой терапии. Никто из моих друзей, которым я об этом рассказала, не удивился. Но откуда им знать?

«И все? Я говорил с ним, он говорил ужасные вещи».

Я разозлилась. А что еще ты хочешь от меня? Чтобы я в подробностях рассказывала об изнасиловании нашей общей подруги? Ян начинал меня дико раздражать. Я ответила:

«Он еще ее порезал. А почему ты вообще со мной это обсуждаешь?! Спроси Свету».

«Я же сказал, потому что она мне не расскажет».

«Так, значит, не хочет. Я-то почему должна?»

«Потому что я все равно ее близкий человек. Ты же знаешь, как она боится показаться слабой. Она боится кого-то напрягать».

«Ну, видимо, не такой уж и близкий ты ей человек», – подумала я. Смаковать подробности я не собиралась. Я написала:

«О господи. Слушай, все с ней хорошо, насколько это возможно. Она жива и лечится».

«Что мне с ним делать? Я Свете еще не говорил, что поймал».

Один вопрос лучше предыдущего. Откуда мне знать, что с ним делать?

«А ты уверен, что это он вообще?»

Ян перестал отвечать, а через несколько минут ко мне в комнату постучалась Света:

– Таня, мне написал Ян. Он поймал его, того, который… – раздался Светин голос из-за двери.

– Да. Он мне тоже написал, – крикнула я Свете через дверь. – Ты уверена, что это тот самый?

Света зашла в комнату.

– Ян скинул его фотку, это он.

– Покажешь? – спросила я, резко встав с кровати.

– Нет. Прости, можно я все-таки не буду показывать тебе человека, который меня порезал и изнасиловал. Не хочу, чтобы ты его видела. Как будто тогда эта ситуация станет реальнее, – начала оправдываться Света, убрав телефон за спину.

– А она не реальная? – поинтересовалась я.

– Просто не хочу. Пойми, пожалуйста. Я хочу скорее все это забыть, – заклинала Света.

На самом деле я тоже не хотела его видеть.

– Да, Свет, конечно. Не показывай, – сдалась я.

Мы вышли из моей комнаты на кухню. Я не любила, когда Света долго находилась в моей комнате. Хотелось оставить немного пространства чисто для себя.

– Тут Ян спрашивает, что с ним делать?

– А что, его не обучали, как закон соблюдать? Суд, доказательства, признание, тюрьма.

– Ян хочет его в пресс-хату засунуть, – снова начала разговор Света.

Мне Ян параллельно писал то же самое. Я отвечала ему, что Света ничего этого не хочет.

К сожалению, я читала разнообразные статьи, освещающие полицейский беспредел, и прекрасно знала, что значит выражение «пресс-хата».

– А Ян прям истинный мент, – раздраженно отвечала я Свете. – Лишь бы пытки устроить.

– Он переживает за меня, – пыталась защитить его Света.

– Ну, он молодец. Кумовство – всегда хорошее оправдание. Света, делай что хочешь. Надеюсь, сможешь потом спать по ночам. Ты вроде сама жаловалась на эту систему, и я не могу представить, как тебе больно и как ты хочешь мести, но потакать беспределу – последнее дело, – раздраженно настаивала я.

Меня бесило, что подобное нужно объяснять.

– Да я не хочу, конечно! И мести не хочу. Я вообще его уже простила. Он несчастный человек. Разумеется, все будет по закону.

Я уже устала от этой истории. Как и от всех Светиных историй. Ни моего разума, ни моего сердца уже не хватало переживать весь этот ужас.

– Я горжусь тобой, – сказала я. – Пусть все будет по закону. А теперь можно я поиграю в приставку, прости, я очень устала.

Света кивнула и вышла из комнаты. Вскоре я услышала всхлипы с кухни. Я закатила глаза и ударила кулаком по кровати. Мне стало стыдно, что я сама уже превращаюсь в холодное чудовище. Света же такое переживает! И как только у меня язык повернулся сказать подобное!

Я вышла на кухню. Света плакала, сложив руки на столе и уткнувшись в них лицом.

– Прости. Это было грубо, – тихо произнесла я. – Я правда устала. Это из-за работы, и в игре там босс непроходимый. Это не из-за тебя.

Это была ложь. Однако Света подняла голову и умоляющими глазами посмотрела на меня:

– Танюш, почитаешь мне «Незнайку» на ночь? Это моя самая любимая книжка. Пожалуйста.

– Да, конечно.

Света легла в кровать, я присела на край и начала читать ей с телефона вслух «Незнайку». Всего через две главы Света уснула. Я вспомнила, что раньше я могла прочитать половину книги, пока она не заснет. И обрадовалась, что она засыпает быстро. Еще я вспомнила, что всего полгода назад Света не спала почти вообще. Все время просыпалась с криками и мучилась от кошмаров. Кажется, прогресс есть. И я быстро привыкаю к нему, поэтому надо помнить, что раньше было куда хуже. И что сейчас все не так плохо.

Я вышла на кухню и закурила. Вдруг пришло сообщение от Яна:

«Тань, она попросила осудить его по закону. Она святая».

* * *

Разумеется, ни Лены, ни Яна, ни изнасилования, ни ВИЧ никогда не существовало. Кровь, текущая по Светиным ногам, – самые обычные месячные, все внутренние органы были у нее на месте, а все эмоции и слезы – спектакль. Эта женщина разорвала себе платье, сняла трусы, чтобы кровь от месячных текла по ногам, и приехала в СПИД-центр, куда позвала и меня. И устроила там сцену.

Я иногда вспоминаю людей с сочувственными или злыми лицами, которые сидели в очереди СПИД-центра. Кто-то из них мог быть настоящей жертвой изнасилования, но у Светланы Богачёвой ничего не екнуло ни в голове, ни в сердце. Это был просто очередной спектакль, который разразился в момент, когда показалось, что вот-вот все станет хорошо. Всегда, как только у меня появлялась надежда и я начинала расслабляться, случался новый кошмар, еще ужаснее предыдущего, – хотя, казалось бы, дальше некуда.

И здесь Светлана Богачёва начала совершать ошибки. В ее рассказах появлялись уже явные несостыковки, но я настолько была вымотана – и морально, и физически, – что пропускала их мимо ушей. Я не хотела анализировать ситуацию, желая, чтобы очередное происшествие скорее закончилось и забылось. Думаю, мое окружение считало точно так же. К тому же, завираясь, Светлана Богачёва моментально придумывала оправдания, осознавая, в каких моментах ее можно поймать. И оправдания казались обоснованными. Поэтому никто и ничего не подозревал.

Лена исчезает

Весной Свете стало хуже. Она начала оставаться в больнице на ночь. Я убеждала Лизу в необходимости положить ее в стационар, но Лиза скинула мне скриншоты их переписок, где Света отказывалась от госпитализации. В переписке она убеждала Лизу, что дома ей сильно лучше, потому что там собака, кошка и я – и поэтому она чувствует себя живой. Лизины прогнозы насчет Светиной болезни были очень радужными. Она сообщила мне, что скоро заканчивается курс химиотерапии. Я была очень рада и предвкушала, как помогу Свете немного прийти в себя после болезни и сразу после этого съеду от нее.

Я решила познакомить наконец Свету и бабушку – тем более что Бабулита давно просила познакомить их со Светой. Мишу я к бабушке уже приводила, и они остались в восторге друг от друга.

Мы назначили день, и Света в первый раз пришла в бабушкину квартиру. Приехал и Миша. Бабуля встретила нас блинчиками и вареньем. Заварив всем мой любимый чай с чабрецом, бабуля села за стол:

– Светлана, Тата очень много про вас рассказывала. Как вы себя чувствуете?

У Светы уже начали отрастать волосы, но щеки были впалые, и гнилостный запах от некрозов еще чувствовался. Она была почти вся перебинтована, на шее и плечах виднелись паутины красных нездоровых вен и подтеки от лопнувших сосудов.

– Спасибо, Людмила Александровна, – ответила Света, – уже лучше.

– Ну и слава богу, вы ешьте блинчики, не стесняйтесь.

– Извините, я сейчас почти ничего не ем. Из-за полиневрита изменились вкусы и очень тошнит от любой еды.

– Ну, тогда чай пейте.

Бабушка была очень гостеприимной и открытой. Рассказывала о последних книгах, которые прочитала. А когда все пообедали, отвела нас в гостиную, чтобы сыграть на пианино. Внезапно она достала книгу в кожаном переплете, которую я ненавидела.

– Это Татины стихи, которые она писала в детстве. Сейчас я вам несколько прочитаю.

Я покрылась краской с ног до головы.

– Бабуль, может, не надо?

– Не выдумывай. Вы представляете, она так хорошо писала в детстве! А потом совсем перестала. Большинство этих стихов я вообще достала из мусорки.

– Они были там, потому что я явно не хотела, чтобы они попадали в кожаный переплет.

– Тата, тебя никто не спрашивает. Миша, Света, садитесь, сейчас я вам все прочитаю.

Я хотела провалиться от стыда. Света заметила это и спросила:

– Людмила Александровна, может, правда не надо? Если Таня не хочет.

Я была благодарна Свете за эти слова, но понимала, что бабушка меня не простит, если я не дам прочитать свои стихи.

– Все хорошо, но я в этом не участвую, я в другой комнате пока посижу, – ответила я.

– Иди-иди, – сказала бабушка.

И начала вслух читать мои детские стихи о безысходности бытия, отсутствии справедливости во вселенной и самоубийстве.

Я сидела, закрыв уши, в другой комнате. Но до меня все равно доносились некоторые из особо громко сказанных ею строк и возгласы: «В шесть лет она это написала! Представляете?!» Мне хотелось провалиться сквозь землю.

К счастью, вскоре эта пытка закончилась, и мы все начали прощаться с бабушкой. Та напоследок сказала:

– Спасибо большое, что пришли! Светлана, выздоравливайте скорее.

Когда мы вышли, Света сразу обратилась ко мне:

– Тань, мне очень жаль, что она так поступила.

– Ничего. Я привыкла. Это лучше, чем когда она в моем детстве только доставала их из мусорки и сразу же, при мне, звонила всем своим подругам, чтобы их зачитать. А когда я рвала на более мелкие кусочки, предварительно зачеркнув строки, чтобы не было возможности их разобрать и восстановить, мне за это прилетало.

Миша крепко прижал меня к себе:

– Вообще, там стихи такого взрослого пропитого суицидника.

– Ну, ты прекрасно описал мое состояние в мои шесть лет, – усмехнулась я.

– Ужас.

– Да ладно. Что было, то прошло.

– Нет, не прошло, – отрезала Света.

Мы шли домой, и я была очень благодарна вселенной, что у меня есть такой молодой человек и такая эмпатичная подруга, которая сразу за меня вступилась. Мы вернулись домой, играли в карты и веселились. Было ощущение, что жизнь начинает налаживаться. Света выздоравливает, и совсем скоро все будет хорошо.

* * *

Когда утром следующего дня мы с Мишей проснулись и ушли выгуливать собаку, Света уже уехала в больницу. Был замечательный весенний день. На реке Фонтанке почти оттаял лед, и свободные от оков зимы воды неслись течением в сторону Большой Невы, унося за собой грязные куски льда и мусор, накиданный за зиму. Город будто отряхивался от зимней спячки. На кустах и деревьях, высаженных вдоль набережной, уже еле видны первые зеленые почки. Ветер с Фонтанки пронизывал тело до костей, но в небе, за сплошной массой светло-серых облаков, светило солнце, и от его вида становилось радостно на душе.

Пепега еще не понимал, что мы берем его на улицу, чтобы приучить к туалету. Для него туалетом был весь мир, и он не видел разницы, куда именно ему сходить по нужде. Пепега был еще совсем маленький, но уже подружился с другими собаками в парке неподалеку.

Я смотрела, как крохотный Пепега играет с собаками, а рядом сидел Миша и держал меня за руку. Света была в больнице, лечилась, и ей становилось лучше. Ничего не могло испортить этот день. Я взяла телефон, чтобы сфотографировать пса, и увидела сообщение от Лизы.

«Таня. Здравствуйте. Надеюсь, не отвлекаю. У Светы же не осталось родственников? А кто такая Лена и почему, когда Свете сообщили о Лениной смертельной передозировке, Света перестала реагировать на меня и просто лежит и смотрит в потолок?»

Где этому конец?!

Честно говоря, новость о смерти Лены удивительным образом не вызвала во мне вообще никаких эмоций, кроме усталости. Я опустила телефон. Да сколько можно-то? Это уже даже не смешно. Я не хочу больше утешать Свету. Не хочу, я устала. Я больше ничего не хочу. Не хочу делать ей чай, терпеть ее прикосновения и объятия, на которые я не давала свое согласие, подтирать за ней кровь и сопли, читать ей книжки на ночь, срываться по первому зову. Я больше не хочу даже видеть ее, не могу. Хватит с меня.

Миша заметил, что я разозлилась.

– Что случилось? – осторожно поинтересовался Миша.

– Лена умерла. Которая вот эта дочка ее названая. Передознулась, – буднично и равнодушно рассказала я.

– Тебе Света сказала? – взволнованно спросил Миша.

– Лиза. Света там не контактная, лежит, потолок рассматривает, – зевая, ответила я.

– Тань, что с тобой?

Мишин вопрос вернул меня к реальности, и мне стало стыдно. Я здоровая, сижу с любимым человеком в парке, и мой щенок играет на солнышке, пока Света лежит в онкологической больнице, потеряв еще одного близкого человека. А я, видите ли, устала. И откуда во мне вообще столько жестокости?

– Со мной все хорошо. Просто устала.

Мы аккуратно собрали вещи, пристегнули Пепегу на поводок и побрели домой. Я еле передвигала ногами. Я пыталась убедить себя, что Свете хуже, чем мне, что я должна быть сильной, что все будет хорошо. Но ни одна из этих мыслей не придавала мне сил. Я чувствовала только желание лечь и заснуть здесь и сейчас. Прямо на этом асфальте. Хотелось просто раствориться, исчезнуть. Мне было жаль себя, и одновременно я испытывала омерзение от этой жалости.

Мы дошли до дома, помыли лапы Пепеге, и я села звонить Свете. Не потому, что хотела ее поддержать, а просто чувствовала, что так надо сделать. Я механически снова и снова набирала ее, но Света не отвечала. И я была рада, что этот разговор откладывался. Света должна была вернуться вечером, и я решила отвлечься и отдохнуть, чтобы подготовиться к тому, что будет, когда Света вернется. Вечером снова будет драма, слезы, сопли, и потому сейчас нужно радоваться жизни и абстрагироваться, чтобы потом были хоть какие-то силы помогать Свете переживать ее горе.

Но мысли о предстоящем не покидали меня. В голове уже рисовались картины, как кричит Света, как бьет посуду и старается схватить меня и прижать к себе. Как я стараюсь не подавать виду, что мне противны ее прикосновения.

Миша увидел, что я утонула в своих мыслях. Он помыл лапы Пепеге, сделал мне кофе, подкурил сигарету и спросил:

– Ты ее знала?

– Нет. Только переписывались. Она была счастлива, что смогла назвать Свету мамой. Я думала, они начнут жить вместе.

– У Светы рак, как бы они сейчас начали? – назидательно спросил Миша.

Его логические размышления меня раздражали. Я и без него знала, что никак. Но все равно продолжила:

– Ну, Лиза же писала, что сейчас будет последняя химиотерапия, рака больше нет. За Светой нужен уход буквально последние месяцы. Пока нервная система после полиневрита восстанавливается. И Лена могла бы о ней позаботиться.

– Лене самой нужна забота. Ты здоровая, но уже не вывозишь Свету. А как ей?

– Я не знаю. Я просто устала. Еще эта терапия от ВИЧ. Это все так не вовремя! Постоянный мрак. И как будто ни одного просвета. Я не понимаю, как это возможно.

– Ты сама говорила, что радостей и бед не может выпадать всем поровну.

– Я понимаю, но про такое я никогда не слышала. Сплошные смерти, сплошные болезни.

Я понимала, что Миша пытается меня поддержать и понять, как мне можно помочь. Но он не мог помочь. Разве что дать сил справляться с этим всем дальше.

– Но все же налаживается? Света выздоровела.

– Миш, мне буквально только что сообщили о новой смерти.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы это все закончилось, – повторила я в миллионный раз.

Я знала каждую ноту, с которой я произносила эту фразу. Мой речевой аппарат выдавал ее уже автоматически настолько, что я могла отследить процесс произношения этой фразы. Начиная со звука «ш» в слове «чтобы» и заканчивая резким звуком «к», после которого остальные звуки вылетали на выдохе быстро и легко.

– Ну, этого я не могу. Может, хочешь цветов? Пирожных? – пытался поднять мне настроение Миша.

– Хочу. Но не сейчас. Просто останься со мной, – попросила я.

– Мне через час в институт.

Миша еще немного посидел со мной. После занятий ему нужно было ехать домой, чтобы готовиться к экзаменам. Да и я не хотела, чтобы он присутствовал, когда Света вернется. Мне было страшно, что такого он не выдержит и мы расстанемся.

Мы просидели весь этот час в обнимку, и тревожность будто растворялась. Я хотела уснуть у него в руках и не просыпаться. А когда Мише все же пришлось уйти, я кинулась к окну провожать его взглядом во дворе. Миша быстро появился под окнами, оглянулся, увидел меня и послал воздушный поцелуй. Я показала руками сердечко. Он улыбнулся и скрылся в арке, ведущей на улицу.

Света вернулась домой поздно. На удивление, она была спокойна. Зашла, улыбнулась, поздоровалась, поставила сумку и сразу прошла на кухню. Я не понимала, хороший это знак или плохой.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила я.

– Плохо.

Света рассмеялась, и мне стало жутко. Немного помолчав, я сказала единственную фразу, которая пришла в голову:

– Ты ни в чем не виновата.

– Да ладно тебе. Я понимала, что этим может закончиться в любой момент.

Я промолчала. Света налила себе чай и продолжила:

– Видимо, мне не суждено, чтобы у меня была семья. Видимо, каждый ребенок, которого я назову своим, даже если я его не рожала, должен умереть.

Мне стало плохо.

– Света, не неси чушь! – почти закричала я. – Авария, которая случилась, может случиться с каждым, и ты никем не проклята. А Лена умерла, потому что была наркоманкой. Мне очень жаль. Но ты сильная, умная и добрая женщина. Ты сможешь усыновить и полюбить столько детей, сколько захочешь, и все они будут живы. Ты будешь замечательной матерью. Ты сама мне рассказывала, как сильно тебя любят дети в больнице и как ты обожаешь младенцев.

Света кинулась меня обнимать. Я стерпела.

– Ты правда так думаешь? – всхлипывала она в мое плечо.

– Конечно. Все будет хорошо. Я знаю, что тебя уже тошнит от этой фразы, но это правда!

Света обнимала меня все сильнее, хватая руками и натягивая вверх мою футболку на спине:

– Таня, какое счастье, что ты у меня есть. Если бы не ты, меня бы давно уже не было. Прости меня. Прости, что тебе приходится все это выслушивать и терпеть. Лена не смогла простить себя из-за того, что случилось со мной. Я не смогла ей объяснить, что она не виновата. Это и моя вина.

– В этом нет твоей вины, слышишь? Никакой. Вообще.

Вокруг нас прыгал Пепега, который не понимал, что происходит, и всеми силами пытался обратить на себя наше внимание.

– Смотри, какая у тебя собака, – сказала я. – Обними его.

Света переключилась с меня на собаку. Я одернула футболку. Света села на диван, и Пепега забрался ей на колени. Света гладила его и говорила:

– Я не верю, что он настоящий. Ты посмотри на него. Он такой хороший. Это же мой песик, да? Хороший, самый сладкий Пепежонок, – умилялась она.

– Конечно, это твой пес, – ответила я. – И Зигги твоя кошка. У тебя уже есть семья. И дети будут обязательно.

Мы просидели так до глубокой ночи. Света то рыдала, то вдруг успокаивалась, гладила собаку, и мы с ней играли в карты. Ближе к утру она уснула прямо на диване в обнимку с собакой.

Я ушла к себе в комнату, легла на кровать и долго прислушивалась. Я боялась, что сейчас у Светы снова начнутся кошмары и мне нужно будет идти ее успокаивать. Но никаких звуков из кухни не доносилось. Я хотела уже засыпать – завтра мне предстояло выступать на очередном микрофоне в баре. Точнее, уже сегодня – было уже почти утро, и на улице светало. Я взяла телефон, чтобы поставить будильник, и увидела сообщение от Лизы:

«Таня, простите, я не могу поверить. Это все какой-то бред. Я сейчас смотрю на снимки. У Светы вторичные очаги в мозге. Я перепроверила. Все именно так».

Сон как рукой сняло.

«Что значит вторичные очаги?»

«Вторичные очаги раковой опухоли. Метастазы».

Еще немного потерпеть

Мы просидели на кухне со Светой весь день. Говорили о метастазах и необходимости нового курса химиотерапии. Света плакала и убеждала меня, что я должна ее бросить. Я говорила, что не могу так поступить. Глеб Коганович и Лиза тоже постоянно писали мне однотипные сообщения. «Таня, уходите. Зачем вам это? Раковых больных бросают все. Не нужно ни о ком заботиться. Живите своей жизнью и забудьте».

Я была в шоке от таких жестоких заявлений. Я позвонила маме, бабушке и Феде с Мишей, чтобы посоветоваться. Все как один сказали, что, конечно же, нельзя бросать друзей в таких ситуациях. И чтоб, если мне нужна будет их помощь, я не стеснялась обращаться.

После разговора со Светой я легла спать и проспала больше суток. Я полюбила спать. Не важно, снились мне сны или нет. Лучше даже, чтобы не снились. Так глубже ощущалось забытье. Сон был единственным временем, когда я не должна была за ней ухаживать. Вечерами, читая Свете на ночь книги, я считала в голове секунды, приближая желанное время сна. Мне нравилось смотреть на часы и считать, сколько времени я смогу поспать. К примеру, я лягу в десять вечера. А значит, если проснусь в восемь или девять утра, это получается целых десять, даже одиннадцать часов сна.

Я уже даже не включала приставку, чтобы в нее поиграть. Когда Света уходила в больницу и оставалась там на ночь, я просто ложилась спать.

Я научилась спать, даже разговаривая со Светой. Если закатить один глаз под веко, можно впасть в дрему. Я могла поддерживать разговор, а иногда даже что-то делать в абсолютно бессознательном состоянии. И понять, что я сплю, можно было только по моему дыханию.

* * *

Конечно, вскоре появилась и новая проблема. Мы сидели на кухне и пили чай, как вдруг Света начала волноваться. Она не знала, куда себя деть и как начать разговор, смотрела на меня, вздыхала, снова утыкалась в телефон и снова вздыхала и смотрела на меня. Но затем будто собралась с силами и начала.

– Тань, у меня к тебе серьезный разговор, – потупив взор, осторожно сказала Света.

– Что такое? – искренне поинтересовалась я, всем своим видом показывая, что Свете нечего бояться и она может говорить.

– У меня на Ленины похороны ушли все деньги. Плюс лекарства. Новая химиотерапия. – Света осеклась, затем набрала больше воздуха в грудь и продолжила: – Я не знаю, чем платить за квартиру в этом месяце.

– Ой, не волнуйся, я заплачу.

– Дело не только в этом. Лиза заказывает на свои деньги новую химиотерапию из Израиля, которая должна мне помочь, не убив окончательно. У нее меньше воздействие именно на нервные стволы. Больница это не оплатит. И я не могу позволить, чтобы Лиза сама это оплачивала. На нее нужны деньги.

– Сколько?

– Сто пятьдесят тысяч.

У меня не было таких денег. Я знала, что этот день рано или поздно наступит. Чувствовала. Я видела столько сборов денег на лечение от рака в интернете, что примерно представляла, насколько это дорого, раз люди в отчаянии просили денег у незнакомых людей.

– Свет, у меня этих денег просто нет.

Света грустно ухмыльнулась в ответ:

– Ну, значит, я умру.

– Не нагнетай! – отмахнулась я. – Что-нибудь придумаем!

Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. В моем окружении был только один человек, который мог себе позволить одолжить мне такую сумму или хотя бы ее часть и при этом был достаточно близким, чтобы я могла обратиться. Я не хотела этого делать, но выхода не было.

– Я одолжу хотя бы часть этих денег у Поперечного, – обреченно проговорила я, продолжая смотреть в потолок.

Я понимала, что речь идет об огромной сумме и что я рискую дружбой. Слезы подступили к глазам, и я ждала, когда они вкатятся обратно. Я не хотела, чтобы Света их видела.

– Господи, Таня, спасибо! – разрыдалась Света и быстро затараторила: – Я все верну. Клянусь. Я возьму дополнительную работу, я…

– Не надо. Ты и так почти не жилец. Разберусь. Накоплю, я не знаю.

– Прости. Ты не должна. Я точно все ему верну! Точно верну!

– Я знаю.

Я долго сидела с телефоном перед открытой перепиской с Данькой и не решалась ему написать. Я прикидывала, сколько можно попросить. Если я отложу с открытых микрофонов на квартиру, возьму дополнительно подработку и еще попробую одолжить у бабушки… Наконец я решилась. Я объяснила Дане ситуацию и попросила восемьдесят тысяч. Я чувствовала себя некомфортно, да и попросту боялась. Боялась его реакции, боялась, что не смогу вернуть.

Вскоре мне пришло уведомление на телефон. Даня перечислил деньги. Я была невероятно благодарна и пообещала себе, что больше не попрошу ни у кого больших сумм. И пообещала зря.

Денег не хватило ни на квартиру, ни на лекарства. Я снова и снова одалживала у разных людей деньги. Если получалось, возвращала. Если не получалось, просила еще времени, умирая от стыда. Но я убеждала себя в одном: эти деньги нужны, чтобы спасти человеческую жизнь. Наступит время – и я все верну.

* * *

У меня начали появляться мысли о самоубийстве. Я и до этого не отличалась крепкой психикой. В подростковые годы у меня было несколько суицидальных попыток, и в девятнадцать лет я попала в психиатрическую больницу Бехтерева, где пролежала несколько месяцев в отделении неврозов с диагнозом «клиническая депрессия». Федя и Даня навещали меня там, и Даня даже выделил время в своем графике, чтобы вести вместо меня микрофон в «1703». Там же мне диагностировали пограничное расстройство личности.

Как мне объяснили, я родилась изначально намного более эмоциональной, чем другие люди. Я испытываю любые эмоции в несколько раз сильнее. Я помню, что в детстве я плакала от любой незначительной мелочи. А от любой незначительной мелочи смеялась как ненормальная и была очень счастлива. И когда я столкнулась с холодом в своей семье и непринятием в школе, произошла инвалидизация психики, которая привела к депрессиям и попыткам свести счеты с жизнью. В больнице мне назначили психотерапевта и прописали антидепрессанты.

Света знала эту историю. И когда у меня вновь появились мысли о суициде, она показала мне свой диплом психотерапевта и сказала, что я должна поднять дозу своих лекарств – иначе я умру. Максимально разрешенная доза моих антидепрессантов значилась как 200 миллиграммов в сутки. Света назначила мне вдвое больше. Я спросила, не опасно ли это. Света убедила меня, что намного опаснее не принимать эти таблетки. По поводу того, что они рецептурные, она сказала не волноваться – это для нее не проблема. Кстати, истории про Свету я рассказывала и своему психотерапевту. Разумеется, он тоже соболезновал и не заметил нигде подвоха.

Однажды, доставая по ее просьбе мои таблетки из ее сумки, я увидела огромное количество пустых бланков для выписки рецептов с печатями. Тогда я решила, что ей помогли в больнице, чтобы она могла покупать себе нужные лекарства, учитывая ее ситуацию и знания. Сейчас я понимаю, что, скорее всего, она их украла.

Жизнь со Светой сильно ударила и по моему гормональному здоровью. В какой-то момент от всех переживаний у меня пропали месячные. Я сходила к гинекологу, который назначил оральные контрацептивы – не для предохранения от нежелательной беременности, а чтобы выровнять цикл. Света раскритиковала лекарства, которые мне выписали, и поменяла их на другие. Мне было все равно. Мне уже почти на все было наплевать.

Неадекватные дозы антидепрессантов и совершенно неподходящие мне гормоны, прописанные Светой, нанесли серьезный и труднопоправимый вред моему здоровью. За два года я набрала пятьдесят килограммов лишнего веса, испортились кожа, зубы и волосы. Кровь, которая у меня всегда была даже слишком жидкой из-за анемии, сильно загустела. Мне стало тяжело передвигаться, дышать. Вред психике тоже был серьезным: организм не справлялся с двойной дозой «Золофта», который я принимала несколько лет без перерыва. Я начинала сходить с ума. И Богачёвой это было только на руку. У меня появились сильная тревожность, панические атаки, истерики, а позже и состояние, похожее на манию преследования.

Но я была уверена, что все эти изменения вызваны тяжелым стрессом, который я каждый день переживала рядом со Светланой Богачёвой, и что все обязательно пройдет и наладится. Ведь я лечусь по советам гениального врача, к мнению которого прислушиваются все его коллеги.

* * *

Антидепрессанты подействовали через неделю. Я перестала все время хотеть спать и находила в себе силы выгуливать пса и ходить на микрофоны. Я стала выбираться из дома и вспомнила, как давно не видела своих друзей и знакомых. Раньше были целые недели, когда я общалась только со Светой, Глебом Когановичем и Лизой. И ни на что другое не оставалось ни сил, ни времени.

Миша водил меня на свидания, дарил цветы. Мы стали зависать с друзьями. Единственное, что омрачало веселье, – Светино состояние. Если я была где-то на вечеринке или на посиделках с друзьями, мне все время писали Глеб, Лиза или Света – наперебой молили и настаивали, что я немедленно должна вернуться домой и заботиться о Свете, иначе она умрет. Я чувствовала, что скоро не выдержу.

Мы начали говорить с Мишей о необходимости отдыха. Может, если мы выберемся на недельку в Ленобласть, станет легче. Нужно отдохнуть от Светы. Совсем немного. А потом с новыми силами я буду бороться с ее болезнью.

Мы с Мишей забронировали домик за городом с шестого по одиннадцатое мая. Целая неделя отдыха, только лес и мы вдвоем. Я отключу телефон, и у меня будет время, чтобы привести голову в порядок. Пятого мая я проведу свой открытый микрофон в «1703» и вернусь аккурат к следующему.

* * *

27 апреля 2021 года, проснувшись утром, я нашла Свету на полу. Из ее носа и рта текла кровь. Я растолкала ее, и Света открыла глаза. Один зрачок был больше другого раза в четыре. Он был деформирован и будто растекся внутри глаза.

– Что с глазами? – спросила я.

– А что с глазами? – переспросила Света.

– Останавливай кровь и иди в зеркало смотрись. Что с глазом у тебя?

Света со стонами поднялась и заковыляла в ванную, оставляя за собой кровавый след. И вскоре вышла с трясущимися от ужаса руками.

– Что с глазом? – еще раз спросила я.

– Кровоизлияние в мозг. Глаз так себя ведет от этого. Видимо, инсульт.

– Замечательно.

Света снова упала в обморок, у нее начались судороги, изо рта пошла пена. Я испугалась.

И бросилась в свою комнату, к кровати, где на зарядке лежал телефон. Я не могла вызвать «Скорую». Света убедила меня, что Лиза лечит ее уже просто потому, что хочет ее вылечить. Доставая лекарства незаконным путем и пробуя экспериментальные методы лечения. Света часто говорила, что, если я вызову «Скорую», ее просто запрут в хосписе умирать, а Лизу посадят.

Я могла только написать Лизе. Это я и сделала:

«Лиза, у нее зрачок на весь глаз, кровь изо рта и носа, упала, лежит в судорогах, пена изо рта! Что мне делать?!»

Лиза ответила:

«УЖЕ?! Сука!! Рано!!»

«Что рано?»

«Рано организм такие реакции выдает».

«Вы можете приехать?»

«Нет, у меня самолет через три часа».

«Что мне делать?»

«Подними ее. Уложи и не трогай».

Я оставила телефон на зарядке и вернулась на кухню, подняла Свету и еле-еле положила ее на диван. И почувствовала, как у меня в спине что-то хрустнуло и сильно заболело.

Света пришла в себя. Я была очень напугана. Казалось, что она прямо сейчас умрет.

– Что с тобой? Что делать?! – закричала я.

– Надо снизить давление на мозг, я в ванную, – сказала Света и кинулась в ванную.

Вскоре из-за двери послышались адские крики. Я подбежала к двери:

– Что ты там делаешь?! Что такое?! – взбешенно кричала я, стуча кулаками в дверь.

– Все хорошо! У меня еще есть шанс, не отвлекай! – раздавались крики из ванной.

Вскоре Света вышла. Она прикрывалась простыней, но на ее спине я увидела дырку, как от укола, вокруг которой на глазах растекалась огромная гематома.

– Что это? – ужаснулась я.

– Я сделала себе пункцию. Вылила ликвор из спинного мозга. Это должно снизить давление жидкости на мозг.

Света смотрела сквозь меня, зрачок в ее глазу выглядел как неровное пятно черной краски, которую капнули в радужную оболочку.

– О господи! Это вообще законно?!

– Нет, конечно. Но я же себе сама. Еще ввела себе ванкомицин. Должно помочь, – спокойно парировала Света.

– Я вызываю «Скорую», – твердо заявила я и направилась в свою комнату.

– Давай. И они запрут меня умирать в хосписе! Меня нельзя лечить. По нашему законодательству, с моей историей болезни я должна уже умирать. Не подставляй Лизу, – умоляюще закричала Света.

Ее слова догнали меня в коридоре, как выстрел в спину. Я остановилась.

– Господи, – прошептала под нос я и вернулась на кухню.

Света упала на диван, и из ее носа снова полилась кровь. Снова начались судороги.

– Скорее всего, я сегодня умру, – тяжело выдохнула Света.

Я тихо ответила:

– Что мне тогда делать?

– Вызови «Скорую» и полицию. Скажи, что ничего не знала конкретно про лечение и так далее.

Вдруг у Светы снова начались судороги, и она потеряла сознание.

Я забрала из своей комнаты телефон. Мне нужен был кто-то рядом. Миша был в университете на занятиях, и я написала Феде: «Приезжай. Света умирает».

Вскоре приехал Федя, я быстро ввела его в курс дела. Федька сделал кофе. Мы сели за кухонный стол и начали играть в карты.

Света лежала на диване без сознания. Иногда она приходила в себя, шептала что-то про своих родителей, бывшего мужа и дочь. Все это время Света не выпускала телефон из рук, и иногда, в секунды прояснения, она, зажмурив один глаз, смотрела в него, что-то кому-то печатала и снова отключалась. Я подумала, что если буду умирать, то наверняка так же. Проверяя ленту «Твиттера».

– Как ты думаешь? Она их видит? – прервала я молчание, обращаясь к Феде.

У Светы уже несколько раз были галлюцинации, которые она либо путала со сном, либо видела, когда ей становилось совсем плохо и разум затуманивался окончательно. Я старалась вернуть ее в реальность. Чаще других Света видела фигуру отца, который молча стоял в углу и пугал ее.

– Наверное. Я их не вижу, – почесал подбородок Федя.

Этот ответ был настолько неожиданным и нелепым в данной ситуации, что я в голос расхохоталась. Мой смех звучал злобно и почти басом.

– Ха-ха. Ну ты сука какая. Ладно, смешно.

– Мы точно ничего не можем сделать? – на всякий случай уточнил Федя.

– Ты умеешь лечить рак? – с наигранной надеждой воодушевилась я.

– Нет.

– Видимо, больше ничего.

Света снова пришла в себя, что-то посмотрела в телефоне и снова откинулась на подушки. Ее дыхания было не слышно. Мы кинули взгляд на Свету, а потом снова отвернулись и продолжили играть в карты. Федя выигрывал.

– Поставишь косарь на то, умрет ли она сегодня? – внезапно выпалила я.

Федя вздернул брови, его лицо исказилось гримасой крайнего изумления. Он наклонился и надул щеки, стараясь сдержать смех. Затем набрал кучу воздуха в легкие и шумно выдохнул, покачивая головой.

– Может быть, – подуспокоившись, загадочно ответил Федя.

Наши шутки были очень злые. Но это было не злорадство, а истерика. Наша подруга умирала на диване, а мы играли в карты и больше ничего не могли сделать. Изредка я подходила к Свете и засовывала ей в подмышку градусник, проверить, не поднимается ли температура. Градусник показывал стабильные тридцать шесть и шесть. Но сама Света была вся горячая, на ее лбу проступили капли пота, а коротенькая челка намокла.

Время тянулось невыносимо медленно. Вдруг мне пришло уведомление на телефон, и мы с Федей синхронно подпрыгнули на месте, испугавшись внезапного звука. Писала Лиза:

«Привет. Я в самолете. Из поля зрения ее не выпускать вообще. Умрет – через час вызывать ”Скорую“».

«Хорошо. Она ввела себе в спинной мозг ванкомицин. Это что и можно ли так вообще?»

«Конечно нельзя! Это антибиотик! Ну, она в таком состоянии, что эти действия либо вылечат, либо ускорят смерть. Ты меряешь ей температуру?»

«Постоянно. Тридцать шесть и шесть. Но она вся горячая при этом».

«Так бывает при нейроинфекциях. Все, я взлетаю. Буду снова на связи через несколько часов».

Я прочитала сообщения Феде, и мы посмотрели на Свету. С дивана начала капать какая-то жидкость, и в комнате повис мерзкий запах аммиака.

– Что это? – скривился Федя.

– Недержание. Блин. Надо передвинуть ее немного или вообще отвести в кровать, и я приберусь. Поможешь?

– Сам хотел предложить, – подмигнул Федя, пытаясь поднять мне настроение.

Федя потушил сигарету, взвалил на себя Свету и отвел в комнату. Я вытерла пол, закинула испачканные подушки и простыни в стирку, залила диван чистящим средством и распахнула окна.

Федя вернулся из комнаты. Мы сели у окна и закурили. Федя взял меня за руку.

– Тань, даже если она сегодня умрет, знай, что все будет хорошо. С тобой все будет хорошо, и я рядом, – заверил меня Федя и протянул руку для пожатия.

– Спасибо, брат, – улыбнулась я и пожала его руку. Я была очень ему благодарна. До безумия благодарна.

Я положила голову Феде на плечо. Я не любила тактильные контакты, но Федя был мне давно как брат. Я легко воспринимала объятия с ним. Хоть и недолго, минут пять. Зато это на пять минут больше, чем со всеми остальными, – кроме Миши, конечно.

– Скоро Саня подъедет, – сообщил Федя.

– Боже, а ее-то ты зачем в это втягиваешь? – встрепенулась я.

– Ой, да она сама давно втянулась, – фыркнул Федя.

Это была правда. Саня, девушка Феди, была частым гостем в моем доме, они почти всегда приезжали вместе после театрального. Саня долго утешала Свету, подбадривала ее, всегда интересовалась самочувствием и предлагала свою помощь.

Федя пошел заваривать кофе. Я взяла телефон, чтобы написать Глебу Когановичу, но передумала. Не было сил.

Вскоре пришла Саша. Мы втроем пили кофе, играли в карты и морской бой. Так прошло часа три. Вскоре мне написала Лиза – она прилетела в Петербург и снова была на связи:

«Я прилетела. Мне к вам? У меня просто криз гипертонический, домой заеду, таблеток выпью и могу приехать».

Я сказала Феде загуглить, что такое гипертонический криз. Взяв в руки телефон, он с серьезным видом прочитал вслух: «Гипертонический криз – серьезное клиническое состояние, характеризующееся резким подъемом артериального давления. Опасность кроется в высоком риске повреждения органов-мишеней, которыми являются сердце, глаза, почки и мозг».

Отлично! Мало мне одного полутрупа, так еще и восьмидесятилетний онколог собирается ко мне приехать с этим кризом!

«Ни в коем случае не приезжайте, лежите», – написала я Лизе.

Вдруг в коридоре показалась Света. Я вскрикнула:

– Смотрите, живая!

Света улыбнулась и рухнула на пол. Под ней начала расползаться лужа мочи.

Мы растолкали ее, посадили на диван и начали снова убирать квартиру. Вскоре Света пришла в себя и попросила чай.

Мы втроем наперегонки бросились к чайнику. Неужели Света захотела чай! Это хороший знак! Неужели кризис миновал?

Света аккуратно хлебала из чашки чай. Мы с Федей и Сашей веселились, Света смеялась. Я написала Лизе:

«Живая. Пьет чай, смеется».

«Ничего себе! Какая она умная! Я про интратекальный ванкомицин даже не подумала. Я и вводить его не умею! Как она сама себе его запихала? Это больно должно быть жутко».

«Ну, кричала она сильно».

«Завтра продолжим. Его надо десять дней вводить. Молодец, Таня. Этот день ты пережила».

«Не знаю, пережила ли. Меня трясет все еще».

У меня и вправду сильно тряслись руки, мне было страшно взглянуть на себя в зеркало. В отражении я видела опухшие глаза с полопавшимися внутри сосудами от напряжения, мертвенно-бледную кожу с зеленым оттенком. И я постоянно чувствовала, как на душе скребут кошки. Я ненавидела свою жизнь и эту квартиру. Все чаще мне было противно смотреть на Свету. И на себя тоже.

Лиза продолжала писать:

«Надо немного потерпеть. Кажется, все будет хорошо. Ей нужен гамма-нож».

«Гамма кто?»

«Гамма-нож. Грубо говоря, ее метастазы в мозге можно удалить излучением. Это дорогая процедура, но необходимая. Я найду для нее место в Германии. У меня есть связи».

«Было бы очень здорово».

«Татьян, правда, все будет хорошо!!!»

Но я чувствовала, что это ложь. У Светы метастазы, терапия от ВИЧ, также пришла весть, что Германия отказалась от Светы из-за слишком высоких рисков и большого количества противопоказаний. Лиза сказала, что проведет вмешательство в Петербурге, но оно будет более плохого качества. Я уже даже не искала в интернете никакую информацию, связанную со Светиной болезнью. Не было сил. Я и так знала, что все будет только хуже. Мне нужен был отдых. Срочно.

Пятого мая я вела открытый микрофон в «1703» и предвкушала, как мы с Мишей уже завтра уедем прочь. Как вдруг пришло сообщение от Лизы:

«В общем, до десятого числа я на химию ее не возьму. Свету до этого момента надо собрать в приличного человека. А именно: капать каждый день, вообще не выпускать из дома и заставлять ее есть. Иначе мы на этом сеансе и закончим».

Это сообщение подразумевало, что я не могу никуда поехать и каждый день должна быть со Светой. Я ответила:

«Черт, Лиз. Я завтра уезжаю в Ленобласть. Это очень давно запланированная поездка».

«Тань, я не навожу панику, ее нельзя оставлять одну на неделю с маленьким щенком. Все очень серьезно. Я не могу вас ни за что отговаривать, но не нельзя одну надолго оставлять. Тогда уговаривайте на это время лечь в больницу».

«На это она не согласится. Могу подселить к ней кого-нибудь из друзей на это время».

«В общем, думайте. Она правда на грани, все очень-очень рискованно. Я бы, если от души и если это возможно, отложила до начала июня… Там химия уже не такая агрессивная будет… Пока я за каждый сеанс борюсь, чтобы ее можно было бы взять…»

«Я понимаю. Мне очень надо, у меня усилилась депрессия, я пью по шесть таблеток антидепрессантов в день и все равно не вывожу. Я вскроюсь через неделю».

Я не шутила и не давила на жалость. Мысли закончить это все вот так казались мне самым идеальным решением проблемы. Я не буду всю жизнь испытывать стыд, что бросила человека умирать, если не буду жить. Гениально. Эти мысли с каждым днем звучали все громче в моей голове, заглушая любовь к Мише, к Феде, к Дане, к своим родным и даже к самой жизни.

«Мне надо в лес, выключить телефон и писать шутки. Я не могу. Почему я не могу оставить ее еще с кем-то?»

«Танечка, я понимаю, я вас об этом изначально предупреждала, что будет ад».

«Я знаю. Объясните, почему я не могу оставить с кем-то? На пять дней».

«Она сейчас на пределе, неврит хуже, чем при предыдущей химии. Она вам доверяет и ради вас как-то собирается. Если с кем-то – это с тем, кому так же доверяет. Пожалуйста, очень прошу, до поездки на процедуру не оставляйте ее надолго. Простите, но, насколько я ее успела узнать, она ничего делать для себя сейчас не будет, я разговаривала по телефону, она слезами захлебывается».

«Черт».

«Простите, это звучит жестоко, очень. И нечестно. Но вы уже ввязались, нельзя сейчас ее бросать, это самый тяжелый период».

«Ладно, я подумаю, что делать. Лиз, я боюсь, что тогда просто будет два трупа».

«Простите, это правда жестокость огромная, но вы уже ввязались, и если мы не сможем продолжать сейчас, смысл было начинать?»

Каждое новое сообщение Лизы отзывалось острой болью в груди. Слезы подступали к глазам. Я старалась заглушить обиду, но не получалось. Такого я не испытывала, наверное, с детства. Я чувствовала себя ребенком, у которого отобрали конфету, а потом отпинали ногами и бросили лежать на улице. Она не понимает. Она не представляет мое состояние, не знает, что я делаю для Светы каждый день. Я не выдержу. Я просто не смогу. Я понятия не имею, откуда черпаю силы, чтобы не только продолжать заботиться о Свете, но хотя бы просто открывать глаза и поднимать свое тело по утрам. Мне нужен отдых.

«Лиз, у меня все оплачено, мне необходимо чуть-чуть отдохнуть. Я ее не бросаю».

«Я понимаю, Тань, правда, если бы все не было так критично, я бы не просила. Сейчас за ней нужно прям вот ухаживать, кормить по часам и поддерживать, я знаю, как это тяжело. Но сейчас правда надо. В июне я с ней поживу две недели, сможете съездить куда угодно. Хотите, я куплю вам тур с июня куда скажете?»

