Ксения Скворцова

Пташка

Информация от издательства

Скворцова, Ксения

Пташка / Ксения Скворцова. — Москва: МИФ, 2024. — (Чердак с историями + МИФ).

ISBN 978-5-00214-530-0

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Скворцова К., 2024

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

1. Вежа

В писчей было темно и душно. Лучина почти что догорела, и пламя теперь дрожало, цепляясь за последние мгновения своей жизни. Лишь еле слышный скрежет пера да стрекотание кузнечиков под окном нарушали сонную тишину.

Гнеда вывела последнюю букву устало, но по-прежнему кропотливо, и отложила перо. Было давно за полночь. Она закрыла лицо ладонями и некоторое время сидела замерев. Затем, отведя руки от утомленных глаз, посмотрела на стол — едва ли четверть была переписана, а ведь это был ее многодневный труд.

Гнеда бережно закрыла огромную книгу с ветхими, обтрепавшимися от старости страницами и встала. Ее поступь была порывиста и нетерпелива, словно телу хотелось поскорее наверстать несколько часов неподвижности.

Девушка подошла к окну, откуда из темноты ее коснулось дуновение легкого и свежего ночного ветра. Гнеда с наслаждением втянула воздух, в котором витал чуть заметный травяной запах. Полынь? Вереск? Он вдруг поднял волну смутных видений, обрывков снов и неясных детских воспоминаний, перемешавшихся и уже не отличимых друг от друга. Внезапный поток слившихся воедино теней породил беспокойное чувство. Гнеда никак не могла ухватиться за призрачную нить, по которой можно было бы дойти до истоков возникшей тревоги.

Девушка вгляделась в ночь. Луна холодно мерцала, пятная своими отблесками холмы, а звезды рассыпались по небу, словно горошины из худого мешка. Гнеда забралась на каменный подоконник и уселась, поджав босые ноги. С Вежи[1] были видны почти все Переброды.

На востоке, у самой границы с лесом, поблескивала, неторопливо прокладывая свой путь через равнину, Листвянка, небольшая речушка. Хотя старики говорили, что там, где она спускалась с гор, река становилась опасной и злой. Стремнины, пороги и падуны[2] потопят любую лодку, не говоря уже о безрассудном смельчаке, случись тому сунуться в воду. Также рассказывали, что, проходя Переброды и Бор, Листвянка разливается на многие-многие сажени, да так, что другого берега не видно. Правда, мало кто бывал за Бором, а тех, кто возвращался оттуда, было еще меньше.

На берегу реки стояла старая мельница, а по левую руку от нее простирались поля, кормившие и одевавшие деревню. Зеленые волны заливных лугов разбивались о лесную глыбу.

Окно выходило на север, но Гнеда знала, что позади, на южной стороне, мирно спали теснившиеся кучками домики. Собственно, это и были Переброды, родная деревушка Гнеды. Дальше на юге, если пройти до самых окраин, можно было увидеть очертания Дудинок, похожего на Переброды небольшого селения, в котором жизнь текла так же неторопливо и размеренно. За Дудинками лежали Валки и Дубно, Завежье, Старое Село и Белогорье, и все они принадлежали Суземью, краю лесов и рек, расположившемуся на востоке Залесского княжества.

Впереди же, направляясь на север и огибая огороды и поля, вилась Дорога. Гнеда знала, что именно по ней когда-то попала сюда. Конечно, она не помнила, это Домомысл рассказывал… Домомысл! Если бы он был сейчас здесь! Если бы только он оказался рядом, не так тяжело было бы на душе и тоска, навалившаяся столь внезапно, растворилась бы в ночном воздухе от звуков его тихого, доброго голоса.

Девушка вздохнула и снова поглядела на Дорогу. Плутая по взгорьям, она исчезает за перелеском. А там, невидимая взору, протянувшись через поля, погружается в Бор. Дорога ведет к городу. А дальше… Дальше мало кто бывал, но Домомысл рассказывал…

Резкий порыв ветра растрепал волосы Гнеды, и она зябко поежилась. Пора было ложиться спать, наутро предстояло много работы. Девушка уже собиралась спуститься с подоконника, но тут ее внимание снова привлекла Дорога. Почудилось какое-то движение.

«Помстилось», — подумала Гнеда, собираясь отвернуться, но вдруг ясно увидела, как из мрака на освещенной луной прогалине между деревьями показалась тень, которая через мгновение раздвоилась и сместилась.

— Всадники, — удивленно прошептала Гнеда, прислонившись щекой к холодной стене.

Даже с большого расстояния легко было отличить селян и их ковыляющих кобылок от этих наездников, прямо державшихся в седлах на рослых и сильных конях. Неужто ратники?

Война хоть и не была для обитателей Суземья незнакомым словом, но оно порядком подзабылось — степняки редко доходили сюда, а последнюю битву между залесскими князьями помнили лишь деды. К тому же никаких тревожных слухов до Перебродов не доносилось. Да и всадников было всего двое.