«Некому будет уже покупать».

Я задыхалась от слез. Я ненавидела их всех. И Свету, и Лизу, и Глеба Когановича. Но понимала, как будет правильно. И потому написала:

«Ладно, я останусь».

«Не сидите дома, вам необходимо жить своей жизнью, но до июня правда. Вы должны быть в зоне доступа».

«Вот я и хотела пожить».

«Простите, Тань, я сволочь. Но эту неделю надо это делать в границах города».

«Все, я поняла».

«Тань, пожалуйста, три недели продержитесь, занимайтесь делами, отвлекайтесь. В июне сможете уехать куда угодно. Пожалуйста».

«Я не знаю, как вам верить. Вы в нее не верили ни разу. Почему я должна вам сейчас верить, что все действительно так плохо?»

Мне казалось, что Лиза нагнетает. Что она просто хочет, чтобы за Светой все время пристально следили. Может, она решила, что я драматизирую свое состояние?

«Я нарушаю все допустимые протоколы, разругалась с начмедом, рискую сесть очень так основательно, так как таскаю ей нелегальные препараты. И в июне не поеду в отпуск с детьми и внуками. Я в нее верю, Тань. Просто заранее знала цену. Прости, пожалуйста, ты взвалила на себя слишком много, но уже нужно делать все правильно… Ты справишься. Ты очень сильная девочка. Знаю, что манипулирую чувством ответственности. Но я не соврала ни единого слова».

* * *

Сейчас, когда я пишу эту книгу и читаю эти переписки, меня трясет от ярости. Не соврала ни единого слова! Да тут каждое слово ложь. И не только слова. Онколога Елизаветы не существует. Сама ее личность – ложь. Гнусное шоу Трумана. Где настоящая только я, а все, кто просит меня быть сильной и говорит, как Свете нужна помощь, – ненастоящие. Больные фантазии Светланы Богачёвой. Фантазии, давящие на самые светлые, как мне всегда казалось, мои стороны. Манипулирующие ответственностью, человечностью и добротой.

Так и действуют аферисты. Они скажут вам что угодно, а вам и в голову не придет, что человек способен соврать об этом. О смерти детей, о смертельной болезни. У вас не возникнет мысли, что кто-то вообще способен лгать об этих вещах. Придумывать себе несуществующие личности и писать людям. Создавать настоящую паутину из трагедии и лжи, чтобы заставлять заботиться о себе.

И, конечно же, очередной спектакль – «инсульт» Светланы – был ею мастерски сымитирован. В 2022 году, когда мы ее разоблачим, то узнаем, что она закапала себе в глаз атропин, который искусственно расширил ей зрачок. По ее же словам, Светлана Богачёва несколько раз в своей жизни имитировала инсульт подобным образом, и все попытки были успешными. Все симптомы болезни, которые выражались физически, были сымитированы с использованием тех или иных лекарств. Богачёва использовала свое медицинское образование по максимуму. Она колола себе в вены препараты, от которых те начинали воспаляться, лопаться и прятаться, обкалывала ноги средствами, от которых они сильно распухали и темнели. Как я уже рассказывала, она мазала крем для депиляции на свою голову и вводила спирт себе под кожу, чтобы вызвать некроз. Светлана с гордостью расскажет об одной из самых безумных ее задумок: она пила пропофол, чтобы имитировать идеальные обмороки. Пропофол – сильнейшее средство, отключающее сознание, его используют как наркоз. А Светлана была анестезиологом и могла его раздобыть.

Светлана Богачёва никогда не испытывала ко мне светлых чувств. Ей нужен был зритель ее спектакля, слуга на побегушках, подтирающий за ней мочу и подносящий чай. Нужен был кошелек для ее прихотей. Но не подруга. В переписке с «Лизой» я говорила, что стою на краю пропасти и нуждаюсь в отдыхе. Но Богачёва не отпустила меня. Позже это действительно выльется в попытку суицида.

Богачёва знала, что я могу умереть. Думаю, ее такой исход даже бы обрадовал. Какая красивая была бы концовка спектакля! Редкий драматург может похвастаться, что его зрители лишили себя жизни из-за его произведения.

Но Богачёва на самом деле не гениальна. Она бездарность. Просто ее придумка основывается на использовании настоящих человеческих чувств. Ее истории вне реальной жизни не дотянули бы до сценариев самых дешевых сериалов. Поэтому она и делала их реальностью. Только здесь, в реальном мире, эти истории имели власть. Потому что задевали добрых и отзывчивых людей. Ведь я не первая жертва Богачёвой. И не последняя.

Рэя

Весь май 2021 года был адским испытанием. Свете было хуже, чем когда-либо, хотя казалось, что хуже уже невозможно. После каждого открытого микрофона в «1703» я оставалась в баре и напивалась. Это и был мой отдых, хотя полноценным его нельзя было назвать. Потому что как только я хоть немного расслаблялась, мне начинали писать и звонить Света, Лиза и Глеб Коганович. И Лиза, и Глеб часто мне звонили.

Богачёва знала, что я ненавижу разговоры по телефону. И чем хуже мое состояние – тем тяжелее мне общаться по телефону. Очень удобная для Богачёвой особенность. От имени Лизы или Глеба она закидывала меня звонками, а когда я брала трубку, либо отключалась и переходила на переписку, либо имитировала их голоса. Узнать было невозможно. Она всегда кидала коротенькие фразы вроде: «Татьян, ответьте на сообщение». Или: «Я на работе, могу только писать». Лизе она делала старческий голос, Глебу – мужской. Не знаю, использовала ли она специальные приложения для смены голоса, но, скорее всего, да.

Так что утром двадцать пятого мая я, увидев огромное количество пропущенных вызовов от Лизы, просто перевернула телефон экраном вниз и пошла играть в приставку. Разговаривать с ней мне не хотелось от слова совсем, и было даже неинтересно, что она пишет. Тем более что сейчас Света спала и можно хотя бы немного передохнуть. О каком-то полноценном отдыхе в июне, конечно, не было и речи – я должна была быть со Светой все время.

Где-то через час мне стало стыдно за свое равнодушие, и я решила проверить сообщения от Лизы. Среди кучи пропущенных звонков были сообщения:

«Говорила с неврологом сегодня, судя по ЭЭГ, мы ее буквально пытаем. Она категорически настаивает на прекращении лечения. Я, если честно, тоже начинаю думать, что это слишком жестоко, хотя эффект по МРТ хороший. Вы здесь лучше всех представляете, как ей лучше. Подскажите мне, пожалуйста».

Пропущенный звонок 10:17

Пропущенный звонок 10:20

«Я все больше склоняюсь к тому, чтобы закончить».

Пропущенный звонок 10:28

«Простите, мне что-то нужно решить сейчас».

Прочитав, я схватила телефон и быстро начала набирать ответ:

«Ни в коем случае не прекращайте. Она справится! Ни в коем случае!»

«Это издевательство, Тань. У нас среда – пятница – воскресенье – вторник. В среду я не знаю, что там от нервов останется. Подумайте, может, правда стоит смириться и дать человеку покой? Меня просто все отговаривают, у нее невозможный уровень побочных эффектов. Это бесчеловечно. В общем, это очень тяжелое решение, но я это заканчиваю. Так нельзя. Я старалась. Но это за гранью. Она живет в аду».

«Стойте!»

Внутри меня все горело. Как ты смеешь писать мне такое, пока твоя пациентка спит в соседней от меня комнате! Как это вообще возможно?! Я поспешно написала:

«Стойте, прошу! Она выживет! Дайте ей шанс!»

«Это садизм».

«Садизм – все закончить сейчас!»

«Она-то как хочет?»

«Она хочет идти до конца, конечно!»

«Ладно, черт с вами. Продолжаем. Накормите ее сегодня».

«Хорошо! Спасибо вам!»

«Не уверена, что это прям добро, но раз она хочет… Пытаем дальше».

Для меня было нонсенс, что врач пишет мне о желании прекратить химиотерапию для своей пациентки.

«Лиза, вам бы развеяться! Честное слово!» – ответила я.

«Простите, это больше истерика, но я чувствую себя извергом. Продолжаем. Простите. Я всегда была слишком эмоциональной… Кстати, у нас тут в подвале онкологической больницы котенок родился. Сможете забрать? У вас же вроде уже есть и кошка, и собака».

«Не смешно) Конечно нет. Мы не можем себе позволить кошку».

Позволить кошку мы себе и правда не могли. Светины деньги давно закончились. Она собирала на лечение себе в двух своих больницах. В частной клинике, где подрабатывала анестезиологом, и в 17-й детской, где работала реаниматологом недоношенных новорожденных. Я отдала Свете на лечение свои отложенные деньги и вдобавок одолжила у друзей. Моих долгов было уже больше чем на шестьсот тысяч рублей. Вся моя зарплата тоже уходила на Свету. Даня Поперечный простил мне долг в восемьдесят тысяч и сказал, что я могу не возвращать. Это было для меня невероятным облегчением, и за это я была безумно ему благодарна. Но все еще огромная сумма долгов оставалась.

Свете все время нужны были деньги на лечение. На лекарства, бинты, иголки, поездки и все прочее. А еще у нас были подрастающий щенок Пепега и кошка Зигги. Мы не могли себе позволить еще кошку. Лиза ответила:

«Света ее уже очень полюбила. Ну пожалуйста».

«Нет. Мы не можем позволить себе кошку. Возьмите себе».

«Я бы с удовольствием! Но у нас дома пес старенький еще. И мы уже двух котят из этого же помета забрали. Одна красавица осталась. Пожалуйста, возьмите».

Лиза скинула мне фотографии. Крошечный серый котеночек с огромными голубыми глазами смотрел с экрана буквально мне в душу.

«Лиза, нет. Мы не можем позволить себе кошку».

Через два дня Света вернулась с химиотерапии и сразу же, не раздеваясь, пробежала к себе в комнату. Я решила, что она собирается что-то с собой сделать. Я кинулась за ней, выбила бедром дверь и увидела следующую картину: Света сидела на своей кровати, а из ее тряпичной сумки медленно на крохотных лапах выползал котенок, фото которого мне прислала Лиза.

Я никогда не думала, что умиление и ужас можно испытывать одновременно.

– Что это? – возмутилась я.

– Это котеночек. Пожалуйста, Тань, – взмолилась Света.

– Что «пожалуйста»? – разозлилась я. – А чем ты его кормить собралась?! Давай котенка съест Зигги, потом Пепега сожрет саму Зигги, а потом мы зажарим и съедим Пепегу. Только так мы выживем сейчас. Ты такой расклад предлагаешь?

– Танечка, я найду денег. Посмотри, какой он сладенький. Ну пожалуйста.

Я вспомнила, что Света в любой момент может умереть. И отнимать у нее котенка, которого она полюбила, бесчеловечно.

– Хорошо, – сдалась я. – Найдем чем кормить. Если тебе так будет лучше.

– Будет-будет! Обещаю!

Света прижала котенка к себе, и тот запищал от страха.

Я пошла на кухню и налила себе чай. Черт. Свету буквально только что хотели оставить без лечения, потому что неизвестно, как она вообще еще ходит, а она притащила котенка.

Света вышла с котенком на руках на кухню.

– Тань, а как его назвать?

– Ну смотри, какой он лохматый. Это львенок. Давай назовем Рэйоноко. Это львенок на японском, – я знала рандомные японские слова благодаря просмотру аниме с субтитрами. И в этот момент мой мозг смог выдать только это.

– Давай. Только надо запомнить. А ты принципиально животным нормальных имен не будешь давать? – пыталась развеселить меня Света.

– Принципиально. Притащишь еще кого-то, его будут звать Абу Газале Нидаль Абдель Салам. Чтобы ты вообще не могла выговорить. К тому же это имя питерского комика. Ты же как-то говорила, что не очень любишь стендап. Вот и назову в честь него следующего.

За шутками я пыталась скрыть свою ярость.

– Следующего не будет!!! Обещаю!!!

Я посмотрела на котенка. И впервые подошла его погладить. Он ни в чем не виноват, и я все равно буду его любить.

* * *

Через несколько недель стало понятно, что котенок не мальчик, а девочка. И все – Света, Федя, Миша и я – стали называть ее просто Рэя. Но самой Свете от появления котенка не стало лучше. Только хуже.

Света превратилась в огромную ходячую боль. Она не переносила ни холода, ни жара, ни сквозняка. Каждый ее шаг сопровождался вскриками и взвизгиваниями. Обезболивающее не помогало. Каждую ночь я не могла прилечь даже на полчаса, потому что нужно было бегать ей за таблетками, сигаретами и читать ей книжку, чтобы она хотя бы немного успокаивалась. Она била посуду, рыдала и кричала уже круглосуточно.

Я держалась. Я не смела жаловаться или плакать, ведь кто-то из нас должен оставаться сильным и в рассудке. Света постоянно пыталась меня схватить руками, пока я сижу у нее на кровати, чтобы ей почитать. Я уже почти не сопротивлялась. Просто терпела. Она мяла мои руки, утыкалась головой мне в колени, постоянно издавая утробные звуки и истекая слезами и слюной. Так прошел весь июнь, без каких-либо изменений.

Моим спасением был наш с Даней микрофон в «1703». Каждую среду я могла выбираться в люди. Я общалась с улыбающимися людьми, шутила шутки и общалась. В эти моменты вся моя остальная жизнь вне бара казалась каким-то наваждением.

В одну такую среду я решила не ехать после микрофона домой и пить до трех часов ночи, до закрытия бара. Я сидела за стойкой и постоянно обновляла себе виски с колой. Я хотела напиться так, чтобы никакой Светин крик не мог меня разбудить. Света написывала мне, спрашивая, где я и когда вернусь домой. Я отвечала, что буду позже.

Вскоре подключился Глеб Коганович:

«Татьян, а вы где? Там Света в истерике, вы ей очень нужны. Вы сейчас можете поехать домой?»

«Поеду, когда освобожусь», – вяло набрала я.

«Татьяна, давайте быстрее, я вас прошу. Не оставляйте ее одну. Вы уже выбрали этот путь, надо идти до конца, вы справитесь, пожалуйста, не оставляйте ее одну. Когда вы будете дома?»

«Скоро», – написала я и заблокировала телефон.

Затем пришло сообщение от Лизы:

«Таня, приезжайте, пожалуйста, к Свете. Неизвестно, доживет ли она до утра».

Бармен Дима, обновляя мне виски с колой, увидел, что слезы градом текут по моим щекам. Второй бармен, Денис, тоже это увидел и подлетел ко мне со словами:

– Танюх, Танюх, ты чего? Что случилось?

Я подняла на них глаза. Их силуэты расплывались сквозь замутненный алкоголем и слезами взгляд. Я набрала в грудь воздуха, и вся боль, скопившаяся за эти месяцы, вылилась на них в крике:

– Я ХОЧУ, ЧТОБЫ МОЯ ПОДРУГА УМЕРЛА! Я ПЛОХОЙ ЧЕЛОВЕК?!

Галлюциноз

Мне было очень плохо, и я совершенно не представляла, каково тогда приходится Свете. Чтобы это представить, я пыталась брать мое психическое состояние и умножать в голове на десять.

Как-то одним июльским днем Света сидела на кухне, смотрела в пустоту и кричала на одной высокой ноте. Сейчас ей было особенно плохо. На ее плече гнил некроз, а полиневрит превратил ее существование в одну сплошную боль. Ни я, ни она не спали уже сутки. На часах было пять утра. Я пыталась привлечь ее внимание:

– Света! Посмотри на меня! Совсем больно? Света!

Света медленно перевела глаза на меня. Внезапно она жутко и громко засмеялась, вытянула руку, взяла другой рукой свой мизинец и с оглушительным хрустом переломила его пополам. Верхняя фаланга пальца неестественно выгнулась наружу, размякла и обвисла.

Меня затошнило. Я видела уже многое: кровь, Светины некрозы, порванные вены. Я постоянно убирала за ней мочу. Но переломанный на моих глазах палец оказался тем уровнем ужаса, который мой мозг отказался переваривать. Хруст эхом отдавался у меня в голове, и я запомню этот звук на всю жизнь. Еще долго я буду закрывать глаза, слышать этот хруст и видеть перед собой обмякшую фалангу пальца.

Я захотела просто встать и выйти в окно. К сожалению, мы жили на втором этаже, и так я бы просто чуть более быстрым путем сбегала за сигаретами.

Подавляя рвотный рефлекс, я начала вызывать «Скорую помощь». Света вскочила и выбила из моих рук телефон. Я отшатнулась в ужасе.

– Не надо, – прошипела она.

Фаланга висела на кости как старая тряпка. Палец мигом опух и почернел. Я собрала воздух и на выдохе сказала:

– Тебе срочно нужен врач. Ты же руку не восстановишь.

Светино лицо исказилось в жуткой улыбке. Заскрипев зубами, она сквозь боль выговорила:

– Я сейчас сама поеду в травмпункт. Все хорошо. Извини. Я не справилась. Все хорошо. Все будет хорошо.

Я плохо помню, как Света собралась и уехала. Помню только, как ходила из комнаты в комнату, пытаясь переварить случившееся. Мой телефон лежал на кухне, в углу. Там, куда он отлетел, когда Света выбила его из моих рук.

Я пошла в ванную умыться и увидела в зеркале свое отражение. Мои глаза были распахнуты так, словно еще немного, и они вылезут из орбит.

Вскоре я собралась с силами и подняла с пола свой телефон. Нужно было связаться со Светой. Я увидела несколько сообщений от Глеба Когановича:

«Таня, Таня. Света мне написала. Это ужас, но главное: не оставляйте ее одну».

«Поздно. Она в травмпункт уехала».

«Как?! Она не найдет его. Она совсем в плохом состоянии психическом. Она сходит с ума».

«Я заметила».

Глеб Коганович скинул мне скрины Светиных сообщений ему. Она писала:

«Я не знаю как. Все зыбкое и шатается. Я ничего не понимаю. Я помню, что настоящее, но сложно верить. Все сыплется, льется и шатается. Спать невозможно. Путаются мысли, на меня течет потолок. Все хрупкое, зыбкое и не настоящее. Я не знала, что это так сложно. Мне стыдно очень, но я не знаю, как найти реальность. Все растекается, я не понимаю ничего. Все просто не настоящее, холодное, текучее. Помогите. Я не смогу в этом долго пробыть».

«Она действительно сходит с ума? Что это? Шизофрения?» – спросила я.

«Нет. Просто бредит от боли и усталости».

* * *

Света вернулась домой через несколько часов с гипсом на пальце и почти сразу закрылась в ванной. Я постучала ей в дверь:

– Ты в порядке?

– Да, да. Все хорошо, – однотонно отвечала Света. – Да. Да. Все хорошо. Да. Да. Все хорошо. Все хорошо. Да. Да. Все. Хорошо. Да. Да.

Я выбила дверь в ванную. Света сидела на краю ванны. В руке у нее был шприц с неизвестным содержимым. Я выбила из ее руки шприц, быстро подняла его и побежала на кухню. Слила жидкость в раковину и выкинула шприц, как вдруг услышала оглушительный грохот и звон, как будто рушились стены.

Я кинулась обратно в ванную и увидела, что Света лежит на полу, а вокруг нее огромные осколки раковины. Раковина была выдрана из стены, и порванный шланг разбрызгивал вокруг воду. Я быстро перекрыла в трубе воду, идущую к шлангу, и начала поднимать Свету.

Кое-как я донесла ее до кровати. Любопытные кошки и Пепега аккуратно пробирались мимо меня в сторону ванной посмотреть, что случилось. «Чертовы животные, сейчас еще и они поранятся», – подумала я.

Я была рада, что Света отключилась. Это дало мне время и силы трезво оценить ситуацию и подумать, что делать дальше. Я убралась в ванной, вынесла огромные куски раковины на помойку, подмела осколки и помыла полы. Но как бы я ни убиралась, я не могла вывести из квартиры запах медицинского спирта, который уже буквально сводил меня с ума.

Я сидела и пила чай, когда Света очнулась и приковыляла на кухню. Я была очень зла.

– Если ты решила все закончить, зачем я здесь? – тихо спросила я.

– Прости. Я уже почти месяц вижу галлюцинации, – призналась Света.

– Слуховые? – аккуратно уточнила я.

Я старалась говорить со Светой тихо, спокойно и ласково. Я боялась ее.

– Зрительные. Но мне страшно. Если это шизофрения, то я покончу с собой.

– С чего ты взяла, что это шизофрения? – неестественно ласковым голосом продолжала я расспрашивать Свету.

– Она была у моего отца. Как ты помнишь, мой брат Ваня покончил с собой из-за шизофрении.

Я вспомнила про Ваню. Ощущение, будто это было несколько лет назад. А ведь и года не прошло. Света продолжала:

– Мой отец насиловал меня, когда мне было всего три годика, бил Ваню. Он был шизофреником и ничего не контролировал. Больше всего на свете я боюсь причинить боль кому-то из-за своей болезни. Боюсь потерять реальность. Ваня тоже боялся именно этого. И как только он понял, что у него симптомы шизофрении, полез в петлю. И я должна сделать так же.

– Это диагностируется. Иди к психиатру, – устало ответила я.

– Это не шизофрения. Это бред от усталости и постоянной боли.

– Глеб Коганович так же сказал, – вспомнила я.

– Ну, он же в этом специализируется. Танюш, правда, мне сильно легче. Извини еще раз. Видимо, мне нужно было как-то так вернуть себя к реальности.

Я подумала, что мне самой сейчас хотелось бы вернуться в реальность.

– Сейчас у тебя ничего не плывет? – поинтересовалась я.

– Нет. Сейчас все хорошо. Мне нужно как-то отвлечься, здесь тяжело находиться.

Атмосфера в квартире была действительно гнетущая.

– Хорошо, Свет. Давай завтра съездим в парк аттракционов. Ты знаешь «Диво Остров» в Питере?

«Диво Остров» был большим и симпатичным парком с каруселями на Крестовском острове. Света про него не знала, и мне пришлось ей рассказать. Я продолжала предлагать варианты:

– Не хочешь на карусели – там есть большой парк с уточками. Середина лета. Надо выбираться погулять.

– Ура! Уточки!

Света захлопала в ладоши, но это не выглядело весело. Абсолютно безумные глаза и рука, хлопающая другую по гипсу.

– Да, Свет, завтра поедем. Можно я пойду полежу? Мне плохо стало. Обещай, что ничего с собой не сделаешь, – попросила я.

– Конечно, Танюш, отдыхай. Сделать для тебя что-нибудь?

«Выздороветь», – чуть не ответила я.

– Нет, Свет, ничего не надо. Ты тоже попробуй поспать. И главное, с собой ничего не делай!

Я ушла в комнату, и тут же мне начал названивать Глеб Коганович. Я взяла трубку. В телефоне звучало шуршание, и звонок сорвался.

«В чем дело?» – написала я.

«Сегодня ее очень надо поддержать, она в пограничном состоянии, после стольких галлюцинозов у нее разваливается реальность. Она ее интеллектуально собирает, но может уйти в психоз. Я не в городе. Если что – приеду».

Он меня достал. Пусть уже реально сам приедет и делает что хочет. Я напечатала:

«Приезжайте».

«Когда, куда?»

«Я не знаю. Когда хотите. Со Светой договаривайтесь. Не со мной».

«Написал ей. Она не хочет. Устала».

А я не устала? И что ему надо снова? Достали со своими непрошеными советами, просьбами и благодарностями вперемешку с лестью. Ни с кем из них я не хотела заводить общение с самого начала! Сами навязались, а теперь уверены, что могут писать мне в любое время дня и ночи.

«Ну да, мы вторые сутки уже не спали».

«Там сложно все с реальностью. Она не очень верит, что не в бреду. Ну после стольких эпизодов – странно, что вообще верит. Надо ей напоминать, что мир реален. Вытащите ее куда-нибудь из дома. Очень надо. Более чем вероятно, что увязнет в этом страхе. Она боится, что сходит с ума. А это единственное, что в ее глазах оправдывает суицид. На волевых качествах она может долго выглядеть нормально, но впервые вижу, что она реально на грани суицида».

Боже, заберите у старого маразматика телефон. Я хочу поспать.

«Поверьте, я тоже вижу. Я из ее рук шприц выбила часа два назад. Куда я ее вытащу? Мы не спали обе, устали. Я сейчас ложусь спать, а потом мы с ней едем в ”Диво Остров“».

«Это хорошо. Сейчас хоть как-то повеселите ее, отправьте куда-нибудь. Она дневники прислала – там каша. Она мысли еле складывает».

«Хорошо. После того как посплю. Я двое суток не спала. Пустите. Потом все прочитаю и отвечу».

«Хоть куда, пусть в салон какой-нибудь сходит, ее нельзя оставлять в мыслях. Я и говорю, выгоните ее из дома и спите)))».

«Так она тоже не спала. Все. До завтра».

Я уже открыла панель настроек, чтобы включить авиарежим, и пусть Глеб там бесится сколько угодно, но не успела. Пришло новое сообщение:

«Я не запугиваю, Тань, правда. Она может сейчас себя убить. Она в панике и уверена, что сходит с ума. Простите, пожалуйста. Я делаю что могу. Колеблется, но скоро на что-то решится. Помогите… Я на похороны матери уехал. Пожалуйста, это не шизофрения, точно. Она не права».

Глеб начал названивать. Я сбрасывала звонки. В ярости я напечатала:

«Да блин, Глеб!!! Она ничего не хочет с собой делать! Она сегодня с собой ничего не сделает».

«Поверьте, я работаю прорву лет. Ее бесполезно спрашивать».

«Она сегодня с собой ничего не сделает», – снова написала я.

Я устало поднялась с кровати, вышла из комнаты в коридор и заглянула к Свете. Та сидела на кровати и гладила Пепегу. Я написала Глебу:

«Она сидит, тетешит песика».

«Я знаю, как она выглядит. Сорвется. Правда».

«Что вы от меня сейчас хотите?! Глеб, я все с ней обсудила. Она хочет тетешить песика. Пообещала, что ничего с собой не сделает».

«Ей нужна деятельность. Хоть какая. Поверьте, я не просто так истерю».

Я начала терять терпение.

«Глеб! Поверьте! ОНА С СОБОЙ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕТ!!! А даже если сделает – значит, я уже не могла ничего поделать. Я делаю все, чтобы она выжила, поверьте».

Я услышала, как Света протопала из комнаты в сторону ванной. Глеб написал:

«Тань, это очень хорошо, что вы в нее верите. Но она сейчас закрылась в ванной и пишет, что у нее куски реальности разваливаются и она не знает, что настоящее, и считает собаку галлюцинацией. Она на грани психоза, оттуда ее будет не достать. Вы же видели, что от моей терапии ей лучше, поверьте, я не дурак и не паникую на ровном месте».

Я прислушалась. Из конца коридора, где была ванная, был слышен шум воды. Я ответила:

«Сука! Реально ушла в ванную».

«Я верю, что вы устали, правда. Сейчас ей нужна связь с миром. Я никак не могу сейчас ей заняться. Сейчас переломный момент. Не оставляйте ее одну, ну пожалуйста… Она что угодно скажет, чтобы ее не трогали. Ей очень нужна помощь».

Сон начал брать надо мною верх. Я почти провалилась в небытие, как снова звонок! Я автоматически сбросила, заново перечитала последнее сообщение Глеба и снова пошла к злополучной ванной. Изнутри раздавался только шум воды.

– У нас к раковине и ванной две разных трубы, что ли? Я же перекрыла воду, – крикнула я.

– Да. Я голову мою. Не волнуйся, – спокойным голосом ответила Света.

– Глеб пишет, что ты не справляешься и сейчас с собой покончишь.

– Глеб дебил!

– Он меня достал, если честно. Разберись со своим врачом. А я спать! По-хорошему, таких терапевтов слать бы куда подальше! Единственное, что меня останавливает, что он тебя реально от кошмаров вылечил.

Я отправилась спать. Но настойчивый звук вибрации на телефоне вновь меня разбудил. Я хотела заблокировать телефон к чертям и уснуть. Меня останавливала только мысль, что Глеб может быть прав и утром я проснусь с бездыханным трупом Светы. А он продолжал строчить:

«Мы сейчас развалили ее доверие ко мне, ко всему прочему. Простите, я не совсем донес свою мысль, видимо, ну зачем пересказывать ей мои сообщения, я просто хотел, чтобы вы ей имели возможность помочь. Теперь она защищает вас от меня и перестала мне что бы то ни было отвечать.

Она ничего не сделает с собой, потому что обещала, а не потому что ей полегче. Простите, я правда не понимал, что не очевидно, что выставить меня перед ней истеричным стариком – плохая идея. Вот кто его знает, что мне с этим теперь поделать. Конечно, если ее в лоб спросить, не пошла ли ты вешаться, она ответит, что нет. Я не знаю, что делать теперь. Просто не знаю».

Это все уже напоминало дешевый фарс. Я не спала двое суток и была очень зла на всех. Я ответила:

«Все с ней хорошо. Дайте ей отдохнуть. И мне».

«Защищать вас она будет до последнего живого нейрона)».

«Ну вот, еще повод не убивать себя. А теперь можно мне поспать?»

«Ну, собственно, она больше ко мне не придет))».

«Что?»

«Только что написала. Я, конечно, не навязываюсь, но ей нужна помощь терапевта… Ох уж эти травмированные перфекционисты. Она еще упрямая и умная, как хрен знает что. Я, конечно, сам дурак. Ладно, может, остынет».

«Остынет. Она вас ценит. Вот увидите. Хотя терапевтическую этику вы вертели на одном месте. Я вообще не понимаю, как вам позволили работать».

«Люблю свою работу)».

От этого абсурдного диалога мне захотелось курить. Я пообещала себе, что это последняя сигарета – и я точно лягу спать. Так больше невозможно. Я уже сбилась со счета, в какой раз я отрывала голову от подушки. Воистину, несколько суток без сна – одно из самых мерзких чувств из существующих.

Когда я пришла на кухню и закурила, я с ужасом обнаружила, что на часах уже было начало пятого часа дня. Почти вечер.

Вскоре Глеб переслал мне сообщение от Светы, которые она писала ему:

«Ладно, допустим, я нуждаюсь в вас.

Я не знаю, как собрать мысли в голове, я непрерывно тискаю собаку, чтобы не казалось, что она миф, я не понимаю, насколько реально то, что я слышу. Мне страшно каждую секунду, мне хочется кричать об этом, но меня никто не будет слушать, потому что сумасшедших боятся.

Мне очень страшно. Я не знаю, куда бежать, что делать и как справиться с этим страхом. Он меня поглощает. Я не хочу сходить с ума и не знаю, как этого избежать. Это невыносимо. Я ничего не сделаю, я смогу справиться. Просто не придумала способ. Я потерялась. От меня отвернутся все, никто не хочет видеть сумасшедших, Глеб. Я отравляю все вокруг себя. Я в панике. Я грязная, пустая и испорченная. Во мне не осталось ничего правильного или несломанного».

Я не стала ничего отвечать. Он достал пересылать мне личные сообщения. Не врач, а дерьмо. И эта Светина тирада не вызвала во мне уже ни капли сочувствия. Я потушила окурок, дошла до комнаты, упала на кровать и заснула глубоким сном.

Когда я проснулась, я не знала, сколько я спала и какое число на дворе. В квартире было тихо. Я решила спать дальше, чтобы не нарушить эту тишину. Но напоследок быстро проверила телефон. Глеб писал:

«Не волнуйтесь, сегодня был у нее утром. Она чертов феникс. Собралась, успокоилась. Рассуждает здраво. В общем, нашла как с собой договориться. Умница. Простите за вчерашнюю истерику, я перенервничал очень и боялся за нее.

Тань, я понимаю, что вы от нас устали и вам сложно, и искренне вами восхищаюсь. Простите, но вам же приходится расхлебывать, поэтому позволю себе несколько советов, чтобы вчерашняя ситуация не повторялась.

Во-первых, как понять, что она в бред уходит: она внешне абсолютно нормальная, тест – спросить про события где-то в течение последних двух часов. Они их не помнят.

Как бы ни хотелось, ее патологически острую вину мы с ней до окончания химии не проработаем: это категорически нельзя, она совсем утратит связь с реальностью, корни такого вида бреда именно в том, чтобы уйти от слишком сложной реальности, ее вина – в базе личности, от отца еще. Она винит себя за связь с ним перед матерью, это не рационально, она знает, но дети так это оценивают, тем более в три года. С этим можно работать, но очень травматично, сейчас я ее в психоз затолкаю, и ее уже от онкологии нельзя будет лечить.

Как бы ни хотелось, вообще нельзя ей говорить, что нужно собраться и стараться сильнее, она только об этом и думает, – о том, что плохо справляется. Этим просто обесцениваются усилия, и она глубже себя винит. Она правда не может это контролировать никак, – с тем же успехом можно запрещать людям в депрессии грустить или шизофреникам видеть галлюцинации. Она предельно старается, по идее, должна быть в психозе. Единственное, что реально помогает, – это просто хвалить и чем-то радовать, хоть, не знаю, чаю предложить налить лишний раз, она очень сильно ценит заботу. Спасибо вам за все, огромное!»

Я прочитала это сообщение. И, ничего не почувствовав, снова заснула.

* * *

Это не был фокус. Светлана Богачёва действительно по-настоящему сломала себе палец пополам на моих глазах. Единственное, что она сделала, – предварительно обколола его везде заморозкой. Будучи реаниматологом-анестезиологом, она знала, как провернуть все идеально. Да, потом она мучилась от боли, когда кость собирали в травмпункте, а заморозка спáла. Но в момент перелома она ничего не чувствовала, кроме, наверное, воодушевления от собственного спектакля.

Ее целью было свести меня с ума, и Светлана успешно этого добивалась – отвратительными сценами своих увечий, погромом в ванной, утомительными бесконечными сообщениями от «Глеба» и, наконец, тем, что она явно нарочно лишала меня сна. Градус ужаса нужно было наращивать, и, видимо, боль в пальце на ближайшие недели для нее того стоила.

Минутная слабость

В конце июля я снова вернулась из «1703» очень пьяной. Света была на ночном дежурстве в больнице. У нее отказывали почки, и необходим был частый диализ. Не включая света в квартире, я прямо в обуви прошла на кухню и залпом выпила графин воды.

В нос ударил запах медицинского спирта. Я уже ненавидела этот запах. Кажется, я ненавидела абсолютно все. Я сняла сапожки на высоком каблуке и по очереди швырнула их в стену.

Слезы сами полились из глаз. В груди зашевелился огромный ком. Я чувствовала его там уже давно, но сейчас он словно расширялся внутри, не давая дышать и причиняя ужасную боль.

Я начала бить себя кулаком по грудной клетке со словами:

– Это боль не настоящая, у тебя там ничего не может болеть! Это психика обманывает тебя. Прекращай!

Но боль не утихала. В голове начали проноситься один за другим дни, что я жила со Светой. Каждая ее истерика, каждая смерть, гнилостный трупный запах, ее обмороки, недержания, мои бессонные ночи, отсутствие общения и отдыха. Карусель из кадров кружилась внутри головы, и меня затошнило. Вкупе с этой болью в груди ощущения стали абсолютно невыносимыми.

Я закричала, не знаю даже кому или чему:

– Хватит! Пожалуйста! Хватит!

Но это не останавливалось. Грудь сильнее сжимало от боли, каждый вдох был мучением. Карусель в голове только разгонялась. Мне захотелось закончить это любым образом.

Я подползла к тумбе, взяла нож и с криком начала бить острым концом себе по левому запястью. Нож был тупой, а мозг автоматически тормозил руку с ножом, защищая организм. Но ярость, алкоголь и боль оказались сильнее. Я продолжала бить и наконец сделала достаточно глубокий порез. Я собрала все силы и через образовавшуюся рану с криком вспорола руку. Полилась кровь.

Внезапно стало тихо. Карусель куда-то исчезла, и ком в груди успокоился. Я смотрела на льющуюся на кафель кровь. Теперь я начала различать звуки. Я услышала, как Пепега, запертый в моей комнате, скулит и царапает дверь, стараясь добраться до меня. Услышала свое дыхание. Я начала нормально дышать. В голове стало пусто и очень спокойно. Наконец спустя пару минут я начала приходить в себя. Мне стало стыдно и страшно.

– Черт, черт, черт! – зашипела я, кинулась в Светину комнату, достала бинты и начала заматывать руку.

Я поняла, что не могу вызвать «Скорую». Как я им это объясню? За такое меня же просто закроют в психушке. И тогда я не смогу помочь Свете, и она просто умрет. «Я тут случайно вскрыла вены», – написала я в «Твиттер».

Вскоре мне написал хороший знакомый Ваня. «Таня, что с тобой? Мне приехать?»

«Да, приезжай. Апраксин переулок. Я тебя встречу. Ты скоро?» – написала я.

«Дай мне час», – ответил Ваня.

После этого я удалила твит.

Бинт был весь в крови. Я развязала его, выкинула, включила свет, раздвинула кожу в месте пореза и убедилась, что ничего не задела. Только поранила небольшую венку на запястье, откуда начала вспарывать руку. «Не для самоубийства, конечно, но в дом нужно будет купить нормальные ножи», – подумала я.

Я залила рану йодом, взяла новый бинт и аккуратно начала заматывать руку. Я не понимала, как это вообще произошло. Я же на самом деле не хочу умирать! Почему я вообще это сделала? А что я скажу Мише? Бедный Пепега! Как же ему было страшно, моя сладкая собака. А если бы я действительно умерла? У моей подруги рак, а я такое устраиваю. Как бы Света меня тут нашла? Она бы решила, что я, последний ее близкий человек, тоже ее покинула. И что она действительно проклята. Как же ей было бы больно! Вот я слабачка. Истеричка.

Наконец я плотно замотала руку и надела кофту с длинными рукавами. Руку невыносимо щипало. Я зашла в ванную, начала умываться и почувствовала, что абсолютно трезва. «Видимо, из руки вылился только алкоголь», – подумала я и засмеялась. Затем вспомнила, что на кухне до сих пор разлита лужа крови. Достала тряпку и начала убираться. А! И скоро же Ваня придет! Надо поставить чайник.

Когда Ваня пришел, я уже вытерла пол и выпустила из комнаты собаку. Чайник тоже вскипел. Я не хотела грузить Ваню страшным зрелищем, и его визит был просто поводом скорее прийти в себя.

Мы поговорили, попили чай и сели играть в приставку. Ваня спросил, что случилось. Я ответила, что просто устала – вся ситуация со Светой очень давит на меня. Ваня сказал, что я очень сильная и он гордится мной за помощь Свете. Его слова меня поддержали.

– Ладно, меня что-то очень клонит спать. Тебя проводить? – спросила я.

– Да, давай. Мне от тебя не очень далеко.

Я обняла Ваню и закрыла за ним дверь. Глаза слипались. Я задрала рукав кофты и посмотрела на бинт: кое-где проступали бурые пятна крови, но в целом повязка была достаточно сухой. Кровь остановилась. А я предупреждала онколога Лизу, что мне нужен отдых! Предупреждала же! Три месяца назад предупреждала!

Утром из больницы вернется Света. Надо успеть выспаться. И кажется, мне больше нельзя пить алкоголь. Надо собраться. Это просто минутная слабость. Ничего серьезного же не случилось.

Отек Квинке

Отек Квинке – страшная аллергическая реакция, когда опухает лицо, глаза, а главное, горло так, что невозможно дышать. Отек перекрывает дыхательные пути, и человек умирает. Мой первый отек Квинке случился в три года. Мама готовила рыбные котлеты, я их съела и почти сразу же упала, задыхаясь. Так мы узнали, что мне нельзя рыбу и морепродукты. С тех пор я никогда их не ела. Не считая случая в детском саду, когда воспитательницы решили, что я не ем селедку не потому, что мне страшно умереть, а потому, что я выпендриваюсь. И насильно запихнули ее в меня.

Когда начался отек Квинке, они решили, что я драматизирую, – я была очень ранимым и истеричным ребенком. Но когда они увидели, что я в кровь ногтями раздираю себе горло в попытках вдохнуть, то вызвали «Скорую».

Мама была очень зла, но воспитательницы убедили ее, что, конечно же, читали мою медицинскую карту и знали про мою аллергию. А селедку я сама украла с кухни. Мало того что они чуть не убили меня, так еще и когда я рассказала маме, как обстояло дело на самом деле, мне никто не поверил.

После этой истории я помнила, что слово ребенка всегда будет в проигрыше против слова взрослого. И я хорошо помню ту бурю эмоций, которую тогда испытала. Я кричала, била ногами по полу, рыдала и была в совершенном отчаянии. Потом я узнаю, что эта была реакция на несправедливость, и такой острой у меня она будет всегда. Света тоже не выносила несправедливости. И когда мы это обсуждали, я рассказала ей эту историю. Как и то, что мне совсем нельзя рыбу. И чтобы в нашем доме я ее не видела.

Еще один случай отека Квинке был у меня в шестнадцать. Я была в ресторане у друзей, и мне подали пасту, в соусе которой были анчоусы. Я их не почувствовала. Когда горло начало опухать, я закинула руки назад и отчаянно пыталась снять с себя модный в те годы пластмассовый чокер, впившийся мне в горло как петля на шее повешенного.

С тех пор никаких подобных случаев не случалось. Рыбу я не ела и даже не позволяла никому держать ее в доме. Миша даже не ел рыбу перед встречей со мной, чтобы была возможность меня поцеловать. Ни на что другое у меня никогда не было аллергии. И об отеке Квинке как о реальной опасности я никогда не думала. Ведь я точно знала, что его вызывает, и этот фактор из моей жизни был полностью исключен.

* * *

В августе 2021 года я проснулась от резкой боли в горле. «Черт, кажется, я заболела», – была моя первая мысль.

Я встала и пошла в ванную. После инцидента с раковиной Света купила новую, намного лучше и красивее прежней. Я сполоснула горло, но боль не прошла. Я закашлялась. Очень странное ощущение. Как будто я не могла что-то выкашлять. Будто кусок чего-то застрял в горле. Но я ведь только встала и ничего ела. Странно.

Я продолжила кашлять в попытке избавиться от неприятного ощущения в горле. И в какой-то момент упала на четвереньки, страшно хрипя. Примерно так выглядит наша кошка Рэя, когда не может откашлять комок шерсти.

В ванную зашла Света и подняла меня. От резкого подъема этот воображаемый ком как будто встал поперек горла, и я перестала дышать.

– У тебя отек Квинке! – воскликнула Света.

Я сначала даже не поверила. Откуда? Я судорожно начала перебирать в голове, что же такого рыбного я могла съесть. Совершенно ничего. И почему утром? Не могла же я во сне заказать себе суши.

Света кинулась к своей сумочке и вытащила преднизолон – сильное гормональное средство, останавливающее отек Квинке. Она быстро набрала шприц и ввела лекарство прямо мне в пятую точку.

Я не могла дышать. Язык распух и вываливался наружу, слюни текли рекой. От желудка до горла жгло и кололо, будто мне вставили острую шпагу в пищевод.

Через несколько минут опухоль спала, и я задышала. Каждый вдох как будто резал легкие. Дышать было очень больно.

Спустя двадцать минут мне стало сильно легче. Отек спал. Слезы текли по щекам. Как же я была благодарна Свете. Она спасла мне жизнь. Только Света, спасая меня, не выпендривалась, как я. Какая я все-таки жалкая. Жалуюсь на жизнь, как тяжело со Светой, уже как будто позабыв, что она больна и мой долг – спасать подруге жизнь.

Через час меня отпустило. Я убрала за собой слюни, которые напустила на подушку, и закинула в стирку чехлы от дивана. Света сделала мне чай.

– Света. Ты спасла мне жизнь. Спасибо, – сказала я.

Я была ей очень благодарна. Я чувствовала, как быстро бьется мое сердце, и была очень рада, что жива.

– Ха-ха. Ну, считай один-один. Ты меня тоже спасла, – улыбнулась Света. – А откуда у тебя отек Квинке? Я думала, у тебя аллергия только на рыбу.

– Так и есть, только на рыбу. Я сейчас вообще ничего не поняла.

– Повезло, что я была дома! – веселилась Света.

У нее было явно приподнятое настроение.

– Очень повезло, – согласилась я. – А откуда у тебя в сумке преднизолон?

– Так мне тоже нужен. У меня же отек мозга был, помнишь? А преднизолон снимает отеки мозга.

Я вспомнила тот ужасный день, когда у Светы расплылся зрачок.

– А, точно. Слава вселенной, что у тебя он был.

Мы сидели со Светой и перебирали все, что я ела за последние дни. Но причину приступа так и не нашли.

– Может, у тебя на что-то новое? – предположила Света.

– У меня еще на пантенол аллергия, но не такая сильная. А так только рыба. Больше ничего, – покачала я головой.

– Очень странно. Ладно, мне пора на работу и в больницу. Химиотерапии больше нет. Остался только диализ. Скоро мне станет совсем хорошо!

Я очень обрадовалась этой новости. Значит, совсем скоро я съеду! Возможно, мы даже съедемся с Мишей.

Я еще немного посидела и поразмышляла, отчего мог начаться мой приступ, но, не придумав ничего путного, решила просто забыть.

* * *

Ровно через неделю я проснулась от точно такой же боли в горле. Света сидела на кухне, и я, задыхаясь, кинулась к ее сумке, достала преднизолон, шприц и ввела себе лекарство в мышцу руки. Я очень не хотела беспокоить Свету.

И снова для отека Квинке не было никакой причины. Я решила съездить к врачу и сдать тест на аллергию. У меня взяли несколько анализов крови, сделали на плече маленькие царапины, на которые нанесли различные аллергены, и сказали ждать полчаса.

Когда это время прошло, взрослая женщина-врач озвучила мне вывод теста:

– Вам нельзя никакие морепродукты. Ни на пыльцу, ни на шерсть у вас аллергии нет.

– Это я знаю. А что еще?

– Что еще?