Несмотря на то что странники из чужих земель не считались диковинкой, душа Гнеды сжалась дурным предчувствием. Чем дольше она смотрела на медленно приближающиеся тени, тем сильнее билось ее сердце, в которое начал заползать необъяснимый страх.

Не выдержав, девушка спрыгнула с подоконника, на ходу задула лучину и что было духу помчалась по витой лестнице. Невзирая на кромешную темень, Гнеда ни разу не споткнулась, с детства зная все закоулки Вежи как свои пять пальцев.

Бесшумно сбежав вниз, девушка выскочила на улицу. Разгоряченная бегом, она на мгновение застыла в замешательстве. Гнеда резко повернула голову в сторону Дороги и напряженно вгляделась во тьму, но все вокруг было тихо и безмятежно. Казалось, даже кузнечики уснули, убаюканные весенней ночью. Что могло таить угрозу здесь, где каждое дерево было родным и привычным?

Гнеда начала понемногу успокаиваться. Деревня мирно спала. С чего на нее вообще нашел такой страх? А всадники… Может, они просто привиделись ей в ночной мгле?

Легкие порывы теплого ветра то и дело пробегали по лицу. Девушка вспомнила, что устала и собиралась ложиться спать. Она развернулась, чтобы войти в Вежу, но едва рука коснулась железного кольца на двери, Гнеда почувствовала странное, упрямое нежелание возвращаться. Она представила свою крохотную каморку, мрак, толстые стены… Это был ее дом, но сердце отчего-то противилось ночлегу в нем. Постояв мгновение в раздумье, девушка пустилась по окольной тропинке. Миновав сонные избушки, она перешла через ручей и направилась к лугу. Пройдя по влажной траве около версты, Гнеда остановилась и оглянулась — отсюда были едва видны соломенные кровли домов, лишь Вежа возвышалась над спящей деревней, словно одинокий страж, да старая мельница угрюмо притулилась у реки.

Здесь, на краю леса, был устроен шалаш, в котором летом пастух пережидал полуденный зной. За зиму крыша полуистлела, и сквозь дыры в пожухлых листьях виднелись звезды. Гнеда накидала на пол немного свежего лапника и, поуютнее закутавшись в заношенный платок, закрыла глаза.

Она представила море — широкое, бездонное и могучее. Гнеда никогда не видела моря, но сейчас ясно слышала, как оно облизывает песок, убаюкивая сладкой колыбельной. А еще крики чаек и пенные волны. Домомысл рассказывал ей про море, про огромные корабли, вздымающиеся над белыми бурунами, про скрежет крепких снастей и про сильных людей, князей-мореходов древности…

Гнеда увидела перед собой высокого мужа, стоящего на носу величественной ладьи. Его темные волосы были чуть тронуты сединой, пришедшей раньше срока. Ветер играл смоляными прядями, окропляя их солеными брызгами. Трепетали складки длинного плаща. Лицо мужа выглядело суровым и решительным. Высокие скулы, волевой подбородок, плотно сжатые губы, нос с горбинкой и глаза — темные и большие, горящие отчаянным огнем. Глаза человека, которому нечего терять, потому что у него ничего не осталось, глаза, видевшие нечто более беспощадное, чем жестокая битва. Этот человек никогда больше в своей жизни не будет счастлив, он разучился улыбаться. Но ни единая черточка его лица, ни одна морщина, ни изгиб высоких бровей не показывали слабости или сожаления. Это был лик отважного мужа. И очи, бесстрашно смотрящие в темный бушующий простор, казались такими знакомыми и такими недостижимыми…

Гнеда подняла веки. В прорехи крыши заглядывало семизвездие Воза[3], забравшееся под самую маковку огромного, безграничного неба. Девушка снова закрыла глаза, а легкий ветер донес до нее едва уловимый запах полыни.

2. Незваные гости

Когда Гнеда проснулась, звезды уже побледнели, готовясь совсем раствориться в светлеющем предрассветном небе. Не сразу поняв, где находится, девушка приподнялась на локтях и растерянно вскинула брови. Постепенно приходя в себя, она вспомнила события прошедшей ночи. Но теперь над головой слышалась веселая возня скворцов, а теплый ветер ласково пробегал по траве. Все было обыденно и привычно, и Гнеда начала сомневаться, не задремала ли она вчера за книгой, — настолько призрачными ей показались воспоминания о двух вершниках.

Девушка зевнула и сладко потянулась, окончательно стряхивая остатки давешнего страха и беспокойства. Нынче она обещалась помочь старику Гостиле на мельнице. Работа, конечно, не из легких, зато мельник тепло относился к ней, так что насчет честного вознаграждения сомневаться не приходилось. Рассиживаться было некогда, и, наспех перевязав волосы лентой и смахнув с подола прилипшие былинки, она отправилась в деревню.