– У меня был отек Квинке. Несколько недель подряд. На что он может быть? Я с детства исключила рыбу и все морепродукты. Ничего не пробовала.

– Ну, мы можем провести дополнительные тесты. На самые распространенные аллергены у вас нет реакции.

Я решила, что будет дешевле просто ничего не есть неделю и посмотреть, на что может быть аллергия. Как же я удивилась, когда уже на следующее утро меня разбудила знакомая боль в горле! Я снова кинулась к Светиной сумке, обычно висящей в коридоре, но ни преднизолона, ни шприцов в ней не было.

Мне было очень стыдно, но пришлось разбудить Свету. Я буквально чувствовала, как моя паника только ускоряет аллергические процессы.

– Света! Света! Проснись!

Света нехотя открыла глаза, и, осознав, что со мной происходит, кинулась к тумбочке. Как и в предыдущие разы, она набрала шприц преднизолона и ввела мне его в пятую точку. Прошло десять минут, но легче не становилось.

– Света! – умоляюще хрипела я. – Помоги!!!

Света набрала новый шприц преднизолона и ввела его мне в другую ягодицу. Прошло еще пять минут. Легче не становилось. Я почти перестала видеть. Сильно опухли глаза. Я перестала дышать. В голове нарастала паника. Нарастал и отек на горле.

«Вот и все, – подумала я. Из щелочек, в которые превратились мои глаза, полились слезы. – И вот так я умру?»

Света набрала новый шприц и неожиданно и грубо всадила его прямо в плечо. Я попыталась закричать сквозь опухшее горло. Боль была невыносимая. Я автоматически порывалась ударить Свету, но она ловко поймала мою руку и уложила обратно. Я разрыдалась. Света держала меня как в тисках. Внезапно мне стало легче. А еще через минуту я задышала.

– Что это было?! – прохрипела я. – Неужели третья доза преднизолона такая болезненная?!

– Это был адреналин.

– Адреналин? В смысле энергетик? – хрипела я.

– Можно и так сказать. Нет, настоящий адреналин.

– Какой он болезненный! Или ты плохо воткнула?

– Адреналин очень болючий, – сочувственно пояснила Света.

– Просто ужас. Никогда больше так не делай.

– Ты умирала, – серьезно ответила Света, глядя мне в глаза.

– В следующий раз дай умереть, – в попытке засмеяться я снова закашлялась, затем продолжила: – У меня рука будто взорвалась.

Боль действительно была адская. Подумать только, адреналин. Я раньше о нем слышала только в сериалах про докторов.

– А откуда у тебя адреналин? – еле ворочая языком, спросила я.

Я понимала, что мне лучше сейчас не разговаривать вовсе. Но было слишком интересно.

– Я реаниматолог. Всегда пригодится.

– Спасибо. Черт. Ты спасла мне жизнь, спасибо! Я пыталась тебя ударить! Прости, это автоматически! – запричитала я.

– Ничего, я же и у взрослых реаниматологом была. Я привыкла! – горделиво отвечала Света.

Она выглядела очень довольной. Я видела, как для нее важно было быть полезной.

– Ты очень ловко поймала мою руку! – восхитилась я.

Впервые за все время я искренне обняла Свету. Она снова спасла мне жизнь. Уже в третий раз за месяц.

* * *

После этого случая отек Квинке у меня был еще несколько раз. И каждый раз Света героически меня спасала. Причину аллергии я так и не нашла.

Однако, когда в 2022 году мы с Мишей вскрыли аферу Светланы Богачёвой и она ушла из нашей жизни, – вместе с ней ушел и загадочный отек Квинке. Ни разу после этого у меня не случалось приступов.

До сих пор мне иногда не дает заснуть мысль, что приступ случался всегда, когда она была рядом. И всегда у нее были нужные лекарства, которые ей на самом деле были не нужны. И отек случался всегда утром, хотя от прямого контакта с аллергеном до самой реакции нужно не больше часа.

Случался он только тогда, когда Миша не ночевал у меня. И чтобы отек начался – одной капли рыбьего жира мне в нос, пока я сплю, вполне достаточно.

Светлана Богачёва и мама

В конце 2021 года Света наконец стала восстанавливаться. Химиотерапия закончилась еще в сентябре. Рак был побежден. Месяцы страданий оказались не зря! Я была безумно этому рада. Обнимала Свету, Мишу. Мы с Федей сидели на кухне и рыдали в обнимку. Все позади. Все не зря.

Я рассказала о завершении Светиного лечения в баре «1703» и на открытом микрофоне. Меня поздравляли вообще все: и те, кто стал частью этой истории, приходя изредка ко мне в гости или переписываясь со мной о Свете, и даже те, кто только краем уха слышал об этой истории.

Алкоголь лился рекой. Все танцевали и смеялись. Я была счастлива. Жизнь. Она стоит всего. Всех трудностей и лишений. Такие моменты абсолютного счастья и больших надежд стоят всех утрат. Ведь только прочувствовав всю глубину отчаяния, можно осознать, насколько ценны моменты счастья.

Свете пересадили почку, и та прижилась. Диализ был больше не нужен. Полиневрит тоже проходил, и она больше не мучилась от боли.

Правда, пришлось еще сделать мастэктомию. Удаление груди было обязательным показанием после рака с метастазами в мозг. Света очень сильно переживала и смогла пойти на это только вместе с операцией на новую грудь. Она сделала операцию и ходила вся перебинтованная, радуясь, что смогла так удачно сделать мастэктомию и сразу же вставить новую грудь – такого же размера, как и предыдущая. На ее работе, в больнице, все врачи восхищались, как удачно Света решила эту проблему. Некоторые Светины коллеги приходили ко мне на стендап и рассказывали мне, какой Света замечательный врач и человек. Но это я и сама знала.

Осенью 2021 года со Светой познакомился мой папа, и они быстро подружились. Папина квартира давно была переписана на меня, и мы взяли кредит на три миллиона в залог его квартиры, чтобы папа мог вложиться в другую недвижимость. Однако из этих денег триста тысяч мы отдали Свете на новую грудь и еще около пятисот тысяч на разные лекарства. Но деньги – это пыль. Главное, что Света выжила. Тем более мои и папины вложения – примерно два миллиона рублей в Светино лечение – это совсем крупицы. Ведь, по подсчетам Светы, стоимость ее лечения достигала пятнадцати миллионов рублей.

Да, деньги совсем не главное. Главное, что почти два года постоянного кошмара позади. А дальше будет только хорошее. Всю осень я помогала Свете восстановиться. И наконец наступил декабрь.

Остро встал вопрос о моем переезде. Но была одна проблема. Из-за Светиной болезни я оказалась в огромных долгах. Все деньги, которые я зарабатывала выступлением на микрофоне и написанием сценариев, шли на их уплату. А Миша учился в институте и не работал. Так что съехать от Светы оказалось большой проблемой. К тому же у меня на руках еще были Пепега и Рэя.

Мы решили, что кошку Зигги Света оставит себе – они очень полюбили друг друга. Но остальные животные останутся со мной. Да, я не хотела изначально их заводить, но раз так уже получилось, теперь они мои.

Я хотела позвонить маме – объяснить ей и попросить жить в нашей квартире на Марата, которую снимал какой-то айтишник за тридцать тысяч рублей в месяц. Я решила, что жить там будет проще всего. Я буду платить маме эти деньги – такую сумму я потяну. Ведь это удобное место, привычное. И вообще, намного легче снять квартиру, если у тебя на руках животные, у мамы. Даже с заработков что-то будет оставаться, и я буду потихоньку расплачиваться с долгами. Мама в эмиграции, конечно, ей тоже нужны деньги, но ведь я буду ей платить.

* * *

Третьего декабря мы со Светой, а также Федя сидели вместе на кухне. Я долго крутила в руках телефон, не решаясь позвонить маме.

Надо сказать, мою маму Федя на дух не переносил, за годы нашей дружбы достаточно насмотревшись на то, что она творила со мной. И хоть до него долетало немногое и в четырнадцать лет я уже могла намного лучше постоять за себя, он застал и наши крики, и наши драки. Несколько раз он забирал меня от мамы к себе, чтобы мы в ссоре не убили друг друга. Федя всегда очень любил меня и злился, что моя мама так со мной поступает. Она легко доводила меня до слез, часто говорила грубые вещи. И я так же легко в ответ взрывалась на нее.

Но ведь сейчас мама в эмиграции, далеко от меня. А значит, и причин раздражаться у нее нет. Она обязательно мне поможет. Ведь она моя мама.

Я наконец решилась и позвонила маме. Та сразу взяла трубку.

– Мам. Привет. Слушай, такое дело. Я съезжаю от Светы, нам с Мишей где-то нужно жить. И я тут в долгах. Короче, можно я сниму у тебя нашу квартиру на Марата? Я буду платить столько же, сколько платит тот квартиросъемщик сейчас. Могу даже больше. Но не сильно, чтоб с долгами могла расплатиться. И я знаю, что за эту квартиру большие долги по коммуналке. Я их тоже все оплачу. Просто сейчас я не найду квартиру в центре с собакой и кошками и не потяну залог, – говорила я маме быстро и на одном дыхании.

Мне хотелось привести как можно больше аргументов, почему мне нужно жить на Марата, чтобы мама не отказала.

– Ой, Таня. Не знаю. Не уверена, мне неловко перед тем человеком, который у нас снимает. У нас же договор. А что? Вы ничего не нашли?

– Мам, мы пока не искали. Я хочу на Марата жить. Мы не найдем ничего хорошего в центре без залога. Я за все тебе заплачу, не переживай, – молила я.

Мне было обидно, что мама не согласилась сразу, но решила, что ей просто недостаточно причин для принятия решения в мою пользу.

– Ну, вы поищите что-нибудь еще, хорошо? Все, я не могу разговаривать. Давай. И у тебя собака. У меня же аллергия на животных, – раздраженно ответила мама.

Я знала, каким становится ее голос, когда я ей надоедаю. Сейчас он был именно таким.

– Так ты же в эмиграции.

– Ну а вдруг я когда-нибудь вернусь? Нет. Поищите еще. Слишком все резко для меня. Надо подумать. Все. Пока.

Я положила трубку. Слезы подступили к глазам. Федя рассердился:

– Ну, я так и знал, чего еще от нее ждать. Сука, ты даже предложила заплатить ей! Да пошла она! Мать года!

С этими словами он резко встал и пошел варить нам кофе. Внезапно Света заплакала.

– Ты чего? – удивилась я.

Света сквозь слезы ответила:

– Это нечестно. Моя дочь лежит в могиле. А у твоей мамы самая замечательная дочь, о которой можно только мечтать, а она тебя совсем не любит. Такая дура! Это так несправедливо. Я бы все на свете отдала бы за такую дочь.

Эти слова разорвали мое сердце на куски. Света никогда бы не сказала что-то плохое мне специально. Что значит «совсем не любит»? Неужели это правда? Я ответила:

– Конечно, она любит. Просто по-своему.

Но сама не верила в эти слова. Федя, стоя за плитой, подливал масла в огонь:

– Конечно любит! Я бы тоже любимую дочь даже за деньги в дом бы не пустил! В дом, в котором я не живу!

– Живи у меня, – сказала Света. – Одна или с Мишей. Сколько угодно. Я все сделаю для тебя! Ты мне как дочь! Отдашь все долги, встанешь на ноги. А пока за квартиру я буду платить!

– Ты серьезно?

– Абсолютно.

Меня растрогали эти слова. Конечно, я хотела съехать от Светы. Но сейчас я могла от нее съехать только на улицу.

– Мне очень приятно. Спасибо, – пролепетала я.

– Вот. Потому что люди тебя любят, – громко произнес Федя. – Думаю, только Миша тебе дает столько любви за неделю, сколько мама не дала тебе за всю жизнь.

Я вспомнила, как пару дней назад переписывалась с Даней Поперечным. Я тогда посмеялась, что, скорее всего, останусь на улице. А он ответил: «Пока я жив, ты никогда не останешься на улице». А с Даней мы были знакомы куда меньше, чем с Федей. И даже он относился ко мне лучше, чем родная мать.

Слезы вдруг подступили к глазам. Я встала и пошла в ванную. Не хотела, чтобы Света их увидела. Я взяла телефон и написала маме:

«Я разрыдалась, мам. И я очень обижена. И Света, и Федя поддержали меня и сказали, что это ненормально. И конечно, мне обидно, что моя собственная мать ставит интересы посторонних людей выше моих. Любая адекватная мама сказала бы: “Зачем вам тратиться, если у нас есть жилье в Питере? Можете не снимать квартиру за 60–70 тысяч рублей в месяц с лабрадором и кошкой”.

Миша учится, я комик. Нам деньги не лишние, грубо говоря. Плюс всеми вместе потрачено более 15 000 000 ТОЛЬКО на Светину химию, не считая всего остального. Помимо жестких финансовых трудностей, наверное, можно войти в положение, что твоя дочь каждый день на протяжении года жила с лучшей подругой и вытаскивала ее из могилы, бесконечно находя ее в крови, собственной моче – дома, на улицах, везде. И что, наверное, я хочу поддержки и покоя и поэтому обратилась к, блин, МАМЕ!!! Ведь семья поможет всегда и поддержит.

Совершенно посторонние люди за всю жизнь сделали для меня в бесконечность раз больше. И не потому, что ты не могла, а потому что не хотела. Договор, аренда – это все решается. Легко и быстро. Мне не пять лет, и очень глупо меня так обманывать.

Это последняя капля боли, и сейчас, находясь в любви и заботе, я не хочу и не могу больше убиваться по тебе. Я больше не верю, что у нас может хоть что-то получиться.

Я хочу прекратить с тобой любое общение. Удачи».

Какой яростью, какой обидой и каким бессилием было рождено это сообщение! Как я всегда хотела, чтобы мама просто любила меня. И сейчас на кухне сидит взрослая чужая женщина, которая говорит, что мечтала бы о такой дочери, как я. И мой лучший друг, которому больно смотреть, как я пытаюсь быть для мамы хотя бы не обузой. А где была моя мама все это время? Пару раз посочувствовала Свете и ее ситуации в сообщениях?

Я утопала в жалости к себе. Я почувствовала себя совсем крохотной и беззащитной. Брошенной своей мамой здесь, в чужой квартире и с чужими людьми.

Проблемы с государством

Я осталась жить у Светы. Она была очень заботлива и добра ко мне. Я поняла, что она совершенно замечательная. И быть такой всегда ей мешала страшная смертельная болезнь. Миша старался приходить каждый день после института и часто оставался на ночь. Наша жизнь стала намного приятнее. Вечером мы втроем смотрели сериалы, также приходил Федька, и мы вместе играли в карты. Даже Даня наконец-то пришел в гости и познакомился со Светой.

С мамой я не общалась. Света поддержала мое решение и говорила, что мама никогда и ничего мне не даст, кроме боли. И Федя, и Миша были с этим согласны.

Света также старалась убедить меня, что мне нужно перестать общаться с бабушкой. Мол, та нарциссична и груба по отношению ко мне. Я понимала, что в этом есть рациональное зерно, но не могла прекратить общение. Бабушке было уже восемьдесят лет. Я последний человек в мире, который может о ней заботиться, да к тому же и единственная внучка. В отличие от мамы, бабушка действительно всегда любила меня, просто не умела это показывать. Видимо, это у нас семейное.

Тем временем на открытых микрофонах стало неспокойно. Сначала мне назначил встречу один из главных людей бара «1703». Когда я пришла, он сказал мне: «Таня, у тебя на микрофоне очень много шуток про политику. К нам пришли люди и попросили, чтобы ты была потише. Каждую среду по двести человек здесь собирается тебя слушать. Это самый большой микрофон в России, и я очень горжусь тобой, но сейчас существует запрос не говорить лишнего. И поверь, я сам стоял бы с тобой в первых рядах. Но “1703” – это не только ты и я, здесь много других сотрудников, и последнее, чего мы хотим, – закрыться».

Для меня это было немыслимо. Комедия для меня всегда была главным символом свободы слова. Я очень уважала человека, который донес до меня эту информацию, и действительно старалась быть тише. Но мне было очень обидно.

В середине декабря в «1703» приехала полиция прямо перед мероприятием. Людей еще даже не впустили внутрь, и очередь на стендап растягивалась на улице. Бармен открыл полиции дверь. Двое полицейских вошли внутрь и спросили:

– Кто организатор?

Я улыбнулась и подошла к ним, глядя в глаза:

– Здравствуйте. Я организатор. Какие-то проблемы? Ковидные меры вроде уже отменили.

– Нам сообщили, что здесь собирается митинг.

– Бред какой. У нас просто открытый микрофон. Вот. Посмотрите на афишу. Просто шутники по очереди выходят и рассказывают шутки. Самый смешной забирает деньги. Никаких митингов.

Полицейские улыбнулись, переглянулись, поблагодарили и ушли. Весь бар провожал взглядом их машину. Я поймала себя на мысли, что все еще глупо улыбаюсь. Сердце ушло в пятки. Самое смешное, что буквально вчера я стояла на Невском проспекте с одиночным пикетом.

В кругах комиков ходили неприятные слухи. Что полиция приходит на открытые микрофоны по всему городу. Я часто видела у себя на мероприятии взрослых мужиков с надвинутыми на глаза кепками, которые записывали комиков на видео. Обстановка была тревожная. На одном из микрофонов такой мужик схватил меня за руку, когда я выходила курить, придвинулся лицом к моему уху и прошипел: «Аккуратнее, Таня Щукина». После этого я перестала шутить про президента. Зато стала шутить про этого мужика.

Мы переписывались с Яном. Он сказал, чтобы я не беспокоилась, и, если вдруг мной заинтересуются, я об этом узнаю от него.

Параллельно мы делали с Даней Поперечным шоу «20 шуток», где тоже шутили про политику. Другому известному комику, Идраку Мирзализаде, запретили въезд в Россию за шутку про матрас. Но говорили, что на самом деле это потому, что он шутил о чиновниках. А шутка про матрас была всего лишь предлогом. В общем, причин беспокоиться было предостаточно.

* * *

21 февраля 2022 года Света разбудила меня криками:

– Таня. Таня. Мне пишет Ян. За тобой пришли. Началось! Тебе срочно надо уезжать из страны!

Спросонья я подумала, что это какая-то шутка. Еле открыла глаза, потянулась. И вдруг резко пришло осознание услышанного.

– ЧТО??!

Я вскочила с кровати и схватила телефон. Ян писал:

«Таня, ты должна срочно уехать из страны. У тебя есть трое суток. Но лучше сегодня».

«Стой, погоди. Ты чего?! О чем ты? Откуда информация?»

Ян скинул мне фото документов. В них были мои шутки, записанные на бумаге. Напротив каждой шутки была указана статья современного уголовного кодекса РФ, под которую попадала та или иная шутка. Внизу документа были какие-то подписи и печати. Не успела я разглядеть все файлы, как Ян удалил фото из переписки и написал:

«Все очень серьезно. Я рискую уже тем, что прислал тебе это».

«А я-то им зачем?»

«А Идрак зачем?»

«Я не такая известная, как Идрак».

«Это значит только то, что у тебя меньше защиты».

Я сразу же написала папе, маме и бабушке. Объяснила ситуацию. Ответ от всех был один – «уезжай». Я хотела написать и Дане, но Света была против.

– Даню наверняка читают. Не подставляй его и себя, – отрезала она.

* * *

Сейчас я понимаю, что Даня просто единственный, кто решил бы как следует во всем разобраться. Светлана Богачёва тоже это понимала и решила максимально отгородить его от меня в этот момент. Честно говоря, я уже была очень сильно напугана. Мое ментальное состояние было сильно повреждено ужасами, произошедшими за последние пару лет, а также конскими дозами антидепрессантов. К тому же, учитывая последние события на микрофонах, у меня не было ни одной причины не верить в происходящее. В момент очередной проблемы у меня включилась какая-то защитная реакция психики сродни выученной беспомощности – не анализировать ситуацию, а просто покорно что-то делать, полагаясь на более компетентных людей.

Светлана управляла моими эмоциями и реакциями как хотела. Она долго изучала мое поведение и последовательно, годами травмировала мне психику. Чтобы я делала то, что нужно ей. При этом будучи уверенной, что это мое собственное решение.

* * *

Ян скинул мне билеты в Стамбул на вечер того же дня на мое имя и мои паспортные данные. Со Светиного телефона я вызвонила Федю. Он приехал сразу же и начал помогать мне собирать вещи. Выходило так, что взять с собой я могла только маленький чемодан в ручную кладь. Почти все придется оставить в России.

Я попросила Федю заняться моими вещами, а сама вызвала с его телефона такси и поехала к бабушке. Бабушка уже была напугана моими сообщениями. Она встретила меня и крепко обняла.

– Я провожала Йосю Бродского в эмиграцию, провожала почти всех друзей и близких, – сказала она с болью с голосе. – Сейчас так же провожаю тебя. Ну почему это опять случилось в моей жизни? Почему опять?

А затем села за стол и разрыдалась.

Я сжимала ее руки и пыталась запомнить каждый миллиметр ее квартиры, в которой провела большую часть своего детства. В этот момент я любила все здесь. Даже то, что всегда ненавидела. И это старое расстроенное пианино, и даже свои стихи, любовно подшитые в кожаный переплет. Я пыталась запомнить каждую морщинку на бабушкином лице. Она была одета в черные широкие штаны и сиреневую шерстяную кофту. Ее очки, которые она вечно теряла, лежали на столе перед ней. Рядом с черной подставкой для книги, на которой лежал роман Дины Рубиной.

В этот момент забылись все обиды.

– Я очень сильно тебя люблю, – прошептала я.

– И я тебя, Таточка. И я тебя, солнышко. Господи, дай мне сил.

– Все будет хорошо.

Как могла, я успокаивала бабушку. Хотя сама была на грани.

– Подожди! Возьми, пожалуйста.

Бабушка быстро убежала в комнату и вернулась с деньгами. Я еле видела ее из-за слез, застилавших глаза.

– Бабуль, не надо. Ты же мне все сейчас отдашь, – отмахнулась я.

– Все не отдам, не беспокойся! Возьми. Пожалуйста.

Бабушка дала мне сто тысяч рублей. Это были невероятно огромные деньги – три с лишним ее пенсии. Я поблагодарила бабушку и быстро убрала деньги в сумку. Я хотела провести время с ней. Бабушка спросила:

– Куда ты? Когда?

– Вечером у меня самолет. В Стамбул. Ян купил. Который сообщил мне, что надо бежать.

– Господи, какой это все кошмар. Таточка, я надеюсь… – Бабушка осеклась: – Нет. Я не надеюсь. Я знаю точно, Таточка, что мы еще увидимся. Моя девочка. Мы обязательно еще увидимся. Пожалуйста. Скажи, что мы еще увидимся.

– Клянусь. Бабуль, клянусь, что мы еще увидимся. Я сделаю все для этого.

Бабушка вышла проводить меня на лестницу. Пока я спускалась, мы продолжали общаться.

– Я не прощаюсь с тобой. Не прощаюсь, – плакала бабушка. – Мы обязательно свидимся. Солнышко. Обязательно мы еще свидимся.

– Конечно! Обязательно! – отвечала я.

Слезы текли ручьем по моему лицу. Я вышла из парадной и разрыдалась в голос. Хотелось просто кричать.

Я закурила, вышла из двора и пошла пешком в сторону Апраксина переулка. На меня оборачивались люди, а я шла и плакала. Я вдыхала полной грудью петербургский воздух, точно зная, что обязательно вернусь. И мы с бабушкой обязательно встретимся.

* * *

Домой я вернулась заплаканная. Уже подъехали Миша и Саня, девушка Феди. Все вместе мы сели на кухне. Света сказала, что я должна сдать ей свой телефон и макбук, чтобы не было лишних проблем, и я последовала ее совету.

Федя пытался сдерживать слезы и улыбался. Мы включили песню «ДДТ» «Песня о свободе». Запел родной до боли голос Шевчука, на котором мы с Федей выросли. На припеве Федя отвернулся к стене и разрыдался. Я взяла его за руку. Его трясло. Он постарался мне грустно улыбнуться, но у него это плохо получалось.

Эту песню я так ни разу не послушаю в эмиграции. Просто не смогу.

На Мише не было лица. Я подловила момент, когда мы остались вдвоем, и сказала:

– Тебе нужно доучиться в институте. Я все понимаю. Нам лучше расстаться. Отношения на расстоянии та еще хрень.

Миша обнял меня и сказал:

– Нет. Я люблю тебя. Если станет сложно, будем что-то решать. Я тебя люблю, слышишь? И хочу быть с тобой даже на расстоянии.

– И я тебя люблю, – ответила я.

Я обняла Пепегу. Он не понимал, что происходит, и взволнованно бил хвостом.

– Я заберу тебя к себе, малыш. Обещаю! Я не бросаю тебя! – утешала я пса.

Я очень хотела попрощаться и с папой, но он был на работе. Я сказала Свете, что мне нужно съездить к нему. Она убедила меня, что на это нет времени.

Я записала Мишин, Федин, Светин и Данин номера на бумажку. Всю технику по настоянию Светы я оставила в России. Написать я им смогу, когда уже в Турции куплю себе новый телефон и сим-карту.

Такси отвезло нас в аэропорт. Я смотрела в окно и жадно ловила глазами мрачный февральский пейзаж Петербурга. Мы поехали через Невский проспект, и я мысленно прощалась с любимым городом, пытаясь напоследок как следует разглядеть каждое здание, которое знала с детства. Шел снег, на улице было уже темно. Меня провожали Федя, Миша, Саня и Света, но я не помню, как попрощалась с ними и прошла на посадку.

Полет был с пересадкой в городе, название которого я даже не запомнила. Помню, что проходила паспортный контроль и пограничник весело спросил меня:

– Куда летите? Надолго?

– В Стамбул. Отдохнуть.

– А чего плачете? – пытался подбодрить меня пограничник.

– Я с пересадкой. В прошлом самолете грустный фильм смотрела, – соврала я. Затем улыбнулась и вскинула вверх брови.

Пограничник рассмеялся и поставил в паспорт штамп:

– Хорошего пути.

Самолет в Стамбул оторвался от земли. Я покидала родину со списком номеров в кармане и одним маленьким чемоданом.

* * *

На самом деле в России меня никто не преследовал. В очередной раз от лица Яна мне писала Светлана Богачёва. Интересно, что он делал в этот момент? Когда от его имени напуганная до смерти девушка отправлялась в абсолютно ненужную эмиграцию, проливая такие же ненужные слезы и обещая своей бабушке когда-нибудь увидеться снова.

Но чего я не знала и не могла предположить – так это того, что в тот день я видела бабушку в последний раз. Больше мы никогда не увидимся.

24 февраля 2022 года

Приземлившись в Стамбуле, я доехала до района Бейоглу, нашла свой хостел и легла спать. Проспала я почти сутки, проснувшись вечером двадцать второго февраля.

Я даже не сразу поняла, где я и что случилось. Вспомнив про внезапную безумную эмиграцию, я сразу же распереживалась: черт, который час? Какое число? Там же все волнуются!

Я выскочила из хостела, разменяла доллары на лиры и в ближайшем ларьке купила телефон и сим-карту. Написала Свете, Феде, папе и Мише, что прилетела, выспалась и со мной все хорошо. Написала и Дане большое письмо, что мне срочно пришлось покинуть Россию и чтобы он не волновался. Позвонила бабушке. Бабулита была очень взволнована. Спрашивала, как я себя чувствую и как устроилась.

Наговорившись со всеми, я пошла искать кафе, чтобы покушать. Я сидела, ела какой-то бутерброд и все еще не понимала, что со мной произошло. Почему я сижу одна в чужой стране, без техники и интернета? Я даже не могла зайти в свои соцсети, потому что никогда не запоминала свои пароли, а уезжала в такой спешке, что даже не успела подумать о них. Я не взяла номера Кулич, Анечки, мамы. Они же даже не подозревают, где я и что со мной.

Несмотря на происходящее, я была удивительно спокойна. Я подумала: ну вот, ты же хотела отдохнуть от Светы. А тут, считай, настоящий курорт. Особенная акция – «далеко не все включено».

Поужинав, я вернулась обратно в хостел. Его администратор был молодой приятный парень, хорошо говоривший на английском. Мы разговорились, и я рассказала ему, почему уехала из России. Он меня поддержал.

Я посчитала, что денег у меня с собой было на два месяца жизни. Первым делом я оплатила хостел на месяц вперед. Я понятия не имела, чем мне здесь заниматься, и решила пойти прогуляться. Но сначала нужно переодеться.

На втором этаже хостела была отдельная большая комната для девочек с тремя двухэтажными кроватями, среди которых было и мое место. Там же стоял шкаф и небольшой стол. Обстановка, будто находишься в купе поезда – только чуть пошире и со шкафом. Девочка, чья кровать находилась прямо под моей, уже проснулась и расчесывалась, сидя на кровати. Она была очень худая, с белыми волосами, постриженными под каре, и с ярко-голубыми глазами.

– Привет. Как тебя зовут? – спросила я на английском.

– Анна. А тебя?

– Таня.

– Очень приятно. А ты откуда? – приветливо поинтересовалась Анна.

– Из России. А ты?

– Из Германии.

Я обрадовалась. Потому что немного знала немецкий и представилась возможность блеснуть знаниями.

– О! Aus welcher Stadt kommst du denn?

– О, аus Berlin. Ты говоришь на немецком? – обрадовалась Анна и даже подскочила на кровати.

– Очень мало, – снова перешла я на английский. – Учила не так давно. На английском говорю сильно лучше.

– Я сейчас иду в бар, там мои товарищи по переписке собираются играть в UNO. Ты умеешь? – спросила Анна.

– Еще как! – обрадовалась я.

В UNO я играла очень много в России. У меня были две собственные колоды. А в детстве мы с Федей даже выиграли чемпионат по UNO в кафе, где познакомились. Мы оба мухлевали нещадно.

Анна привела меня в бар, где познакомила со своими друзьями. Среди них был мальчик по имени Эйс из Индонезии, который учился в каком-то стамбульском университете. Я шутила, и ребята даже смеялись, хотя говорили мы исключительно на английском.

Анна была очень мила и сразу же прониклась ко мне теплыми чувствами. Называла меня «дорогая» и угостила пирожными.

Мы все играли, смеялись, общались и замечательно проводили время. Внезапно Эйс воскликнул:

– Я обязан показать вам мои любимые места в Стамбуле! Сегодня уже не поедем, поздно. Но завтра или послезавтра встретимся и я всех отвезу!

Анна захлопала в ладоши:

– Это замечательно!

Я тоже была совсем не против. Слава богу, есть способы скоротать время. Может, все не так уж плохо. Везде можно жить.

Утром двадцать четвертого февраля Эйс встретил нас с Анной у хостела. Мы дошли до площади и сели на автобус. Эйс спросил у местных турок, какой автобус нам нужен, и повел к дальней остановке.

– Ты хорошо знаешь турецкий? – спросила я его.

– Конечно. Я же учусь здесь в университете. У меня теперь много друзей-турок.

Логично, подумала я. Отчего-то я полагала, что учился он в университете на английском языке.

Мы весь день катались по прекраснейшим местам Стамбула. Погуляли по Истикляль, главной туристической улице Стамбула, полностью пешеходной. На улице было очень тепло, я спокойно гуляла в одной майке, забыв, что на дворе февраль. В витринах магазинов со сладостями возвышались целые пирамиды из пахлавы, кюнефе, рахат-лукума и других восточных лакомств. В воздухе пахло специями и духами из дорогих бутиков. Мы добрались до автобусной остановки. Эйс оплатил нам проезд со своей карточки, и мы поехали. Я не особо поняла, куда он нас везет, но мне было все равно. Ребята разговаривали, а я смотрела в окно, любуясь непривычно голубым, чистым небом, роскошными каменными мечетями с фигурными минаретами и огромными куполами. Я удивилась, как много здесь мечетей. И все разные, по-своему уникальные и красивые.

Внезапно я поняла, что впервые нахожусь так далеко от России. За границей я была только в Финляндии, куда можно было легко доехать из Петербурга на автобусе. Тем временем мы уже ехали по набережной реки. От Эйса я узнала, что это залив Золотой Рог, который впадает в пролив Босфор.

Босфор! Я вспомнила греческие мифы, связанные с проливом Босфор, которые рассказывала мне бабушка. Она работала в античном отделе Эрмитажа и знала их все наизусть. Вода была яркого бирюзового цвета. Солнце играло на воде, отливая всеми оттенками золота. Я жадно ловила взглядом все, на что падал взор. Мы проезжали мимо разноцветных домов, железной церкви и древних развалин крепости Константинополя.

Вскоре мы приехали. Эйс скомандовал выходить, и мы отправились к фуникулеру, поднявшему нас над зеленым холмом. Выглянув в окно фуникулера, я увидела, что с высоты пролив еще прекраснее. Холм, на который нас привез Эйс, назывался холм Пьер Лоти. И с него открывалась панорама почти на весь Стамбул. Город выглядел так, будто случайный путешественник во времени что-то напутал и все эпохи перемешались между собой. Современные высотки соседствовали с древними башнями и мечетями, а мимо древних стен Константинополя мчались машины.

Уже вечером мы решили зайти в кафе и покушать.

– Здесь лучший борек. Я вас угощаю. Садитесь! – сказал Эйс.

– Что такое борек?

– Тесто с разными начинками. Самое вкусное блюдо, как по мне!

Нам принесли слоеное тесто с сыром и мясом, приготовленное в масле. Как же это было вкусно. Я съела свою порцию, запила колой и откинулась на диван.

– Спасибо, Эйс, это действительно потрясающе!

На душе было спокойно. «Повезло мне встретить таких классных ребят, – думала я. – Почему-то у меня ощущение, что все будет хорошо».

Эйс и Анна увлеченно о чем-то болтали, но я не слушала. За весь день я устала воспринимать английскую речь. Мой блуждающий взгляд остановился на телевизоре, висевшем на стене кафе.

По телевизору шли новости. Я не понимала их слова, но помню красное платье ведущей. В левом углу экрана два человека что-то обсуждали, а в правом показывали сюжет: где-то взрывы, летят ракеты, едут танки. Я вяло перевела глаза на бегущую строку. Все на турецком. Ничего не понятно. Кроме слова Russia. И слова Ukraina.

Тревожность будто молотом приземлилась мне на голову. Я вскочила с места и вперила взгляд в телевизор, стараясь понять, что происходит на экране. Эйс и Анна заволновались:

– Таня, что случилось? Что с тобой?

– Эйс. Переведи мне, что говорят по телевизору. Пожалуйста, переведи мне.

– Ладно, сейчас, – пожал плечами Эйс.

– Все, что сможешь! Переведи мне! – нетерпеливо закричала я.

– Да я не слышу, подожди, ты не даешь мне услышать.

Эйс крикнул что-то турку за прилавком, и тот сделал телевизор громче. На экране мелькали лица президентов, солдаты, танки и взрывы.

Следя за происходившим на экране, Эйс начал объяснять.

Но мне уже не нужен был ответ. Я и так все поняла.

Ереван

Мне срочно был нужен вайфай. Сим-карта, которую я купила, была без интернета. Я и так сильно потратилась на телефон и уже не могла позволить себе сим-карту с интернетом.

Вайфай был только в хостеле. Мы попрощались с Эйсом и шли с Анной обратно. Она держала меня за руку:

– Тань, ну что ты так переживаешь. Я уверена, что все твои близкие в порядке. Ты говорила, что твоя мама в эмиграции, – успокаивала меня Анна.

– Забавно, но как раз мама мне не самый близкий человек. Мой парень в России, мои лучшие друзья там, – волновалась я.

– Мы еще ничего не знаем. Ты, главное, не накручивай себя.

Мы добрались до хостела, я сразу подключилась к интернету и позвонила Свете. Она взяла трубку:

– Танечка, ты там как?

– Я в полном порядке. Где Миша? Ты новости видела? – почти кричала я в трубку.

– С самого утра все в курсе. Мне уже пришла повестка.

– Чего? Ты солдат, что ли? – недоуменно спросила я.

– Я врач, – спокойно отвечала Света. – Она пришла еще неделю назад, просто я не поняла, зачем и почему. А теперь понятно. Миша должен тоже уехать. Он учится в медицинском, а значит, военнообязанный. Он собирает вещи и сегодня вылетает в Ереван, – отчеканила Света тоном, не терпящим возражений.

– Что? Почему не ко мне, в Стамбул? – удивилась я.

– У него нет загранпаспорта.

– А в Ереван по внутреннему паспорту пускают?

– Пускают. Мы берем животных. Я с ним.

– А ты-то зачем? – неожиданно резко воскликнула я.

Света замолчала, и мне почему-то стало очень стыдно.

– Извини. Глупый вопрос. Вылетайте в Ереван. А мне что делать?

– Сиди и жди. Прилетим, найдем где жить и возьмем тебе билеты, – скомандовала Света.

– Вы берете Пепегу и кошек? Не бросайте их! – взмолилась я.

Мне было очень страшно, что с животными что-то случится. Я чувствовала, что они – моя ответственность.

– Не бросим. Пепега очень переживает, что тебя нет. От еды отказывается.

У меня ком подступил к горлу.

– Господи. Маленький мой пес, – заплакала я.

Через три дня я вылетела из Стамбула в Ереван. Когда мы прощались с Анной и Эйсом, они почему-то плакали. Я удивилась, что за несколько дней мы успели так подружиться. Анна не хотела, чтобы я улетала. Чтобы держать связь, мы подписались друг на друга в соцсетях, и ребята проводили меня в аэропорт.

Я часто думаю: насколько же все удачно сложилось для Светланы Богачёвой. Она вывезла меня из России и явно искала повод присоединиться ко мне. Чтобы я была с ней одна. Подальше от Феди, Дани, Миши, бабушки и отца. А тут даже придумывать ничего не нужно было, – кроме повестки, которую ей, разумеется, никто не присылал. И накал страстей в Светланином стиле. Узнав новости о начале спецоперации, многие на панике ломанулись из страны, и она якобы тоже.

Единственное, она взяла с собой Мишу. Я долго думала – зачем? Она же хотела меня оградить ото всех. И пришла к выводу: у Богачёвой не было загранпаспорта, как и у Миши. Ей было выгодно через него притащить меня в Армению, куда не требовался загранник. Она понимала, что конкретно к ней в Армению я не поеду. Но поеду к Мише.

* * *

В Ереван я прилетела поздно вечером. Я очень хотела, чтобы Миша меня встретил. Но Света сказала мне, что меня встретит она и что они с Мишей уже нашли дом, куда пустили с животными. Я не понимала, почему и в эмиграции мы должны жить вместе.

В аэропорту она кинулась ко мне с объятиями.

– Ты же знаешь, что я не люблю обниматься, – поморщилась я.

– Ну, я просто рада, что мы все снова вместе!

Света хлопала в ладоши и улыбалась от уха до уха. Она меня раздражала.

– Кстати, об этом. Давай выйдем покурим, – грубо бросила я.

Мы вышли из аэропорта. Небо было черное и все в звездах. Я спросила Свету:

– Почему Миша не встретил меня?

– Он дома. Кто-то же должен сидеть с животными.

– Почему ты не осталась?

– Ты не хочешь меня видеть? – вздернула брови Света и распахнула обиженные глаза.

– Нет, дело не в этом.

Хотя дело было почти в этом. Светы стало слишком много. Я хотела увидеть своего любимого мужчину. Обсудить с ним все новости. Узнать, как он себя чувствует, взять его за руку. А приехала Света, которую, учитывая обстоятельства, я действительно не очень была рада видеть.

– За что ты так со мной? – резко помрачнела Света. – Я не раз тебе жизнь спасала, когда у тебя был отек Квинке, вывезла тебя из России, спасла от тюрьмы, помогала тебе всегда чем могла, утешала. – Света подняла голос: – Ты жила у меня, потому что твоя мать тебя не пустила. Я назначила тебе таблетки от депрессии и сбившегося гормонального цикла. Я столько для тебя сделала. А тебе противно, что я поехала тебя встречать.

Закончив этот монолог, она начала всхлипывать и тереть глаза.

– Я знаю. Извини, – смутилась я от такого напора и тут же снова разозлилась. – Господи, извини. Просто я хотела, чтобы меня встречал любимый человек.

– А я не любимый твой человек? – продолжала давить Света.

Я устала. Я вообще не хотела выяснять отношения. Я решила просто со всем соглашаться, чтобы быстрее доехать до Миши.

– Любимый. Все. Прошу. Давай закончим, у меня нет сил, – ответила я и попыталась изобразить радость на лице. – И я не ссориться приехала. Поехали домой. Я сладостей из Турции вам привезла.

Света повезла нас домой на такси. Всю дорогу я сидела и думала: а ведь действительно, этот человек столько всего для меня сделал. И почему я нос ворочу?

Прошло уже два года, но до сих пор что-то в Свете меня сильно отталкивало. Что-то, что с самого первого дня нашего знакомства подчас вызывало у меня омерзение. Но мой мозг продолжал придумывать рациональные объяснения моим подозрениям.

Может быть, дело во внешности? На мой взгляд, Света была некрасивой, но судить людей по внешности – последнее дело. Может быть, дело в разнице в возрасте – взрослая тетка якшается с молодой девочкой?! Но многим моим хорошим знакомым было за тридцать, а некоторым и за сорок. Она лезет обниматься все время? Ну, она просто тактильный человек. То, что мне это неприятно, – это мои проблемы. Все нормальные люди обнимаются, и ничего.

Или, может быть, она просто выглядит отталкивающе и безумно? А что, если столько горя, смертей и болезней свалится на человека, он должен после всего этого выглядеть здоровым и цветущим? Ведь объективно все мои друзья знают Свету. Бабушка и папа ее знают. Папа с ней даже дружит. Я видела ее документы, наблюдала ее болезнь, поломанные пальцы, некрозы. Видела ее коллег и детей, которых она спасла. Все это было реальным.

Но что-то не давало мне покоя. Наверное, это была внутренняя чуйка, которую я всеми силами старалась глушить в себе логикой. И поэтому сейчас, в такси, не замечала мерзкой манипуляции Светы, чтобы вызвать во мне чувство стыда. Я верила, что ей обидно и она искренне считает, что я отношусь к ней несправедливо.

– Извини. Я не права, – повернулась я к Свете. – Я не должна была этого говорить.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – надула губы Света.

* * *

Мы приехали домой. Миша вышел нас встречать. Я кинулась из машины ему навстречу. Мы обнимались, целовались и плакали. Миша взял мое лицо в свои руки и не мог насмотреться на меня, а я – на него.

Мы прошли в дом, и я сразу бросилась обнимать Пепегу. Пес был абсолютно счастлив! Прыгал, вилял хвостом, лизал мне руки и лицо. Потом успокоился, пошел к своей миске и съел все, что там лежало.

– О! А вы говорите, что пес не ест! Все ест! – воскликнула я.

– Тань, честно. Он ест в первый раз, – ответил Миша.

Я разобрала чемодан, поставила на стол сладости из Турции и за чаем рассказала Свете и Мише про Анну и Эйса и как круто я проводила с ними время в Турции до того момента, как увидела новости. Миша и Света рассказывали, как они вылетали из России и как было сложно перевозить животных. Также мне наконец-то вернули мою технику – айфон и макбук.

Правда, был один странный момент – Света удалила все банковские приложения с моего телефона. Я спросила, зачем она это сделала, ведь на мне два невыплаченных кредита, за которыми надо следить, один из которых – в залог папиной квартиры. Света уверила меня, что все погасила. А приложения удалила, чтобы через них меня не могли выследить.

Объяснение показалось мне бредовым, но если Света все погасила, то причин переживать у меня нет. Если бы с кредитами были какие-то проблемы, папа бы мне сказал. А если Света хочет таким образом перестраховаться – пожалуйста. Тем более что зайти в эти приложения я не могла без номера российского телефона. А мою сим-карту они выкинули еще в Петербурге.

Когда на часах был уже час ночи, мы с Мишей пошли гулять.

– Почему ты не встретил меня из аэропорта? – спросила его я. – Я думала, так будет логичнее. Свете же нельзя тяжести таскать, а у меня чемодан.

– Тань, клянусь, я очень хотел. Света не разрешила. Сказала, что поедет она, и все тут.

– Странно, – удивилась я.

– Да ладно, какая разница, кто тебя встретил. Самое главное, что мы снова вместе.

Мы сели на скамейку в сквере недалеко от дома. Миша сжимал мои руки, мы смотрели на звезды.

– Если честно, я вообще не представляю, как жить дальше, – произнесла я.

– Я тоже, – ответил Миша.

Смерть

В начале апреля Света сообщила, что ей нужно ненадолго уехать в Россию, разобраться с документами и взять некоторые из наших вещей. Я купила две открытки и попросила ее передать их Феде и в бар «1703». В них я написала, как сильно скучаю, и обещала вернуться, как только смогу. Света уехала и остановилась в Петербурге пожить у Феди. Не считая животных, мы с Мишей остались вдвоем.

Это было очень спокойное время. Мы ходили на свидания, смотрели достопримечательности Еревана. Ереван был не похож ни на Петербург, ни на Стамбул. Это небольшой, но уютный город, над которым величественно возвышается прекрасная гора Арарат с белоснежной вершиной. Арарат выглядит настолько восхитительно, что, при случайном взгляде на горизонт между домами, кажется, будто какой-то гениальный художник нарисовал его акварелью. И люди в Ереване очень дружелюбные. Веселые таксисты учили нас армянскому языку, хотя отлично знали русский. Меня восхитило, что люди здесь знают сразу несколько языков. Мы сразу выучили базовые приветственные фразы и щеголяли своими познаниями перед кем только могли. Услышав, как мы пытаемся говорить на армянском, местные жители расплывались в улыбках и поддерживали нас.

В местных кафе мы наедались до отвала. Казалось бы, заказали всего пару блюд, а нам приносили целые горы еды: сложенная пирамидкой вкуснейшая толма, наваристый хаш, гигантские ёки с разнообразными начинками. И в довесок ко всем блюдам приносили целые кипы лаваша. Только в Армении я поняла, что такое настоящий лаваш. В местных супермаркетах SAS были огромные фуд-корты, где армянские девушки ловко раскручивали тесто над головой, создавая этот лаваш.

В Ереван уже успели приехать некоторые комики из России, и мы вместе выступали на русском языке перед русскоязычной публикой. У меня был самый настоящий когнитивный диссонанс: вот комики, с которыми я вместе выступала в России, вот мы выступаем на сцене на русском, и все смеются. Но при этом мы все в Армении. Так странно. Но за два года жизни с Богачёвой я привыкла к странностям и просто плыла по течению.

* * *

Пятнадцатого апреля мне позвонила бабушка. Мы долго разговаривали, и уже под конец разговора она спросила, где ключи от ее дома, которые были у меня. У меня всегда лежал дополнительный комплект ключей от бабушкиной квартиры – на случай, если вдруг она потеряет свои или ей станет плохо, чтобы я могла открыть дверь. Я сказала, что они у Феди и он завтра ей занесет. Федя хранил у себя дома все мои вещи с Апраксина переулка, когда я уехала в эмиграцию.

Бабушка поблагодарила меня и сказала, что очень меня любит.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я.

– Таточка, как ты там устроилась? – спросила бабушка.

– Хорошо, даже выступаю. Здесь есть русскоязычные микрофоны, – успокоила я ее.

– Как здорово. Я знаю, что никогда тебе такого не говорила, но я рада, что ты занимаешься любимым делом. И шутки у тебя смешные, пусть и бывают грубые. Ты самая талантливая девочка на свете, и я безумно тобой горжусь. И очень по тебе скучаю.

У меня перехватило дыхание. Это были самые неожиданные и самые важные для меня слова, которые я совсем не ожидала услышать. Мне казалось, что я уже смирилась, что бабушка никогда не примет мою профессию. Я настолько изумилась, что даже забыла поблагодарить ее за эти слова! Я смогла только выдавить:

– Я тоже по тебе скучаю, бабуль. Как ты себя чувствуешь?

– Ой, я лучше всех! – заверила бабушка. – Только аллергия на руках опять началась. Ну что поделать, весна! А так у меня все прекрасно! Даже сердце не болит.

– Я очень рада! Ладно, я побегу, скоро ехать на выступление, – начала прощаться я.

– Давай, котечка. Я тебя очень сильно люблю. И помни, что ты самая лучшая.

Я попрощалась и положила трубку. Миша увидел, что у меня глаза на мокром месте и я глупо улыбаюсь.

– Ты чего? – испугался Миша.

– Я в шоке, – улыбалась я сквозь слезы. – Бабушка сказала, что гордится мной и я очень талантливая. И она рада, что я комик.

– Ну вот видишь, как хорошо! Она очень любит тебя!

– Я знаю. Просто она никогда этого не говорила. Я думала, ей стыдно, что я шутки шучу.

– Я очень рад. У тебя замечательная бабушка, – обнимая меня, заключил Миша.

– Да, очень, очень хорошая! – согласилась я.

Я позвонила Феде и попросила его отнести бабушке мои ключи. Он сообщил, что завтра у него несколько спектаклей и он никак не сможет. Федя заканчивал театральный институт на Моховой, и график спектаклей перед выпуском был очень плотный.

Во время разговора рядом с ним сидела Света, которая вызвалась передать ключи моей бабушке – ее адрес она помнила. Я была очень ей благодарна.

Если бы только я могла вернуться в тот день. Я бы кричала Феде ни в коем случае не давать Светлане Богачёвой ключи от бабушкиной квартиры и гнать ее взашей. Если бы только я могла вернуться. Если бы.

* * *

На следующий день мне позвонила Света.

– Таня. Я у твоей бабушки, – спокойно начала говорить Света.

Я приготовилась передать бабушке привет, но Света продолжила:

– Она мертва. Я нашла ее труп.

У меня подкосились ноги, и я осела на пол.

– Что?! Этого не может быть! Она абсолютно здорова! – закричала я. – Что случилось? Ты врач! Реаниматолог! Что с ней случилось?!

– Да я понятия не имею. Тань, ей восемьдесят. Люди, которым восемьдесят, умирают, – нервно объяснила Света.

– Это невозможно! Она была здорова! Это невозможно!!! – истошно выкрикнула я.

– Я очень тебе соболезную. Умерла совсем недавно. Видимо, когда я уже по лестнице поднималась.

– ЭТО НЕВОЗМОЖНО! СКАЖИ МНЕ, ЧТО ЭТО НЕПРАВДА. Я ТОЛЬКО ЧТО С НЕЙ РАЗГОВАРИВАЛА! ОНА БЫЛА ЗДОРОВА!

Я кричала на Свету нечеловеческим голосом и била кулаком по полу. Внутри меня все горело, я чувствовала, словно проваливаюсь под землю.

Из меня как будто вырвали кусок чего-то очень важного. Чего-то необходимого. Миша подлетел ко мне с криком «Что случилось?». Я знáком показала ему, что не могу сейчас ответить.

Света продолжала:

– Сюда едут «Скорая» и полиция. Где ее паспорт? – старалась сохранять спокойствие Света.

– Я не знаю! Поищи, – как в бреду отвечала я.

– Я не хочу рыться в ее вещах.

– Значит, не ройся. Позвони моей маме и спроси. Она точно мертва?

Я не хотела верить в происходящее.

– Точно, Тань, ну я же знаю, как выглядят трупы.

– Проверь еще раз. Может, можно что-то сделать?! – не унималась я.

– Ничего нельзя. Она мертва. Танюш, честно, я бы сделала все, что смогла.

Я просто бросила трубку. Я больше не могла держаться. У меня текли слезы, я выла и кричала, будто меня избивают. Миша беспокоился, держал меня за руку, и я должна была ему объяснить, но я не могла произнести это вслух. Язык не поворачивался. Как будто если я это скажу, это точно станет реальностью.

Наконец Миша спросил:

– Я сейчас с ума сойду. Что случилось?

– Бабушка… умерла.

Я еле выдавила из себя последнее слово, и меня с новой силой пронзила боль.

* * *

Через несколько дней моя мама прилетела в Петербург. Бабушку кремировали, и мама готовилась к ее похоронам. Света звонила мне в чрезвычайно грустном состоянии. Она сказала, что это ее проклятие. Что за ней ходит смерть. Я долго утешала Свету, пока наконец сама не признала, что моя бабушка действительно была пожилой. И в смерти бабушки Света уж точно не виновата.

Позже мне позвонила мама и сказала, что не может найти бабушкины деньги. Она утверждала, что бабушка все записывала и рассказывала маме, где у нее спрятаны документы и деньги – на всякий случай. И что там везде пусто. Я ответила, что понятия не имею, куда они могли деться и что бабушка дала мне сто тысяч на эмиграцию. Мама сказала, что знает и что эта трата тоже у бабушки записана. Я решила, что деньги прикарманила полиция.

– А не могла их Света взять? – наконец спросила мама.

– Да что ты такое говоришь? Ты с ума сошла? Света – святой человек, – возмутилась я.

– Я предполагаю. Я не верю, что полиция могла их украсть, – холодно продолжала рассуждать мама.

– А кто еще? Света там сидит убивается, что нашла ее труп. Что за ней смерть ходит и она постоянно видит горе. А ты на нее еще ограбление хочешь повесить?! Ты с ума сошла?! – возмущенно убеждала я маму.

Но мамины подозрения не утихали. Она назначила встречу Свете. Та приехала вместе с Федей. На встрече Свете стало плохо. Она упала в обморок, и Федя отвез ее домой. Мама снова позвонила мне:

– Таня. Света очень странная. Мне кажется, она психически больна.

– Тебе не кажется. Ты столько горя переживи, потеряй любимую дочь. Ах да, у тебя такой нет, – не удержалась я.

– Тань, я серьезно. Она приехала к нам, сыграла тут обморок и быстро ретировалась. Я думаю, это она взяла бабушкины деньги.

– Опять ты про деньги? Да сколько можно! Света спасала мне жизнь. Заботилась обо мне, когда ты меня бросила. И теперь ты обвиняешь ее в ограблении бабушки?! Еще скажи, что она ее убила.

– Вполне возможно, – твердо ответила мама.

Эти слова повергли меня в шок. Я решила, что у мамы помутился рассудок на фоне чувства вины, что она ни разу за эти годы не проведала бабушку. И теперь ей необходимо кого-то обвинить в ее смерти.

– Ты с ума сошла! – закричала я. – Мне тоже больно. Я любила бабушку. И прямо перед смертью она сказала мне, как гордится мной и любит меня. Я тоже хочу, чтобы кто-то был виновен в ее смерти! Но люди умирают. Особенно те, кому за восемьдесят. Света не виновата, что нашла ее тело. И она точно не воровка. У меня дома были приставки, техника. Что-то она ничего не крала. Ты переходишь границы разумного! Ты не имеешь права раскидываться такими жестокими обвинениями.

Я думала, что мне нужно быть аккуратнее в выражениях с мамой, думала, как ей больно и что я должна быть терпимее. Но я продолжала кричать в трубку и не могла понизить голос. Эти обвинения казались настолько абсурдными и несправедливыми по отношению к хорошему человеку, что внутри меня все закипало от возмущения.

– Я уже съездила на ее места работы. Я нашла, что она меняла паспорт, – продолжала мама, не обращая внимания на мои крики.

– Что? И как съездила? Нашла что-нибудь? – язвила я.

– Пока нет. Но это вопрос времени. Она ненормальная.

У меня совсем кончилось терпение:

– Это ты ненормальная! Ты начала ее преследовать?! А ты на вашей встрече ей это сказала? Я бы тоже в обморок упала. Ты жуткая. Тебя не было с нами. Ты неизвестно сколько лет живешь отдельно от семьи, приезжаешь, только когда бабушка умерла, и начинаешь обвинять всех в ее смерти и ограблении? Света нашла ее труп, вызвала полицию и «Скорую», занималась этим. А ты? Ты хоть раз навестила бабушку за эти годы? Не переноси свое чувство вины на других.

Мама бросила трубку. В принципе, я тоже не хотела больше с ней общаться. Я позвонила Феде:

– Привет. Мне мама сказала, что Света на вашей встрече в обморок упала.

– Да. Ей стало плохо. Я сразу ее увез, – спокойно рассказал Федька.

– Мама сказала, что Света притворялась, – пожаловалась я.

– Твоя мать как всегда, – Федя раздраженно выдохнул. – Света не притворялась. Она во время этого обморока, простите, обоссалась. Я не думаю, что это специально.

– Да уж. Моя мать начала на нее копать информацию и ездила в ее места работы, – продолжала я.

Мне нужно было услышать, что мамины действия неадекватны. Я не понимала, почему именно. Но мне это было нужно.

– Твоя мать конченая, уж извини, – нервно рассмеялся Федя.

– Ничего. Я тоже считаю, что она немного повернулась, – выдохнула я. В тот момент я почувствовала жалость к своей матери. – Но ее можно понять. Она потеряла маму.

– Если бы ты потеряла маму, ты бы так не расстраивалась, – злобно ответил Федя.

– Если бы моя мама умерла, я бы повесилась, – внезапно призналась я.

В груди защемило. Я ненавижу маму ровно настолько же, насколько люблю. Какой-то нездоровой детской любовью. Одна мысль о том, что она тоже может умереть, разрывала мне сердце.

– Ой всё, не нагнетай, Щукина, – попытался отшутиться Федя. – Короче, Света у меня, с ней уже все хорошо. Завтра прилетит к вам.

* * *

В сентябре 2022 года мы с Мишей вскроем обман Светланы Богачёвой обо всем, и она признается, что ограбила мою бабушку. Но будет клясться, что ее не убивала. Чего стоит клятва Светланы Богачёвой, думаю, пояснять не надо. Она призналась в ограблении, потому что знает, что за это ей ничего не будет. Адвокаты объяснили нам, что, если мы сами дали человеку ключ от квартиры, доказать именно ограбление практически невозможно. Даже если она взяла деньги, у нее был ключ.

Моя абсолютно здоровая бабушка, по словам Богачёвой, умерла за несколько минут до ее прихода. Конечно, было вскрытие. Но так как никаких подозрений в неестественности ее смерти не было, в больнице поставили самую распространенную причину смерти пожилых людей: сердечную недостаточность. Это как написать, что человек умер в результате отсутствия кислорода в мозге, – в любом случае будет правильно.

Сегодня я практически уверена, что Светлана Богачёва может быть причастна к смерти моей бабушки. Я не знаю каким образом – сказала ли ей, что я тяжело больна или умерла, и этим разорвала бабушке сердце, или вколола что-то. Шприцы с неизвестными жидкостями, как вы помните, она носила с собой часто.

Что я знаю точно – это то, что Светлана ее ограбила. Это ее собственное признание – вы увидите его дальше в этой книге. Она ограбила мертвую старушку, вынеся деньги из квартиры и даже переведя с ее телефона остаток последней пенсии в тринадцать тысяч себе на карту, а потом приехала к ее внучке и утешала. И соболезновала. Ах, как она мне соболезновала – хотя на самом деле не чувствовала вообще ничего. Потому что такие люди, как она, не умеют чувствовать в принципе.

Гарик Оганисян и нарды

Света вернулась из России. Она очень соболезновала моей утрате и постоянно меня утешала. Рассказывала, как тяжело бабушка переживала мою эмиграцию. Еще она сказала, что моя мама успела обвинить в смерти бабушки не только ее, но и меня.

Это стало последней каплей. Я заблокировала мать во всех соцсетях и мессенджерах. Света поддержала это решение и сказала, что сама будет общаться с ней по любым вопросам. Что она была знакома с моей бабушкой и будет помогать деньгами моей маме, чтобы ее похоронить. После кремации бабушкин прах закопали к могиле моего дедушки. Оставалось только установить памятник. Света сообщила, что моя мама попросила деньги на памятник у нее.

Я была в ярости, что по такому деликатному семейному вопросу мама обратилась к Свете. Сначала жила неизвестно где, бросила нас, не нашла денег даже на похороны своей матери, а теперь требует их от Светы, которую обвинила в ограблении и чуть ли не убийстве. Я звонила со Светиного телефона маме и предъявляла ей претензии. Мама парировала – мол, наша семья очень помогла Свете в период ее болезни и пусть та поможет в ответ.

Я считала, что мама сумасшедшая – просить у больного человека в эмиграции деньги на похороны своей матери. И, честно говоря, в ярости наговорила ей очень много жестоких вещей. Я махнула рукой – пусть делают что хотят. Но Светиных денег мама не получит. Нам в эмиграции едва хватало на жизнь, Света продолжала покупать себе дорогие лекарства и подрабатывала написанием лекций для студентов-медиков. Оплатить даже часть памятника бабушке она была не в состоянии.

* * *

Постепенно жизнь начинала возвращаться в прежнее русло. Я выступала на открытых микрофонах, мы продолжали обживаться в Ереване. Время от времени боль от утраты бабушки и невозможности даже увидеть ее могилу прорывалась наружу, и я долго рыдала, пока, обессилев, не засыпала.

В этот период меня очень поддерживал старый друг Гарик Оганисян.

Мы познакомились с ним на петербургском стендап-фестивале в 2016 году и почти сразу подружились. Гарик жил в Москве, а я часто ездила в Москву выступать и оставалась у него и его друзей, а он так же часто приезжал выступать в Питер. С ним всегда есть о чем поговорить. У него великолепное чувство юмора, наши взгляды на жизнь во многом совпадают, и мы очень похожи. Гарик горит комедией и действительно невероятно талантлив. Он был автором передачи «Вечерний Ургант», постоянным резидентом Stand Up Club #1, участвовал в рэп-баттлах и снимался в бесконечном количестве шоу как на ютубе, так и на телевидении. И несмотря на такую занятость, Гарик всегда находил время на меня. Я приглашала его на каждый свой день рождения, и он всегда освобождал в графике дни, чтобы приехать в Петербург поздравить меня.

На одном таком дне рождения он и познакомился со Светой. Я рассказала ему о том ужасе, который творился с ней, а он поддерживал меня и очень переживал за ее состояние. Поднимал за нее тосты и желал выздоровления.

Наша последняя переписка о Свете датировалась 13 мая 2021 года, когда у Светы нашли метастазы в мозге.

«Я ее не оставлю, буду рядом, пока не умрет, – писала ему я. – Ты прикинь, меня ее врач уговаривает ее бросить, типа я не обязана в этом участвовать. Сумасшедшие».

«Жесть. Сил ей», – написал в ответ Гарик.

Больше мы о Свете не переписывались. В основном пересылали друг другу какие-то шутки и истории. Я не хотела втягивать его в это болото.

Весной 2022 года Гарик переехал из России в Армению, в Ереван. Я сразу позвала его в гости. Мы долго общались, и вдруг Гарик увидел на кофейном столике нарды.

– А вы играете? – спросил он.

– Нет, это от прошлых жильцов осталось.

– Давайте я вас научу, – с энтузиазмом предложил Гарик.

– А ты умеешь играть в нарды? – удивилась я.

– Ты шутишь? Я армянин, – гордо заявил Гарик.

Я сначала не поверила. Думала, он просто прикалывается над стереотипом про армян. Мол, куда ни зайдешь, там армяне в нарды играют. А тут получается, кто-то может прямо сейчас зайти ко мне домой в Ереване, а тут армяне в нарды играют!

– Давай! – обрадовалась я.

Я обожала настолки и очень страдала из-за того, что вся моя коллекция осталась в России. К тому же я рассматривала предложение Гарика как возможность приобщения к армянской культуре. Это же даже звучит как достижение – научиться играть в нарды в Ереване.

Внезапно даже Света очень заинтересовалась предложением Гарика, и он быстро научил нас играть в нарды. Мы веселились, общались, обсуждали возможности выступлений в Ереване. Здесь был открытый микрофон на русском языке, и мы могли выступать. На некоторых я уже видела и других комиков, приехавших из России. Мы посидели еще немного, попили чай, и Гарик ушел.

Но Гарик Оганисян появился в этой книге не просто так. Он станет очередной жертвой Светланы Богачёвой. И в финансовом, и в моральном плане.

* * *

Постепенно мы привыкали к жизни в Ереване. Я ходила на местные микрофоны, Миша нашел работу брокером, а Света писала какие-то лекции для медицинских университетов. Вечерами мы играли в нарды. Игра оказалась захватывающей и веселой. И в нее как будто просился азарт. Поэтому мы играли на мытьё посуды, уборку жилища или прогулку с собакой.

Мы снимали в Ереване небольшой, но двухэтажный дом. Этот дом нашла Света и даже сама договорилась с арендодателем. Света говорила, что мы с Мишей и так много сил отдаем на то, чтобы поддерживать ее и жить с ней, поэтому поиск дома она полностью берет на себя. Мы просто соглашались. Спорить со Светой было бесполезно, да и не хотелось. Мы очень устали, и большую часть времени оба пребывали будто в каком-то полусне, видимо, находясь в шоке от адаптации к новой стране.

Из дома мы выходили мало. Во-первых, у нас просто не было сил куда-то выходить, а во-вторых, Свете все еще нужен был присмотр. Она часто падала в обмороки и очень боялась одиночества.

В эмиграции этот страх у нее особенно обострился. Один раз мы с Мишей уехали в гости к знакомым, и весь вечер Света непрерывно писала нам, как ей плохо и страшно, как мы ее бросили, и просила вернуться. Когда мы приехали домой, то застали Свету, истерично рыдающую на полу в ванной среди осколков разбитого зеркала. Ее руки были в крови от порезов. Кое-как ее утешив и уложив спать, мы решили, что находиться дома хоть и тяжело, но спокойнее. И вылазки в свет не стоят последствий, которые устраивала Света.

* * *

В один прекрасный день Света собрала нас всех на кухне и заявила:

– Мы поедем в Грецию. У меня там живет подруга, она рассказала, как и куда мы можем переехать. Вы поступите там в университет. Любой. Я тоже. И у нас будет виза и дом в Европе.

Света была явно воодушевлена, у нее горели глаза.

– А зачем нам туда? – резонно заметил Миша.

– Там безопасно, – уверила Света и радостно хлопнула в ладоши.

– А здесь? – устало бросил Миша.

Он не хотел снова куда-то переезжать. Я тоже.

– Здесь нет. Таню ищут, а Армения дружит с Россией, – резко стала серьезной Света.

– А зачем меня искать? – пожала плечами я. – Я сама анонсирую в соцсетях афиши, где буду выступать и во сколько. Меня найти вообще не проблема.

Помолчав, Света ответила:

– Ты – самое дорогое, что есть в моей жизни. Я никогда не переживу, если с тобой что-то случится. И не прощу себе. Мне будет спокойнее, если ты будешь жить в Европе.

Признаться, я хотела безопасности. Света была убеждена, что меня ищут, и убедила в этом меня. Мне было очень страшно. Я оборачивалась на улице, иногда возвращалась с микрофонов, меняя такси. Какой-то животный страх поселился в моем усталом сознании. И Света постоянно подпитывала его, рассказывая ужасы о политзаключенных и арестах. Что сейчас военное время. Что людей хватают за посты в соцсетях, и мне никто ничего не забудет, и будут искать до последнего. Она постоянно просила меня быть осторожнее, и первое время даже была против того, чтобы я выступала на микрофонах. Но я убедила ее, что не смогу без выступлений. Комедия была моей отдушиной, и только на сцене я чувствовала себя живой. Я мечтала сбежать от этого страха. Почувствовать себя в безопасности.

– Ладно. Поехали в Грецию, – сдалась я. – Миш, ты как?

– Я только за, – ответил Миша. – А возможно там поступить в медицинский? Я же не отчислен, а в академическом отпуске.

– Да, возможно. Я уже все решила, – ответила Света. – Они тебя возьмут. Только нужно достать ваши аттестаты и апостилировать их. У меня остались на последнем банковском счету деньги. Они там лежат в случае моей смерти, но, кажется, сейчас они пригодятся больше. Купим дом.

– Свет, извини, но не купишь, – отрезала я. – Мы с Мишей будем жить отдельно.

– Я понимаю. Но мне одной не хватит на дом. Купим его все вместе, можно на твое имя. Ваши родители добавят денег. И вы тоже. Встанем на ноги, и я от вас съеду. Вы вложитесь в меньшую часть, но он будет твой. А потом я от вас съеду.

Я разозлилась. Я слышала, наверное, в миллионный раз, как Света от нас съедет или мы съедем от Светы. Я понимала, что Света воспринимает меня как свою семью. Но я не хотела становиться ей семьей. Слишком много проблем и боли было связано с этим человеком. Дружить, общаться – пожалуйста. Но не жить вместе снова! Тем более не связывать друга друга покупкой общей недвижимости.

Я была уверена, что и мне, и Свете необходимо сепарироваться друг от друга и жить дальше. И мечтала найти в себе силы для этого разговора. Но сейчас мне нужно было отстоять свое право на независимость хотя бы в Греции.

– Мне не нравится эта идея, – настаивала я.

– Ну а чего ты хотела? – вдруг рассердилась Света. – Мы в эмиграции, здесь нет простых решений! Тем более, купив дом, мы сразу сделаем прописку, и будет меньше проблем с получением гражданства и документов.

Ее тон стал поучительным и почти злобным. Я вжалась в кресло.

Я не переносила, когда со мной так разговаривали. Сразу пугалась и чувствовала себя ужасно некомфортно, будто сделала что-то плохое. А больше всего я боялась быть для кого-то плохой. И после эмиграции и смерти бабушки эти страхи обострились. Я не могла ответить «нет». И сейчас Светин злобный, обиженный тон будто прибивал меня к земле. Мне было легче со всем согласиться, лишь бы этот разговор скорее закончился.

– Ладно. Что от нас требуется? – простонала я.

– Ничего, – резко оживилась Света. – Я сама все решу. Только генеральные доверенности на меня. Я поеду в Россию за вашими аттестатами.

– Мой аттестат у меня с собой, – машинально ответила я.

Светины перепады эмоций очень утомляли. Потому что раскачивали и меня. Вот на меня чуть ли не кричат, обижаются и злятся, а вот тут же снова улыбаются и ласково разговаривают. Я предпочитала второе и избегала первого как могла.

Миша ответил Свете:

– Не заморачивайся так. Я выпишу доверенность на свою маму. Она заберет мой аттестат, в школе ее знают. И другие нужные документы сделает мама.

– Да. Так намного логичнее, – согласилась я.

На том и порешили. Света занималась апостилями и искала нотариусов. Мы ходили в российское посольство выписывать доверенности и собирали документы.

* * *

В начале мая Света разбудила меня с утра с криком:

– Таня, срочно! Помогай!

Я протерла глаза, откинула одеяло, нацепила халат и вышла на кухню, прикрыв дверь, чтобы не разбудить Мишу.

– Что случилось? – спросила я Свету.

– Нужно срочно две тысячи евро на визовый сбор! – нервничала Света, активно печатая что-то в телефоне.

– Ну, значит, не сделаем. У нас нет этих денег, – спокойно ответила я и уже собиралась уйти обратно в постель.

– У меня есть, – раздраженно парировала Света и нервно начала стучать рукой по дивану, чтобы я села рядом с ней.

Я нехотя села рядом. Света продолжила:

– Но они на европейском банковском счету, будут идти дня три. А нужно именно сегодня. У меня греческий адвокат на связи. Таня, помогай, – тормошила меня Света. – Нужно найти за два часа.

– Как я тебе заработаю сейчас две штуки евро? – устало спросила я. – Даже если я сейчас на панель пойду подработать, я их за два часа не заработаю.

– Не смешно. Вообще сейчас не до шуток, – прошипела Света.

Она была очень взволнована и раздражена.

– Конечно не смешно, я же только проснулась. Дай мне где-то два часа, – попыталась отшутиться я. – Вообще, как так получилось, что срочно нужно столько денег?! Ты же говорила, что все оплачено! Тебе мой папа высылал деньги неделю назад разве не на визовый сбор?

Это была правда. Света обратилась за деньгами на визовый сбор к моему отцу. Узнала я об этом только из разговора с ним по телефону. Когда я спросила Свету, почему она мне об этом не рассказала, она долго извинялась. По ее словам, она просто не хотела, чтобы я расстраивалась и переживала из-за денег. Ведь я и так в долгах. Я знала, что папа дружит со Светой, и была уверена, что они сами разберутся – взрослые ведь люди.

Тогда я не догадывалась, как часто и мерзко Светлана Богачёва спекулировала в разговорах с папой моим именем, много раз выпрашивая у него деньги. Рассказывая, что мне нечего есть или носить, пугая его выдумками о преследовании и уговорами, что в Армении я не буду в безопасности. Папа не понаслышке знал о тюрьме в России. И был до безумия напуган россказнями Светланы. Об этом я узнаю спустя год, когда папа об этом расскажет. Переписок об этом у него не осталось – Света их удалила. Да и в целом просьбы выслать денег она проговаривала устно в телефонных звонках, не оставляя цифровых следов.

Но в тот день, зная, что папа только недавно выслал ей приличную сумму на визовый сбор, я не понимала, почему поднялся такой шум с самого утра. Света объяснила:

– Да. Высылал. Но цены резко поднялись. Ты же видишь, какая политическая ситуация, все меняется со скоростью света.

– Жаль. Значит, не поедем в Грецию.

Мой взгляд на эту ситуацию был крайне прост.

– Таня!!! – закричала Света. – Это и твоя жизнь тоже. Одолжи у Поперечного!

Я нахмурилась и поджала губы. Просить Даню я точно не хотела. В разгар этой эпопеи он уже одолжил нам сто семьдесят тысяч, которые ушли на какие-то Светины траты по поводу документов. При этом снова сказал, что возвращать нам их не надо. Я считала в заметках телефона все деньги, которые Даня нам уже одолжил, и была твердо настроена их вернуть, как только накоплю. Я ненавидела себя за то, что снова обратилась к нему, хотя обещала так больше не делать. Но Света убедила меня, что нам нужно срочно оплатить документы. В тот день она плакала, и в какой-то момент упала передо мной на колени. Это было последней каплей, и я, скрипя зубами, попросила у Дани еще денег в долг. Огромную сумму.

Я не знала, как вообще он продолжал со мной дружить и общаться после этого. Я поклялась, что не возьму у него больше ни копейки. И сказала это Свете. И никакая ситуация в мире сейчас не могла заставить меня сделать это снова.

Об этом я и напомнила Свете. Но она не сдавалась:

– Одолжи тогда у Гарика Оганисяна, у него точно есть деньги.

– Да как я верну Гарику две тысячи евро? – воскликнула я.

– Говорю же, они у меня есть! Просто три дня будут идти. Я сто процентов верну! Пиши ему! Сейчас! – давила Света.

Я нехотя взяла телефон и объяснила ситуацию Гарику.

«Привет, по Сбербанку?» – ответил он.

«Нет, он недоступен. Меня же хотят посадить, – ответила я. – Сейчас дам Светину карту. У нее все наши финансы. Выручил, спасибо!»

Вскоре девяносто тысяч рублей пришли на карту Светы. Она сказала, что оплатила визовый сбор и что вернет деньги Гарику в ближайшие дни.

Через три дня Света сказала, что ей пришли деньги и она может вернуть их Гарику – правда, она сняла их наличными.

Я написала об этом Гарику. Сказала, что могу завезти их ему, если надо, но буду очень рада видеть в гостях. Он ответил, что пока что находится в Тбилиси, но, когда вернется в Ереван, обязательно заглянет.

* * *

Миша съездил в Россию и сделал загранпаспорт, необходимый для переезда в Грецию. Мы пытались подать заявку через посольство Армении, но были такие не одни. Очередь была огромная, и ждать его было очень долго.

Суммарно Миша ездил домой несколько раз – поправить дела с документами и довезти некоторые наши вещи. В это время я оставалась со Светой один на один. И очень боялась очередного ужаса, с которым придется справляться одной. Но, на удивление, именно когда Миша уезжал, все было хорошо. Света великолепно себя чувствовала, водила меня по кафешкам, играла со мной в нарды. А вот когда я радовалась, что Миша возвращается, и в предвкушении прыгала по квартире, красилась и одевалась, Света обижалась, что ее я так не жду и не встречаю. И что ее никто не любит, она лишняя и лучше бы она умерла.

Я утешала Свету, повторяя, что это неправда, и начинала мысленно ругать себя, что при Свете так радуюсь приезду Миши. После его приезда Свете становилось хуже, снова начинались проблемы и обмороки. Я бы даже подумала, что Мишино присутствие и есть причина ее состояния, если бы не знала и не видела, как Свете бывало плохо и без него. А Миша как раз всегда спешил помочь. И в первую очередь мне. Он стал для меня опорой, без которой я бы просто не справилась.

Уезжая, Миша выпадал из-под влияния Богачёвой, а значит, мог обдумывать ситуацию и находить несостыковки. Когда он возвращался в Армению, мы несколько раз ссорились из-за Светланы, которая почему-то до сих пор живет с нами, хотя у нее больше нет болезни, – из-за документов про Грецию, которых мы не видим. Мне тоже все это не нравилось, но у меня находилась тысяча аргументов, которые казались мне правильными: Света все еще больна и слаба, она моя подруга и я, как честный человек, не могу ее бросить. А документы она не показывает, потому что хочет сделать все сразу и не загружать меня бумагами – ведь мне и так тяжело. И вообще, какого черта мы это обсуждаем? Света – святой человек. Просто попавший в ужасную ситуацию и переживший много горя. Нужно немного потерпеть. И страдания обязательно будут вознаграждены.

Иногда шальная мысль, что Света не показывает бумаги, потому что обманывает нас и просто их не делает, проскальзывала в моей голове. Эта мысль казалась настолько страшной и разрушающей весь наш мир, что я немедленно выкидывала ее из головы. После этого оставалось чувство стыда: может, я просто ищу поводы избавиться от больной подруги, с которой мне тяжело?

Я часто мысленно переносила Светину болезнь на себя. Если у меня найдут рак, кто со мной останется до конца? Только Федя, наверное. И Миша. Имею ли я моральное право на такую же помощь от них, какую оказываю Свете? Если это будет их выбор – наверное, да. И если я сейчас брошу Свету, то и меня смогут бросить точно так же.

Поэтому нужно дотерпеть. Чтобы доказать хотя бы себе, что это возможно.

Радио, переезд и пожар

Жизнь в Ереване шла своим чередом. Приехало очень много русских, которые потихоньку находили себя в самых разных сферах. Кто-то открывал бары и кофейни, в которые мы приходили выступать, изумляясь, что весь персонал – русские ребята. Кто-то устраивался в местные компании IT-специалистами, а кто-то даже вливался в местную медиасферу, как это сделала журналистка Анна Заславская. В Петербурге Аня работала ведущей новостей на небольшом канале, а после февральских событий переехала в Ереван и устроилась соведущей на утреннее шоу радиостанции «Радио Ван». Аня любила ходить на стендап, и именно там мы познакомились. Аня пригласила меня и еще одного комика на свое шоу в качестве гостей. Главным в этом утреннем шоу был известный армянский радиоведущий Гор Григорян, он же Егор Глумов – местная легенда, человек, который первым продвигал рок на радио и создал огромное количество реклам и радиопередач.

Через несколько дней после того, как мы заглянули на это утреннее шоу, нам предложили вести собственную передачу несколько раз в неделю, в девять утра. Я была вне себя от счастья. Я никогда не работала на радио, и это был невероятный опыт. Мы выходили в эфир, рассказывали веселые истории, в том числе и о жизни в Ереване, а еще у нас была рубрика, в которой мой соведущий пытался учить меня армянскому. Мы обсуждали веселые происхождения и переводы расхожих фраз. Например, в армянском языке есть признание в любви – «Ес чигарет утем», которое дословно переводится как «Я съем твою печень». Мы шутили, что это признание похоже на слова русских бабушек, у которых в ходу проявление любви по отношению к внукам, выражающееся во фразе: «Ух, я бы так тебя и съела». И что это настоящее признание в любви только у тех, кто умеет вкусно готовить, то есть у бабушек и у армян.

Наша программа продержалась совсем недолго – все-таки мне не хватало опыта и профессионализма. Но я была очень рада, что попробовала себя в роли радиоведущей. Мне казалось, что жизнь начала налаживаться.

* * *

Девятого мая был жаркий солнечный день. Миша уехал рано утром на работу, а я сидела у себя в комнате, листая соцсети. Эфиры на радио уже закончились, и моими единственными планами на этот день было выступить вечером на местном русскоязычном микрофоне. Вдруг я услышала с первого этажа Светины крики и странные глухие хлопки. Я выскочила на лестницу и, спускаясь, увидела, как на диване горит полотенце.

Света безуспешно пыталась потушить пожар, хлеща по пламени покрывалом.

На моих глазах огонь перекинулся на легкие шторы и начал подниматься по ним наверх. Света в ужасе закричала и отшатнулась. Я машинально кинулась к огню, сорвала горящие шторы на каменный пол, швырнула к ним горящее полотенце и затоптала пламя ногами. Едкий дым обжигал легкие и разъедал глаза. Когда огонь потух, я кинулась к входной двери и распахнула ее настежь. Свежий воздух ворвался в дом, я попыталась его вдохнуть, но только сильнее закашлялась. Глаза слезились.

– Что здесь, *****, произошло?! – закричала я на Свету.

Я была в ярости. Как она вообще смогла устроить здесь пожар?! Ненормальная женщина. Да сколько можно?!

Я сжигала Свету взглядом, сжимая кулаки. Света увидела, что я невероятно зла, и начала оправдываться жалобным голосом:

– Я вообще в наушниках мыла посуду, к окну стояла спиной, ничего не слышала и не видела! Я обернулась, и тут уже был пожар! Видимо, кто-то бросил окурок в приоткрытое окно и попал на полотенце. Он полежал, да и загорелся! Ты же видишь, что полотенце не шерстяное, а просто тканевое, ниточки легко могли загореться!

Света начала плакать и опустилась на пол. Ее затрясло.

– Я вообще так сильно испугалась, – всхлипывала Света.

– Ладно, – сжалилась я. – Успокойся. Все хорошо. Все закончилось. Все хорошо, слышишь?

Мне стало стыдно. Света не виновата в пожаре, а я несправедливо на нее накричала. Я осмотрелась в попытке оценить ущерб. Кинула взгляд на пол. На нем тлело полотенце. Шторы уже потухли и не сильно пострадали, только слегка подгорев с краю. Я перевела взгляд на диван: каким-то чудом на нем не осталось следов. Я подошла к окну. Деревянная оконная рама подгорела снизу и вспузырилась. Я попробовала закрыть окно, и оно плотно закрылось. Но подгоревшая часть рамы выглядела уродливо.

Было понятно, что всю раму нужно менять. Сдерживая злость, я сказала Свете:

– Так, нужно позвонить арендодателю. Сказать, что здесь был пожар, и оплатить ремонт, который он потребует. Надеюсь, не влетим на бесконечную сумму. Сколько был залог?

– Триста тысяч драм. Стоимость месячной арендной платы.

– Надеюсь, этого хватит. Черт, Света! Какого *** ты такая проблемная?!

Я не сдерживалась в выражениях и видела, как Света вздрагивала от каждого моего нецензурного слова. Она затараторила:

– Танюша, солнышко, вообще не волнуйся ни о чем. Я все оплачу. Это я виновата, что не увидела огонь. Я же была прямо здесь. Это все моя вина. Я сама договорюсь с арендодателем. Я все сделаю! Обещаю! Пожалуйста, не злись на меня, – прибавила она.

Я смягчилась. Честно говоря, я не злилась конкретно на нее. Я злилась на всю ситуацию в целом. И на себя за то, что не могу сдержать злость в сторону невиноватой Светы, которая тоже испугалась пожара и точно не хотела всей этой ситуации.

Так что я извинилась перед Светой, и весь день до самого вечера мы проветривали дом и убирали последствия пожара. Вечером я уехала на выступление, а когда вернулась, Света сказала, что уже встретилась с арендодателем. По ее словам, он, конечно, очень злился, но потом сказал просто убрать все последствия пожара.

– В каком смысле убрать все последствия? – недоуменно спросила я. – Купить новую раму в окно и занавески?

– Да нет, просто заделать раму чем-нибудь, а про занавески я спросила, можно ли просто их подшить, там же чуть-чуть сгорело. Он сказал, что можно, если все будет выглядеть хорошо.

Я вскинула брови:

– Давай просто купим из денег залога новые вещи. Этих денег хватит на установку новой оконной рамы.

– Да не хочет он этим заниматься, – раздражилась Света. – Давай просто сделаем, как он сказал.

– Ну ладно, – сдалась я. – Хозяин – барин.

Следующие два дня Света подшивала штору, а я заделывала оконную раму – стирала наждачкой все вздувшиеся участки и заново лакировала поверхность. Окно работало и выглядело несравненно лучше, но все еще убого. Было видно, что с ним что-то произошло. Но мы радовались своей находчивости и что хотя бы так смогли все починить.

Через неделю мы с Мишей сидели на диване и в обнимку смотрели фильм, как вдруг Света вернулась домой злая и заявила:

– Мы съезжаем!

Мы с Мишей были ошарашены этой новостью.

– Куда? Что случилось? – воскликнул Миша.

– В другой дом, – резко ответила Света. – Я уже его нашла. Собирайте вещи, и мы этим же вечером съезжаем.

– Да что произошло? – громко возмутилась я.

– Арендодатель сказал, что повышает нам цену почти в два раза или мы съезжаем! – злилась Света. – Я решила, что мы съезжаем.

– Он обиделся на пожар? – предположила я. – Я же говорила, что можно просто купить новые вещи!

Я очень не хотела никуда переезжать. Я уже привыкла к этому дому. И новый переезд ассоциировался только с новыми проблемами.

– Да не обиделся он, конечно, – махнула рукой Света. – Просто приехало много русских. Все ищут жилье, цены поднялись, вот ему, видимо, и обидно, что продешевил.

Это звучало логично. Я много раз слышала, как тяжело найти квартиру или дом в Ереване и как сильно поднялись цены.

– Да это бред какой-то! – завопил Миша. – У нас же договор! Он не может так сделать!

– Может, – перебила его Света. – Он может превратить нашу жизнь в ад. Постоянно приходить без приглашения, устраивать подлянки, пока мы сами не съедем. Намного проще просто уехать.

– Нельзя превратить в ад ту жизнь, которая уже и так ад, – съязвила я.

Света не оценила шутку:

– Поверь мне, можно.

– А откуда у тебя деньги? Мы разве не на последнее живем, будучи в долгах? – поинтересовалась я, стараясь не смотреть Свете в глаза и переведя взгляд на Пепегу, мирно лежащего в ногах. Пес уже привык к вечным крикам и происшествиям и спокойно лежал на полу, не обращая на нас никакого внимания.

– Я сняла со своего европейского счета еще денег. Они были на самый экстренный случай. И вот он наступил, – объяснила Света.

– А визовый сбор не экстренный случай?! Зачем я деньги у Гарика одалживала?! – взорвалась я.

– Тоже экстренный. И я с этого счета ему деньги и возвращаю, – напомнила Света. – Идите собирайтесь. Вечером уже съедем.

Мы с Мишей застонали и пошли собирать вещи. Будто в полусне мы собрались, загрузились в машину и приехали в новый дом в нетуристическом районе Саритах, который располагался на большом холме, возвышающемся над городом. Ехали мы по очень крутым склонам, словно на американских горках, и наконец остановились у громадного тутовника и вышли из машины.

Нас встретил веселый арендодатель. Помог пронести вещи внутрь и показал нам дом. Дом был одноэтажный, но шире предыдущего. От входа тянулся коридор. Справа были двери в две большие комнаты, в одной из которых были детские рисунки на стенах. Здесь явно до нас жили дети.

Я подумала, что в этой комнате будем жить мы с Мишей, потому что Свету явно психологически напряжет напоминание о детях. Ведь она потеряла дочь, а потом и любимую работу с детьми. Но Света радостно изъявила желание жить именно здесь. Мы с Мишей пожали плечами и пошли смотреть следующую комнату. Во второй комнате стояли большой зеркальный шкаф, макияжный столик и огромная двуспальная кровать. На полке над кроватью стоял целый ряд икон.

– Православненько, – сделал вывод Миша. – Мне нравится.

Арендодатель проводил нас в широкую гостиную. По одной стене стоял телевизор и диван, а напротив располагалась кухня с большим обеденным столом. Мой блуждающий взгляд остановился на кофейном столике у дивана, и я сразу повеселела, увидев знакомую деревянную резную доску.

– Нарды! – обрадовалась я.

– Конечно нарды! – рассмеялся арендодатель. – А вы играете?

– Только в Ереване научились! – гордо ответила я.

– Ну молодцы, – хлопнул в ладоши арендодатель. Вдруг он понизил голос и таинственно произнес: – А теперь я покажу вам самое главное!

Он проводил нас на балкон. Холодный вечерний воздух обдул мое лицо. Перед нами предстал широченный пейзаж. Внизу горели мириады огней Еревана, а сам город со всех сторон окружали черные холмы.

– Как красиво! – воскликнула я и обернулась на арендодателя, но его лицо было мрачным.

– Ничего не видно, – буркнул он. – Утром посмотрите.

Я не поняла, почему он расстроился. Вид был очень красивый. Получив ключи и проводив арендодателя, мы кинулись спать. Я слышала, как кошки шипят друг на друга и на Пепегу, пытаясь выгодно для себя поделить новую территорию. По привычке я прислушалась: не стонет ли Света? И, не услышав ничего страшного, быстро заснула.

* * *

Проснулась я с тяжелой головой и не сразу поняла, где нахожусь. Рядом мирно сопел Миша. Протерев глаза, я вышла в гостиную и полезла в карман своей куртки за сигаретами. Я сунула сигарету в губы и вышла на балкон, щурясь от яркого солнечного света. Закурив, я наконец подняла глаза, и сигарета выпала у меня изо рта. Я поняла, почему прошлым вечером расстроился наш арендодатель. Внизу виднелись многочисленные крыши города, а над ним возвышался громадный величественный Арарат. Редкие тонкие серые облака плыли перед ним, ниже его белоснежной верхушки, будто не смея подниматься не просто выше, но даже на один уровень с ним.

Я стояла и смотрела на гору, не в силах оторвать взгляд. В ногах у меня на бетонном полу балкона тлела забытая сигарета. Наконец я подняла окурок, выбросила его в пепельницу, сбегала в комнату за телефоном и попыталась сфотографировать Арарат. Но ни одна фотография не могла передать его красоты. Это нужно было видеть вживую.

Вскоре проснулся Миша и засобирался на работу. Я радостно побежала показывать ему Арарат.

– Ух ты! Красиво! – отреагировал Миша.

– Это все, что ты можешь сказать? – возмутилась я. – Ты вообще когда-нибудь видел такое?!

– Не видел. Очень красиво! – наигранно серьезно сказал Миша, будто отвечая ребенку, который хвастается новой машинкой.

– Да ты не понимаешь! Посмотри внимательнее. Попробуй охватить его взглядом.

– Солнце, – улыбнулся Миша. – Это очень-очень красиво. Правда. Но я опаздываю на работу.

Миша уехал. Затем проснулась Света, я сразу побежала показывать Арарат ей. И вот уже Света была в восторге! Она встала на балконе и раскинула руки, будто пытаясь обнять увиденный пейзаж.

Весь день мы играли в нарды и обсуждали новый дом. Затем Света вышла на балкон поговорить по телефону, вернулась и сказала, что поедет забирать залог у нашего прошлого арендодателя. Я согласилась и, пока Света ездила, подключила свою приставку к новому телевизору, а затем пошла изучать кухню. К своей радости, я нашла вафельницу, сбегала в магазин на соседнюю улицу и принялась печь вафли.

Света вернулась вечером, и ее трясло.

– Что случилось? – забеспокоилась я.