Гостила был известным далеко за пределами Перебродов сказителем, знавшим уйму преданий и старин. В отличие от Домомысла он не ведал грамоты, не умел отличить одной буквы от другой, но при этом язык его был красочен и жив, а на деревенских праздниках старик собирал вокруг себя толпу. Что же до Гнеды, то ее хлебом не корми, а дай послушать небылицу о прошлых временах.

Но пока было так рано, что даже мельник еще спал, и у девушки в распоряжении оставалось некоторое время. Решив не терять его попусту, она направилась к Листвянке.

Босые ноги приятно погружались в росистый травяной ковер. Словно приветствуя Гнеду, в воздух взвился жаворонок, оглашая округу жизнеутверждающим переливом. День обещал быть одним из лучших в эту весну.

Почти весь путь до реки девушка преодолела бегом. Треволнения ночи исчезли с рассветом, и теперь Гнеда сама не понимала, как могла испугаться каких-то мороков. С легким сердцем, напоенным предвкушением хорошего и светлого, девушка слетела к воде по отлогому влажному берегу, на ходу стягивая с себя понёву[4]. Набрав побольше воздуха, она с разбега нырнула в холодную свежую воду.

Наплававшись и нанырявшись вволю, Гнеда выбралась на берег и оделась. Река придала бодрость телу и ясность уму, но при этом девушка почувствовала нестерпимый голод. Вспомнив, что дома оставалась еще половина ржаного каравая, она ускорила шаг.

Напевая себе под нос задорную песенку, подхваченную на вечерних посиделках, которую вряд ли бы одобрили благовоспитанные перебродчане, Гнеда шла по тропе, то и дело останавливаясь, чтобы сорвать очередной цветок. На голове, съехав набекрень, уже красовался венок из мать-и-мачехи и медуницы. Увлеченная своим занятием, она не заметила, как дошла. Девушка по привычке нагнулась над кадушкой с дождевой водой, чтобы напиться, как вдруг неясное чувство заставило ее замереть. Что-то было не так.

Она стояла не шевелясь. Все звуки погасли, и лишь сердце сильнее и сильнее стучало в груди. Венок соскользнул с головы, неслышно ударившись о землю.

Гнеда знала, что у дверей Вежи кто-то был.

Кожа покрылась мурашками, а ладони стали мокрыми и чужими. Вчерашний страх заполнял каждый уголок ее души. Девушка оперлась о шершавую мшистую стену, почувствовав, как подкашиваются колени и твердь уходит из-под ног. Собрав всю волю в кулак, она как можно бесшумнее приблизилась к краю и осторожно выглянула из укрытия.

Первым, что предстало ее взгляду, были два вороных коня, стоявшие без привязи. Они изредка переминались, но не издавали ни звука, спокойно ожидая своих хозяев. Слабый утренний свет поблескивал на крепких мышцах рослых животных, по сравнению с которыми деревенские кони выглядели жеребятами.

Девушка перевела взор на Вежу. Дверь была распахнута настежь, и это небрежение к чужому дому заставило похолодеть. Изнутри не доносилось ни голосов, ни шума шагов, ни иных звуков, выдававших присутствие живого, но сомнений не оставалось — в Веже находились те двое наездников.

Кровь успела прилить и отхлынуть от лица Гнеды, когда в голове пронеслась эта мысль, и она снова начала терять почву под ногами. Нужно было бежать прочь, но тело, словно налившееся свинцом, отказывалось шевелиться.

Все размышления смело, когда из Вежи, укутанные в черные длинные плащи, стремительно вышли два незнакомца, тяжело позвякивая пряжками на сапогах. Один из вершников направился к коню, но вдруг застыл и хищно, по-птичьи повернул голову в ту сторону, где затаилась девушка.

Его вид казался одновременно привлекательным и отталкивающим. Незнакомец был красив какой-то неприступной, страшной красотой. Возможно, дело было в выражении его лица — высокомерном, настороженном и жестком. Глаза, глубоко посаженные и пронзительные, обманчиво безучастно пробежались по двору. В какой-то миг Гнеде показалось, что чужак посмотрел прямо на нее, и она зажмурилась, до боли втиснувшись в стену. Но он одним рывком оседлал коня и, прямой как скала, еще раз огляделся. Второй всадник, не оборачиваясь, подошел к своему скакуну и, грубо сунув что-то в переметную сумку, не менее ловко вскочил в седло. Он бросил спутнику пару глухих слов на незнакомом языке. Первый ничего не ответил и развернул коня, но в это мгновение его жеребец задрал голову и коротко заржал.

Гнеда вздрогнула и медленно сползла еще ниже по стене в густые заросли бересклета.

Лошадь приблизилась беззвучно. Грузные копыта мягко вдавились в землю так близко, что теплый воздух из ноздрей почти касался лица Гнеды.