– У меня был ужасный разговор с нашим прошлым арендодателем. Он вообще не хотел возвращать залог, привел своих друзей, мне было очень страшно, – всхлипывала Света.

Я слышала от других эмигрантов, как бывает тяжело вернуть залог и что некоторые арендодатели идут на все, чтобы его не возвращать.

– Ужас какой! Ну все, успокойся, вы больше не увидитесь, – успокаивала я Свету.

– Мне удалось вернуть только половину!

– Это наполовину больше, чем удается другим, – заверила я Свету. – Ты молодец.

Через несколько дней я приехала на открытый микрофон. Ребята, работающие в баре, рассказали мне, что приезжал наш прошлый арендодатель, искал меня и был очень зол. Я рассказала ребятам, что он напугал Свету и не хотел возвращать залог. И, наверное, хотел сделать это через меня. Ребята посмеялись, и мы забыли об этом происшествии.

* * *

Все происходящее в Армении было очень странным. И я понимаю это только сейчас, зная, с кем жила. Я подозреваю, что Светлана Богачёва специально устроила пожар ради новых острых ощущений. А затем солгала нам, что рассказала арендодателю о случившемся. И именно поэтому мы так быстро съехали из этого дома.

Конечно, сейчас я не верю, что нам поставили ультиматум – платить больше или съезжать. Я думаю, что хозяин дома вернул Светлане Богачёвой весь залог и обнаружил последствия пожара уже после нашего отъезда. И поэтому искал меня – ведь я рассказывала ему, что выступаю со стендапом и работаю на радио. Я писала пост в «Твиттер» в надежде найти его уже после всей этой ситуации, но у меня это не получилось. У меня нет никаких контактов нашего бывшего арендодателя.

Но, Апер Мартиросян, если вы читаете эту книгу и вас действительно обманули, я приношу вам свои глубочайшие извинения. Я ничего не знала. Вы можете связаться со мной через любые соцсети, я вас помню и узнáю. И возмещу весь ущерб.

Дракула и обмороки

В нашем новом ереванском доме была одна проблема: двери очень плохо закрывались. Нужно было всегда запирать на ключ изнутри. Но мы иногда забывали это делать. В итоге в конце мая я увидела, что дверь из дома открыта. Кошек нет. И собаки тоже.

У меня сердце ушло в пятки. Я выскочила на улицу, было уже темно. Зигги лежала на траве у двери и посмотрела на меня как на сумасшедшую – мол, чего это я так волнуюсь. Рэя находилась поодаль от Зигги и рассматривала жуков в траве. Я схватила обеих кошек и закинула обратно в дом, закрыв дверь.

Вернувшись на улицу, я начала звать Пепегу. Вскоре пес показался из кустов. В зубах у него было что-то большое и черное. Когда он вышел на свет, я разглядела, что это крохотный черный котенок. Он жалобно мяукал, а его глаза все были залеплены грязью и гноем. Я схватила котенка и позвала Свету:

– Смотри. Это Пепега из кустов притащил. Ему нужна наша помощь.

Мы затащили пса в дом и пошли отмывать котенка, закапали и промыли ему глаза и носик. Он кричал и царапался. А когда неприятные процедуры закончились, вдруг уткнулся в меня, замурчал и уснул.

Я передала котенка Свете и пошла искать его маму в кустах, из которых Пепега его принес. В кустах лежали другие черные котята – все мертвые. Мама явно бросила их, или с ней что-то случилось.

Я вернулась к Свете и сказала:

– Я понимаю, что у нас слишком много животных. Но он умрет без нас. Там остальные мертвы. А этот боец, живой. И совсем кроха. Повезем его утром к ветеринару.

Утром мы со Светой вызвали такси и отправились к ветеринару. Миша ничего не знал о котенке. Когда я притащила его в дом, он еще спал, а уехали к ветеринару до того, как он проснулся. Мишу угнетало, что в нашей ситуации у нас дома целый зоопарк, и он твердо говорил, что больше никаких животных не потерпит. Это было разумно, и я его понимала.

Мы со Светой решили пока не беспокоить Мишу и узнать, что с котенком. Я собиралась сказать Мише, что беру на себя ответственность за котика, и мы отдадим его в добрые руки. А пока мы ищем ему хозяев, он поживет у нас.

По пути к ветеринару мы увидели недалеко от дома труп сбитой автомобилем большой черной кошки. Видимо, это была мама этого котенка.

Ветеринар сказал, что котенок здоровый, нужно только промывать ему глаза и нос. Что ему еще нет даже месяца и нужна специальная смесь, чтобы кормить его по часам. Мы купили все, что нужно, и поехали домой.

Я очень боялась, что скажет Миша, и понимала, что его злость была бы справедливой. Но его реакция меня ошарашила. Миша до беспамятства влюбился в котенка. Постоянно носил его на плечах, сам кормил, спал с ним и заявил, что теперь это его кот, дав ему кличку Дракула. Потому что он черный и с белыми острыми клыками. Правда, потом выяснится, что это не кот, а кошка. Но кличка останется той же, потому что, во-первых, все равно ей подходит, во-вторых, потому что гендерно нейтральная. Так в нашем зоопарке появилась третья кошка – Дракула.

* * *

Двадцать пятого мая я осталась сидеть с Дракулой, а Миша и Света уехали в супермаркет. Когда они вернулись, на Мише не было лица. Он вел Свету под руку. Света, еле ступая, добралась до дивана.

Я спросила, что случилось. Миша ответил:

– Я не видел. Был в магазине. Но Света ушла поговорить по телефону и рухнула в обморок. Вернулась вся грязная и сказала, что, пока она лежала в отключке, у нее украли кошелек. Мы не купили продукты, сразу вернулись.

– А телефон? – забеспокоилась я.

Телефон для Светы был самым важным предметом. Она не расставалась с ним ни на секунду. Вообще никогда. И впадала в истерику, если я брала его в руки, даже чтобы просто ей его принести.

Однажды я пойму, чего она так боялась. Но сейчас я просто надеялась, что не будет новой причины для трагедии. Достаточно уже обморока и ограбления.

– Телефон с ней. Она на него упала, – успокоил Миша.

– Ясно, – ответила я и обратилась к Свете: – А ты уверена, что украли, а не что ты его просто выронила?

– Уверена. Его не было рядом, – плакала Света.

– Там были камеры?

– Нет. Я зашла за магазин.

– Ну, может, были. Надо посмотреть.

– Таня, я двигаться почти не могу. Давай без полиции, пожалуйста, – взмолилась Света. – Украли и украли. Надеюсь, им нужнее. Я не знаю, почему в обморок падаю. И опять недержание! Я боюсь худшего.

Меня будто окатили холодной водой. Я вспомнила, что и в Петербурге, на встрече с моей мамой, Света тоже падала в обморок. И в Ереване тоже так было несколько раз. Но и я, и Света списывали это на ослабший после агрессивного лечения организм. Но обмороки участились. О нет. Только не это. Опять? Опять рак? Света в этот раз точно умрет.

– Завтра же едем к врачу, – сказала я.

– Я поеду сама! – ответила Света. – Сиди с котенком, его по часам надо кормить.

– Значит, Миша поедет! – настаивала я.

Я не хотела отпускать Свету куда-то одну.

– Миша завтра работает. Он не сможет, – отмахнулась Света.

– Господи. Много хоть денег в том кошельке было? Может, стоит обратиться в полицию и найти его? – попробовала спросить еще раз я.

– Нет. Какие-то копейки. Забудь. Все хорошо, – с этими словами Света улыбнулась, доковыляла до ванной и легла спать.

Утром следующего дня Света поехала к врачу. Вернулась только под вечер и радостно сказала, что все хорошо. Просто простудила почку – она же теперь у нее только одна. А в обмороки падает из-за повреждений в мозге после отеков. Что так будет теперь почти всегда и надо просто быть аккуратнее. Для кого-то это может звучать страшно, но я была счастлива, что это не рак, а такие пустяки.

Тридцатого мая Гарик Оганисян позвонил мне и сказал, что готов приехать в гости, увидеться, поболтать и забрать долг. Я с радостью его ждала. Когда он приехал, то долго играл с Дракулой. Та сидела у него на плече, а потом уснула. Это была одна из самых милых картин, что я видела в жизни.

Когда чай был выпит, я обратилась к Свете:

– Ты же сняла наличку. Отдай Гарику деньги, которые мы брали на визовый сбор.

– Да, конечно! – ответила Света и побежала к сумке.

Вернулась она дико виноватой и без денег.

– Кажется, деньги лежали в том кошельке! Который украли!

– Ты же сказала, что там копейки! Девяносто тысяч рублей – это копейки?! – воскликнула я.

Света виновато опустила глаза в пол:

– Нет, я думала, что эти деньги в отдельном кармане другой сумки! Оказывается, я их положила в кошелек. Черт, мне так стыдно!

Гарик спросил:

– Подожди, в смысле украли? Когда, как?

Света села за стол, не поднимая головы, готовая провалиться под землю от стыда. Я ответила за нее:

– Света упала в обморок у супермаркета SAS. Вот у нее кошелек и вытащили.

У Гарика расширились глаза:

– Ужас какой! Поехали, я помогу. Нужно посмотреть камеры. Так. Помните, какого числа это было?

– Я помню. Поехали, – сказала я.

– Нет, – возразила Света. – Ни в коем случае. Я сниму еще и отдам! Я не хочу в полицию. Я так устала, не хочу этим всем заниматься, возиться в этой грязи. Честно! Я недавно ездила в Россию, помогала больнице, заработала хорошую сумму, нужно только снять с карты. Гарик, мне так сильно неловко! Давай обменяемся контактами, я тебе все отдам.

Гарик пожал плечами, но вошел в положение и обменялся контактами со Светой. Через пару недель Света сообщила мне, что все вернула Гарику и долгов больше нет.

Арест

16 июня 2022 года было обычным утром. Миша еще спал, я покормила Дракулу и готовила завтрак. Света сидела за компьютером и разбиралась с документами. Сегодня она наконец обещала показать нам с Мишей все документы, связанные с Грецией. Мы уже несколько раз спрашивали, как продвигаются дела, но Света убеждала нас, что не хочет показывать, пока все не будет готово, – мол, не хочет сглазить.

Наконец мы добились своего, Света пообещала все показать этим же вечером. Я уже готовилась к долгому и муторному изучению документации, как вдруг Свете позвонили. Она с кем-то поговорила, потом положила трубку и сказала:

– Странно, меня вызывают в местный отдел полиции.

– Что?! – изумленно переспросила я.

Животный страх вновь подступил к горлу. Какая полиция? Что они хотят? Может, меня ищут. Да нет, бред какой-то. Они же Свете позвонили. Хотя зачем армянской полиции Света? Что вообще происходит?

Вопросы со скоростью света пролетали у меня в голове один за одним, не находя на себя ответы.

– Сама ничего не поняла, – пожала плечами Света. – Сказали, что это срочно и надо подъехать.

Я отвлеклась от готовки и пристально посмотрела на Свету:

– Не едь, – рявкнула я.

Мне совсем не нравилась эта ситуация. Сердце бешено колотилось. Полиция просто звонит по телефону? Может, это розыгрыш?

– Почему? – наивно поинтересовалась Света.

– Тебя полицейские просят подъехать в отдел по телефону? Какая-то мутная история. Пусть присылают документ, почему, за что, чего хотят.

Я начала перебирать в голове законы и правила общения с полицией. Вряд ли армянские законы сильно отличаются от российских, подумалось мне.

– Да я съезжу, узнаю, – беспечно ответила Света.

– Не надо. Так не делается. Пусть присылают бумагу, – еще раз настояла я.

– Да успокойся, мы же не в России, – с этими словами Света собралась и уехала.

Вскоре проснулся Миша, пришел на кухню, и я положила ему завтрак.

– А где Света? – спросил он.

– Поехала в отдел полиции. Что-то там от нее хотят. Вряд ли что-то серьезное.

– Чего?! – напрягся Миша. – Мне это не нравится.

Мне это тоже не нравилось, но просто сидеть и паниковать мне не хотелось. К тому же мы в другой стране. Все должно быть хорошо.

– Да не паникуй ты! Что может случиться? – успокоила я Мишу.

Мы с Мишей позавтракали и сели смотреть фильм. Вдруг мне пришло сообщение от Светы: «Меня заперли. Найди мне адвоката. Они ищут тебя».

Я скинула Свете адвоката, которого нашла по первой ссылке в гугле. И вдруг у меня сработал звонок в голове: «Бежать!» Я рассказала все Мише.

Выходит, до меня добрались.

Мы не могли бежать вместе – дома оставалась куча животных. И ведь полиции же нужна я, а не Миша. Так что я быстро оделась, взяла зарядку, поцеловала Мишу и вышла. В телефоне у меня есть интернет, а контакты адвоката я скинула Свете. Все будет хорошо.

Я выскочила из дома, спустилась ниже по тропе от дома и увидела, как к нашему дому подъехала обычная белая машина. Не полицейская. Без опознавательных знаков. Я спряталась за огромным тутовником, растущим поодаль от нашего дома. Трое человек в штатском подошли к нашей двери и начали что-то кричать, стуча в двери. Миша выглянул из окна. После недолгого диалога, который я не могла расслышать, Миша впустил их в дом. Через несколько минут я увидела, как эти мужчины выволакивают его из дома и пытаются запихнуть в машину.

Соседи начали выглядывать и увидели меня. Я бросилась бежать со всех ног. Убежала вниз на несколько улиц и остановилась отдышаться. В этот момент я услышала Мишины крики.

Это было самое страшное утро в моей жизни. Я бросилась бежать дальше и добежала до парка с озером у подножия холма района Саритах. Сюда мы спускались гулять с Пепегой, и я хорошо знала эти улицы. Поймала машину и попросила увезти меня за город, отдав водителю почти все свои деньги. Света перестала выходить на связь, Миша тоже. Я поняла, что у них отобрали телефоны. Интересно, законно ли это? А законно похищать человека, не надевая форму и заталкивая в машину без опознавательных знаков?

Я начала гуглить законы Армении. Увидев, что по закону без предъявления обвинений человека нельзя держать в отделении более трех часов, я решила выждать.

Я села на скамейку в небольшой зеленой зоне, недалеко от шоссе, по которому меня привезли сюда. Мимо проходили люди и смотрели на меня. У меня в голове вставали страшные картины. Я вдруг поняла, что нахожусь очень далеко от дома. Что у меня нет здесь ни одного знакомого юриста, который мог бы мне помочь. Случайный прохожий прошел мимо, посмотрев на меня, и уткнулся в телефон. Я была так напугана, что мне показалось, будто он может кому-то сообщить о моем местоположении.

Я бросилась бежать куда глаза глядят. И старалась не смотреть на прохожих. Любой человек казался мне потенциальной опасностью. Мне казалось, что все смотрят на меня злобно и подозрительно. Я вспомнила, что забыла выпить таблетки. Голова кружилась и гудела, ноги подкашивались. Меня тошнило. Я зарыдала от безысходности. Хотелось просто лечь и умереть.

Нужно вернуться в Ереван, решила я. Там у меня хотя бы есть друзья. Они помогут. Я написала в секретном чате в телеграме Еве Биневски, своей петербургской подруге еще с Питера, которая выступала несколько раз у меня на микрофонах в «1703». Она совсем недавно приехала в Ереван со своим парнем и какое-то время назад звала меня в гости.

«Ев, детка, меня походу ищет полиция. Я понимаю, что могу тебя подставить, и ты вправе мне отказать. Но могу ли я укрыться у тебя? Я тебе все расскажу».

Ева прочитала сообщение, я выждала пару секунд и сразу его удалила. Ева ответила:

«Конечно. Ты где?»

Я понятия не имела, где я. И честно ответила:

«Не имею понятия. Я убежала из дома и просто уехала».

Я снова удалила сообщение, как только Ева его прочитала. Она написала снова. Она скинула мне свой адрес и сказала, что оплатит мне такси. Я вызвала такси к дому Евы. В дороге я старалась сползти по креслу, чтобы моего лица не было видно из машины. Страх заполнял каждую клетку моего тела, я не могла отдышаться, воздуха не хватало.

Вдруг я схватилась за голову. Крики Миши, которые я слышала, когда его хватала полиция, начали оглушительно раздаваться в моей голове, разрывая мозг. Среди них я слышала собственный голос, который надрывно повторял внутри меня: «За что?»

Я просто держала голову руками и плакала. Я видела, что взволнованный таксист пытается мне что-то сказать через плечо. Я видела, как шевелятся его губы, но не слышала ни одного слова. Когда такси тормозило на светофорах, у меня в груди с ужасной болью взрывалась волна страха. Я думала, что меня нашли. Что остановили машину, чтобы схватить. Мое лицо находилось ниже окна, и я не знала, почему именно мы остановились, а посмотреть не могла. Настолько я боялась.

Наконец мы приехали. Я поняла это, потому что таксист буквально вышел из машины и открыл мне дверь. Я вывалилась из машины и написала Еве, что приехала.

Ева появилась через минуту. Худая красотка с красными волосами, постриженными под каре, в топике и шортах. Она оплатила такси и, взяв меня за плечи, провела в дом. Мы поднялись в квартиру с выходом на небольшую веранду.

Сев на веранде, я убедилась, что меня не видно из соседних окон. Ева всучила мне в зубы сигарету и подожгла. Я затянулась, и волна страха, переполняющая меня, схлынула куда-то вниз, оставив тремор и усталость. В голове прояснилось.

Я посмотрела на Еву. Она сидела напротив, закинув ногу на ногу и поджав губы. В ее глазах читалось сочувствие и готовность помочь. Я сбивчиво рассказала ситуацию и видела, как у Евы все шире становятся глаза. Ева серьезно спросила:

– Когда их должны отпустить?

– Через три часа с момента ареста.

– Сколько уже прошло?

Я посмотрела на часы. Прошло пять часов. Сообщений ни от Миши, ни от Светы не было. Это уже был не арест. Это было похищение. Абсолютно незаконное похищение!

Я посмотрела на Еву и промямлила:

– Прошло пять часов.

Ева встала, и мы зашли в квартиру. Ева быстро расхаживала взад и вперед, а я устало опустилась на кровать. Пытаясь разрядить обстановку, она весело сказала:

– А я тебя еще в Питере предупреждала, что за твои приколы к тебе придут.

– Но мы не в Питере, – мертвым голосом отвечала я.

Ева помолчала и вдруг осмотрела меня с головы до ног.

– Тань, не обижайся, но ты ужасно выглядишь. Что с тобой? – осторожно спросила Ева.

– Да я знаю, я рыдала все время и в ужасном состоянии, – небрежно отмахнулась я.

– Я не про это, – еще тише сказала Ева.

Я вдруг поняла, что Ева не видела меня с момента, как выступала у меня в «1703» почти два года назад. Когда я еще была худой и лучезарной. Я вновь посмотрела на свое тело и ужаснулась. И ответила:

– Антидепрессанты, гормоны, эмиграция, зажоры, депрессия. И все это вместе. Я знаю, что совсем себя запустила.

– Я понимаю, что сейчас не лучшее время это обсуждать, но я могу скинуть тебе хорошую диету и тренировки, – улыбнулась Ева.

Я рассмеялась, но согласилась.

Ева смогла отвлечь меня от происходящего. А мне явно нужно было хотя бы немного отвлечься. Я не справлялась с наплывом событий. Мы болтали, и я поглядывала в телефон, тщетно ожидая сообщений от Миши или Светы. Тревога нарастала.

Вдруг я приободрилась.

– Нужна огласка, – догадалась я.

– А ты что, еще никому не говорила? – поразилась Ева.

– Никому, – растерялась я. – Я ждала, что их отпустят и все будет хорошо.

– Ты смеешься? – воскликнула Ева.

– Думаешь, меня ищут?

– Не знаю, тебе Света написала, что ищут тебя. На твоих глазах Мишу незаконно арестовали. Ты сама мне написала, что тебя ищут. Что-то еще было, из-за чего тебя могут искать?

– Нет, – твердо ответила я и перебрала в голове каждый день своего пребывания в Армении, еще раз убедившись в своей правоте: больше не за что меня искать.

Я взяла телефон, еще раз кинула взгляд на часы и написала в «Твиттер»:

«По заказу России полиция Еревана похитила мою лучшую подругу Свету и моего молодого человека Мишу. У них отобрали телефоны, похитили и держат в отделении более пяти часов. Я не знаю, что с ними. Света недавно пережила рак и множество операций. Она очень слаба. Я прошу у всех помощи. И прошу политическое убежище».

Опубликовав твит, я села на пол и закрыла лицо руками. За что?! Почему?! За шутки?! Неужели за шутки?! Да кому я вообще нужна!

Вскоре твит разлетелся. Со мной вышли на связь армянские правозащитники, журналисты и адвокаты. Куча людей из России и Армении писали мне слова поддержки или просили объяснить, что случилось. Многие поехали прямо к отделению полиции Эребуни. Но ни Свету, ни Мишу не выпускали, и с ними по-прежнему не было связи.

Вдруг мне позвонил адвокат, который утверждал, что пообщался с полицией и хочет мне все рассказать. Я взяла трубку и поставила звонок на громкую связь. Ева все слышала.

– Татьяна, здравствуйте, – услышала я подозрительно веселый мужской голос.

– Здравствуйте. Света успела мне сообщить, что они ищут меня, – выпалила я. Мне нужно было немедленное подтверждение этой информации.

– Да, они ищут вас, Татьяна. Ваши друзья в отделении полиции Эребуни. Они уверены, что вы у себя дома избили мужчину. Скажите честно, вы кого-то били? – так же весело спрашивал голос.

Я настолько обалдела от услышанного, что даже разум прояснился. Мне показалось, что надо мной просто смеются.

– Что?! Нет! Я никогда никого не била. Это смешно.

– Ну, Татьян, не пугайтесь, – снисходительно звучал голос из трубки. – Может быть, он хотел вас изнасиловать? Может, вы его испугались?

Я вообще не понимала, что происходит. Может, нас с кем-то перепутали, может, ищут вообще не меня? Я старалась сохранять остатки спокойствия.

– Да не было никогда никаких мужчин в нашем доме. И мы ни с кем не дрались! Это какой-то бред.

– Ну, может, все-таки били? – переспросил голос адвоката.

Я бросила трубку. Это какая-то провокация. Какие мужчины? Кого я била? Где? Тем временем мой твит стал очень популярен. Мне наперебой писали журналисты с просьбой об интервью. Я отвечала, что не могу ничего ответить, потому что мои близкие все еще в полиции.

Вдруг я увидела в «Твиттере» официальное заявление Следственного комитета Армении, что меня никто не искал и я никому не нужна. Я взорвалась истерическим смехом. Мне же только что звонил адвокат и утверждал, что меня ищут! Одновременно вышло интервью Гора Григоряна с «Радио Ван». Он рассказывал журналистам, что полиция приходила искать меня на радио. Я увидела на телефоне сообщения от Ани Заславской:

«Таня. Полиция на радио приходила, спрашивала, где ты и работаешь ли на радио. Все сказали нет, ничего не знают».

Я ответила:

«Отлично. Спасибо!»

Аня прислала в ответ смайлики с разбитым сердцем.

«Все будет хорошо, – дописала я. – Я уже подняла шумиху. Если хотели по-тихому это провернуть, то уже не получится».

Я старалась ответить каждому, кто мне писал, но это было невозможно. Громадный поток сообщений лился во все мои соцсети, и я просто не могла вычленить из него что-то важное. Голова снова закружилась, силы покидали меня. Я просто отложила телефон, и меня оглушила тишина. Напротив меня сидела перепуганная Ева. В комнате тикали часы. Я слышала только их тиканье и стук своего сердца.

Когда нервы были уже на пределе, а Свету и Мишу не выпускали из полицейского участка уже больше десяти часов, я вспомнила, что дома ждут голодные и напуганные животные. Я сказала Еве:

– Мне нужно записать видео. Снимай меня!

Ева взяла телефон, и я, не в силах сдержать слез, рассказала на камеру:

– Я нахожусь в Ереване, где меня преследует полиция. Мне пытаются приписать какое-то избиение. Следственный комитет врет, что меня не искали, но это не так. Полиция похитила моих близких и приходила искать меня на радио. В нашем доме, куда я не могу вернуться, потому что прячусь, находится месячный голодный котенок и еще такие же голодные и напуганные две кошки и собака. Я умоляю вас о помощи и прошу политического убежища. А также требую от властей Армении немедленно отпустить незаконно удерживаемых Светлану Владимировну Богачёву и Бодрова Михаила Андреевича. Прошу вас, помогите.

Ева снимала меня, а я смотрела в бездушный глазок камеры и понимала, что выгляжу жалко и беспомощно. Но я не могла сдержать слез. Они сами лились ручьем по моим щекам. И мне стало уже все равно. Я залила в соцсети видео как есть. Мне приходили изумленные реакции и новые просьбы подробно объяснить, что случилось, но у меня не было на это никаких сил.

Я больше не могла прятаться и решила ехать к отделению полиции. Я сказала Еве:

– Я поеду туда. Я так больше не могу. Там есть другие люди и журналисты. Может, это поможет.

Ева серьезно посмотрела на меня и ответила:

– Делай как считаешь нужным. Мой дом – твой дом. И я всегда тебе помогу.

Я поблагодарила ее, и Ева крепко меня обняла. И мне неожиданно было очень приятно находиться в этих объятиях. Я чувствовала поддержку, чувствовала, как спокойствие от этих объятий разбивается о тревожность внутри меня и словно рассеивается. Ева вызвала мне такси.

Я снова написала в «Твиттер», что меня обвиняют в том, чего я не совершала, одновременно заявляя, что меня никто не искал. Я была настолько напугана, что готовилась к самому худшему.

* * *

Я вызвала такси и поехала прямо к отделению полиции. У него уже собрались журналисты и неравнодушные горожане. Я зашла в отделение полиции и сказала:

– Здравствуйте. Я Татьяна Щукина. Вы меня искали?

– Никто вас не искал, – отрезал полицейский, даже не поднимая на меня взгляда.

Я поняла, что он врет и в курсе всего происходящего.

– Здорово, – усмехнулась я. – Вы держите здесь незаконно больше десяти часов Бодрова Михаила Андреевича и Богачёву Светлану Владимировну.

– Нет здесь таких. Уходите, – с этими словами меня выпихнули из отделения полиции и закрыли дверь.

Каждое действие полицейских лишь укрепляло мои предположения, что они хотели все сделать по-тихому, но не получилось.

Когда я вышла, неравнодушные люди, стоявшие у здания, рассказали мне, что Свету уже отпустили и она поехала домой, но Мишу еще удерживают. Я обрадовалась, выдохнула, что Света в безопасности и уже наверняка вернулась домой, и решила ждать Мишу здесь.

Через час отпустили и Мишу. Я кинулась его обнимать, и вокруг нас собрались журналисты и адвокаты. Миша сказал, что у него забрали загранпаспорт и телефон.

Я была в ужасе от этих слов. Это значило, что мы не можем покинуть Армению. Вдобавок адвокат раздраженно сказал нам, что мы свободны.

– Каким образом? – взорвалась я, возмущенная словами адвоката. – Мишу похитили и отобрали паспорт и телефон! Разве это законно?

Адвокат в ответ сказал, чтобы я перестала истерить.

У меня глаза на лоб полезли. Да как вы смеете, думала я. На ваших глазах творится беззаконие, а вы меня оскорбляете? Я была уверена, что этот адвокат все понимает. Страх внутри меня нарастал. Безысходность и одиночество накрыли меня с головой. Я чувствовала, будто громадный механизм системы беспощадно надвигается на нас с Мишей, желая перемолоть нас в труху, а все вокруг либо враги, либо никак не смогут нам помочь. Я старалась подавить в себе безысходность и из последних сил продолжала спорить с адвокатом, который защищал кого угодно, но не нас с Мишей.

– Я перестану истерить, как только Мише вернут телефон и загранпаспорт, – отчеканила я. – Какая это свобода? Не предъявлено никаких обвинений, только на словах, без документов! Человека похитили. Мы не можем покинуть страну!

– Вы можете уехать в Россию, – ответил адвокат, опустив на меня взгляд из-под своих очков. И мне показалось, что он жутко улыбнулся.

Этот ответ стал последним ударом. Я поняла, что этот адвокат с ними заодно. Как я и думала. Вокруг одни враги.

* * *

Люди начали потихоньку расходиться, и мы с Мишей тоже собирались ехать домой. Но меня выцепил поговорить другой адвокат, тоже находившийся у отделения полиции. Он тоже был в очках, белой рубашке и выглядел очень сдержанным и спокойным.

Мы отошли с ним поговорить, и он спокойно начал меня убеждать, что в этом деле точно нет никакой политики.

– Это невозможно, – ответила ему я. – Вы же видите, что было похищение, что Мишу незаконно удерживали в отделении весь день, отобрали паспорт и телефон.

– Это полицейский беспредел, я не спорю, – возразил адвокат. – Но поверьте мне, здесь нет политики.

В этот момент один из полицейских, увидав, что толпа зевак и журналистов разошлась, подошел и нарочно облил нас с адвокатом кофе из пластикового стаканчика. А затем вернулся к своим, и они весело засмеялись.

Я повернулась и закричала о произошедшем расходившимся журналистам. Пара человек достали камеры и начали снимать пятна на моей сумке и футболке. Я поняла, что никто не поверит, что такое действительно произошло. Но был один свидетель. Адвокат, которого тоже облили. Он стряхивал капли кофе со своей рубашки, когда я подошла к нему почти вплотную и умоляюще проговорила:

– Вы все еще не видите здесь политики?

Тот пожал плечами, оставил свой номер и уехал. Мы с Мишей вернулись домой. Света уже была там.

* * *

Я пишу эту книгу, находясь в безопасности, далеко от Светланы Богачёвой. Я много раз проигрывала в голове ереванские события и пыталась найти им объяснение от начала и до конца. Как и своему поведению. Конечно, нужно было сразу спокойно искать юристов, идти и выяснять, что произошло и в чем меня обвиняют. Сейчас я уверена, что люди, журналисты и хорошие адвокаты бы мне помогли. Но если бы я только знала, кто такая Светлана Богачёва и как удачно все произошло для нее именно в тот день, когда мы с Мишей потребовали от нее документы, подтверждающие ее работу над нашим переездом в Грецию.

Я абсолютно уверена, что она причастна ко всем этим событиям напрямую. Она сама первая пошла в полицию. Неизвестно, что она им наговорила, и неизвестно, как обманула полицию, что те аж бросились за мной и Мишей, нарушая все мыслимые и немыслимые законы, но это она приложила к этому руку.

Светлана Богачёва убедила меня, что меня ищут за мои шутки, еще с момента, как вынудила покинуть Россию. Подкрепляя этот страх ограничением моего общения с другими людьми, каждодневными рассказами о том, что происходит с политактивистами после начала спецоперации. Большинство этих историй, я думаю, она выдумывала. При этом продолжая пичкать меня звериными дозами неподходящих таблеток, напрямую влияющих на психику и вызывающих паранойю, и дополнительно раскачивая это все пожарами, обмороками, долгами и смертью любимой бабушки.

Я переживала такие эмоции и физические воздействия, которые не способен выдерживать обычный человек. После всего пережитого я уже верила всему безоговорочно. Сообщи мне тогда, что инопланетяне с Марса прилетели убить лично меня и мою семью – я бы и этому поверила. И даже не сильно бы удивилась.

Помогите!

Дома Света рассказала, что у нее тоже изъяли телефон и загранпаспорт.

– Ты уверена, что они искали меня? – спросила ее я.

– Да. Меня допрашивали о тебе. Все это время.

– Меня тоже, – добавил Миша. – Они показывали наши с тобой совместные фотографии и спрашивали: «Где эта сука?»

Миша подробнее описал, как и кто за ним приехал. Почти сразу, как я убежала из дома, подъехала машина. Трое людей в штатском представились Мише капитаном полиции и оперативными сотрудниками. Миша говорил с ними через окно, попросив показать жетоны или удостоверения, а в ответ слышал только угрозы выломать дверь. Испугавшись, что тогда животные разбегутся, Миша впустил полицию. Мужчины потребовали, чтобы он показал паспорт, и как только Миша взял его в руки, сразу скрутили и поволокли к машине без опознавательных знаков. Миша кричал, что они не имеют права его трогать – громко, на случай, чтобы у этой сцены были свидетели из числа соседей или прохожих. Полицейский, смеясь, ответил ему: «Ты не в России, ты в Армении. Здесь у тебя нет прав». В машине они требовали рассказать, где я. Миша молчал. Тогда один из оперативников показал кулак и начал бить по нему сверху ладошкой, показывая жест изнасилования со словами: «Мы если ее поймаем – вот так в отделе будем».

В участке у Миши забрали паспорт и телефон и несколько часов уламывали сказать, где я скрываюсь. Миша ответил, что не будет говорить, пока не приведут адвоката. А когда адвокат пришел, Миша сообщил, что теперь уж точно ничего не скажет. Когда начали шить дело, ему дали документ на армянском языке и сказали подписать. Переводчик, которого потребовал Миша, сказал: «Неважно, что здесь. Если ты подпишешь, тебя сразу отпустят».

Миша ничего не подписал. Он понимал, что происходит беззаконие, и пытался выиграть время, задавая вопросы. Выяснилось, что его опрашивали одновременно и в качестве свидетеля, и в качестве обвиняемого, но даже не сообщили, по какому делу. Чем больше проходило времени, тем больше напрягались в участке. Полицейские ссорились между собой на армянском и как будто не понимали, что делать дальше. В конце концов Мишу просто отпустили, но ни телефон, ни паспорт ему не вернули.

От услышанного у меня потемнело в глазах.

– Они отобрали ваши паспорта не просто так. Чтобы вы не могли уехать. Вы буквально заложники, – ответила им я.

Внезапно мне написал Гарик Оганисян:

«Привет. Ты как?»

Я рассказала Гарику все, что с нами произошло. Гарик тоже настаивал, что дело не политическое, что отзывалось во мне острой болью. Меня было не переубедить. Каждое действие полиции было подтверждением моих догадок. К тому же Света так подробно расписала мне все, что происходило с ней и Мишей во время ареста, и заявила, что дело точно политическое и что если мы не спрячемся или не сбежим, то меня посадят, депортируют, Мишу тоже, Света умрет от последствий болезни, а наши животные окажутся на улице или в лучшем случае в приюте.

Я продолжала спорить с Гариком, и наконец он сдался, переведя тему:

– Мне местные ребята говорят, что самое безопасное – на свое имя мне номер вам снять.

У меня защемило сердце. Помощь! Это была помощь! Как будто я тонула в омуте, а все стояли и смотрели, но в последний момент протянули руку.

– Давай! Спасибо! – даже не стала отнекиваться я.

– А животные?

– Животных распихаем по знакомым. Есть неравнодушные!

Я сказала Свете и Мише, что надо срочно раздать на время животных. Гарик снимет нам отель, где мы сможем укрыться.

– Гарик не считает, что это дело политическое, – сказала я.

Света возмутилась:

– Конечно же политическое! Какое же еще?!

– Я не знаю. Я ничего не знаю.

Мы раздали животных знакомым, которые писали мне, что находятся в Ереване и готовы предложить любую помощь. Кто-то взял Рэю и Зигги, кто-то Дракулу, а кто-то Пепегу. Мы распихали кошек по переноскам – даже Дракулу, которая приобрела свою переноску, когда мы со Светой таскали ее по ветеринарам. Люди один за одним подъезжали к дому и забирали животных. Кошки жалобно мяукали, потому что ненавидели тесные переноски. А когда мы отдавали их в чужие руки, мяукали еще громче, не понимая, что происходит.

За Пепегой приехали в последнюю очередь. Я накинула на него ошейник и поводок. Он невероятно обрадовался, думая, что мы идем гулять, и смотрел на меня радостными щенячьими глазами. Я поцеловала пса в лоб и отдала поводок человеку, который за ним приехал. Пепега пошел с ним к такси, не понимая подвоха. Он легко запрыгнул в машину и смотрел на меня, ожидая, когда я сяду к нему. Когда дверь передо мной захлопнулась и машина тронулась, я увидела, как он залаял и заметался внутри по салону.

У меня защемило сердце. Машина начала уезжать. Я провожала взглядом такси, и мне хотелось кинуться за ней, остановить, забрать свою собаку, обнять и никогда никому не отдавать. Но я не могла. Я могла только смотреть, как отъезжает машина с псом, который не понимает, где его мама и почему его бросили.

Проводив животных, мы сели ждать Гарика. Он написал, что снял нам отель и нас уже там ждут. Мы на скорую руку собрали вещи и уехали в большой красивый отель на краю Еревана, который нам снял Гарик.

Нас радушно встретил хозяин и провел в номер с двумя спальнями и большой общей комнатой со столом. Мы зашли в него и сразу уснули без задних ног.

* * *

Утром я проснулась, и все произошедшее показалось мне страшным сном, пока я не поняла, что нахожусь в отеле, а все наши животные находятся на передержке. Мы заказали завтрак и молча ели, переваривая произошедшее.

Днем позвонил Гарик:

– Танюх, вы там как?

– Лучше. Спасибо огромное за прибежище.

– Не за что. Слушай, я все еще уверен, что тут нет политики. Надо разобраться. Нужен адвокат.

– Прошлый адвокат сказал, что я истеричка, когда я спросила, почему полиция отобрала телефоны и паспорта.

– Нужен другой. Я вижу, что тебе плохо. Я правда хочу разобраться и помочь.

Я поблагодарила Гарика и положила трубку. Света спросила:

– Что там?

– Гарик. Снова говорит, что дело не политическое и надо разбираться.

– Гарику на самом деле плевать на тебя.

Я чуть не подавилась. Настолько внезапной, жестокой, нелепой мне показалась эта фраза. Если бы ее сказала не Света, которую я любила, как подругу, я бы навсегда прекратила общение с этим человеком. Но я верила, что она сказала это не со зла.

Я посмотрела Свете в лицо и не узнала его. Такое оно было равнодушное и злое. Я подумала, что виной тому кошмарные события, происходившие с нами прямо сейчас.

– Не смей так говорить, – отрезала я. – Ты не знаешь, какие у нас отношения. Я спишу твою фразу на то, что ты напугана, но чтобы я больше подобного никогда не слышала. Ты сейчас сидишь в отеле и завтракаешь только благодаря ему.

– Прости, Танюш, – резко смягчилась Света. – Нет, я верю, что он тебя любит, вы хорошие друзья. Но в этом деле ему не важна ты. Ты же сама слышишь. Ему важнее не очернить Армению. Всем понятно, что это дело политическое. Это же его родина.

– Вообще-то нет, – возразила я. – Он родился в России и всегда там жил.

Я обрадовалась, что проницательная Света тут не угадала. А значит, ошибается и в отношении Гарика ко мне.

– Ну, он армянин. Я это имею в виду. Это его страна, – пояснила Света. – Ты же понимаешь, что на него еще и его знакомые давят. Армения никого не выдавала, а ты неприятную шумиху устроила.

Мне было больно это слышать, но внутрь меня начали закрадываться крупицы сомнений. Слова Светы казались логичными. Но я еще раз вспомнила, что сейчас мы в относительной безопасности только благодаря ему, и подавила в себе нарастающую тревогу.

– Я в это не верю, – отрезала я и яростно посмотрела на Свету, давая понять, что этот диалог окончен.

– Дело твое. Ты же знаешь, я люблю тебя. И всегда скажу только правду, – мягко подытожила Света и снова принялась есть свой завтрак.

Я ушла в комнату и расплакалась. Нет. Я в это не верю. Не хочу верить. Я ни во что не верю. Я просто хочу, чтобы это все закончилось.

* * *

За мои эмоциональные твиты меня начали травить в интернете. Люди массово заявляли, что моя история – ложь и чтобы мы валили из страны. Я отвечала: «С удовольствием! Как только Свете и Мише вернут незаконно отнятые паспорта!» Многие адвокаты и правозащитники перестали выходить со мной на связь. Я решила, что их запугали.

Все чувствовалось как конец света. Свете стало плохо. Она кричала по ночам во сне, и мне приходилось вставать, утешать ее и читать ей книжки. Гарик продолжал искать нам помощь. Света продолжала наседать, что он старается обелить Армению, а моя судьба ему интересна во вторую очередь и он не сможет нам помочь, пока не признает, что дело политическое. Я требовала, чтобы она прекратила так говорить, но Светин ответ на все был один:

– Я так говорю только потому, что люблю тебя. Ты сейчас – смысл моей жизни. И я буду говорить тебе только правду, какой бы она ни была.

И тут новый удар – через телефон, который нам одолжили, мы смогли зайти в Светины банковские приложения. Оказалось, что у Светы арестованы все счета. Света сказала, что буквально за час до ареста пользовалась ими. Приложения российские. Счета могли заблокировать только в России и сделали это прямо перед нашим заочным арестом.

Бинго! Это стало железным доказательством. Света сказала, что теперь мне конец. Я написала Гарику об арестованных счетах. Он ответил:

– Ну, точно адвокат нужен. Чтобы разобраться почему.

Я написала Гарику, что мы не можем оплатить адвоката. А значит, нам конец и мы проиграли. Нас депортируют, мы исчезнем, и всем будет лучше. Всем будет спокойнее.

Я писала эти слова, искренне веря в них. Я как будто не хотела, чтобы Гарик разбирался в происходящем. Чтобы не было ложной надежды на какое-то светлое будущее. Я хотела утонуть в своем отчаянии. Но Гарик не сдавался. Убеждал не накручивать себя, что мы только теряем нервы. Что он уже боится писать, что нам ничего не должны сделать. И пообещал поискать адвокатов.

Я зачитала переписку с Гариком Свете. Она снова сказала:

– Видишь, ему плевать на твои чувства. Они его только раздражают. Он просто хочет доказать, что Армения не виновата. Ты сейчас – его самый неудобный друг.

Мне было очень страшно. Я возненавижу себя за это, но в тот момент я поверила Свете, что для Гарика я просто неудобный друг. Что со мной якшаются из остатков жалости и памяти о прошлой дружбе. Что для всех, кроме Светы, лучше было бы, чтобы я исчезла. Я уже несколько дней была в полнейшей панике, и ситуация казалась абсолютно безвыходной. К тому же от всех переживаний у меня резко упало здоровье за эти дни. Во рту болел сгнивший зуб, а мышечные зажимы буквально искорежили спину, которая адски болела от эмоционального напряжения.

Слова Светы стали последней каплей. Я спустилась вниз, хлопнув дверью. Меня встретил хозяин отеля.

– А вы чего сюда приехали? – спросил он.

Я была в такой истерике, что улыбнулась и сказала:

– Меня ищет полиция и шьет уголовное дело.

Не знаю, поверил ли моим словам хозяин отеля или счел шуткой и решил пошутить в ответ, но он принес мне потрепанную книгу на русском языке. Книга называлась «Русский вор». На прощание он подписал ее: «Татьяне от поклонника на долгую память».

Эта книга до сих пор стоит на моей полке. Я тогда еще подумала: вот он разочаруется, когда узнает, что я ничего не украла, а просто рассказала несколько неудачных шуток про власть.

* * *

В общем, всю эту историю, которая превратилась в Армении в скандал национального уровня, организовала Светлана Богачёва. Никакой политики, ни армянской, ни тем более российской, здесь действительно не было. И реальная полиция отдела Эребуни творила беспредел исключительно по ее наводке.

Я не знаю, что она им сказала, и уже никогда не узнаю. Но есть факт – Мишу похитили, отобрали у него паспорт и шили на нас дело, потому что Светлана Богачёва 16 июня 2022 года сама пришла утром в полицию и что-то им рассказала. А все предыдущее идеально укладывалось в выстроенную Светланой фальшивую реальность. Помните ее заблокированные счета якобы прямо в день ареста? Оказалось, что заблокированы они были достаточно давно, потому что Богачёва не выплачивала какой-то кредит в России. А мои банковские приложения с началом эмиграции были полностью под ее надзором, и я их даже не видела. Так что мне, взвинченной и накрученной до предела, пережившей шок от смерти бабушки, оставалось только поверить Свете на слово. Для нее же все складывалось просто идеально: в поднятой шумихе все уже забыли и про Грецию, ради которой я снова залезла в долги, и про документы, подтверждающие наш туда переезд. Которые Богачёва божилась предоставить в тот злополучный день и которых на самом деле никогда не существовало.

И я, и Миша полностью жили в придуманной Светой реальности. И не могли воспринимать ничего, кроме ее слов. И единственный голос разума в этой всей истории – голос Гарика Оганисяна – воспринимался мною враждебно. Но враждебен он был не по отношению ко мне, а по отношению к несуществующему миру Светланы Богачёвой, в котором не было места разумному и спокойному. Слова моего друга искажались этой абсурдной реальностью, доходя до меня вывернутым наизнанку смыслом, что я – просто неудобная истеричка в его глазах. И совсем скоро вы увидите кульминацию этого спектакля, которому мы не просто верили, сидя в первых рядах, но уже и сами залезли на сцену, став его актерами в глазах общественности.

Надо бежать

Тем же днем, 21 июня 2022 года, с нами связались адвокаты правозащитной группы и пообещали помощь. Света сказала, что им нельзя верить. И что верить нельзя вообще никому.

– Надо бежать, – сказала она.

– Что? Как? Куда? – изумилась я.

– Будем пересекать границу, – решительно заявила Света и ударила кулаком по столу.

– Как? У вас же нет паспортов, – испуганно напомнила я.

– Незаконно, – твердо сообщила Света.

– Ты с ума сошла? Нет. И у меня паспорт не отбирали. Может, я могу спокойно уехать?

– Ты дурочка. Тебя загребут прямо в аэропорту. И тогда тебя вообще никто не вытащит.

Миша вступил в спор:

– Если мы незаконно пересечем границу, вот тогда нам никто не поможет, – ответил он. – И никто не вытащит. Это самая тупая идея. Нас же просто расстреляют в спину. И куда нам бежать?

– В Турцию, – мигом парировала Светлана. – Миша, очнись. Мы уже проиграли. Мы не сегодня, но завтра будем в тюрьме. И Таню депортируют, а может, и убьют. В лучшем случае убьют. Ты этого хочешь?

Миша опустил глаза:

– Нет.

Нехотя согласившись с идеей Светы, мы начали составлять план побега. Самый близкий к армяно-турецкой границе был населенный пункт Джанфида. Граница проходила ровно по реке Арас. Нам придется плыть.

Мы завязали в пакеты наши паспорта. Взяли денег, еды, воды и закинули в мой рюкзачок. Абсолютно все вещи и технику оставили в отеле и вызвали такси до Армавира. Добравшись до города, купили карту и пошли ловить попутки, чтобы добраться до Джанфиды.

С шестнадцати лет я объездила автостопом почти всю Россию. И очередное путешествие мне не было в тягость. В тягость оно было Свете. Она несколько раз теряла сознание, еле передвигалась на ногах, но смело и отчаянно шла вперед.

До Джанфиды мы добрались чрезвычайно быстро. Буквально ближе к вечеру мы уже были в этом небольшом городке. Мы немного передохнули, посмотрели на мемориал погибшим в Великой Отечественной войне и решили аккуратно продвигаться к границе.

Вдруг нас нагнала небольшая машина, из которой показались два веселых парня.

– Вы откуда? – крикнули они нам на русском.

Я поняла, что притворяться, что мы не русские, глупо и только вызовет больше подозрений.

– Мы из Армавира. Путешествуем.

– Редко кто сюда приходит. Я всех здесь лично знаю! А серьезно, что вы здесь делаете? – весело интересовался парень.

– Реально путешествуем. Решили вот все города в Армении по очереди посмотреть, – продолжала врать я, глупо улыбаясь.

– А хотите посмотреть границу с Турцией?! – неожиданно и простодушно выкрикнул второй парень.

У меня сердце ушло в пятки.

– А можно? – спросила я.

– Конечно можно! У нас здесь сады! Красота! Запрыгивайте!

Мы сели к ребятам в машину, и они, заливаясь звонким смехом, поехали к границе. Впереди был военный пункт. Из него вышел человек с оружием наперевес. Парни вышли из машины и пошли жать этому человеку руку.

– Вот! Везем туристов, прикинь? – обратились они к нему. – Да не боись, мы не к тебе. Мы к саду. К тебе зашли просто поздороваться.

Пограничник заглянул в машину. Мы мило улыбались. Я увидела, что у него на плече нашивка российского флага. Пограничник посмотрел на нас, повернулся к ребятам и наставил на них оружие. Я была готова закричать, но парни только рассмеялись:

– Ладно, начальник. Мы поехали. Хорошей службы.

– И вам, давайте, – рассмеялся в ответ пограничник.

Ребята сдали назад несколько десятков метров и повернули направо к садам. Мы с Мишей и Светой сидели молча. Я вообще не могла осознать происходящее. Один из парней, заметив наш ступор, сказал:

– Испугались? Это наш друг. Хороший парень.

– А почему у него на плече нашивка с российским флагом? – спросила я.

– Это ваши, – ответил парень. – Стоят, нас охраняют! От всех бед. Они на протяжении всей границы стоят. Здорово?

– Очень здорово.

Скоро мы доехали до садов. Ребята показывали нам громадные абрикосовые рощи. Угощали всем, что только может расти на деревьях. «Как же здорово быть здесь просто туристом», – подумалось мне. Один из ребят подвел нас к проволоке и сказал:

– Прямо здесь заканчивается наш сад. А видишь те дома за рекой? Это уже Турция.

Я засмотрелась вдаль. Ребята продолжали:

– Скажите, а вы серьезно сюда приехали просто как туристы?

Мне очень хотелось ответить: «Помогите. Нам нужно бежать». Но разум был сильнее.

– Конечно. Я и представить не могла, что нам покажут границу. Это так здорово! – ответила я.

Ребята переглянулись, и один из них хлопнул ладонью по ноге:

– А мы счастливы показать вам наши сады! Их еще наши отцы и наши деды возделывали! Сегодня мы будем пить пиво! Мы угощаем! А вечером дядя отвезет вас обратно в Армавир. За наш счет. Вы – наши гости!

Так и случилось. Ребята привезли нас на свой участок, мы сели в самодельную беседку-веранду, примыкающую к дому. Нас угощали пивом и закусками. Вдруг один из парней сказал:

– Пойдем кое-что покажу.

Я испугалась. Он это заметил и смутился:

– И мужчину своего бери, ему тоже полезно будет это увидеть.

Мы с Мишей переглянулись и пошли за парнем. Он подвел нас к калитке участка и показал пальцем вдаль. Я вновь увидела его. Арарат. Отсюда он казался еще больше, чем из Еревана. Парень показал на верхушку.

– Видишь это? – гордо спросил он.

– Вижу. Арарат, – восхищенно произнесла я.

– Да нет же! Присмотрись! Что ты видишь? – нетерпеливо спрашивал он.

Я начала вглядываться внимательно, но видела только белоснежную вершину Арарата.

– Это орел! – не выдержал парень.

– Где орел? – спросил Миша и начал щуриться.

– Прямо на вершине. Это очертания орла!

Я присмотрелась еще внимательнее и вправду увидела, что вершина чуть ли не на глазах начала приобретать очертания огромного белоснежного орла с клювом и поднятым крылом.

– Вижу! – закричала я. – Миша, смотри, это орел!

Миша продолжал щуриться. Он не увидел орла, но просто согласился, что там есть орел.

– Во-о-о-т, – протянул парень. – Орла видно только со стороны Армении. Потому что это наша гора. И белоснежные вершина и склоны – только с нашей стороны. Со стороны Турции она почти вся черная.

Мы еще выпили, поговорили, поблагодарили от души за прием и экскурсию, и пожилой дядя молодых ребят повез нас обратно в Армавир, все дальше и дальше от заветной границы.

Мы дали ему денег за долгую поездку и труды. Он отказывался, но в конце концов взял, поблагодарил и сказал: «Будьте счастливы, и пусть у вас все-все получится».

Мы поблагодарили его и сели в кафе думать, что делать дальше. На часах было одиннадцать вечера.

– Через Джанфиду бежать не вариант, – сказал Миша. – Вы сами видели, там российский военный пост. И местные, и пограничник нас теперь знают в лицо. Надо двигаться дальше по реке. Что у нас на карте?

Я достала из сумки карту и развернула.

– Дальше есть город Геташен, но он слишком большой. Вот, – тыкнула я в карту пальцем. – Дальше Геташена есть Беркашат. Там одно шоссе, и здесь мы пойдем через границу. Беркашат дальше от границы, чем Джанфида, но это значит, что меньше вероятности нарваться на пограничников.

– Отлично, – ответила Света. – Значит, идем искать машину.

Миша взял меня за руку и тихо произнес:

– У нас еще есть шанс вернуться. На дворе почти ночь. Поедем обратно.

– Нет. Мы так далеко зашли. Глупо отступать из-за одной неудачи.

* * *

Когда мы добрались до Беркашата, было уже два часа ночи. Мы почти ничего не видели под ногами, было холодно, а вокруг лаяли собаки.

– Это бред – идти сейчас к границе через неизвестный лес, – заметил Миша. – А потом плыть. Это самоубийство.

– И что ты предлагаешь?! – истеричным тоном ответила Света.

– Я не знаю, – ответил он.

Я долго смотрела в сторону границы и понимала, что Миша прав. Наконец я сказала:

– Вот что. Мы попросим у кого-то из местных ночлег. Отелей или хостелов здесь точно нет. Это населенный пункт на пять улиц. Предложим деньги. Если никто не согласится – вернемся назад.

Мы увидели свет в одном из домов, и я аккуратно постучала в дверь забора. Нам отворил дедушка.

– Простите, вы говорите по-русски? – спросила я.

– Говорю, – пробормотал дедушка.

– Мы заблудились и ищем ночлег. Можно остаться у вас до утра? Хоть на полу. Мы вам заплатим.

Дедушка улыбнулся:

– Что вы! Не нужно никаких денег! Прошу вас, заходите!

Я была поражена таким радушием. Мы зашли. Дом этого дедушки был большой бетонной коробкой без обоев или покраски, но внутри было очень чисто и опрятно. Стояла аккуратная мебель. На полу лежал теплый ковер. Проснулась его жена и начала стелить нам диван.

– Простите, что разбудили! Что вы! Не нужно нам ничего стелить! – воскликнула я. – Пожалуйста! Не волнуйтесь, мы тихо здесь ляжем, а утром уже уйдем!

Хозяйка только молча улыбалась и продолжала застилать нам диван. Вскоре появился и хозяин. Он нес на подносе горячий чай.

Я прослезилась. Насколько же хорошие и добрые люди в Армении! Во всех городах и деревнях. Добрые, радушные, порядочные и отзывчивые. Последние дни мне казалось, что вокруг только враги. А ведь все вокруг действительно хотят нам помочь, и Гарик Оганисян тоже. А мерзкие слова, которые о нем говорила Света, – это просто страх. Безумный страх за меня. И я позволила этому страху стать выше разума.

Что мы здесь делаем? Нужно возвращаться. Нам все помогут. А гадости, которые мне пишут в интернете… Так это же интернет! Там все и всегда пишут гадости. А люди – вот они! Пускают к себе на порог ночью и предлагают горячий чай. Показывают сады и угощают пивом. Находят отель и предлагают помощь с адвокатами.

Горячий чай согрел нас и наши сердца. Мы сладко уснули. А когда проснулись, было уже десять утра. Мы тихо собрались, чтобы не разбудить хозяев. На прощание я оставила им под вазой деньги – почти все купюры, что у нас были. Я надеялась, что это не оскорбит хозяев, а только сделает им приятно.

Мы обулись и вышли навстречу новому дню.

Сейчас или никогда!

Мы вышли из дома, давшего нам ночлег, и отправились к границе. Перед нами стелилась каменная равнина. Прекрасная настолько, что невозможно передать словами. Справа от нас вдаль уходил горизонт. Спереди начинали виднеться абрикосовые рощи. Снова абрикосовые рощи! Как же их здесь много! Я посмотрела под ноги. Мои розовые кроссовки стали черными, как сама земля.

Мы шли по абрикосовой роще, как вдруг нас заметил человек на тракторе и закричал нам:

– Э-Э-Э-ЭЙ! Э-Э-Э-Э-Й!

Мы спрятались за дерево и тут же поняли, насколько это глупо. Мы вышли к нему. Он начал говорить на армянском.

– Инглиш? Русский? – спросила я.

– По-русски говорю. Вы что тут делаете?! – изумился местный житель.

– Мы заблудились, – вставила Света.

– Вам нельзя здесь быть. Там дальше только граница. Вас же военные схватят! А здесь полно змей!

– Змей??!

Про змей мы точно не думали. Я быстро начала осматривать землю, как будто я прямо сейчас смогу увидеть змей.

– Да. И ядовитые тоже есть, – кивнул мужчина. – Как вы вообще здесь оказались?

– Мы гуляем по городам, – ответила я. – Были в Джанфиде, потом в Геташене, сейчас вдоль границы следующий ищем.

– Э-э-э-й, до следующего далеко-далеко, – почесал подборок местный житель. – А сами вы откуда?

– Из России. А живем здесь в Армавире, – придерживалась легенды Света.

– Вы бы хоть карту с собой взяли. Сейчас ушли бы в Турцию. Ну, я вас подвезу. Вы подождите, у меня машина в другом конце стоит. Сейчас я приеду, – с этими словами мужчина развернулся и ушел.

Мы остались ждать. Бежать было явно бесполезно. Он знает, что здесь есть военные, и знает, где они стоят. А мы не знаем.

Наконец мужчина подъехал к нам на легковом авто:

– Садитесь. Я вас до шоссе довезу, здесь недалеко. А потом вас перехватят!

Он угостил нас спелыми абрикосами, которые буквально истекали соком, и привез нас на шоссе. А затем сам вышел ловить автомобиль, и я в который раз умилилась от радушия и участия местных.

Вскоре он сумел поймать попутку, сказал водителю что-то на армянском и побежал обратно к нам.

– Я вам нашел. Довезут вас до следующего города мигом!

– Спасибо вам огромное! – сердечно поблагодарила его я. – Будьте здоровы!

– И вы! Не заблудитесь снова!

Мы пересели в машину к следующему водителю. Он оказался местным ветеринаром. Он сказал, что по пути сначала заедем по его делам. Мы двигались по пустынному шоссе, по обе стороны от нас были горы, камни, равнины и снова горы. Вдруг я увидела на холме огромное живое стадо коров. Я закричала Мише и Свете:

– Коровы! Смотрите, коровы!

Каков же был мой восторг, когда наш водитель остановился прямо у этого стада и пошел дать руку пастуху.

Я выскочила из машины:

– Коровы! Я их обожаю!

Коровы были огромные, добрые и мягкие. Как большие и спокойные собаки. Мне безумно хотелось погладить корову. Бык, увидев, что я приближаюсь, встал перед коровой, отрезая ее от меня. Корова пошла к остальным. Бык смотрел на меня в упор, и его взгляд явно не располагал к обнимашкам.

Я расстроилась. Бык, конечно, очень смелый и правильно защищает своих коров, но и я ведь не хотела ничего плохого.

Тем временем водитель вернулся и снова сел за руль. Мы сели в машину.

– Вот молодой парень, который за ними ходит, – сказал ветеринар, кивая на паренька-пастуха. – Скорее всего, уедет. Все меньше здесь людей.

– Почему? – спросил Миша.

– Денег нет. Молодые стремятся в город.

* * *

Через двадцать минут водитель довез нас до точки на вершине, с которой открывался потрясающий, поражающий воображение вид. Мы стояли на вершине красной горы, а внизу был длинный каменный карьер. Слева от нас стояли каменные развалины, как будто средневекового замка. Под нами деревушка на реке. Здесь, на смотровой площадке, был большой белый камень, на котором высечена карта, а справа от него большая беседка.

И зелень! Вокруг все было темно-зеленое. А впереди виделась красная гора. Это сочетание цветов было настолько глубоким, что захватывало дух. Воздух необычайно чистый, от каждого вздоха кружилась голова. Я стояла как вкопанная. Хотелось раствориться в этом пейзаже.

Я не удержалась и воскликнула:

– Сюда же недолго добираться! Почему здесь нет туристов! Какая красота!

– А вы тогда кто?! – засмеялся водитель.

– Ой, – осеклась я. – Ну, я имею в виду, кроме нас.

– Ну, приезжают иногда. Вот тут дорога уходит направо. Видите армянский и российский флаги? – многозначительно указал мужчина. – Это ваш пост тут стоит. Деревня, что внизу, – это Багаран. Видите чуть дальше красные крыши? Буквально вброд перейти речку – и Турция. Ну, я поеду дальше. Удачи вам. Берегите себя. И не делайте глупостей.

Я резко оглянулась на нашего водителя. Это был уже довольно пожилой человек с белыми усами и пронзительными черными глазами. Я посмотрела на него и вдруг поняла, что он прекрасно знает, зачем мы здесь.

Он сел в машину и уехал. Мы остались втроем. Света сказала:

– Можем дождаться ночи в этих развалинах слева. Здесь все будет видно. Спустимся по горе, перейдем речку – и свобода.

– Слишком высоко, – возразила я. – Разобьемся, если прямо тут полезем.

– Да и мы не знаем, что нас ждет в реке и на том берегу, – поддержал меня Миша. – Мы зашли очень далеко. Я предлагаю вернуться.

– Куда вернуться?! В тюрьму? – закричала Света. – Надо уходить!

– Подожди, – произнесла я.

Ветер развевал мне волосы. Я смотрела на пейзаж. Перед глазами всплывали все добрые люди, которых мы встретили по дороге. Я вспомнила улыбающихся веселых парней из Джанфиды, гордо рассказывающих о своих садах, вспомнила доброго дедушку, подарившего нам ночлег, вспомнила ребят из армянского бара, где выступала, которые пили со мной, обнимая меня и называя подругой, заразительный смех местных зрителей над моими шутками, веселого Гарика Оганисяна, научившего играть нас в нарды, гордого и талантливого Гора Григоряна, улыбающегося мне, записывая отбивки для нашего утреннего шоу на «Радио Ван». Их образы проносились в голове один за другим. И страх отступил. Тепло разливалось по телу, и разум прояснялся. Я поняла, что эта прекрасная страна мне не враг. Что никто из ее жителей не желал мне плохого.

Миша положил мне руки на плечи:

– Тань, пойдем домой.

– Да. Пойдем. Не будем переходить, – согласилась я.

Света разрыдалась:

– Мне тоже есть что терять! Если я перейду, я никогда не смогу усыновить детей и работать на любимой работе! Я буду нулем! Все заново. Как преступница.

Я повернулась к Свете:

– Ну, вот и не надо. Мы вернемся, и все будет хорошо. Я в этом уверена. Если бы я точно знала, что нам грозит только смерть и ужас, я бы никогда не вернулась. Но я знаю, что все будет хорошо.

Света накинулась на Мишу:

– Она мне как дочь! Ты боишься потерять то, чего я не боюсь! Свою жизнь! А я не боюсь! Таня мне важнее всего, понимаешь?

– Мне тоже. Я люблю ее, – спокойно ответил Миша. – И не меньше, чем ты.

Весь этот момент был такой киношный и пафосный, что я решила разрядить обстановку:

– Ребят, я тоже люблю себя. Не меньше, чем вы.

Света и Миша засмеялись. Я обняла Свету и сказала:

– Со мной все будет хорошо. Меня никто не даст в обиду. Вот увидишь.

Света еще немного поплакала, но в итоге согласилась с нами.

Мы вернулись в ереванский отель. Его хозяева удивились, но мы объяснили, что засиделись у друзей и остались у них на ночь. А затем продлили номер еще на сутки и без задних ног рухнули спать.

* * *

Не передать словами, с каким содроганием я вспоминаю тот переломный момент. Что, если бы мы не повернули назад? Мы навсегда стали бы настоящими преступниками. У Светы бы был абсолютный и полный контроль над всей нашей жизнью. Наверняка я не смогла бы связаться вообще ни с кем, а потом меня бы поймала турецкая полиция. Но только уже по настоящему обвинению в незаконном пересечении границы.

Я хочу поблагодарить всех, кто стал причиной моего решения вернуться обратно в Ереван. И в особенности моего любимого Мишу, который умудрился принять самое правильное решение в кошмарной ситуации, и моего дорогого друга Гарика Оганисяна, который до последнего не бросал попыток вразумить меня. Спасибо всем, кто переживал за нас, и всем потрясающим людям, которые приютили наших животных.

Я прошу прощения у каждого, кто зря беспокоился за меня, читая мои посты в «Твиттере», и у каждого армянина, который решил, что я пытаюсь очернить их страну скандалом. Армения – потрясающая страна с такими же потрясающими людьми, которая приняла нас в эмиграции, дала нам с Мишей работу, а мне еще и возможность выступать.

Я абсолютно влюбилась в армянские пейзажи и армянскую кухню. И однажды обязательно вернусь сюда. Но как гость, сохранивший в сердце любовь, а не как искалеченная жертва мошенницы.

Турция и инсульт

Утром двадцать третьего июня мы проснулись в отеле Еревана. Мы с Мишей были счастливы, что благодаря радушию местных жителей не наделали глупостей. И решили, что будем разбираться с ситуацией последовательно и с помощью местных адвокатов. Но Света ходила хмурая и не верила, что мы поступили правильно.

Днем мне внезапно написал Ян. Он не писал мне чуть ли не с самого начала эмиграции, а тут вдруг появился. Но он же работает в органах, наверняка он знает уже все о ситуации со всех сторон! Надо его расспросить!

«Таня, ты где? Ты в порядке?»

«В порядке. Ты уже знаешь».

«Знаю, конечно! Мне все рассказали! Прости, что не предупредил. Я сам давно в Финляндии».

«Кто рассказал? Это политическое дело».

«Ну конечно же политическое!»

«Ого. Мы тут пытались границу пешком перейти».

«Зря не перешли! Ты в большой опасности».

Я снова заволновалась. Ведь только-только успокоила себя. Мы только договорились о встрече с адвокатами правозащитной группы. Только решили действовать на трезвую голову.

«И что мне делать?!»

«Тебе нужно немедленно уехать».

«Как?!»

«В Турцию. Нормально. По авиабилетам. Я договорился. Покупай».

Я купила билет в Турцию. А днем раньше успела съездить к знакомым и погладить оставленного на передержке Пепегу. Он, казалось, совсем не был обижен, что я его оставила. Видимо, с прошлого раза он понял, что я всегда возвращаюсь.

Мне не хотелось его отпускать. Мой маленький сладкий малыш, мой огромный пушистый пес. Он же вообще не понимает, что происходит. И ни в чем не виноват.

Утром двадцать пятого июня мы поехали в аэропорт, на всякий случай заручившись поддержкой журналистов. Они проводят меня на самолет, и, если меня попытаются арестовать, это сразу осветят.

Абсолютно спокойно я прошла паспортный контроль. Мне поставили штамп в паспорт, и я улетела в Стамбул. Это случилось так просто и внезапно, что я не успела понять, что вообще произошло. А что же тогда было в Армении? Какой переход границы пешком? Какие коровы, абрикосы, горы, полицейские, похищения, угрозы, уголовное дело? Что с моей жизнью не так?!

Я была очень благодарна Яну за помощь. Уже второй раз он спасал мне жизнь, помогая уехать из страны.

В Стамбуле меня встретил хороший друг и комик Денис Чужой, который пустил меня к себе пожить на первое время, хотя сам жил с женой Олей и тремя собаками. Одна из собак была лабрадор – как и мой Пепега. Только старше и девочка.

По утрам мы гуляли с собаками все вместе, и я рассказала им сумасшедшую историю про полицию, попытку побега. И что я смогла уйти от всего этого, просто сев на самолет. И что у Светы и Миши полиция украла телефоны и паспорта, так что им уехать будет сложнее. Но я же уехала, а искали меня, а значит, и ребятам все вернут. Денис и Оля удивленно переглядывались. Денис сказал, что, если нужно, я могу остаться у него на подольше.

Меня продолжали травить в интернете. Мне писали какие-то армяне, что я опозорила их страну своей гнусной ложью и что они меня ненавидят. Я пожаловалась Дане Поперечному. Он сказал хорошую фразу: «Такая шумиха поднялась, и поэтому ты на свободе. Если ненависть отдельных дураков – цена твоей свободы, то это небольшая цена».

* * *

В Стамбуле, как ни странно, тоже оказались русскоязычные микрофоны. На которые я с радостью пошла выступать. Там меня узнали, и я поняла, насколько неадекватной стала после истории в Армении.

Я сидела за столом после выступления в баре и редактировала в блокноте шутки. Ко мне подошел худой молодой человек со светлыми волосами и в очках.

– Таня Щукина? – спросил он.

Я отшатнулась, выронила ручку, встала и начала озираться, куда могу сбежать. Молодой человек сразу попытался меня успокоить, словно зарычавшую дворовую собаку:

– Тише, тише. Не бойся. Я Илья. Я тебе ничего не сделаю.

Я извинилась и села обратно за стол. Немного ошарашенный Илья спросил:

– Я читал в «Твиттере» твою историю. Ты где сейчас живешь?

– У Дениса Чужого, – честно ответила я. Я хотела своей честностью будто извиниться, что отшатнулась от него, и показать, что ему доверяю.

– Ты ищешь квартиру?

– Да, еще как! – воскликнула я.

– У меня друзья сдают маленькую квартиру в Фатихе. Рядом со мной. Недорого, всего пятьсот долларов. Интересно?

– Очень! – обрадовалась я.

Молодой человек пообещал, что залога за квартиру не будет – он объяснит хозяевам мою ситуацию. Мы пожали руки, и уже на следующий день я въехала в новую квартиру.

Меня встретил Илья и арендодатель по имени Мехмед. Высокий, широко улыбающийся турок с прекрасным английским. Он проводил меня по крутой винтовой лестнице на последний этаж высокого трехэтажного узкого дома. В квартире были низкие потолки и косой потолок, какой бывает в помещениях под самой крышей. Жилище было небольшим, но очень уютным и чистым. Было видно, что здесь часто убирают и всеми способами стараются создать комфорт: в гостиной стояли книжные полки, диван и кофейный столик, в спальне стояла огромная кровать. Мехмед объяснил мне на английском: «Мои соседи – владельцы этой квартиры. Они уехали отдыхать и попросили меня найти жильцов, пока их нет».

Я заплатила Мехмеду за месяц проживания. Деньги на первое время я взяла у Светы, которая дала мне наличку в долларах, сказав, что успела вывести последние деньги с того европейского счета, с которого расплатилась с Гариком.

Мы посидели в квартире, поболтали, и, когда я попрощалась, ребята неожиданно для меня вышли на балкон и исчезли. Я подумала, что сошла с ума – на балконе никого не было. Только соленый морской турецкий воздух обдувал мне лицо.

Вдруг я услышала слева: «Ку-ку» – и резко обернулась. На соседнем балконе стоял Илья и смеялся. Он сказал:

– Мы через балкон перелезли. Я живу здесь, прямо у тебя за стенкой. А Мехмед за следующей стенкой от меня. Тут слишком долго подниматься, поэтому мы так перелезаем.

– То есть тут можно вылезать на крышу? – приободрившись, поинтересовалась я.

– Конечно можно! Даже нужно! С крыши видно Босфор! – гордо декларировал Илья.

Я уже собралась лезть на крышу, но он меня остановил:

– Не надо. Тут темно, а ты пока не залезала. Завтра залезем.

Я согласилась с его словами, мы пожали руки через балкон, и я вернулась в квартиру. Впервые за долгое время я почувствовала себя спокойно и быстро уснула.

Тем временем Света и Миша вовсю работали с адвокатами, и тридцатого июня пошли вместе с ними забирать телефоны и паспорта. Им все вернули, правда, Мишу заставляли показывать переписки со мной и отсылать скриншоты им на почту. А Светин загранпаспорт, по ее словам, они попросту потеряли. Адвокаты были в шоке. Они говорили, что за всю их практику такое они видят впервые.

Свете сделалось совсем плохо. Почка отказывала, и вдобавок из-за всех переживаний у нее открылась язва. Сперва Миша помогал ей, но решил оставить ее и вылететь ко мне, раз ему отдали документы. Он винил себя, что бросает Свету в такой ситуации, но решил для себя, что ему важнее я. И скорейшее воссоединение со мной.

На следующий день я увидела в «Твиттере», что в Армении разогнали митинг. Для меня это стало как будто еще одним подтверждением моей истории. Я все еще была не в адекватном состоянии и любые внутренние дела Армении воспринимала на свой счет. Я была так обижена и зла, что написала: «Свету держат в Армении и не возвращают ей паспорт. Она больная женщина на грани между жизнью и смертью. У полицейских нет никакой морали. Уезжайте из Армении. Там опасно».

Через некоторое время Гарик записал мне голосовое сообщение. В его голосе сквозила боль:

«Таня, я очень переживаю за Свету, ты это знаешь. Я ей давал взаймы и давал вам сверху еще деньги, но мне очень больно опять читать, как ты из-за кучки тварей призываешь уехать людей из страны, которая тебя приняла. Из-за нескольких плохих полицаев, которые не умеют себя вести и которые есть абсолютно в любой стране. Так можно тогда про каждую страну говорить: уезжайте оттуда! Мне очень больно это читать. И это просто неуважение ко мне, потому что я помогал тебе всем, чем мог. Искал адвокатов, нашел вам жилье.

Мне очень больно! Я помогал как мог. И экстраполировать поведение кучки мразей на целую страну?! Это неправильно! Тогда нет нормальных стран. Свете я желаю здоровья и всех благ, но это очень неуважительно по отношению ко мне. Надеюсь, ты это понимаешь».

Меня разрывало изнутри. Я понимала, о чем говорит Гарик, и думала, что где-то не права в своей импульсивности. Но ведь дело политическое! Я была отравлена ядом Светы о том, что Гарику на меня плевать и его волнует только его родная страна. Я задыхалась от боли. Я не хотела в это верить. Разумные слова Гарика настолько шли вразрез с той реальностью, в которой я пребывала, что я не могла к ним даже прислушаться, не то что принять!

* * *

Позже я узнаю – и я подчеркну это еще раз, – дело и вправду не было политическим. В России меня никто не искал, а Светин паспорт не удерживали. У нее вообще никогда не было загранпаспорта. Она привычно лгала о его изъятии только затем, чтобы продолжать разыгрывать спектакль о моем «преследовании» и снова манипулировать мной. А Мишин паспорт в Армении отобрали по ее наводке, когда она что-то рассказала местным полицейским.

Вы, наверное, думаете: нет, ну понятно, что Светлана Богачёва первоклассная мошенница, но как она убедила армянских полицейских творить беспредел? Полицейских, конечно, никто не оправдывает. Но ответ – легко. В России Светлану несколько раз отпускала полиция после того, как ее жертвам удавалось ее поймать. Она здорово пудрила полицейским мозги, устраивая слезные сцены. Будучи образованным врачом, она идеально притворялась больной самыми разными заболеваниями, и ее жалели.

Если вы думаете, что Светлана Богачёва вас-то точно бы не обманула, вы глубоко заблуждаетесь. Она обманывала всех годами. Ей верили все, включая ее коллег. Она проворачивала и будет проворачивать такое, что вам и не приснится в самом бредовом сне. Вы наверняка читаете эту книгу и видите несостыковки, места, где ее можно было бы подловить на лжи и раскрыть. Но это только потому, что вы уже знаете о ней правду.

Есть такое понятие, как «знание задним числом» или «эффект хиндсайта». Это такое когнитивное искажение, когда произошедшие в прошлом события кажутся очевидными и логичными, хотя на тот момент, когда они происходили, так предположить было нельзя. Поверьте, столкнувшись с ней лично и не зная ничего о ней, вы бы попались на ее удочку. Как попадались все без исключений. Она обманывала и обманывает даже целые структуры и государства.

Не считайте себя лучше других – это опасно, ведь это усыпляет бдительность. А будьте очень внимательны. Поверьте, я тоже сидела на кухне и думала: «Ну как можно попасться на уловки телефонных мошенников? Это же глупость!» В это время в соседней комнате «умирала» Светлана Богачёва.

Седьмого июля мы с Мишей и животными воссоединились. Это было неописуемое счастье. Мы не могли налюбоваться друг другом. Насколько ближе мы стали из-за всей этой истории. И насколько она нас изранила.

Илья часто приходил к нам играть в настолки, общаться и смотреть фильмы. Мы начали жить полной жизнью. Ни о какой Греции речи уже не шло. Мы хотели жить здесь и сейчас. Миша привез с собой из Армении кошку Зигги Стардаст и Пепегу. Он не нашел самолет, в который пускали с животными, и поехал с ними по наземным границам через Грузию. Он хотел взять всех, но Света настояла, чтобы с ней остались Дракула и Рэя. Света говорила, что без животных совсем сойдет с ума. Добрые неравнодушные жители Армении нашли хозяина отеля, который проникся нашей и лично Светиной историей и поселил Свету в свой отель бесплатно. Туда они и перевезли наших животных, забрав их с передержки. В этом отеле Свету все полюбили. Света присылала мне видео из своего номера, в котором куча детей играла с кошками и Пепегой, когда пес был еще там. Родители этих детей спокойно оставляли их со Светой, доверяя ее медицинскому образованию и широкой душе, любившей детей.

Сейчас я пересматриваю эти видео, и мороз идет по коже.

Мы жили в крохотной квартире в Фатихе, в трех шагах от залива Золотой Рог. По ночам мы забирались на крышу – курили и любовались Босфором. Также мы сдружились с Ильей и Мехмедом и постоянно лазали друг к другу в гости через крышу. Я свозила Мишу на Истикляль и холм Пьер Лоти, которые мне показывал Эйс. С ума сойти, это было в этом году. А ощущение, будто несколько жизней назад.

Также я старалась заработать денег, выступая на микрофонах, но их не хватало, и я нашла работу, устроившись пекарем в заводское помещение русской пекарни. Ее хозяевами были русскоязычные турки, которые давно переехали в Стамбул. Признаться, я никогда ничего не пекла в своей жизни, кроме новогоднего печенья и пряничных домиков. Я пришла туда устраиваться только потому, что нашла единственную вакансию на русском языке.

При устройстве на работу меня спросили:

– Вы умеете печь хлеб?

Я кивнула.

– Ну, покажите, что умеете.

Мне дали ингредиенты, и я по рецепту первой же ссылки в гугле испекла хлеб. У меня получилось. Разрезая его, работодатель приговаривала:

– Хм-м, видно многолетний опыт.

– Ну а то, – подыграла ей я.

Миша долго маялся, не зная, куда и как ему пойти работать. Наконец он сказал:

– Я решил выучиться на айтишника. Я люблю компьютеры и все, что с ними связано. И знаю английский. Я сяду и буду с утра до вечера учить программирование. Я уже нашел бесплатный курс – Гарвард выложил его на свой сайт.

У Миши горели глаза.

– Хорошо, – согласилась я. – Я буду работать в пекарне и постараюсь устраивать микрофоны. А ты тогда учись спокойно. Но учись по-настоящему.

На том и порешили. Миша подошел к этой идее со всей ответственностью. Когда я просыпалась на работу, Миша уже сидел за компьютером. Когда возвращалась – все еще учился, решал какие-то задачи. Я верила в него, видя, как он горит новым занятием. Я знала, что он обязательно выучится и станет айтишником. А пока что старалась заработать на жизнь нам с кошкой и Пепегой.

* * *

В один из вечеров мы сидели и смотрели какой-то фильм, как вдруг Миша спросил меня:

– Ты общаешься с мамой?

– Нет, а что? – переспросила я.

Мне стало некомфортно. Я уже почти перестала даже вспоминать маму, как вдруг Миша так резко о ней напомнил.

– Насчет Светы. Моя мама тоже ей не доверяет, – признался Миша.

– А у твоей мамы есть доказательства? – жестко спросила я.

Я помнила, что моя мама наговорила про Свету, чуть ли не обвинив ее в смерти бабушки, и снова разозлилась.

– Нет, конечно, – отступил Миша.

– Ну так она не жила со Светой. Не видела все, что она переживает. Конечно, со стороны Света кажется странной.

Миша помолчал, затем продолжил:

– Была еще ситуация. Света же занимается документами на Грецию, домом.

– И?

– Я попросил ее показать все конкретно. Она находила отговорки, или ей резко становилось плохо.

Я признала, что это действительно странно. Хотя после ситуации с Арменией мы с Мишей стали теми еще параноиками.

Свету, по ее словам, до сих пор не выпускали из Армении. Загранпаспорт ей тоже не вернули. Я была очень зла. Вдруг Света позвонила мне двенадцатого июля.

– Таня, – слабым голосом произнесла она.

– Да, Свет, что такое?

– Я ничего не вижу.

– В смысле? Где ты?

– В отеле. Я упала и ничего не вижу.

– Вызови «Скорую».

– Как? Я не вижу ничего. И перестаю слышать. Я думаю, это инсульт.

Мы не могли набрать «Скорую» в Армении из Турции. Я набрала Гарику. Сначала он не отвечал, потом написал:

«Я веду микрофон. Что такое?»

«У Светы инсульт. Она не может вызвать “Скорую”. Помоги. Она в гостинице, в Ереване».

«Черт. Какой адрес?»

Гарик вызвал «Скорую». Свету увезли в больницу. После этого она скинула документ со своим диагнозом – ишемическая атака – и сказала, что отказалась от госпитализации. Света плакала, что ей очень одиноко и она очень хочет к нам.

Я написала Гарику:

«Ишемическая атака. Тромб закупорил сосуды в мозгу, и часть мозга повредилась, но тромб проскочил! Будет жить. Восстановится! Спасибо, что вызвал “Скорую”».

«Ну а как же еще?!» – ответил он.

В груди снова поднялось знакомое чувство. Чувство, с которым я жила все последние годы. И которое смогла разложить по полочкам и описать только сейчас, когда оно на время исчезло, пока мы жили с Мишей в Турции отдельно от Светы, и появилось вновь, когда я узнала про Светин инсульт, – смесь из перманентного напряжения, страха, тревоги, усталости, раздражения и внезапно… недоверия.

Я четко начала его осознавать. Недоверие. Я как будто больше не верила Свете. Откуда возникло это чувство?

Я пролистала в голове всю нашу жизнь. Я видела Светин рак, видела документы о нем, видела всё. Почему же я не доверяю близкой подруге? Я решила, что это потому, что во всю нашу историю невозможно поверить, если не быть ее непосредственным участником. Я ведь и Гарику стала не доверять после ситуации с Арменией, хотя, как только приключилась новая беда, он, как настоящий друг, первым пришел на помощь. И в очередной раз, подумав еще немного, я списала свое недоверие к Свете на собственную тревожность.

Я зашла в нашу комнату. Миша уже спал. Я обняла его, и он во сне схватил мою руку во сне и прижал к губам. Интересно, подумала я, выжила бы я, если бы со мной рядом не было Миши и его огромной любви?

Мама ставит точку

Мы продолжали более-менее спокойно жить и ждать новостей от Светы. В итоге она поехала в Россию делать себе новый загранпаспорт. Самое интересное, что ей его выдали за пару дней. С нуля. Она предоставила документы, что ей нужно срочное лечение за границей, и в МФЦ все сделали очень быстро. И откуда только она взяла бумаги об этом лечении? Наверное, ей помогли знакомые коллеги-врачи.

Света должна была приехать к нам со дня на день, как 5 сентября 2022 года я получила сообщение от мамы с нового номера:

«Таня, это мама. Я скажу тебе откровенно. Я считаю, что ты находишься под влиянием аферистки. Светы. Ей нужны деньги на билеты. Чтобы сидеть на вас, выжимая все возможные ресурсы. Я считаю, что она доит нас, как доила твоих родителей, – бабушку, пока она была жива, твоего папу и меня; что доила или продолжает доить родителей Миши. Которого страшно обсирает за твоей спиной. И при мне, и при твоем папе. Несет чушь про его родителей. Я считаю, что она украла деньги, которые были у бабушки. Больше шести тысяч евро. Я знала, где они лежат, у бабушки есть записи дневников с отчетностью. Там все расписано по датам – что кому и сколько в остатке. Как только телефон бабушки попал в руки к Свете, из него пропало приложение Сбербанка, только что установленное. И последняя бабушкина пенсия исчезла с ее карты сразу. Когда она поняла, что у нас к ней есть вопросы, она разыграла спектакль с судорогами и исчезла.

Я даже не вполне уверена, что бабушка умерла своей смертью. Я наводила о ней справки, об этой Свете. Да, у меня тоже есть разнообразные знакомые. Ты не первая ее жертва. Пока она вьется вокруг тебя, никакими деньгами ни я, ни папа, ни кто-либо еще из нашего окружения тебе помогать не будем. Будем чем-то другим. Я советую тебе включить критическое мышление. Ты очень умна. Возможно, слишком доверчива. Ты можешь проклинать меня, ненавидеть, считать худшей матерью на земле и еще более худшим человеком. Время, я уверена, все расставит на свои места. Но я решила, что это все не важно. Правда и откровенность важнее. Я не хочу бояться говорить с тобой откровенно.

И еще хочу сказать, будь осторожнее: эта женщина может втянуть тебя в любую страшную аферу, в какую-то уголовщину. Запросто. Будь осторожнее. Сфотографируй ее документы. Не давай никому и никогда никаких доверенностей. Не иди ни на какие сомнительные действия по ее совету. Ты можешь быть в безопасности, только будучи совершенно самостоятельной. Работай. Бесплатный сыр есть только в мышеловке. Эта ее иллюзия заботы о тебе – просто оружие аферистки. И поддерживайте с Мишей друг друга. Он отличный парень. Я очень тебя люблю и верю, что ты выйдешь из этой зависимости от Светы. А я продолжу под нее копать. Не стоит меня считать идиоткой и лохушкой. Она даже не представляет, что с ней может быть, эта Света. Сколько бы она ни меняла свои паспорта. Обнимаю тебя. Держись».

Я была очень возмущена. Мать, разумеется, не знает, что я работаю в Турции, чтобы выжить. И в Армении работала. Она считает, что я живу со Светой, потому что пользуюсь ей. А не потому что моя хорошая знакомая попала в страшную беду, я решила ей помочь и в итоге сблизилась. Мать ведь считает, что я нахлебница. Я вообще сама родилась. Мать ведь просто шла, шла, и вдруг я из нее выпала и заставила о себе заботиться.

Злобные мысли витали в моей голове. Но ведь и Миша недавно говорил мне о своих подозрениях. Я спросила спокойно, стараясь не разводить конфликта и выудить из мамы как можно больше информации:

«Ого. Что?! У тебя есть хоть какие-то доказательства? Это очень страшные обвинения. Она брала у тебя и папы деньги? Когда я уже была в эмиграции?»

«Конечно брала».

Я не ожидала этого ответа. У меня глаза полезли на лоб. Света ни разу не говорила мне, что моя мать присылает какие-то деньги. Последнее, что я знала об их взаимодействии, – это что моя мама просила деньги у Светы на помощь с захоронением бабушки!

Мама скинула мне скриншоты нескольких денежных переводов, о которых я слышала в первый раз. И продолжила:

«И не один раз. Скажи мне, пожалуйста, зачем мне или папе тебе врать? Если она такая прекрасная и заботливая женщина и вы дружите и помогаете друг другу. Зачем? Включи критическое мышление и проанализируй все с момента вашего знакомства. Я понимаю, что это может рушить твою картину мира и потому это страшно. Но все же попробуй. Я даже больше скажу, бог с ними, с деньгами. Страшнее оказаться втянутой в какую-то аферу, ответственность за которую понесешь ты. Вот что реально опасно».

Я была очень зла. Казалось, мама сошла с ума. Я знала, что с сумасшедшими можно общаться только спокойно. И написала:

«Спасибо, хорошо. Я внимательно изучу всю информацию. Спасибо за предупреждение. Все деньги, кроме тех, что уже тебе вернула, я верну».

«Ты не должна ничего возвращать. Не надо такого обещать, – ответила мама. – Их брала не ты. Просто прошу задуматься и проанализировать. Я считаю, что ты не в безопасности».

«Спасибо за информацию. Сейчас буду все собирать и узнавать. Если что, выкину ее из жизни, не проблема. Спасибо огромное за информацию. Если у тебя на руках вдруг окажутся какие-то переводы с марта по сегодняшний день, дай мне знать. И я прошу тебя. И всех вас. Больше не переводить ей вообще ничего. Но и сплетни про УБИЙСТВО не распространять. Я все выясню. Нельзя обвинять человека в ТАКОМ бездоказательно».

«Это не сплетни, а подозрения. И я ими не делюсь широко именно потому, что это невозможно доказать. Я говорю о них тебе. И я после маминой смерти довольно ясно дала ей понять, что я думаю. Она тут же полностью удалила нашу с ней переписку».

Мамины слова буквально припечатывали меня к земле. На задворках сознания зашевелилась мысль: а вдруг она права? Но я силой отгоняла ее от себя. И старалась мыслить в существующей парадигме, где мама сходит с ума, а со Светой все хорошо.

Я ответила:

«Возможно, обиделась. Это понятно. Я все узнаю. Спасибо!»

«Так обиделась, что не вернула долг. Несла какую-то чушь про плохо работающий банк. Постоянно у нее что-то не так. Очень много лжи. Сфотографируй при случае ее паспорта».

«Я уже».

Паспорта Светы действительно были у меня – когда-то я фотографировала их для нее по ее просьбе. Чтобы скинуть ей фото, когда она была где-то у нотариуса, а паспорт забыла дома. Мама написала: «Скинь их мне!!!»

Мне показалось это сообщение крайне нездоровым. Я постаралась расспросить:

«Ты сказала, что я не первая ее жертва. Ты о чем?»

«Она много переезжала, меняла документы и фамилию. Не по браку. И у нее везде исполнительные листы и долги по кредитам. И я думаю, ты не первая, кого она использует».

«Думаешь или знаешь, что я не первая жертва? Переезжала она много после аварии. Фамилию поменяла, чтоб не носить фамилию отца».

«Не могу сказать тебе точнее. Но буду еще выяснять. У меня не особо было на что опереться. Она довольно осторожна и постоянно меняет документы».

Мои нервы были на пределе. Моя родная мать устроила настоящую слежку за человеком, который обо мне заботится. Совсем уже с ума сошла. Какой ужас. Бедная Света.

Параллельно с этой перепиской я связалась с Федей. Мне необходим был взгляд со стороны:

«Там моя мать подозревает Свету в мошенничестве и каких-то жуткостях. Будь добр, подключи своего папу. Узнай вообще все о Свете. Хочу утереть матери нос».

«Понял. Принял», – отрапортовал Федя.

Мама продолжала:

«Если можешь, пришли паспорта, я подключу тоже людей. Возможно, не помешает информация. И ты сможешь ее проверить потом».

«Конечно», – спокойно уверяла я маму. Я чувствовала себя так, будто столкнулась с разъяренной медведицей, и старалась жестами и ласковым голосом ее успокоить.

«Ты умница, и Миша тоже. Вы все сами можете», – ответила мама.

Она так писала, будто мы уже выгоняли Свету. И будто я согласилась поискать информацию не чтобы доказать маме, что она не права, а чтобы действительно изжить Свету. Воистину, больная женщина.

Вскоре мне написал Федя:

«Тань, я посчитал. И спросил Свету. Она тупо забыла про долг и должна твоей матери девяносто тысяч рублей. Честно. Для твоей матери все “качание денег”, что связано с деньгами на тебя. Она, как ты помнишь, за предыдущие несколько лет не потратила на тебя ни копейки. А жили вы на деньги Светы. Она платила за квартиру. Так что твоя мать может рассказывать, что девяносто тысяч – это космическая сумма и Света “доит” ее, как корову. Но даже я подчас в месяц трачу больше. Я просто не понимаю, почему ты вообще так веришь словам матери, которая не проявлялась как мать никогда. А тут одно сообщение, и ты как будто поверила, что Советский Союз распался из-за Светы».