Всадник остановился прямо напротив ее жалкого убежища, и казалось, кусты, укрывавшие девушку, сейчас вспыхнут под его взглядом. И в миг, когда Гнеда была готова, поддавшись страху, выскочить с криком, она неожиданно ощутила новую, неизвестно откуда взявшуюся силу встретить любой исход лицом к лицу. Девушка открыла глаза, и взгляд ее уперся в то, что привлекло внимание страшного гостя. На дорожке лежал оброненный Гнедой венок. Нежные цветы все еще хранили капли луговой росы.

В то же мгновение перед глазами девушки что-то мелькнуло — конник наклонился за венком, поддев его ножнами. Поднеся цветы к лицу, он втянул носом воздух и отрывисто сказал что-то своему спутнику. Оба тотчас пришпорили коней и растворились в чаще.

Трудно сказать, сколько Гнеда еще просидела неподвижно, не в состоянии пошевелиться. Наконец она медленно поднялась, опираясь о стену и пытаясь совладать с мелкой дрожью, пробиравшей ее руки и ноги. Тяжело переступая, девушка вышла на тропинку. Нигде не было видно следов ни от тяжелых копыт, ни от громоздких сапог конников. Лишь на земле одиноко лежал растрепавшийся венок, а ветер перебирал в нем почерневшие и пожухшие, словно опаленные огнем, мертвые цветы.

3. Кузнец из Черноречья

Гнеде было страшно. Эти люди не могли прийти с добром. Она вновь вспоминала дверь, оставленную незнакомцами нараспашку, и сердце сжималось оттого, как легко и безнаказанно чужаки попрали хозяйскую честь, своевольно распоряжаясь в ее жилище. Какие еще законы им ничего не стоит преступить?

Кто они были? Что искали?

Ответов на эти и десятки других вопросов, роившихся в ее голове, не было. Гнеда знала лишь, что оставаться здесь, входить в оскверненный самозванцами дом ей претит. Нужен был совет, покровительство старшего, мудрого друга. И после смерти Домомысла лишь один человек на всем свете мог ей помочь.

Черноречье приютилось на противоположном берегу Листвянки, вниз по течению. Оно считалось отшибом деревни, до которого было версты полторы ходу. В стародавние времена здесь стоял целый поселок, но потом его обитатели ушли в Переброды. Этому переселению давалось много объяснений, по большей части загадочных. Все, что выходило за пределы родной деревни, казалось людям пугающим и опасным, и они с охотой верили в страшные россказни. А Черноречью прибавилось зловещей славы с приходом Кузнеца, что произошло еще до того, как Гнеда попала в Переброды.

В представлении жителей деревни кузнец водил дела с потусторонними силами и ведал колдовскими заклинаниями, иначе как бы ему удавалось укрощать железо и создавать сверкающие мечи и боевые топоры, наводящие ужас на селян? Конечно, кузнец мог и плуг починить, и сработать запястье[5] для девичьего убора, но все-таки было что-то тревожное в его нечеловеческой силе и черном дыме, часто вьющемся из ремесленной. Вдобавок к прочему он бывал за Бором и принимал в своем доме странников из чужих земель.

Никто не знал, откуда Кузнец пришел в Суземье, но люди относились к нему с почтительным и опасливым благоговением. Гнеда же была одной из немногих, кто не испытывал ровным счетом никакого трепета по поводу Черноречья и его единственного обитателя. Дело было в том, что еще в детстве ей посчастливилось близко узнать этого человека, который во многом повлиял на ее дальнейшую жизнь.

…Трава хлестала по босым ногам, острые камни врезались в стопы. Девочка изо всех сил неслась по покатому холмистому лугу. Впереди уже блеснула серебристая лента реки, с другой стороны мрачными вершинами нависал Бор. Бежать больше было некуда. Она с отчаянием оглянулась — преследователи настигали ее. Стайка улюлюкающих мальчишек со смехом и дикими устрашающими воплями разделилась, чтобы взять свою жертву в кольцо. Девочка стиснула зубы и рванулась наперерез двум парням, пытавшимся обойти ее слева. В этот миг уставшая нога подвернулась, и с криком от пронзительной боли Гнеда с размаха упала в густую траву. Резко перевернувшись на спину, пытаясь подавить слезы злости и обиды, она убрала с лица разметавшиеся волосы и, как затравленный зверек, заскользила взглядом по ухмыляющимся лицам обступивших ее ребят. Столкнувшись с глазами Завида, их предводителя, она замерла.

— Ну что, подборыш? — Его губы растянула усмешка. — Попалась, а?

Парень нагнулся к ней, и девочка попыталась отстраниться, но Завид резко заломил ей руку.

— Пусти, — сквозь зубы и боль процедила она.

Слезы, перемешанные с пылью, стекали по щекам грязными разводами. Завид, все так же ухмыляясь, разжал хватку, оставив на запястье красный след. Гнеда с ненавистью посмотрела на обидчика.

— Кукушонок, а кукушонок, где твой батюшка? Хочу посвататься!