Я не выдержала и написала маме:

«Мам. Света вылечила все мои болезни, включая цикл, на которые ты просто забила. Она спасала мне жизнь. Помогала во всем. Девяносто тысяч, которые Света тебе не вернула, ушли на билеты, эмиграцию и т. д. И мы их тебе вернем. Деньги у бабушки могла украсть полиция.

Я, конечно, спрошу Свету обо всех несостыковках. Но странно, что она тебя “доит”, взяв сто пятьдесят тысяч, из которых вернула шестьдесят. Как бы девяносто тысяч – это то, что она тратила на меня одну в месяц за последний год. Мои лекарства, эмиграция.

Я посчитала все деньги. Мы, конечно же, вернем и папе, и тебе все, что вы давали.

Но это не те суммы, ради которых стоит “доить” вас или “убивать” Бабулиту. Я поспрашивала кучу людей. Света всегда все всем возвращала. К нам приезжали в гости семьи с детьми, которых Света спасла, хотя все считали их безнадежными.

Я поняла, что у меня есть семья. Мне помогли выбраться из депрессивного ада и подарили любовь и заботу, подарили надежду на будущее.

Света была рада, чтоб я жила у нее бесплатно со всеми удобствами в центре Питера, когда ты оставила меня на улице, потому что какой-то левый арендатор был тебе важнее меня. Деньги бабушки просто поищите еще, я серьезно. И да, я больше думаю на полицию.

Разумеется, я проверю все документы, спрошу про все несостыковки, но благодаря этому человеку я жива и не в тюрьме. Если она аферистка, то самая бездарная на планете. Ушедшая в минус на несколько миллионов.

Я все выясню. Но я поняла, что я всегда жду настоящую маму, и буквально одно твое сообщение почти заставило обвинить хорошего человека в УБИЙСТВЕ, ВОРОВСТВЕ И МОШЕННИЧЕСТВЕ.

Я разберусь со Светой во всем и скину тебе все документы. И на этом наше общение закончится навсегда. Я очень советую тебе поменять психотерапевта».

Плевать! Завтра приезжает Света! У нее готов загранпаспорт, и мы ее ждем. Я докажу маме, что все обвинения ложны и безумны!

Света приехала

Света прилетала утром 11 сентября 2022 года в Стамбул из России, где получала загранпаспорт. Остановилась она там, конечно же, у Феди. Который и рассказал ей о подозрениях моей матери.

Для Светы это был большой удар. Она рыдала и причитала, что в убийстве ее еще не обвиняли.

Моя мать тогда в моих глазах выглядела самым настоящим монстром. Федя прав – действительно, объявилась спустя столько лет! Когда я живу с людьми, которые действительно меня любят и заботятся обо мне, она рассказывает, почему это невозможно.

Мы встретили Свету в аэропорту. Она расплакалась – по ее словам, она боялась, будто мы ее не встретим. Что ей снились кошмары, будто мы оставили ее одну и она в чужой стране совсем одна.

Домой мы добирались долго. Света постоянно останавливалась, чтобы продышаться и отдохнуть. Я спросила, что с ней. Она, покачав головой, ответила, что не хочет сейчас об этом говорить. Когда мы пришли домой, Света рассказала, что сделала в Петербурге снимок легких. И ее рак дал метастазы.

В этот самый момент, я не знаю почему, из-за усталости от всех ее болезней или разговора с мамой, но я первый раз в жизни не поверила ее словам. Просто не смогла поверить. Она это заметила и спешно добавила, что у нее есть снимок и она может его нам показать. Я отказалась.

* * *

Вечером мы посадили Свету серьезно поговорить. Мы спрашивали про деньги, долги, искали оправдания сомнениям, которые, несмотря на все объяснения, успели поселиться в наших головах. Например, настойчиво просили показать документы, связанные с Грецией.

– Мы в понедельник все вместе пойдем к местному нотариусу, и я все вам покажу! – ответила Света. – Сейчас не хочу ничего разгружать. Я очень устала после полета.

Сперва мы согласились. Но затем я внезапно поняла, что сегодня мне нужно хотя бы одно доказательство. И сказала:

– Ты упомянула, что у тебя метастазы в легких. Покажи снимок. Ты сама сегодня предлагала.

Света заплакала:

– Таня, ты веришь матери? После всего? Почему?!

Ее начало трясти, и огромные слезинки катились по ее щекам.

Мне стало так больно и стыдно, что я вдруг поняла: или я отключаю все эмоции, или мы никогда ни к чему не придем. Я как будто переключила внутри себя тумблер, и все чувства испарились.

– Покажи снимок, – вновь надавила я.

– Это очень личное.

– Личное? – усмехнулась я. – Я доставала тебя из твоей собственной мочи. Моя семья обвиняет тебя в убийстве. Неужели, чтобы развеять эти сомнения, ты не можешь показать один несчастный снимок?

– Сейчас… – и Света начала теребить телефон и что-то в нем искать.

Под предлогом покурить я вышла на балкон. Было темно, и через стекло Света не могла меня видеть. Зато я видела ее великолепно. Она сидела прямо спиной к балконному окну. Я зашла ей за спину и увидела, что Света просто листает одни и те же страницы в меню телефона.

Я залетела в квартиру и самым злым своим голосом прошипела:

– Показывай снимок. Немедленно.

В ответ Света вконец впала в истерику от рыданий и сказала, что ей нужно в ванную. Мы ее отпустили.

Когда она ушла, я тихо сказала Мише:

– Сейчас я ее позову, а она не ответит. Типа в обморок упала, – и дальше начала кричать громко: – Света!!! СВЕТА!!!

В ответ и правда была тишина.

У меня все взорвалось внутри буквально на секунду и сразу стихло. Я начинала понимать происходящее, но еще не могла поверить в него. Не может этого быть!

Я не могла принять, что все эти годы боли были напрасны, что все жертвы и ужасы были ненастоящими. Я не смогу принять это еще очень долго. Чувства, точнее, их тени, как будто роились у меня в животе. Я понимала, что если сейчас разрешу себе их почувствовать – то не справлюсь. В лучшем случае выпрыгну в окно. А в худшем убью Свету на месте. Я положила руку на живот и будто смахнула с себя все эмоции. Внутри меня снова стало тихо и пусто.

Я жутко засмеялась и обратилась к Мише:

– Иди проверь ее.

Миша открыл дверь в ванную и смачно выругался.

На полу лежала Света. Вся в крови, собственной моче и собственных экскрементах. Из ее носа текла кровь.

Я ничего не почувствовала – Светины манипуляции вдруг перестали действовать на меня. Потому что они играли лишь на человеческих чувствах, которые я даже на малую долю не могла позволить себе испытывать в этот момент.

– Миша, закрой дверь. Просто вызовем «Скорую», – сказала я. – Пусть врачи с ней разбираются.

Я не понимала, откуда во мне вдруг возникло столько холода, и даже не подозревала, что так умею. Как будто я что-то душила в себе. Какую-то важнейшую часть моей личности, отвечающую за добро и сострадание. Но я понимала, что пока у меня получается, нужно продолжать душить.

В гостиной висело зеркало. Я взяла телефон, чтобы набрать номер, и бросила взгляд на свое отражение. Мои глаза из светло-карих превратились в ярко-зеленые, а лицо было злое и равнодушное. Только злая ухмылка угадывалась в неподвижных чертах лица.

Я вызвала «Скорую». И как только диспетчер сообщил, что «Скорая» выехала, Света со стонами очнулась.

– Отлично. Врачи едут, – произнесла я железным тоном. – Давай мойся и вернемся к нашему разговору.

Я понимала, что все идет к тому, что мама была права. Света не выглядела обиженной и несчастной – только расстроенной и запуганной. Но не как жертва. А как преступник, которого вот-вот раскроют.

– Отмени «Скорую». Прошу, – простонала Света.

Я быстро позвонила и попросила «Скорую» не приезжать, и Света пошла мыться. Выйдя из душа, она с максимально сонным и усталым лицом пошла к кровати.

– СТО-О-О-Я-Я-Я-ТЬ!!! – закричала я, срываясь на смех. – Иначе сейчас будешь спать на улице.

– Что ты от меня хочешь? – самым трагичным голосом, на который только была способна, тихо произнесла Света.

Я спокойно и жестко ответила:

– Снимок. Покажи сучий снимок.

– Таня, ты видела меня, видела мои некрозы! Ты видела, как я сломала сама себе палец! Как я лысею! Ты мне не веришь?

– Снимок. Мне плевать на все остальное. Здесь и сейчас. Мне нужен снимок.

– Да на хрен мне это не нужно!!! – с криком Света швырнула телефон в другой конец комнаты. – Ты общалась с моими врачами!

– О, кстати, было бы неплохо спросить у них!

Я начала незаметно набирать номера Глеба Когановича, Яна и других ее знакомых. Света по моему виду поняла, что я делаю, и бросилась к телефону.

Но опоздала. Из одного аккаунта она забыла выйти, и когда я набрала «онколога Елизавету», Светин телефон зазвонил. Она схватила его и отключила звук. Но было уже поздно. Миша взорвался:

– ТЫ ЛИЗА?! ТЫ – ЭТО ЛИЗА?! Я УБЬЮ ТЕБЯ!!! – и кинулся к ней.

Я схватила Мишу за плечо и аккуратно посадила рядом с собой.

Света выглядела как дикая кошка, перед которой захлопнулась дверь клетки. Некоторое время она еще металась и пыталась что-то придумать, но понимала, что обречена. Постепенно она успокоилась и сказала:

– Я больна шизофренией. Я вам все расскажу.

Маски сброшены

Я добилась своего, и моя холодность резко отпустила. С ужасом я посмотрела на Свету. Ее слезы, недавно текущие по щекам, как будто сами вернулись обратно в глаза и высохли. Взгляд ее стал чужим, а болезненность и усталость прошли в секунду. Она будто сняла маску. Ее лицо полностью поменяло выражение, и я будто бы даже не узнавала ее. Ее вздернутые брови, дергающиеся щеки и надутые губы в момент расслабились и сползли вниз, как расплавившаяся глина. Она выглядела уродливой. Я не была уверена, что существо, которое сидит передо мной, вообще человек.

Светлана Владимировна Богачёва села, расставила ноги, собрав между них свой ситцевый халат, и в такой позе начала свое повествование:

– Я очень тяжело больна. У меня шизофрения.

– Ты думаешь, теперь тебе возможно верить? – засмеялась я.

– Невозможно. Ты и не обязана.

– Если Лиза ненастоящая, то кто еще? – допрашивала я жестким голосом.

– Почти все. Глеб Коганович, Женя, дочь Юля, Лена, Ян и другие.

Я пришла в ужас. Точнее, в его подобие. Я понимала, что должна его испытывать, но не могла. Я почти ничего не чувствовала. Мой мозг работал как компьютер, вспоминая каждый элемент нашей совместной истории.

Я отсела от Светы на кресло и исподтишка начала снимать ее на видео. Меня потом спросят, зачем я это сделала. Ответ простой: «Чтобы у меня были доказательства. Иначе бы вы мне не поверили». Не поверили бы тому, что эта история случилась со мной.

Я начала свое знаменитое интервью со Светланой Владимировной Богачёвой. И спрашивала почти про каждый эпизод. Света отвечала:

– Это не я. Во мне другая личность, которая это все создает. Она это все проворачивала, но сейчас сижу я настоящая. Она ушла. Ее раскрыли, и ей больше нечего здесь делать. Спрашивай что хочешь. Мой брат Ваня не вешался. Жив и здоров.

– Подожди, но мне пришла бумага, на которой написано, что в результате расширенного суицида твои племянники…

– Да. Это я ее отправила, – перебила Светлана Богачёва.

– Ты отправила ее? И написала ты? – уточняла я каждую деталь.

– Да.

– Она выглядела как официальная и была с печатью. Как ты это сделала?

– Она была скачана с интернета по первой ссылке в гугле. Она гениальна! Держит в голове все факты. Все подробности всех историй, – в Светином голосе чувствовалась омерзительная гордость.

– «Она»? – переспросил напуганный Миша.

Я посмотрела на Мишу. Он сидел на ручке кресла рядом со мной, вцепившись рукой в его спинку. Я кивнула Мише, намекая, что нам только что объяснили про раздвоение, а то и растроение личности.

– Да. Она все это проживает! – спокойно отвечала Света.

– Нет, ну проживает потрясающе. Я два года лечила тебя от рака, которого нет, – истерично похвалила я другую личность Светланы Богачёвой. От потрясений я еще не скоро оправлюсь.

– Не совсем меня. Ее. Мне там это все не особо нравилось.

Не подумайте, что Светлана Богачёва сказала здесь хоть слово правды. Она лишь сняла с себя ответственность – что, мол, это все сделала не она, а какая-то другая личность внутри нее. Эта женщина не больна шизофренией. Она просто пыталась выкрутиться. Она знала, сколько всего натворила. И понимала, что я не смогу принять резко свалившуюся на меня реальность. Знала, что в тот момент я больше поверю в сумасшествие Богачёвой, чем в то, что несколько лет жила под боком с опаснейшим преступником, воровкой и аферисткой.

Она понимала, что нормальному человеку невозможно принять происходящее. И прекрасно понимала, что, если вдруг я каким-то чудом осознаю все прямо здесь и сейчас, она не уйдет. Я либо убью ее, либо немедленно сдам полиции, скрутив ее прямо в этой квартире. Ей нужно было сбежать. И она продумывала пути отступления. Она была абсолютно вменяема и жестока просто потому, что она такая. Жесток не «кто-то» другой внутри ее головы, не какая-то «она», а именно она – Светлана Владимировна Богачёва.

Но тогда я не осознавала этого. Моя холодность прошла. Чувства вернулись и пытались защитить меня от реальности. И я уже жалела эту больную женщину, превратившую в ад и свою, и чужую жизнь. Поэтому я кричала:

– Я сижу и наезжаю на шизофреника!

– Да ты наезжай, – спокойно разрешила Богачёва.

Я думала, что она так говорит от отчаяния. Но нет. Она видела, что ее новая версия про шизофрению работает. И что я снова начинаю винить во всем себя, но не ее.

– Я не имею права морального. Ты психически больна, – сокрушалась я.

– Да. Глубоко причем, – поддакнула Света.

– Ты психически глубоко больна, и единственное, за что я могу тебя осуждать, – что ты работаешь врачом с детьми. Зная свой диагноз.

– Поэтому я уехала из страны. Чтобы больше не работать. Чтобы у меня точно не было возможности физической, – пугающе спокойно объясняла Света.

– Ты сейчас вернешься и будешь работать, – предположила я самый ужасный, как я тогда думала, вариант событий.

Я представила, насколько все это время было опасно допускать психически больного человека к недоношенным детям. И ужас холодил мне спину.

– Я больше не поеду в Россию. Потому что мне нельзя работать.

– У тебя вообще был какой-то план?! Ты выцепила меня из моей родной страны?! Ты специально поссорила меня с мамой?! – начала истерично допрашивать я Свету.

– Нет.

– То есть что моя мама меня не любит – это правда, – грустно подытожила я. Мне очень хотелось, чтобы и мои ужасные отношения с матерью были бредом шизофреника.

– Да.

– Жаль. Я думала, хотя бы материнская любовь существует.

– Да существует. Наверное. Я… не… Она… Я… – Тут Света замялась. Тогда я думала, что она пытается совладать со своими демонами. Сейчас я знаю, что она придумывала новую ложь. – Я… Вот «ядерная» я. То, что Я. Я не знаю о Ее планах.

– Но они у Нее есть?

– Они у Нее есть. Я понимаю, что они у Нее есть, но я Ее планов не знаю. Я не знаю, что Она…

Разговор приобретал сюрреалистично-абсурдный оттенок. Это все звучало как абсолютный бред. Я быстро поймала себя на мысли: а как еще, черт возьми, может звучать разговор с невменяемым человеком? Имеет ли он вообще смысл? Но тем не менее продолжала.

– Ты знаешь, что ты так можешь убить человека? – задала я самый логичный и самый пугающий на тот момент вопрос.

Я невольно подумала о бабушке. Но тут же отмахнулась от этой мысли. Я не могла допустить ее в тот момент, чтобы самой не сойти с ума.

– Пока никакой агрессии Она не проявляла.

– Пока не проявляла или ты не знаешь об этом? – пыталась подловить ее я.

– Нет! Все события я знаю. Я спрашивала у других людей, стыковала одно с другим.

Единственная мысль не давала мне покоя. Она нарастала в моей голове, заполняя собой все пространство, и я не могла думать ни о чем другом.

– Моя бабушка умерла своей смертью? – не выдержала я.

– Твоя бабушка умерла своей смертью, – медленно и серьезно проговорила Богачёва.

– А деньги куда делись?

– Я не видела этих денег.

Через несколько дней, умоляя меня о спасении, Богачёва признается, что она ограбила мою бабушку. А значит, почти все ответы в этом «интервью» тоже ложь. Уже тогда я понимала, что бабушкины деньги больше не могли никуда пропасть.

– Ты врешь, – не унималась я.

– Нет, я правда не видела этих денег.

– Ладно.

– Тань, ты серьезно хочешь по моей вербалике понять, вру ли я?! – вдруг ответила Света. – Это бесполезно. Я это идеально контролирую. Я могу всем организмом вживаться. Потому что Она в это верит. Она в этом живет.

– «Она»? Кто «она»? – опять попыталась выяснить я.

– У нее нет имени.

«Валар Моргулис», – чуть не ляпнула я, вспомнив Арью Старк из «Игры престолов», которая на очередном витке сериальных событий стала «девочкой без имени». Все происходящее сейчас в этой комнате тоже было больше похоже на фантастический сериал. Я постаралась вернуться из мыслей обратно в реальность и сразу нашла несостыковку в словах Богачёвой:

– Подожди, ты сказала, «она» в это верит. А до этого ты говорила, что «она» это придумывает. То есть сейчас передо мной та личность, что врет?

Светлана Богачёва снова замялась:

– Нет. Она это придумывает. И когда придумывает, в это верит.

– Нет. Ты врешь. Верни мне ту Свету, которая правду говорит.

– Я здесь. Как это доказать?

– Да, сука, никак. Ты сама себе не можешь ничего доказать, – брякнула я. И вдруг спросила: – А все таблетки, которые я пью, мне надо пить?

– Да. В этих вопросах я не врала никогда. Я никогда не хотела тебе навредить.

Еще одна ложь. Светлана Богачёва совершила на меня несколько покушений, провоцируя отек Квинке, чтобы затем героически меня спасать. Дозы таблеток, которые она мне прописала, по факту являются смертельными. Я набрала несколько десятков килограммов за полгода и полностью посадила свое здоровье.

– Но ты навредила! – парировала я.

– Нет. Физически нет! – ответила Света. – Так-то я понимаю, что тебе навредила. Очень сильно.

– ТАК Я ФИЗИЧЕСКИ НЕ В СТРАНЕ СВОЕЙ!!! – закричала я.

– И я это прекрасно осознаю. Вообще, сейчас непонятно, как ты будешь из этого всего выбираться.

Ох, ничего себе, подумала я. Признала! Ну вот спасибо, без тебя бы не догадалась, что я в заднице.

Мы подошли к одной из самых главных тем:

– Никакого уголовного дела в России на меня никогда не было. Ян – это ты. И все те документы подделала и скинула ты.

– Насколько я знаю, нет. Не было никакого дела, – подтвердила все Света.

– Жесть… И то, что мне писал фээсбэшник, которому я верила, потому что я знаю его лично и видела на твоем дне рождения…

– Это все ложь.

Миша не выдержал и заплакал:

– А-А-А-А-А-А-А!!! Какие мы тупые!..

Я схватила Мишу за руку. Я не представляла, что он чувствует. Лишившийся родительского дома и образования в университете. Я потихоньку осознавала все, что потеряла из-за Светы: мегауспешный стендап в Петербурге, возможность быть рядом с еще живой бабушкой, с папой, Федей, Кулич. Мы вели кочевую жизнь по разным странам и городам, без знания языков и культуры, без возможности сделать хотя бы визы в Европу, без уверенности в завтрашнем дне. Мне даже на секунду показалось, что в самой России вообще ничего не происходило. Что спецоперация – тоже больная выдумка Светланы Богачёвой.

– Вы не тупые, – продолжала Света. – Я правда гениально вру. Никто с первого раза не распознавал мою ложь никогда. Постфактум. Когда-нибудь. По косвенным несостыковкам.

– Люди, которые вскрыли твою ложь, сейчас живы? – поинтересовалась я.

Я вдруг поняла, что этот человек способен на все. И что мы с Мишей можем быть в большей опасности, чем когда не вскрыли правду.

– Конечно.

– Мне нужны их контакты, – сказала я. – А-а-а-а! Нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Стой. Мне не нужны их контакты! Я опять буду писать тебе! – и зашлась безумным смехом.

Мне казалось, что я схожу с ума. Я все это время жила в выдуманной реальности Светланы Богачёвой, окруженная выдуманными людьми. Выдуманными событиями, выдуманными диагнозами и поддельными документами. Но самое страшное, что это все было неразрывно сплетено с такой же безумной реальностью. Куча людей, даже наших друзей и знакомых, действительно находилась в эмиграции вместе с нами. И сподвигла их на нее не Богачёва. Мы все равно не сможем вернуться домой.

А если Ян… Я резко вспомнила, что Ян ненастоящий. Но я же видела его на дне рождении Светы. Осколки реальности начали сталкиваться в моем воображении с осколками выдумки Богачёвой. Они не соотносились друг с другом, разбивались, и всплывали новые. Я перестала понимать, где я и кто я. Кто из моих знакомых вообще реальный человек. И есть ли такие вообще. Может, все мои переписки ненастоящие? И с Даней, и с Федей, и с Кулич? Может, я переписывалась только со Светой? Эти мысли разрывали мое воспаленное сознание изнутри. Я потеряла счет времени и едва могла продолжать разговор с Богачёвой.

А Светлана продолжала увлекательное повествование о своей нелегкой жизни:

– Это все началось с детства. С навязчивого желания придумывать истории. Сначала были какие-то мелочи. И примерно через год мой бред стал принимать одну и ту же форму. Я всегда придумывала себе какие-то заболевания. И каждый раз я завиралась до такого состояния, когда в это было уже невозможно верить.

– Как случилось и с нами.

– Да, да. Как случилось и с вами. Все крайне типично. При этом я, правда, всегда хорошо училась. Мозги у меня работали.

– Мне прям интересно. Какая я по счету твоя семья вот такая?

– Первая. Семьи у меня ни разу не было.

И снова ложь. Раньше она была лучшей подругой другой своей жертве, Екатерине Борзовой, и всей ее семье. Об этом расскажу позже. Я как минимум вторая ее жертва.

– Раньше у меня никогда не получалось, – убеждала Светлана.

– Я слишком тупая, да? Первая, кто пустил тебя в семью, – грустно усмехнулась я.

– Нет. Нет. Просто раньше у меня никогда не было чувств.

– Ты психопат, – внезапно догадалась я.

Я произнесла это вслух, и мои слова словно разрезали напряженный воздух в комнате. Точно. И как я не догадалась сразу. Я резко вспомнила, что бывают такие личности. Что я читала о них и даже смотрела документалки. И вот настоящий психопат сидит передо мной. Ощущение удивления, но предельной ясности и ужаса. Будто вчера смотрел документалку про Джеффри Дамера, а сегодня узнал его в дружелюбном соседе, живущем через дорогу.

– Нет. Я не психопат. У меня есть эмоции. Я не психопат, – замахала руками Богачёва.

Снова ложь. Психопатия, в отличие от шизофрении, признается судом как вменяемость. И человек виновен в своих преступлениях. Богачёвой моя догадка была не на руку.

– Просто если эта история придумалась, я ничего не могу с этим поделать. Пока я ее не реализую, эта мысль никуда не уйдет, – оправдывалась Богачёва. – Я перестаю это все контролировать. Мысль заполняет все сознание. Я ничего не понимаю. Пока я в конце концов не реализую эту мысль, она никуда не уйдет.

И снова ложь. Попытка выставить себя бедной и несчастной. Заметили, как к середине истории уже исчезла некая «она»? Светлана призналась, что это ее рук дело. Точнее, она бедная безвольная жертва своих нагроможденных выдуманных историй [2].

* * *

Тогда, после этой беседы, я рвалась ей помочь. Я не могла осмыслить, что меня цинично обманул человек, начисто лишенный эмпатии. Эта женщина ведь еще недавно была моей подругой. Да, странной, да, вызывающей много негативных эмоций, но я верила ей и годами спасала ее. Думая, что помогаю одаренному врачу и хорошему человеку. Я все еще помнила тех детей, которые приезжали к нам в гости. Помнила восхищенные глаза ее коллег. Я хотела, чтобы вся эта ситуация была просто очередным ужасным событием в моей и Светиной жизни. К которым я уже привыкла и знала, как с ними справляться.

Я рвалась спасти и ее, и ее будущих жертв от нее самой. Но Миша твердо сказал: «Сегодня мы прощаемся с этой женщиной. Навсегда». А я снова ей поверила. Поверила в шизофрению. Честно говоря, я бы поверила во что угодно, но только не в то, что настолько жестокий и бесчувственный человек вообще существует.

Сейчас во мне до сих пор закипает ненависть при упоминании ее имени. Но тогда я жалела ее и хотела ей помочь. Хорошо, что она тогда соврала. Что не призналась сразу ни в ограблении, ни в убийстве моей бабушки. Иначе целой из моей квартиры она бы уйти не смогла.

Провожая Светлану Богачёву

После допроса Света ушла к себе в комнату. Мы с Мишей долго молчали, пытаясь переварить услышанное и не сойти с ума. У меня будто выскользнула земля из-под ног. Знаете это неприятное ощущение, когда почти засыпаете и вдруг падаете и от этого секундного ужаса тут же просыпаетесь? Это длится миллисекунду. А теперь представьте это ощущение постоянным и непрерывным. Именно так я ощущала себя в ту ночь. Меня сносило волной из самых разнообразных чувств: я то заходилась в бешеной истерике, пытаясь поймать собственное дыхание, то переставала чувствовать хоть что-то и спокойно курила на балконе, разглядывая чаек на соседской крыше. Ни я, ни Миша не могли уснуть. Всю ночь мы полушепотом обсуждали, что нам дальше делать со Светой.

Во мне боролись два чувства. Первое кричало, что Свете нужна помощь. Второе кричало, что это мне нужна помощь. В итоге второе чувство победило, и мы с Мишей, призвав в свидетели нашу совесть, решили, что не можем помочь Свете.

Я позвала ее в комнату и сказала, что ей надо уйти. У нее есть время собрать чемодан. Я дам ей денег на хостел и на проезд. Она должна прийти в российское посольство, вернуться в Россию и сдаться в больницу.

Если бы я только знала, какую ошибку допускаю.

Света собирала чемоданы. Но не брала и половины своих вещей – потому что они были всего лишь частью легенды. Я увидела фотографию Юли, ее мертвой дочери, которую она везде возила с собой, и спросила, кто это. Она жутко ответила, что это фото случайного ребенка из интернета.

Вдруг она совсем поникла и начала умолять, чтобы мы оставили ее поспать. Мы согласились – не совсем же мы изверги.

Света ушла спать. А я начала писать в заметках на телефоне будущий тред в «Твиттер». Последнее время в нем гремело много диковатых историй от эмигрантов, и я посмеивалась про себя от осознания, что сейчас к ним присоединюсь. Первый мой твит был таким:

«Три года я жила со Светланой Владимировной Богачёвой. Спасала ее от рака, переписывалась с ее врачами, психологами. Фээсбэшник, с которым я знакома, оказывается, не общался со мной. Это была Света. В России меня не искали! Простите, это тред. Я три года жила с аферистом-шизофреником».

Я писала этот тред и не верила самой себе. Я старалась разбавить его хоть какими-то шутками, чтобы все мои друзья и знакомые не решили, что я совсем поехала крышей. Я переносила краткое описание произошедшего за последний вечер и последние пару лет в заметки, смеясь в голос от абсурдности написанного. Миша сидел на диване рядом со мной и гладил меня по коленям и голове. Он не смеялся. Он был в ужасе.

Вскоре я закончила написание треда и готовилась его опубликовать. Но перед публикацией сначала написала маме:

«Прости меня за все. За все ужасные слова, что я тебе сказала. И спасибо. Я легковерная идиотка, и даже сейчас я думаю, как ее вылечить и спасти. Миша меня возвращает на землю. Я не прошу помощи и, конечно, все верну. Просто я считаю, что истина всегда важнее. Я умоляю у тебя прощения, если ты сможешь меня простить».

Мама внезапно ответила со всей нежностью, на какую была способна:

«Господи, Танюша… Мне так жаль. Я не могу представить, как тебе тяжело и страшно. Это такой страшный опыт – с таким столкнуться. Это да, безумие. И она и выглядела безумной, пугала меня страшно».

У меня потекли слезы. Я почувствовала настоящее тепло от мамы, которого пыталась добиться все эти годы. Я жадно переписывалась с мамой, смакуя каждую секунду нашего доверительного общения. Хоть и возникшего при таких кошмарных обстоятельствах.

«Она гений. И абсолютный шизофреник-психопат. Она мешала ложь с чистейшей правдой. Отличить, где что, было практически невозможно. Я сняла все на видео. Все ее признания. Я обнародую информацию. Миша говорит, что Свету надо выгнать и ей не помочь. Я хочу попробовать лечить, лишить ее связи и поселить в дешевом домике на отшибе Турции. Она реально много для меня сделала. Она реально работала врачом. Она гениально скрывала свой диагноз с тринадцати лет. Она наизусть знает, как подделать что угодно. И меня она реально вылечила. Она глубоко, глубоко больна».

Я еще не понимала, что «лечение» Светланы Богачёвой угробило меня. Я списывала набранный вес и кошмарное физическое состояние на ужасные психологические потрясения, которые сказались на моем здоровье. Нет, конечно, они тоже повлияли. Но лишь удачно замаскировали Светин умысел нанести вред моему здоровью посредством конских доз неправильных лекарств.

«Мне очень жаль, и ее тоже. Больной человек. Но она не должна продолжать разрушать ваши жизни. И ничто не мешает ей быть и шизофреником, и аферистом одновременно. Меня очень пугают эти суммы денег, которые вокруг нее крутятся и которыми она жонглирует».

«Миша говорит, что нам нужно восстанавливать нашу жизнь, и ее шизе не помочь».

«Она больна, но ты ее не вылечишь. Она должна принимать препараты. Не становись созависимой. И вам действительно надо восстанавливать вашу жизнь».

«Она отрицает убийство бабушки и ограбление, но тут, кажется, нельзя верить ни единому слову!!! Она КУПИЛА всех собак и котов. Она знала, что я не хочу заводить их и брать ответственность. И придумывала, что иначе они будут на улице и умрут».

«Нет, конечно же, это я понимаю, что она купила всех котов и собак, потому что совершенно точно надо было тебя к ней привязать и сделать достаточно беспомощной. Какая бы она сумасшедшая ни была, эти ее действия вполне разумные. Все ее истории очень странные. Они всегда вызывали у меня вопросы. Но, знаешь, в жизни все бывает. Я стараюсь как-то быть лояльной. Но с ней не надо быть лояльной. Это очень опасно. Я еще не знаю, какие таблетки она тебе давала».

«Ее ложь гениальна».

«Ну, Тань, вот этот восторг ее гениальными действиями… Ничего сильно гениального в них не было. Потому что видно, что с человеком что-то не так. Не видно было тебе, потому что ты находилась внутри этой ситуации, под ее определенным давлением, влиянием. Болезнь – это не гениальность, это просто другой способ мышления, который здоровому человеку не свойственен. Она не просто больна. Она аферистка. С криминальными наклонностями. Жить с ней точно не надо».

* * *

Утром мы вышли проводить Свету. Она просила отдать ей Зигги – мол, это ее любимая кошка. Я ответила твердым отказом. Когда она скрылась за поворотом, мы почувствовали свободу. А я сразу подумала, что мне нужно срочно опубликовать всю эту историю в «Твиттере». Люди, которые невольно стали частью этой истории, должны знать правду. Я опубликовала все свои заметки, подкрепив их отрезками видео с интервью Светланы Богачёвой, которое я снимала исподтишка во время ее признания.

Мне было стыдно перед всеми. Особенно перед мамой и Гариком Оганисяном. Он же умный человек! И действительно переживал, что дело, случившееся в Ереване, не имеет никакой политической подоплеки. И ему было совсем не плевать на мои эмоции! Он, наоборот, вошел в положение. В Армении у нас не было никаких проблем, пока Светлана Богачёва сама не пришла в отделение полиции Эребуни. И в России меня тоже никто не искал.

Гарик, как огромной души человек, все понял и простил, параллельно рассказав, что Светлана Богачёва отдавала ему долг очень медленно и постоянно придумывала небылицы, одалживая еще деньги сверху. Он скинул мне их переписки. Светлана Богачёва ему писала:

«Да сейчас позвонили из ритуальной конторы, которая Танину бабушку хоронила, они, оказалось, памятник сегодня устанавливают. Мне срочно нужно им денег перевести, а у меня рублей нет вообще, все не на русском счете. Я не хочу Таню сейчас расстраивать, она смерть бабушки очень плохо пережила, плюс похоронить ее сама не смогла. Это хамство, но я правда не знаю, что делать. У тебя нет возможности мне еще пятьдесят тысяч одолжить? Ты шестого приедешь, я на сто процентов тебе все верну драмами».

Я была в шоке.

– Гарик! – говорила я ему в телефонном разговоре. – Памятник оплачивала моя мама полностью. Богачёва просила денег неизвестно на что.

Он в ответ сказал, что давно подозревал, что Светлана врет. Но не подавал виду. Это первый, но далеко не последний из моих друзей, который тоже что-то подозревал, но ничего не сказал, а продолжал общаться и помогать. Так и работает «знание задним числом». Все несостыковки видны только постфактум.

Гарик писал мне:

«Вот помнишь, когда она говорила про то, что она упала в обморок, потом в луже очнулась и армяне ее обокрали? Я думал, ну, не может быть такого, прям пропал долг мой. Это странно. И помнишь, когда я сказал, давай я по видео пробью и точно найдут, и она сказала, что не, не, не надо. Вот я тогда подумал, что это странно. А потом мы с ней виделись, когда она мне возвращала деньги, она еще тогда дом покупала в Греции, по ее словам. И вот мы сидим в кафе, и она долго не отдает деньги. Я говорю ей: “Может, отдашь и я пойду?” А она: “У меня все в сумке”. Открывает сумку и… ой, прикинь, я у нотариуса забыла! И я это списывал на то, что у нее реально что-то не так с головой. Ты же говорила, что у нее после болезни осложнения.

А потом она мне сказала, что деньги у нотариуса, которые она забыла, не нашли. Я решил, что ну не может же быть столько бед с одним человеком на один квадратный метр. Ну не может быть! Я ей написал, что, мол, устал тебя спасать, просто возвращай деньги. И она вернула».

Гарик – единственный человек, которому удалось вернуть деньги, которые у него одолжила Богачёва.

Я все рассказала и Феде. Он прочитал сообщение, долго молчал, а потом позвонил и произнес: «Господи, придушил бы».

Последний раз

Тред с историей про Светлану Богачёву стал чуть ли не культовым. Люди делились этой историей повсюду. Про Светлану делали мемы, писали шутки. В основном о куче ее личностей. Лицо Светланы Владимировны Богачёвой приделывали к постерам фильмов о Джоне Малковиче и Билли Миллигане. В интернете устроили настоящее соревнование, создавая смешнейшие мемы, каждый из которых набирал по несколько тысяч лайков. Я смеялась с каждого в голос. Они производили на меня самый что ни на есть целебный эффект. Я чувствовала, что я не одна. И что если над моей ситуацией можно от души посмеяться, значит, все не так страшно. Даже Миша, который воспринимал всю ситуацию с полной серьезностью, смеялся над некоторыми шутками в голос.

Со мной связывались различные издательства, СМИ и режиссеры. Реакции были самыми разными – кто-то ужасался и выражал бесконечную поддержку, спрашивая, как можно помочь. Другие постоянно просили номер моей карты, чтобы перечислить денег. Я твердо для себя решила, что не возьму с добрых людей, которые прониклись моей историей, ни копейки. Вообще ни с кого не возьму. Чтобы у злых языков не было причин сеять сомнения в этой истории – мол, я все это придумала ради денег.

Но злые языки все равно находились. Мне писали, что я все придумала чуть ли не вместе со Светланой Богачёвой, чтобы провернуть какую-то аферу, писали, что я просто недалекая идиотка, которая пустила в дом незнакомого человека. На мои ответы о том, что мы дружили с Богачёвой почти год, когда она попросила съехаться, а главное, объяснения, по какой причине она это попросила, никто не обращал внимания. Многие смеялись надо мной, уверенные, что в их жизни такого произойти точно не может. Они прямо утверждали: «Со мной и ни с кем из моих знакомых такое невозможно! Эта Таня, конечно, конченая дура». Мне было обидно, но я убеждала себя, что этим людям либо остро необходимо заявить, какие они умные и замечательные, либо они так защищают свою психику, боясь даже представить себя в подобной ситуации.

Поддержки тоже было очень много. Многие люди, которые не понимали, что происходит в моей жизни еще с истории про Армению, резко все осознали, сложив в голове все события, и извинялись за злость в мою сторону. Также оказалось, что в «Твиттере» много настоящих расследователей! Люди нашли российский номер телефона Богачёвой и пробили ее по какой-то базе данных, обнаружив заказы с этого номера в цветочных магазинах. Богачёва присылала цветы сама себе от имени главврача своей больницы с подписью: «Ты нужна мне. Скорее выздоравливай».

Также люди переходили на мой ютуб-канал и с ужасом обнаруживали, что почти под всеми моими последними видео прикреплена банковская карта Богачёвой – для донатов. Я срочно зашла в ютуб и удалила все ее банковские реквизиты. Когда мы уехали в эмиграцию и я собственноручно лишила себя всех своих банковских приложений, я прикрепила Светину карту, потому что полностью доверяла ей и потому что она вела наши финансы. Света говорила, что мне никто не донатит. Я в это верила – ведь никто мне не писал, что задонатил. Да и я не особо верила, что кто-то будет это делать – ведь я совсем не популярный блогер. Я просто радовалась каждому просмотру своих роликов и была благодарна уже за это.

Сейчас я понимаю, что донаты, особенно после завирусившегося треда, наверняка были. И мне очень жаль, что я пропустила их, а главное, сообщения от зрителей, которые они прикрепляли к своим переводам, думая, что я их прочту.

Я вдруг вспомнила про свои кредиты, про то, как Богачёва божилась, что они все закрыты. С ужасом я поняла, что, скорее всего, это ложь. Мы с Мишей решили восстановить мои банковские приложения. Это не получилось. Например, доступ к моему приложению Сбербанка был утрачен навсегда. С горем пополам мы смогли только запросить выписки по счету и без удивления, но с ужасом обнаружили на моих счетах минусы на громадные суммы почти в миллион рублей.

Но самое главное, что до сих пор греет мне душу, – мне написало огромное количество людей, что столкнулись с такими же мошенниками. И некоторые смогли их разоблачить только благодаря моей истории, гремевшей на весь русскоязычный интернет.

* * *

И прямо в разгар этой эпопеи Светлана Владимировна Богачёва написала мне сообщение:

«Таня, я видела, что ты сделала. Ты права. Я это заслужила. Умоляю. Мне нужна твоя помощь. Я уже сутки держусь и говорю только правду. Клянусь, только правду».

«Если ты держишься и действительно не врешь… Ты ограбила мою бабушку?»

«Да. Но с ней я ничего не делала. Я нашла ее мертвой. И пока искала паспорт, в ящике в горке нашла деньги».

У меня подкатился ком к горлу. Вот оно! Признание! Неужели действительно не убивала? Я решила расспросить подробнее. Если будет ложь, значит, убила. А все эти сообщения – дешевые манипуляции и паника из-за того, что о ней узнала общественность. Я отправила ее сообщения маме. Мама сразу указала на ложь.

«Немного врет. В ящике в охотничьем буфете были рубли. А евро были внизу под этажеркой в большой комнате. Между двух антикварных блюд. Но в общем и целом да, ясно. Призналась. Меня сейчас стошнит».

Я продолжила переписку со Светланой.

«Сколько ты украла?»

«Там было около шести тысяч евро. До копейки не скажу, не помню».

«Куда ты это все потратила?»

«Раздала часть долгов и купила билеты».

«Куда? Билеты тебе всегда оплачивали разные люди».

«Тогда я прилетела в Ереван на эти деньги, но это меньшая часть, естественно. Еще с ее карты перевела около тринадцати тысяч».

«Ты перевела с бабушкиной карты ее последнюю пенсию??!»

«Себе. Потом удалила приложение».

Я была в ярости. Какая низость. Какая подлость! Ты же была гостем в ее доме. Воровка. Лгунья! Я написала ей:

«У тебя нет шизофрении».

«Нужно нормально обследоваться у психиатра. Я никогда толком этого не делала. Уходила от обследования на второй день. Я не знаю, что это. Так было с детства. Всегда так делала, набирала долгов, тратила их на кого-то, мне казалось, так я покупаю внимание. Потом перезанимала по кругу. Патологическая компульсивная лживость».

«Куда ты дела такую кучу денег?»

«Всегда была идея, что без этих историй я не буду никому нужна. Соврать у меня – естественная реакция, это первое, что приходит в голову. На всякие странные траты, например, был такой Сергей Караваев, в Иванове коллега. Я покупала ему и его другу коллекционные гитары. Его легко найти, можешь это проверить. Еще я снимала квартиры знакомым, потом деньги заканчивались, перезанимала, и так по кругу. У меня нет никакой недвижимости, и вообще все, что у меня есть, помещается в этот чемодан, с которым я ушла. Можешь заказать выписку и проверить. Сначала истории были безобидные, потом все больше и больше. У меня действительно была и есть астма, мне нравилось, что во время приступов меня жалеют. Потом появились истории про рак.

Я очень хочу остановиться. Хотя и не уверена, что смогу. Но я буду пытаться. То, во что я превратила свою жизнь, абсолютно отвратительно. Тань, я знаю, что не должна писать, но это нужно остановить, меня несет, навязчивость все сильнее. У меня в голове тысяча сценариев, один хуже другого, я не знаю, как справиться. Мне нужно в психиатрический стационар. Пожалуйста, помоги туда попасть. Я хочу остановиться, это же продолжится. Я не продержусь долго. Мне нужны таблетки и физические ограничения. Я не справлюсь сама».

Мне почти стало ее жаль. Как же умело она манипулирует. Я закрыла телефон и заблокировала Свету. Я буквально почувствовала, что правда – это оружие, которое уместно использовать только здесь и сейчас. И что на самом деле Света ничего не чувствует.

* * *

Ко мне приехали из Москвы ребята из «Редакции», известного ютуб-канала, которые захотели снять сюжет про эту историю. Я согласилась сняться бесплатно. Просто потому, что это теперь была моя цель: сделать Светлану Владимировну Богачёву известной настолько, чтобы никогда больше она не смогла никого обмануть.

Журналист, снимавший сюжет, был молодой амбициозный парень. Он снял интервью с моей историей и спросил:

– А возможно нам снять Светлану Богачёву?

– Вы предлагаете ее пригласить ко мне в дом?

– Нет. Можно снять так, чтобы она не знала.

– Разве так можно?

– Ну, я когда-то работал на НТВ, у нас много разных приемов. К тому же она преступница.

Я решила, что хочу видеть ее лицо в выпуске. И пусть ее снимут исподтишка. И пусть первый человек с детства, которого я обману специально, будет именно Светлана Владимировна Богачёва. Вот только я забыла, что врать вообще не умею. Поэтому мое сообщение с этой великой ложью выглядело так:

«Свет, привет! Тут приехали журналисты из “Редакции”, хотят с тобой пообщаться. Ты можешь попросить у них помощи. Они очень заинтересованы твоей историей, сказали, что просто съемку делать не будут. Вот контакты. Встреться с ними».

И она встретилась. Они действительно сняли ее исподтишка, и в выпуске появилось ее лицо. Больше мы со Светланой Богачёвой никогда не общались.

Жертвы

Как мы и подозревали, наша история была не единственной. И у Светланы Владимировны Богачёвой огромное количество жертв по всей России. Мне скинули пост «ВКонтакте», написанный аж в 2017 году девушкой по имени Екатерина Борзова. Она рассказывала свою грустную историю о Светлане:

«Если Вы знаете Богачёву (Горюшко) Светлану Владимировну, прочитайте этот текст до конца, это очень важно.

Меня зовут Борзова Екатерина, и пару лет назад я считала нас со Светланой лучшими подругами, а теперь хочу поделиться со всеми опытом общения с данной личностью и предостеречь. Наконец-то я решилась.

Началось наше общение еще в школе в начальных классах, мы общались на переменках, ходили друг к другу в гости. Светлана всегда была умной девочкой, хорошо училась, но часто болела. Периодически она рассказывала забавные фантастические истории “из своей жизни”, но особо они не смущали.

Мы дружили все школьные годы, потом поступили в разные институты, но по-прежнему часто общались. Удивительные истории Светлана продолжала рассказывать, но они становились все более зловещими. На первом курсе института Светлана рассказывала, что ее отец окончательно сошел с ума, избивает бабушку, изнасиловал Светлану (все было жутко и в подробностях), что Светлана лишает его дееспособности, оформляет опекунство над ним. Далее она рассказывает, как помещает его в больницу для умалишенных, где он впоследствии умирает. Забегая вперед, я хочу сказать, что ее отец на настоящий момент жив, здоров и дееспособен.