Его речь встретила дружный хохот. У девочки больше не оставалось сил отвечать на издевки, и она лишь старалась сдержать рыдания, которые уже начинали сотрясать ее изнутри.

— Где твоя матушка, сколотыш?[6] Что-то никто не спешит тебя выручать! Даже твой старик, и тот — где он?

Лицо девочки перекосило горечью и презрением. Завид имел в виду Домомысла.

Гнеда никогда не рассказывала ему о своих стычках с мальчишками, а на вопросы о незаживающих синяках у нее каждый раз была готова новая отговорка. Что-то не давало Гнеде просить поддержки у ее дорогого Домомысла — то ли гордость, то ли боязнь огорчить старика. Во всяком случае Завид отлично пользовался положением и всегда оставался безнаказанным. Гнеде казалось, что смелость ему придавало молчаливое одобрение взрослых, которые никогда не относились к девочке с особенной теплотой и делали вид, что ничего не замечают.

— Никому не нужен нагулок! Все тебя бросили.

Завид наклонился и схватил девочку за ворот рубахи. Изношенное сукно жалобно затрещало.

— Подобру выметайся из нашей деревни! А то тумаками тропинку укажем!

Гнеда пробовала сопротивляться, но парень был старше ее на несколько лет, да и гораздо крепче. Он с силой отбросил девочку — так, что она ударилась о камень.

— У тебя ни отца, ни брата! Кто тебя защитит? — Завид разразился злым смехом. — Может, Кузнец?

Видимо, эта мысль очень понравилась мальчишкам, и они начали просто умирать со смеху. Раздались отдельные возгласы:

— Точно, может, Кузнеца покличешь?

— Поди, ты, Завидка, первый хвост подожмешь, увидав его! — дрожащими губами вымолвила Гнеда.

— Что ты сказала?

Вождь деревенских забияк очень не любил показывать страх, а она надавила на его больное место, не без основания подозревая в трусости перед Кузнецом из Черноречья.

— Знаешь что, пигалица, — лицо Завида вдруг озарилось злорадством, — отправляйся-ка ты сама к Кузнецу. Пускай он тебе и будет заступой! А если не приведешь к вечеру на это самое место, пеняй на себя! Еще пожалеешь, что на свет родилась!

— Точно, пусть приводит Кузнеца!

— Пусть приводит!

— Слыхала? — снова обратился к Гнеде главарь мальчишек. — Шутки шутками, а знай. Тебе времени — до захода солнца. Не приведешь Кузнеца, лучше в деревне не показывайся… Пошли, парни!

Ребята направились в село, а Завид, уходя, еще раз оглянулся с издевательской ухмылкой.

Никого не боялись перебродские мальчишки так, как Кузнеца. Про него ходили разные слухи — например, о том, что своим ремеслом он овладел ценой жизни собственной жены, скормив ее огню, или что он мог заговорить серп, чтобы тот нарочно порезал своего хозяина. Взрослые, конечно, посмеивались над детьми, но за спиной на всякий случай зажимали пальцы накрест — чего только не бывает на свете.

Оставшись одна, Гнеда, перестав плакать, оглянулась. Преследователи пригнали ее на самую окраину Перебродов. Отсюда было рукой подать до Черноречья, надо лишь спуститься к Листвянке и дойти до деревенского моста. На той стороне на небольшом пригорке возвышался дом Кузнеца. Его очертания были ясно видны с места, где сидела девочка, но мысль о том, чтобы пойти туда, заставляла Гнеду цепенеть. В памяти сразу всплывали многочисленные байки, связанные с чернореченским обитателем.

Она посмотрела в сторону деревни. Цену словам Завида Гнеда знала прекрасно, впрочем, как и его кулакам. Переведя взгляд на Черноречье, она вздохнула. Защиты искать действительно было не у кого, а бесконечные столкновения с Завидом должны были уже чем-то закончиться. Собравшись с духом, Гнеда решила, что гибель от руки грозного Кузнеца гораздо достойней, чем от ненавистного перебродского выскочки. С тяжелым сердцем девочка побрела к реке. Дойдя до моста, она тоскливо оглянулась. Делать было нечего — дороги назад не существовало.

Обитель Кузнеца вблизи оказалась не такой уж и страшной, да и человеческих черепов на частоколе не висело, что несколько воодушевило Гнеду. Лес почти поглощал избу, которая не походила на дома в Перебродах — она казалась просторней, а крыша была покрыта не соломой, а тесом. Опрятный дворик оказался чисто выметен, вдоль низкого забора стелились ухоженные кусты смородины и малины. Откуда-то из глубины поднималась тонкая струйка дыма, приятно пахнувшего смолой. Лишь пустая конура возле крыльца не прибавила девочке храбрости своими размерами.

На калитке висели кусок жести и деревянный молоток. Помявшись, Гнеда набралась смелости и, взяв в руку молоток, робко ударила по пластине. Раздался приглушенный короткий звук. Подождав некоторое время, девочка стукнула снова, но уже сильнее. На этот раз железо угрожающе ухнуло и задрожало. Из недр дома послышался отдаленный лай, а через несколько мгновений дверь приоткрылась, и в нее протиснулась большая собака. Гавкая, она подбежала к забору и стала подозрительно принюхиваться к Гнеде. Следом за псом на пороге появился хозяин.

Кузнец оказался рослым, широким в плечах человеком с загорелым, перепачканным в копоти и золе лицом. Он был облачен в передник из мягкой грязной кожи, полинявшие полосатые штаны и посконную[7], промокшую от пота рубаху с закатанными до локтей рукавами. Кузнец ступал спокойно и уверенно, хотя при виде неожиданной гостьи на открытом, правильном лице чуть заметно отразилось удивление. Голову его венчала копна светлых буйных кудрей, перехваченных на лбу веревкой. Лучистые голубые глаза приветливо и с явным любопытством оглядывали Гнеду.

Человек этот был из тех, чей возраст не поддается определению. Ясным было лишь то, что он находился в расцвете жизни и был полон сил, которые, точно крепкий квас, так и переливались за пределы тесного сосуда. Гнеда вдруг поняла, что эта мощь никогда не будет направлена против нее. Страх сразу покинул девочку, зато она почему-то смутилась.

Кузнец подошел ближе, остановившись на почтительном расстоянии, и, вытирая руки о тряпку, обратился к ней, степенно поклонившись:

— Чему бедный кузнец обязан удовольствием видеть в своей хижине маленькую госпожу? — На его губах промелькнула лукавая, но безобидная улыбка. — Может, она заблудилась, собирая в лесу малину?

Глаза человека излучали доброту и участие. Гнеда, не привыкшая к подобному, смешалась еще больше.

— Я вовсе не госпожа, господин Кузнец…

Девочка потупила глаза и замолчала. Кузнец улыбнулся:

— Что ж, тогда я тоже не господин. Мое имя Катбад. А как зовут мою милую гостью?

Гнеда удивленно вскинула брови. Ей никто никогда не говорил, что она мила, и уж тем более не величал госпожой.

— Я Гнеда из Перебродов… — она снова запнулась.

— Ну что же, Гнеда из Перебродов, — сказал Кузнец, скользнув взглядом по рваному вороту рубахи и большому синяку на руке девочки, — не окажешь ли мне честь и не разделишь мой скромный обед?

Он вопросительно посмотрел на Гнеду. При его словах глаза девочки загорелись, она вспомнила, что почти ничего не ела со вчерашнего дня. Заметив это, а также ее колебание, Катбад отворил перед гостьей калитку, приглашая пройти в дом. Большая собака приветливо завиляла хвостом и лизнула руку Гнеды. Кузнец провел гостью на задний дворик, где помог умыться. Когда девочка привела себя в порядок и вошла в дом, на столе ее уже ждал обед: в горшке дымилась каша, рядом в крынке стояло свежее молоко, тут же лежали щедрые ломти сыра и хлеба. От такого обилия яств у Гнеды закружилась голова, и она жадно накинулась на еду. Катбад же почти не притронулся к пище, с любопытством глядя на голодную девочку. Дождавшись, когда она наестся, Кузнец наконец промолвил:

— Что же, думаю, на сытый желудок беседовать легче. Что-то подсказывает мне, что Гнеда забрела в Черноречье не совсем случайно. Я прав?

Девочка с беспокойством вспомнила о том, зачем пришла. Ее цель казалась теперь нелепой, но Катбад внимательно смотрел на нее.

— Вижу, у тебя неприятности?

— Да, господин… то есть… Да, Катбад, ты прав.

Сбивчиво и торопливо Гнеда рассказала о своей вражде с перебродскими задирами.

— Так ты и есть приемная девочка Домомысла, — словно про себя произнес Кузнец, когда она закончила свой незамысловатый рассказ.

— Подкидыш, — поправила Гнеда, нахмурившись. Так ее называли в деревне. — Меня подбросили на порог Вежи.

— Странный выбор, — снова подумал вслух Катбад. — Из всей деревни остановиться на отшельнике-книжнике, который едва ли знал, что с тобой делать. Удивительно, как старец не передал тебя в одну из деревенских семей.

Тут Кузнец очнулся от своих мыслей и посмотрел на девочку, запоздало испугавшись, что его прямодушные размышления могли обидеть ее.

— Твердята, моя кормилица, хотела забрать меня к себе, но кому нужен лишний рот у печи, — не по возрасту рассудительно сказала Гнеда, — и потом, Домомысл не желал отдавать меня. Он говорит, что просто так ничего не бывает, значит, ему свыше суждено вырастить меня. Я и сама бы не рассталась с ним ни за что на свете. Лучше Домомысла никого нет.

Девочка замолчала и опустила голову, по-стариковски сложив худенькие ручки на коленях. Катбад улыбнулся и погладил ее по голове.