Семью Светланы я знала, но про мать она всегда рассказывала, что они сильно и часто ругаются и мать ее избивает. На первом же курсе института Светлана лежала дома с травмой головы, я ходила с ней сидеть. Светлана рассказала, что травма получена после ссоры с матерью, которая запустила в нее металлическим предметом, поэтому нет возможности обратиться в больницу. С тех пор я Людмилу Владимировну обходила стороной.

Если повспоминать, историй было очень много, но в памяти всплывают, конечно, самые жуткие из них. Ее отношения с противоположным полом всегда напоминали действия из фильма или сериала, а вживую ее молодых людей я никогда не видела. Однажды Светлана приехала ко мне и рассказала, как ее молодой человек (коллега) приворожил страшным ритуалом и теперь она будет либо с ним всю жизнь, либо умрет. Она долго искала выход из сложившейся ситуации, и бабка, к которой она обратилась за помощью, его нашла. По словам Светланы, нужно было проткнуть себе руку (мягкие ткани между большим и указательным пальцами) ржавым ножом и поехать к тому человеку. Так Светлана и поступила, обколов руку лидокаином, воткнула нож и уехала. Все это происходило у меня на кухне, о ужас! (Шрам небольшой, но остался.)

Ближе к окончанию института Светлана стала периодически занимать деньги на свое лечение, рассказывая про рак, химиотерапию и так далее. По ее словам, мать от нее отмахнулась со словами “заколебала ты меня со своими проблемами” и по суду выписала из квартиры, но разрешила пока жить там. Ей давали взаймы на лечение, в частности моя мама и родители наших общих друзей со школы. Все крайне сочувствовали бедной девушке и осуждали поведение ее матери.

Членовредительством она продолжала заниматься. Однажды, когда Светлана шла ко мне домой отдавать деньги, на нее напали и порезали руку (запястье с наружной стороны) и вырвали сумку с деньгами. Ко мне она пришла с окровавленной рукой, без денег, в милицию обращаться не стала. Мы, конечно, посочувствовали.

Светлана любила рассказывать разные “личные” истории, о которых ни с кем и говорить-то не будешь… Я считала нас очень близкими подругами. Она рассказывала про смерти близких людей: двоюродной сестры, ее дочери, институтского друга. Я с ними была знакома, но не общалась, поэтому никаких сомнений в правдивости у меня не возникало (это оказалось выдумками).

После института Светлана, по ее словам, начала болеть сильнее. Многочисленные операции, дорогостоящие препараты, платные консультации специалистов. Все это стоило значительных денег, а помочь ей, кроме друзей, было некому. Мы помогали как могли. Она лечилась, потом выходила на работу и работала в три смены, отдавала, потом занимала опять. Суммы становились все больше.

Когда я переехала в Санкт-Петербург, состояние Светланы ухудшилось, требовалась пересадка костного мозга, переливания крови и много всего. Рассказывала о своих проблемах она подробно и профессионально. Здесь речь уже шла о жизни и смерти: либо сегодня (крайнее – завтра утром) она найдет деньги, либо послезавтра ее не станет.

Кроме всего, в это же время, по ее словам, умерла ее мама. Похороны совсем подкосили бедняжку. Светлана рыдала в трубку, рассказывая, что не может попасть на похороны по состоянию здоровья. Мы с ней были подругами около двадцати лет, и я хотела сделать все возможное для этого человека, даже в ущерб себе. Мой молодой человек меня поддержал, и мы давали и давали деньги, перечисляли крупные суммы на нее, на ее брата Ваню, на Ваниных друзей. Все друзья и родители переживали за Светлану. Дедушка моей-нашей подруги дал свои похоронные деньги на операцию. Мы взяли в долг, потом взяли кредит. Светлана не брезговала ничем! Она говорила, что продает квартиру и деньги в скором времени вернет, брат продает машину на покрытие ее долгов, но везде встречались непреодолимые сложности. Деньги Светлана возвращала потихоньку некоторым людям, но не нам. Я считала, что человек мотается по больницам и не может зарабатывать на жизнь, не то что на долги. Это были 2014–2015 годы.

И, наконец, когда она совсем уже завралась и ей перестали давать деньги, Светлана решила “умереть”. Позвонила со своего телефона, измененным голосом представилась Ваниной супругой и сообщила о смерти. Новость начала распространяться и дошла до людей, которые смогли разрушить это вранье. Мыльный пузырь лопнул. Все оказались живы и здоровы, Светлана все это время жила обычной жизнью, работала, а на момент предполагаемой смерти оказалась в депрессии (по словам ее матери). Мы встречались с ее матерью, Людмилой Владимировной, она клятвенно обещала отдать все долги за своих детей. Мы поверили и обращаться в органы не стали. Скажу честно, для нас первостепенным было возвращение денег. На данный момент нам отдали меньше четверти суммы из расписки. Мы были вынуждены продать машину для возврата части денег, и кредит выплачивать нам еще долго.

Нужно сказать, я описываю малую долю того, что происходило. Сейчас я понимаю, что было очень много обмана, но было и много хорошего в наших отношениях: общение, поддержка, взаимопомощь, совместный отдых. Нашу дружбу она продала за высокую цену. Такие суммы люди берут по ипотеке на четырнадцать лет.

Сейчас ни Ваня, ни Людмила Владимировна к телефону не подходят. Живут они хорошо. Они переехали в другую квартиру (Светлана стала слишком известна в этом дворе), Света сменила работу – лечит детишек, Ваня меняет машины, катается отдыхать. Но к чему я это все рассказываю… если вы знакомы с Богачёвой Светланой Владимировной, не доверяйте ее словам! Если она просит денег в долг – подумайте не один раз! Желаю всем здоровья, крепких нервов и финансового благополучия, будьте осторожны!!!»

В комментариях к посту были многочисленные истории предыдущих жертв Богачёвой. Один мужчина по имени Дмитрий, отправлявший деньги Светлане на «похороны мамы», был очень удивлен, когда узнал, что, с ее слов, он уже давно повесился. Другая женщина по имени Анна писала:

«Я тоже пострадала от Светланы Владимировны. Она вхожа в мою семью была лет десять, не меньше. Все ее очень любили, мама моя вообще души не чаяла. Поэтому, когда с Светой случались всякие “несчастья” и “болезни”, моя мама бежала, выпучив глаза, занимать у всех знакомых крупные суммы. Отдавали реально всё, оставляли себе сумму буквально на еду. Много раз откладывали крупные покупки, так как Света о них знала и была тут как тут со своей очередной “болезнью”. Назад Света деньги отдавала, но всегда с задержками, не тогда, когда обещала. А так как отдавали последнее, хотелось сумму получить в назначенный день, так как у самих не оставалось ничего! Я думаю, она так нас “вампирила”. Ей нравилось, когда мы начинали нервничать. Я считаю, она реально получала от этого удовольствие.

Однажды, как и в случае Кати, денег не было совсем, и я попросила у своего дедушки. Он отдал свои похоронные! (Старые люди вообще такие деньги берегут как зеницу ока.) И она вернула, но снова не вовремя, и сумма была меньше! А я не посчитала, поверив, взяла и отнесла деду. У него реально чуть инфаркт не случился, бабушка запричитала… Блин, ну ладно нас вампирить, но старых людей! На языке вертятся одни матерные слова… Прошло уже несколько лет, а как вспоминаю, аж закипаю!

Надо сказать, денег я ни разу не дождалась в полном объеме. Что уж говорить о тех историях, которые она плела про свою жизнь. Мы всегда говорили ей, какая у тебя насыщенная и сумасшедшая жизнь, тебе бы мемуары писать. Но не подозревали, что мемуары пишутся в эту самую минуту у Светы в голове – все более нелепые, жуткие, невероятные, не поддающиеся никакому объяснению! Всего не расскажешь в одном комментарии, как мы все искренне переживали за нее всей нашей семьей, сколько слез выплакали по поводу ее “болезней” и по поводу “смерти”».

Пострадавшие даже начали объединяться в группы, чтобы открыть уголовное дело на Светлану Богачёву. Мне переслали сообщение, отправленное еще одной ее жертве:

«Здравствуйте. Сегодня прочитала сообщение про Богачёву Светлану Владимировну. Дело в том, что в настоящее время она проживает в Приморском крае, в поселке Кавалерово, и на нее, скорее всего, будет заведено уголовное дело по статье “мошенничество”. Коллеги по работе написали заявление. В марте, с ее слов, ее мама умерла, брата она тоже похоронила, но так ли это на самом деле, неизвестно. История очень похожа на вашу: рак, лечение, огромные суммы взаймы у большого количества людей».

Тогда Светлану смогли поймать, и даже был суд. Ее приговорили к исправительным работам, но она поклялась, что пойдет лечиться, надавила на жалость, и ее просто отпустили. А Светлана Богачёва собрала вещи и переехала жить в другой город, где мигом нашла новых жертв. Одна из девушек, которой удалось поймать Богачёву, рассказывала, что женщина-полицейская, слушая ее заявление, смеялась над ней – мол, как вы смогли поверить этой мошеннице! А после допроса Богачёвой призналась, что чуть сама не пошла в банкомат снимать для нее деньги.

Следы и безнаказанность

Наша жизнь потихоньку налаживалась. То есть, конечно, мы вообще не оправились ни от шока, ни от этих лет ужаса. Но в нашей жизни больше не было Богачёвой, что само по себе было прогрессом. Мы с Мишей продолжали жить в Стамбуле. Конечно, мы очень хотели вернуться в Россию. Восстановить его учебу. Восстановить мои микрофоны. Увидеть близких. Но Миша нашел первую айти-подработку за границей и параллельно продолжал обучаться. Он горел программированием, а медицина стала у него ассоциироваться лишь с Богачёвой, и потому он начал испытывать к ней отвращение. Он надеялся, что это пройдет, ну а пока продолжал постигать айти и работать на зарубежную фирму, чего в России бы уже не получилось сделать из-за не работающих за рубежом российских банковских карт. Я продолжала работать в пекарне и научилась готовить столько разных блюд, сколько не умела за всю свою жизнь: хлеб, торты, пирожные, пельмени и вареники.

Нам очень нужны были деньги на жизнь, поэтому я нашла и вторую работу, устроившись экскурсоводом на корабль, плавающий по Босфору. Я выучила все достопримечательности по обе стороны пролива Босфор от Золотого Рога до моста Султана Мехмеда Фатиха и рассказывала о них туристам на русском и английском языках. На работе вкусно кормили и обучили меня интересно рассказывать про каждую достопримечательность. Мне нравилась эта работа. В отличие от пекарни, здесь я могла творчески себя проявлять. И я любила плавать на корабле, чувствуя себя настоящим моряком. Работники корабля развязывали узлы, отдавая швартовы, наш корабль рассекал величественные волны Босфора. В перерывах между работой гидом я любила стоять на носу корабля, чувствовать соленый запах моря, слышать крики чаек и любоваться пейзажем.

Однажды я увидела, как что-то поднимается из воды и сразу скрывается обратно. Я прищурилась, прикрывая глаза рукой от солнца, и не поверила своим глазам – прямо к нашему кораблю, ныряя и тут же выныривая, поднимая брызги во все стороны, мчались дельфины. Я в первый раз увидела дельфинов вживую. Я кинулась в рубку капитана к микрофону и взволнованно начала произносить на обоих языках: «Дамы и господа, слева по борту вы сейчас можете увидеть прекрасных дельфинов!»

Также я продолжала выступать на открытых микрофонах. Я написала кучу шуток обо всём, кроме, как ни странно, истории про Богачёву. Я даже не знала, что можно пошутить в данной ситуации. Наверное, потому что раны были еще свежи. Мы просто продолжали жить эту жизнь, работая, строя планы на будущее и размышляя, как нам оправиться от пережитых потрясений.

Я перестала принимать все таблетки, которые мне прописала Богачёва. И антидепрессанты, и оральные контрацептивы. Первое время было очень тяжело. Но потихоньку организм пришел в себя. Единственное, что я не смогла восстановить до сих пор, – свою внешность.

Вдруг мы узнали, что Светлана Владимировна Богачёва находится в Израиле.

Сначала мне написала девушка, которая работает там в отеле. Я несколько раз проверила страницу и все известные данные этой девушки, чтобы убедиться, что эта девушка – настоящая. До сих пор каждый неизвестный человек, который писал мне, автоматически казался мне очередной личностью Богачёвой, через которую она пыталась выйти со мной на связь.

«Просто удивительно. У нас сейчас в отеле живет та самая Светлана Богачёва, и черт знает с чего я решила проверить ее и наткнулась на вашу историю, – писала девушка».

«Будьте аккуратнее. Она покинула Стамбул?» – спросила я.

«Да. Но номер турецкий», – написала девушка.

«А где она сейчас? Простите за интерес».

«Тель-Авив».

«У-у-у, сволочь… – не сдержалась я. – Извините».

«Все нормально. Уже проблемы с оплатой отеля, но мы разберемся».

«Надеюсь, разберетесь! Не верьте в ее обмороки, приступы и так далее».

«Ну она уже начала затирать про беременность. Целую историю сочинила».

«А-ха-ха. Могу выложить нашу переписку в “Твиттер”? Предупредить людей, что эта сука вообще не исправилась и продолжает лгать?» – спросила я.

«Конечно».

Люди в интернете начали шутить, что Богачёва поехала в мировое турне. И что начинается Второй сезон. Но для меня главное было, что новые люди приходили и интересовались, кто она такая. И самое замечательное – моя огласка работает! Ее узнали в Израиле! Какая-то девушка загуглила ее и сразу нашла! А значит, сразу на несколько обманутых людей меньше. Мы с Мишей тоже когда-то искали в интернете Светлану Богачёву, но никакой информации тогда найти не удалось.

Через пару дней эта девушка написала снова:

«Если что, то в отеле у нее бронь до вторника. Она говорила, что собирается в Германию, но ждет документы, и это будет после рождественских праздников».

«Ложь. Никто не даст ей визу. Язык она не знает. У нее никогда не готовы документы. Она будет выкручиваться и давить на жалость. Не верьте ей. Либо пусть платит, либо выселяйте. Иначе пожалеете».

«Она много уже рассказала».

Девушка записала мне голосовые, где рассказала, что, по словам Светланы, она сбежала из России из-за повестки. Мол, якобы она увозила бабушку из Мариуполя из-под обстрелов, что она доктор наук. И что ей ни в коем случае нельзя возвращаться из-за спецоперации. Я ответила: «Ей нельзя возвращаться из-за нескольких уголовных дел. И новых, и тех, от которых она уже скрывалась. Все остальное – гнусная мерзкая ложь».

На всякий случай девушка скинула мне фото Светиного паспорта, скан которого был у отеля. Я подтвердила, что это та самая Светлана Владимировна Богачёва.

Еще через неделю со мной связался мужчина из израильского города Реховот. Я снова попросила видеозвонок, чтобы убедиться, что мужчина – настоящий. Он рассказал, что Светлана Богачёва втерлась к нему в доверие, поселилась у него параллельно с заселением в отель и украла у него восемьсот пятьдесят евро. Он скинул мне в качестве доказательств фото, на котором в его квартире лежат ее личные вещи и документы, которые она у него оставила. Я их узнала. И подтвердила, что это действительно она.

Мужчина был сильно напуган. Богачёва пыталась его задушить и рассказывала, что пошла в реаниматологи недоношенных новорожденных, чтобы иметь возможность решать, кому жить, а кому умереть. Так как недоношенные новорожденные – относительно новая область медицины и в ней намного проще сделать все без улик.

Я не знаю, зачем она это ему рассказала. Но ее образ окончательно сложился в моей голове. Она – убийца. К тому же трусиха, которая не боится лишь детей и стариков.

Мужчина подал заявление по поводу ограбления, и Светлана Богачёва попала в списки полиции Израиля. Девушка из отеля написала мне, что она покинула страну, оставив в номере почти все свои вещи.

После этого мне написала женщина из Сербии:

«Здравствуйте, Таня. Она в Белграде. Пришла ко мне домой и пыталась устроиться няней – у меня маленький ребенок. Рассказала, что она врач-педиатр. Но в истории были нестыковки, и я поняла, что она лжет. И дальше было вранье за враньем, какая-то история, что у нее в такси украли деньги. В общем, всякая муть. Я отказала ей в работе. Дала на дорогу триста динар, и все. Она в Сербии! С ее слов, приехала два дня назад. Я не обозналась, это точно она!»

«Большое вам спасибо! – поблагодарила я женщину. – Берегите себя! Я могу выложить в общий доступ эту информацию?»

«Да, пожалуйста. Только удалите мой ник, пожалуйста. Я просто боюсь, что она мне мстить будет. Она знает, где я живу. У меня дочке два годика. Я боюсь за нее и за себя. Подкараулит еще где-то».

Я опубликовала историю этой женщины анонимно. Так в «Твиттере» начался третий сезон приключений Светланы Богачёвой – теперь в Сербии. У меня были смешанные чувства. С одной стороны, я была рада, что ее вновь узнали и погнали взашей. С другой стороны, теперь она пытается устроиться няней к маленьким детям. Буквально через несколько дней после того, как сказала – призналась или соврала, не важно, – что работала с маленькими детьми, чтобы решать, будут ли они жить или нет.

Женщина, к которой Богачёва пыталась устроиться няней в Сербии, написала снова:

«Спасибо, что не забили на нее. А гоняете ее из страны в страну. Я опубликовала информацию о ней во всех сербских чатах».

«Вам спасибо! Это уже как будто мой долг. Все стеснялись говорить о ней и о том, как она обманула или разрушила людей. Это привело к тому, что я жила с ней три года и гугл никогда не выдавал никакой информации. А теперь ее найти на раз-два. И я хочу быть ее последней жертвой. Чтобы как можно меньше людей разочаровались в добре и людях в принципе».

Богачёва появилась даже во Франции. «Твиттер» радостно объявил четвертый сезон сериала ее приключений. Там она подалась на беженство как представитель секс-меньшинств, и ее даже пустили! Но один из русскоязычных волонтеров случайно узнал ее, и Светлану Богачёву вновь погнали из очередной страны.

Мне написало огромное количество человек из разных стран, которые одалживали ей огромные суммы – от ста тысяч до миллиона рублей. Один человек был из Армении. Он на время приютил у себя Богачёву. Она быстро подружилась с его семьей и даже играла с его ребенком. Добрый человек одолжил ей двести тысяч рублей и больше никогда их не видел. Другая женщина встретила Богачёву в Сербии, плачущую у бара. Светлана сразу наплела ей невероятную историю, и та отдала ей тысячу долларов наличными, поверив, что как только Светлана доберётся до Израиля – все вернет, и даже больше. Конечно же, в Израиль она не полетела, а растворилась во Франции, попав туда через транзит.

* * *

Как раз в этот период я договорилась с издательством о написании книги о Богачёвой, которую вы сейчас читаете. И это давалось мне тяжелее всего.

Я не знала даже, с чего начать. Вспоминать всю эту историю с самого начала было настоящей пыткой. Много раз я просто отшвыривала от себя компьютер и начинала безудержно рыдать и рвать на себе волосы, не понимая, за что я попала в эту историю. Почему это произошло со мной. Я ведь просто старалась быть хорошим человеком.

Мне снились кошмары о Богачёвой. Мне снилось, что я спасаю ее, а потом узнаю о ней правду – и убиваю разными кровавыми способами. Но каждый раз в этих снах она воскресала и возвращалась, каялась и рассказывала, как тяжело психически больна. И все повторялось по кругу. Я вновь ее убивала, а она вновь воскресала и проникала в мой дом, пользуясь моей добротой.

Я просыпалась с криками в холодном поту и сразу бежала в туалет – меня рвало. Я не переношу насилие, но у меня в голове стояли кровавые картины возмездия, которые рисовал мой мозг. Меня тошнило вновь и вновь, и, опустившись на холодный кафель ванной комнаты, я просто рыдала от бессилия и жалости к себе.

Я ненавидела себя за то, что отпустила Богачёву. Я пыталась подать заявление в полицию несколько раз. Первый раз я написала заявление на сайте МВД. И мне ответили, что нужно явиться в отдел полиции по месту жительства – я, видимо, вообще не туда написала. Но на их сайте объективно трудно было разобраться, куда и что писать. Знакомые посоветовали мне обратиться в российское посольство, но я не смогла туда попасть – туда стоят огромные очереди из русских эмигрантов и нужно каждый день обновлять свою заявку на сайте посольства. Меня хватило на неделю. Второй раз подряд пропустив день обновления заявки, я просто сдалась. Не было никаких моральных сил.

Я написала папе с просьбой подать на Богачёву заявление, но он не смог этого сделать. У него, как у человека, который находился под следствием и чьи кредиты были взяты на мое имя, не было доступа ни к одному моему банковскому счету. А деньги, которые он переводил Богачёвой по собственной воле для меня и со своих карт, он переводил сам. Знакомому человеку и для своей дочери, то есть для меня. Доказать, что этих денег я не видела, не представлялось возможным. Все переписки, доказывающие мошенничество, Богачёва удалила. А те, что сохранились и которые я привожу в этой книге, теперь значатся под именем «Удаленный аккаунт», и доказать причастность Светланы Богачёвой к этому аккаунту тоже невозможно.

Незакрытые кредиты на моих счетах тоже были полностью моей виной. Я даже не смогла восстановить к ним доступ. Что я скажу полиции – что сама их взяла и человек, который должен был их закрыть, убедил меня, что они закрыты? Там просто покрутят пальцем у виска. Единственное, на что у меня еще оставалась надежда, – признание Богачёвой в ограблении моей бабушки. Моя мама связывалась с юристами, пытаясь узнать, как можно на этом основании поймать Богачёву и возможно ли хоть как-то доказать убийство. Маме объяснили, что убийство моей бабушки доказать невозможно. Да, Богачёва созналась в ограблении, но ключи от нашей квартиры мы дали ей сами. И этот факт сводит на нет любую возможность ее посадить. Почти все деньги и я, и другие жертвы отдавали ей добровольно. Все документы, которые она подделала, были ею уничтожены. Она никогда не сознается ни в чем. Единственное интервью, которое у нас есть, – бред о шизофрении, за который тоже посадить нельзя. Часть ее преступлений была совершена вообще за пределами страны. Она расчетливый преступник с многолетним опытом и знает, как действовать, чтобы ее практически невозможно было посадить.

В общем и целом Светлана Богачёва осталась безнаказанной. Ее невозможно привлечь к уголовной ответственности ни по одному пункту. Но я все равно писала в «Твиттере», что заявления на нее лежат и что пусть только сунется в Россию – сразу же сядет. Я знала, что она меня читает. Что мониторит каждый мой твит, каждое мое высказывание. И хотела, чтобы она поверила, что заявления удалось подать. Чтобы она чувствовала, как полиция идет по ее пятам. Чтобы боялась.

Да, и если ты, Светлана, читаешь эту книгу – не расслабляйся. И не выдыхай. Я на связи с каждой твоей жертвой, и если ты хоть где-то всплывешь, я сделаю все, чтобы в этот раз тебя не упустить. На крайний случай, если вдруг ты посмеешь вернуться в Россию, я лично туда приеду даже под страхом быть невыездной из-за долгов, возникших по твоей вине, подам коллективный иск, и тебя посадят. Жертв предостаточно. И всю информацию вместе с их показаниями я собрала. Тебе не простят и не забудут ничего.

А главное, ты даже не сможешь по-настоящему надолго залечь на дно. Потому что ты паразит. И для выживания тебе необходимы другие организмы. Добрые и отзывчивые люди, которых на самом деле в этом мире большинство. Тебя снова вскроют и снова узнают. Мой тред в «Твиттере» сделал так, что тебя стали узнавать по всему миру. Только представь, на что будет способна книга.

Светлана Владимировна Богачёва – вменяемая и хитрая преступница. И я искренне надеюсь, что эта книга поспособствует тому, что вы, читатели, загуглите ее имя и запомните ее внешность. И всегда будете бдительны. Я даю вам самое сильное оружие против нее и таких же, как она, – информацию. И я счастлива, что вам она достается намного более простым путем, чем мне, – через эту книгу.

Эпилог

Итак, спустя месяцы слез, переживаний и рефлексии я окончательно и до конца осознала, кто же все-таки такая Светлана Владимировна Богачёва. Свой вывод я уже озвучила в последнем личном разговоре с ней, но окончательно призна́ю и поверю в него только спустя почти два года.

Я считаю, что Светлана Владимировна Богачёва – идеальный, совпадающий почти по всем пунктам психопат. Начнем с определения психопата.

Термин «психопатия» означает, что у человека имеется стойкое расстройство личности, поведения и характера, которое нарушает взаимодействие с окружающим миром и сохраняется в течение всей жизни. Но не спешите оправдывать Богачёву. Далеко не все такие люди встают на путь криминала. Многие из них не чувствуют, но интеллектуально достраивают понимание, что быть преступником – отвратительно и опасно для них же самих.

А теперь пройдемся по пунктам. Вот какие черты психопата указаны в работе канадского судебного психолога Роберта Д. Хаэра под названием «Контрольный перечень признаков психопатии».

1. Поверхностный шарм. Неглубокое обаяние

Каждый, кто впервые встречал Светлану Богачёву, включая меня, в первую очередь испытывает испуг или легкое отвращение. Кого-то пугала ее внешность, кому-то казались странными повадки. Но все, как разумные люди, глушили в себе это первое впечатление, потому что в современном мире судить человека по внешности – последнее дело. Многие жесты Богачёвой казались мне пафосными или отталкивающими. Но именно жесты. И их я списывала на тяжелые травмы психики, которые ей нанесла судьба. И весь этот флер болезненности быстро перекрывался первым же диалогом со Светланой. Говорит Богачёва потрясающе, отточив этот навык до совершенства. Она быстро поймет, кто вы, чем интересуетесь и во что верите, и идеально подстроится под вашу картину мира. Вы поверите, что это достойнейший человек, которому просто сильно не повезло.

2. Эгоцентризм. Убежденность в собственном величии и необыкновенной значимости

О да! Это про Светлану Богачёву. Даже когда мы вывели ее на чистую воду, она не преминула похвастаться тем, что никто не мог сразу определить ее ложь, используя по отношению к себе и своим преступлениям эпитет: гениально. Она любила рассказывать, что все считают ее гениальным врачом, и создала себе образ гения, попавшего в беду. И ее «онколог», и «психотерапевт», которые все это время были ею, нахваливали стойкость и гениальность Богачёвой. Я уже молчу о цветах, которые Богачёва посылала сама себе якобы от главврача больницы с признаниями о том, как она сильно ему нужна.

3. Потребность в постоянном психологическом возбуждении

Я бы даже сказала, зависимость от постоянного психологического возбуждения. И своего собственного, и тех, кто ее окружает. Бесконечные проблемы, болезни, смерти, пожары и искренняя эмоциональная реакция на это все людей, не подозревающих ложь, – буквально наркотик Богачёвой и всех психопатов. Зрелище того, как люди рыдают, страдают и сходят с ума от ужаса и усталости, – это нектар, подпитывающий их жизненные силы. Если они и создадут вам покой, то только чтобы внушить ложную надежду на лучшее. Чтобы затем вновь раскачать свою жертву на эмоциональных качелях. И самой Богачёвой необходимо было находиться в постоянном движении. Болеть, ломать себе пальцы, падать в обмороки, переезжать из квартиры в квартиру, из города в город и везде сеять хаос.

4. Патологическая лживость и склонность к мошенничеству

Не знаю, нужно ли вообще объяснять, как именно этот пункт связан со Светланой Богачёвой. Бесконечные долги в огромные суммы, которые мало кому удавалось вернуть. Наша семья пострадала от Светланы Богачёвой почти на два миллиона рублей. Это включая мои кредиты, ограбление бабушки и займы у друзей. Бесконечная подделка документов и писем. Ненастоящий рак. Вечно выдуманные истории про свою жизнь. Ложь почти в каждом предложении. Правду Светлана Богачёва говорила только для того, чтобы ее ложь смотрелась естественнее.

5. Коварство. Склонность к манипуляциям

И снова каждое слово описания бьет точно в цель. Светлана Богачёва легко распознала мои травмы и слабости и коварно манипулировала ими. Манипулировала чувством вины и стыда, чувством брошенности, потребностью в похвале, стремлением помогать и быть хорошим человеком. Она каждый раз хвалила меня, что я остаюсь помогать больному человеку. Причем делая это не от своего лица, а от лица «онколога Елизаветы» или «Глеба Когановича». Создавая иллюзию, будто совершенно случайные люди восхищены моей самоотверженностью. И я велась и на это в том числе. Это подтверждало мою, как мне казалось, идеалистическую картину мира, в которой люди должны помогать друг другу, не требуя ничего взамен. А уж если вы сблизились, то можно жертвовать ради человека не только своим комфортом, но и жизнью.

6. Отсутствие чувства вины и сожаления

Эти чувства отсутствуют у Светланы Богачёвой полностью. Единственное, что ее расстроило в самом конце истории, – это то, что ее поймали. Если человек умеет испытывать сожаление или чувство вины, он просто не сможет бесконечно вытворять деяния, которые устраивала Богачёва: его банально загрызет совесть. Не может человек, умеющий испытывать эти чувства, ограбить чью-то мертвую бабушку (скорее всего, предварительно ее убив), а потом приехать к ее внучке с утешением. Это невозможно.

7. Эмоциональная поверхностность

Опять же, неумение Богачёвой испытывать глубокие чувства сильно снижает ее эмоциональный диапазон. К сожалению, этот пункт разглядеть сложно – хотя, как вы можете видеть в книге, некоторые ее эмоциональные проявления смотрелись фальшиво и наигранно. Психопаты не способны испытывать определенные эмоции, но умеют их имитировать.

8. Черствость. Отсутствие эмпатии

Там, где неумение испытывать определенные эмоции, там и черствость. Не может развиться эмпатия у человека, который никогда не чувствовал сожаления. Потому что он не может поставить себя на место человека, который способен его испытать. Черствости у Светланы Богачёвой было и есть в достатке. Именно огромная черная дыра вместо души позволила ей легко совершить все ее преступления.

9. Паразитический образ жизни

Лучше и не скажешь. Светлана Богачёва – самый настоящий паразит, который прицепился ко мне и моей семье. Паразит, который наверняка ищет или уже нашел новую жертву. И отцепится лишь тогда, когда высосет из нее все деньги и все жизненные соки. Либо когда его обнаружат и удалят самостоятельно.

10. Вспыльчивость, слабо контролируемые вспышки гнева

По ходу всей книги вы можете их заметить. Однако Светлана Богачёва действовала умно и хитро. Свои вспышки гнева она направляла на удобные, грубо говоря, правильные объекты, встраиваясь в мою картину мира. Она ругала несправедливость, мою мать, бабушку, систему здравоохранения и моих друзей, которые якобы рассуждают неправильно. Вы можете заметить, что под конец она уже часто срывалась и на меня. Но делала это, давя на мое чувство вины перед ней. А я была настолько уставшей, что уже даже и не сопротивлялась.

11. Сексуальная распущенность

Я не писала про это в книге, потому что ее прочтение и так может вызвать омерзение и без таких подробностей. Но Светлана Богачёва любила говорить о сексе. Она могла внезапно и не к месту начать рассказывать про секс со своим бывшим мужем Женей или коллегой по работе, выдумывать каких-то любовников. Я всегда аккуратно просила не общаться со мной на данные темы – мне было мерзко. Я списывала это на свое воспитание. Когда я в детстве накрасилась помадой, мне прочитали лекцию, что я вырасту малолетней проституткой. С тех пор и по сегодняшний день тема секса все еще остается для меня запретной и грязной. И в принципе обсуждать ее с кем-то, кроме моего молодого человека, всегда казалось мне странной идеей.

12. Проблемы поведения в возрасте до двенадцати лет

Ничего не могу сказать по этому поводу. Я не знаю никакой проверенной информации о детстве Светланы Богачёвой.

13. Неспособность к реалистичному долгосрочному планированию

Реалистичного в мире Светланы Богачёвой не было вообще ничего. Ни планирования будущего, ни воспоминаний о прошлом. Оглядываясь назад, я понимаю, что этот недостаток в том числе стал одной из причин, почему мы смогли раскрыть Светлану Богачёву. Однако очень долгое время она умело скрывала его благодаря блестящим навыкам импровизации, умению ориентироваться в созданном ею же хаосе и своей феноменальной памяти. Хочу подчеркнуть, что этими эпитетами я не хвалю Богачёву, а указываю, в чем особенно ярко выражается ее опасность для людей.

14. Импульсивность

Практически все идеи и вытекающие из них поступки Светланы Богачёвой – импульсивны. Переезды, полеты в Новосибирск ради поддержания легенды, битье посуды и зеркал и многое-многое другое. В репортаже «Редакции» вы можете заметить на плече Светланы сложное недоделанное тату – портрет «Сумасшедшей старухи» Теодора Жерико: она решила набить его импульсивно и так и не смогла довести работу до конца.

15. Безответственная родительская позиция

Ничего не могу сказать по этому поводу. У Богачёвой нет детей. По крайней мере, невымышленных.

16. Неоднократное вступление в брак, частая смена партнеров

А вот здесь мимо. Богачёва одиночка. Мы никогда не видели ни одного ее партнера. Она рассказывала нам с Мишей про свои сексуальные похождения в Армении, но мы ей не верили. Списывали эти рассказы на то, что одинокая взрослая женщина просто хочет чувствовать себя желанной. Этот пункт – исключение, которое лишь подтверждает правило. Если вы пытаетесь выявить возможного психопата, знайте, что даже самые эталонные из них не всегда попадают под все эти пункты.

17. Подростковые правонарушения в возрасте до пятнадцати лет

Опять же, нет достоверной проверенной информации о жизни Богачёвой в этом возрасте.

18. Нарушения во время испытательного срока или освобождения

Светлана Богачёва на свободе. Все ее действия – нарушение правил нахождения на свободе.

19. Безответственность в отношении к собственным действиям и поступкам

И действительно, абсолютная безответственность. Светлана Богачёва физически портила собственное тело и здоровье ради своих спектаклей. У нее больше нет стабильной работы, нет надежды на стабильное будущее. Вы читаете книгу, которая сделает ее историю общеизвестной, хотя она столько времени старалась менять города и скрываться, меняя одних жертв на других.

20. Наличие в анамнезе нескольких позиций из десяти: взлом, ограбление, употребление наркотиков, лишение свободы, убийство или покушение, незаконное хранение оружия, сексуальное насилие, преступная халатность, мошенничество, побег из мест лишения свободы

Этот пункт самый тяжелый для меня. Он открывает мне глаза на правду о том, что за человека я впустила в свой дом и в свою жизнь. Несколько позиций из этого списка действительно есть. Ограбление – Светлана Богачёва ограбила мою мертвую бабушку, в чем впоследствии созналась. Покушение – она скармливала мне невероятные дозы таблеток, запугав, что без них я умру, используя в этих жутких целях свое высшее медицинское образование. К покушению я отношу и отек Квинке, который Богачёва нарочно вызывала у меня. Еще один пункт, мошенничество, также не нуждается в пояснениях. За одну только подделку медицинских документов ей светила бы статья. А если слова Светланы о том, что она решает, кому из недоношенных новорожденных жить, а кому умирать, правда, то это как минимум еще и преступная халатность.

Поэтому я считаю, что Светлана Владимировна Богачёва – истинный психопат. Хоть у нее и нет и не может быть официальной бумаги с таким диагнозом – ведь психопатия не считается болезнью, а всего лишь расстройством личности. Психопат, опасный как для общества, так и для каждого человека по отдельности, чье место давно в тюрьме. Умеющий притворяться больным и несчастным, играющий на самых светлых чувствах, которые в вас воспитали самые добрые книги и самые добрые люди. Он прицепится к вам и вашей семье, не будет гнушаться ради своего спектакля ломать себе кости и валяться в собственной моче. Вы даже не успеете моргнуть, как вас окружат нескончаемые происшествия и кошмары.

Психопат залезет в самые тайные уголки вашей души, воплотит в реальность ваши самые ужасные страхи. Ради разрушения всего, что вам дорого, и ему на потеху он потратит годы жизни, миллионы рублей, устроит международные скандалы, отвадит от вас ваших друзей и убьет ваших близких. Но одну эмоцию он действительно умеет испытывать – страх. И моя цель – донести, что если психопат-преступник не хочет интеллектуально достраивать сопереживание, то наказанием за его деяния будет страх.

Я нарочно не написала в двадцатом пункте последнюю позицию в анамнезе психопата – убийство. Потому что оно не доказано. Да, я предполагаю, что Светлана Богачёва причастна к смерти моей бабушки, но это только догадки. И часть меня все еще хочет верить, что это просто совпадение. Что я все-таки не привела на порог любимой бабушки убийцу.

Постскриптум

Прошло почти два года с момента, как Светлана Владимировна Богачёва ушла из моей жизни. За это время мои идеалы, моя вера в правду и добро проходили самое жестокое испытание на прочность. Я проклинала себя, что у меня не получилось сдать Богачёву полиции. Проклинала за то, что вообще поверила ей, что хотела помочь, наплевав на собственный комфорт. Я считала, что заслужила всё, что со мной произошло. Заслужила своей глупостью, наивностью и доверчивостью. Я рыдала на руках у Миши, крича, что больше никогда никому не поверю. И больше никогда и никому не помогу.

Я понимаю, что эти раны до конца исцелить невозможно. И они навсегда останутся с нами. Миша не смог прочитать ни строчки этой книги. Он правда пытался. Но просто не смог. Иногда я, желая спросить его совета, зачитывала ему строчки вслух. Он начинал задыхаться, плакать и потом еще долго мучился от кошмаров.

Мучилась и я. Я ненавидела себя, и одновременно мне было себя невероятно жалко. Проматывая эту историю в голове или в очередной раз замечая, как сильно изменились мое тело и внешность и как у меня нет сил привести их в порядок, я плакала и бесконечно спрашивала в пустоту: за что? Я ведь просто хотела помочь. Я просто хотела быть хорошей и поступать правильно. Думаю, Миша спрашивал у пустоты то же самое.

Помимо этих чувств, у нас не было времени или возможности даже спокойно сесть и проговорить, что именно с нами произошло, и пережить это в объятиях где-нибудь в уголке квартиры с горячим чаем в руках. Мне нужно было много работать. Мише тоже. Мы продолжали жить в эмиграции, в один момент осознав для себя, что оба не можем вернуться домой. И что теперь у нас вообще нет дома.

После ситуации с Богачёвой мы очень сильно сблизились с мамой. Обидно, что именно такой хтонический ужас стал катализатором наших отношений, но я все равно была очень этому рада. Мама приехала ко мне в Турцию в гости. Мы долго общались. Мама попросила прощения за все, что случилось в прошлом, и признала, что должна была в первую очередь быть для меня мамой. Признала, что просто испугалась ответственности, не зная, как обращаться с ребенком.

Мне было важно это услышать. Было важно знать, что меня бросили, потому что испугались, а не потому что я какая-то плохая. В душе я и так это понимала, но мне просто необходимо было это услышать от нее. Я ее простила и попросила прощения в ответ. За все жестокие слова, которые наговорила ей во время истории с Богачёвой, да и в моем подростковом возрасте тоже.

Именно налаживание отношений с мамой стало первым шагом к моему исцелению. Я почувствовала, что у меня есть поддержка от того самого человека, от которого я больше всего в ней нуждалась. И я радовалась, что наконец получила ее. Я попросила у мамы прощения за бабушку. За то, что привела Светлану Богачёву в ее дом. Мама убедила меня, что я ни в чем не виновата. Что я не могла знать и что бабушка, во-первых, сама поверила Богачёвой, а во-вторых, действительно была старенькая и, возможно, Светлана здесь ни при чем. Во второй пункт, как мне кажется, мама и сама не верила. Но мне было очень важно, что она меня не винит.

Следующим этапом моего исцеления было желание снова довериться людям. Точнее, своей потребности творить добро. В Турцию резко потянулось громадное количество русских эмигрантов. Жилья для всех не хватало. Люди предлагали друг другу ночлег на первое время и самую разную помощь. Мне написал некий молодой человек: он приехал из Питера и ему совсем негде было остановиться в Турции. Он хотел узнать, могу ли я поспрашивать насчет жилья. Я предложила Мише – пускай парень поживет у нас.

– Ты сейчас шутишь? – переспросил он.

– Нет, – ответила я. – Его зовут Макс. Работает юристом, я пробила всю возможную информацию о нем. Хороший парень.

– Твоя мать и по Богачёвой пробивала информацию, – напомнил Миша.

– Ой, да ладно тебе. Поживет у нас пару дней. Не понравится – выгоним. Вот у нас Мехмед какой большой за стеной. Он его выгонит.

Миша сдался. Макс приехал к нам, и мы с ходу устроили ему допрос: кто он, откуда и чем занимается. Он оказался отличным парнем, но мы все равно относились к нему с подозрением. Но подозрения были напрасны. Мы смотрели вместо кино, играли в настолки. Буквально через неделю после заселения Макс нашел работу, а уже через месяц встал на ноги и съехал от нас. Мы до сих пор хорошо общаемся, хотя давно разъехались по разным странам.

Что-то после этого будто спáло с моего сердца. Какой-то тяжелый груз. Я с радостью начала общаться с людьми и заводить новых знакомых. В конце концов мы переехали в Сербию. Турция, конечно, красивая страна, но в ней не любят собак. Это страна кошек. Кошки сидят в Турции на каждом углу – холеные, откормленные и заласканные. Но нашим кошкам было наплевать, потому что они сидели в квартире, а вот за пса мы переживали – его не любили соседи, и в нашем районе его просто негде было выгуливать так, чтобы можно было спустить с поводка. Поэтому мы перебрались в Сербию. Здесь любят вообще всех животных.

Все питомцы, приобретенные Богачёвой, живут с нами. Как бы тяжело нам ни было, мы за них в ответе. И очень их любим. Исчезновения Богачёвой они как будто даже и не заметили.

Признаюсь, ни я, ни Миша так и не решились на самое важное – на психотерапию. Мы понимаем, что это необходимо после всего, что мы пережили. Но у нас все еще нет на нее моральных сил. Несмотря на это, я очень горжусь нами. Мы выбрались, насколько смогли. Оба работаем, сняли замечательную квартиру, занимаемся любимым делом. Миша программирует, а я выступаю со стендапом.

* * *

За всю эту историю я поняла для себя очень важные вещи, которыми хочу поделиться и с вами. А следовать этим советам или нет – решайте сами.

• Прорабатывайте свои детские травмы. Они больше всего могут помешать вам жить.

• Если над каким-то человеком постоянно сгущаются тучи, он ведет себя странно, просит постоянно помощи или делает так, чтобы эту помощь сами предложили, – откройте список из двадцати признаков психопата в предыдущей главе. И постарайтесь максимально здраво и без каких-либо посторонних эмоций сравнить поведение этого человека с поведением психопата.

• Даже если вы не нашли в проблемном человеке признаков психопата, не помогайте ему в ущерб себе. В ущерб своему здоровью, своим делам и своей жизни.

• Не меняйте достаточно широкое окружение на одного человека. Это может быть опасно.

• Запомните, что если вы постоянно испытываете чувство стыда по разным поводам перед каким-то человеком, то, скорее всего, вами манипулируют.

И самое главное. Самое сложное, к чему я шла долгие два года. То, что не могла принять и понять. Пожалуйста, услышьте меня.

Если вас обманули и вы стали жертвой мошенников – вы не виноваты. Если вас запугали, воспользовавшись самыми светлыми вашими чувствами, – вы не виноваты. Никогда. Всегда виноват преступник. Каким бы доверчивым человеком вы ни были, как бы вы ни ругали себя за невнимательность – вы не виноваты.

У Светланы Богачёвой сотни жертв. Из них я – вторая, кто рассказал об этом публично. Наш страх вынести эту историю на суд общественности и наш стыд за то, что мы повелись на манипуляции, выгоден для преступников всех мастей, ведь так они могут дольше оставаться безнаказанными. Многие боятся признавать, что их обманули, потому что боятся осуждения или того, что их назовут глупыми. Но эту риторику придумали сами преступники. При должном умении обмануть можно кого угодно. И каждый, кто это отрицает, уже обманут.

Меня зовут Щукина Татьяна Сергеевна, и меня обманула и превратила мою жизнь в ад аферистка по имени Светлана Владимировна Богачёва. Мне не стыдно рассказать свою историю, и я не считаю себя виноватой в том, что со мной произошло. Я считаю, что каждый должен быть предупрежден о ней и таких, как она.

Не бойтесь. И говорите как можно громче. Публичность – ваше главное оружие. Потому что бояться должны не вы, а преступник.

Примечания

1

Фамилия изменена. (Здесь и далее прим. авт.)

2

Светлана еще долго рассказывала о своих похождениях и что она страдает от тяжелой шизофрении. Полная версия этого интервью лежит на ютубе: https://youtu.be/GuXHERcrjws

Content

Таня Щукина
Три года в аду. Как Светлана Богачева украла мою жизнь

От автора

Вступление

Знакомство

Видео для больницы

Светлана Владимировна Богачёва

Звонок

До рассвета

С днем рождения, Света

Тюрьма во Владивостоке

Еще одна ночь

Конверт

Света снова решает жить

Два месяца

Фээсбэшник Ян

Новосибирск и яйцеклетки

Моральная дилемма

Извещение

Брат и отец

Волосы

Новый, 2021 год

Миша и Света

Пепега

Ящик с документами

Лена и Елизавета

СПИД-центр

Лена исчезает

Где этому конец?!

Еще немного потерпеть

Рэя

Галлюциноз

Минутная слабость

Отек Квинке

Светлана Богачёва и мама

Проблемы с государством

24 февраля 2022 года

Ереван

Смерть

Гарик Оганисян и нарды

Радио, переезд и пожар

Дракула и обмороки

Арест

Помогите!

Надо бежать

Сейчас или никогда!

Турция и инсульт

Мама ставит точку

Света приехала

Маски сброшены

Провожая Светлану Богачёву

Последний раз

Жертвы

Следы и безнаказанность

Эпилог

Постскриптум

Примечания