— Значит, ты совсем ничего не знаешь о своих родителях?

— Домомысл говорил, — начала Гнеда, и ее голос зазвучал напевно и отдаленно, и стало понятно, что она не раз заставляла своего опекуна повторять этот рассказ, затвердив его наизусть, — что это произошло в самую темную и холодную из осенних ночей. Бушевала гроза, лил дождь, ветер гнул деревья, и никто в деревне не отваживался высунуться за порог. Домомысл развешивал заготовленные травы и не сразу понял, что звук снизу — стук в дверь. Он сразу почувствовал волнение, ведь в столь поздний час и непогоду едва ли стоит ждать обычных гостей.

Отсутствующий взгляд Гнеды устремился вперед, словно она пыталась увидеть сквозь года события той судьбоносной для нее ночи.

— Когда он второпях спустился по лестнице, стучать уже перестали. Открыв дверь, Домомысл заметил на пороге сверток. Огляделся по сторонам, но не смог никого увидеть. Так он нашел меня… Наутро Домомысл обежал всю деревню в поисках помощи и моих возможных родителей, но ни у кого не пропадали младенцы. Меня принес в Переброды кто-то чужой, пришедший к нам по Дороге…

Девочка вздохнула, а уголки ее рта печально опустились.

— Твой рассказ и вправду грустный, — посочувствовал Катбад, положил свою большую ладонь ей на плечо и легонько сжал его, ободряюще улыбнувшись. — Не кручинься о том, что мелят глупые мальчишки. Возможно, когда-нибудь ты найдешь своих родителей или узнаешь, кем они были и что их заставило так поступить.

Гнеда вскинула на него глаза, в которых сверкнула надежда.

— У меня есть кое-что, что поможет мне разыскать их, — тихо произнесла она и, засунув руку за пазуху, бережно вынула небольшой предмет, висящий на веревочке у нее на шее. — Это все, что было при мне, когда Домомысл нашел меня.

Взору Кузнеца предстал крошечный серебристый желудь с золоченой шапочкой. Украшение было сработано так тонко и искусно, что Катбад невольно ахнул.

— Домомысл сказал, чтобы я никому не показывала его, — прошептала Гнеда.

— Тогда тебе стоит послушаться своего воспитателя, — строго ответил Катбад, с трудом отводя взор от подвески. — Мне известно немного умельцев, способных изготовить такую вещицу. Уж поверь, я знаю, о чем говорю.

Девочка торопливо спрятала украшение и виновато посмотрела на Кузнеца.

— Ты хороший. Ты не обидишь меня, — еле слышно проговорила она.

Катбад смягчился, но ответил без тени улыбки:

— Не все обиды бывают намеренными. Твой опекун считает, что эту вещь следует укрывать от чужих глаз, пусть так оно и будет. Кстати, об обидах. Не пора ли нам выступать? Негоже заставлять себя ждать.

Кузнец лукаво улыбнулся и встал, протягивая Гнеде руку. Вздохнув, она вложила свою ладошку в его мягкую теплую ладонь. Вместе они не спеша вышли из дома и отправились к реке. Еще не дойдя до моста, Гнеда увидела на противоположном берегу ораву деревенских мальчишек, которые уже поджидали ее, вольготно рассевшись на траве. Сердце девочки ушло в пятки, и она с тревогой посмотрела снизу вверх на своего спутника.

— Ничего не бойся, — улыбнулся Катбад и сильнее сжал ее руку, — они тебя больше пальцем не тронут, обещаю.

Заприметив девочку и Кузнеца, который рядом с маленькой Гнедой казался еще выше и страшнее, мальчишки повскакивали с мест и начали беспокойно переглядываться. Их взоры метались по Гнеде и Кузнецу и возвращались к Завиду, храбрость которого заметно пошатнулась. Было похоже, что лишь остатки гордости удерживали его от позорного бегства.

Тем временем девочка и Кузнец неторопливо перешли мост. Мальчишки сгрудились за своим предводителем, готовые в любой миг припустить прочь.

— Так говоришь, эти обалдуи тебя хаяли? — спросил Катбад и обвел ватагу прищуренным глазом. — Ну, кто тут самый лихой? — обратился он к оробевшим ребятам.

Среди них раздались несмелые бормотания:

— Да мы ничего…

— Мы ее не трогали, господин Кузнец…

— Вот что! — громко прикрикнул Катбад. — Если еще раз обидите Гнеду, если хоть одну слезинку она прольет из-за вас, пеняйте на себя. Одно ее слово, и я буду здесь. Найду вас хоть из-под земли, и тогда пощады не ждите!

Голос Кузнеца был таким строгим и страшным, что Гнеда невольно сжалась. Пожалуй, никто бы не захотел навлечь на себя гнев этого человека.

— Уразумели? — гаркнул он на них.

— Уразумели, господин Кузнец! — дружно ответили мальчишки.

— Так и зарубите себе на носу! А сейчас чтобы духу вашего здесь не было!

Казалось, только этого и ждали перебродские драчуны. Они мгновенно развернулись и что было мочи помчались в деревню.

С тех пор Гнеду перестали обижать, и даже взрослые жители Перебродов посматривали на девочку по-другому. Все-таки иметь в друзьях Кузнеца чего-то да стоит. И теперь, когда Гнеда боялась так, как никогда прежде, она со всех ног летела по знакомой тропинке в сторону Черноречья.

4. Побег

Не удосуживаясь дойти до калитки, девушка перемахнула через низкий забор, оставив Грома, огромного пса Катбада, в полном недоумении. Сломя голову она пронеслась прямо на задний двор, где и нашла Кузнеца перебирающим сданную в починку деревенскую утварь.

— Катбад! — закричала Гнеда, кидаясь ошарашенному Кузнецу на шею, так что он едва успел отбросить косу, которую держал в руке.

— Ты что, шальная! — с неодобрительным удивлением воскликнул он.

— Там, в Веже… — задохнулась Гнеда.

— Да что стряслось? — сердито спросил Катбад, отстраняя от себя девушку и заглядывая ей в глаза. — Обидел тебя кто?

Гнеда нетерпеливо вывернулась из рук Кузнеца, сжимающих ее плечи.

— Два всадника на огромных лошадях! Я только что видела их! В Веже!

— Всадники? — Он нахмурился. — Успокойся и расскажи все по порядку, — велел Катбад и силой усадил девушку на скамейку. — С самого начала.

Гнеда глубоко вздохнула и принялась пересказывать события прошлой ночи. Катбад молча слушал девушку, прищурив голубые глаза. Когда она дошла до того, как отправилась ночевать в поле, Кузнец лишь хмыкнул.

— Они видели тебя? — отрывисто спросил Катбад, стоило Гнеде окончить свою путаную и суетливую речь.

Девушка помотала головой.

Кузнец нахмурился и встал. Пройдя несколько шагов в задумчивости, он посмотрел на Гнеду, приложив руку ко рту, словно борясь с желанием сказать что-то. Какое-то время он стоял так. Наконец его взгляд прояснился.

— Нам нужно увести тебя отсюда.

Гнеда оторопело смотрела на него, ожидая объяснений.

— Ступай в дом, собери еду в дорогу.

На ходу стягивая с себя передник, Катбад снял со стены потертый заплечный мешок и начал быстро кидать туда разный скарб.

— Живее! — прикрикнул он на все еще стоявшую на пороге девушку.

Гнеда послушно принялась выполнять приказание, время от времени с тревогой поглядывая на Кузнеца. Но Катбад был так строг и сосредоточен, что не замечал ее, а задавать вопросы Гнеда не отважилась. Она никогда прежде не видела друга таким.

Вскоре перед ними лежали две плотно набитые сумки. Катбад накинул сверху поддевку и туго перетянулся поясом.

— Куда мы идем? — спросила девушка, когда Кузнец наконец остановился и посмотрел на нее.

— В Завежье, к Твердяте.

Твердята была кормилицей Гнеды. Рано овдовев, она вернулась в родную деревню, где у нее появилась новая семья.

— Мне нужно в Вежу, взять свои…

— Мы не можем возвращаться, это опасно.

— Но…

— Не хватайся за вещи. Были бы руки, наживешь еще. Идем.

С этими словами Кузнец водрузил одну из сумок Гнеде на плечи и подтолкнул к двери. Они вышли через задний двор, сразу за которым начинался лес.

Гнеда обернулась. Отсюда еще была видна Вежа, растерянно озиравшаяся вокруг пустыми глазницами своих окон.

Катбад коротко присвистнул, и через мгновение Гром уже яростно бил пушистым хвостом, путаясь у них под ногами. Кузнец шел уверенно и быстро. Гнеде приходилось почти бежать, чтобы не отставать от него. Время от времени Катбад оглядывался и только прибавлял шагу. Постепенно они оказались на едва заметной тропе, то и дело терявшейся в молодой траве. Пес убежал вперед, радуясь непредвиденному путешествию, и с восторгом принялся ловить крапивниц и рыжегрудых малиновок, испуганно вспархивающих из-под его огромных лап. Недавно распустившиеся листья были не больше прясленя[8] и не давали защиты от весеннего солнца, потихоньку карабкавшегося все выше на небосклон. Гнеде стало жарко, и она с удовольствием думала о роднике, который должен был встретиться на их пути. Если бы не суровое молчание Кузнеца, можно было бы вообразить, что они отправились рубить шалаш на тетеревином току или собирать живицу[9] этим погожим утром.

Когда путники добрались до ключа, Катбад разрешил передышку.

— Стереги! — приказал он собаке, и Гром послушно засеменил назад по тропе.

Кузнец проворно свернул из бересты два маленьких чужлика[10], и Гнеда с наслаждением напилась и обтерла пот с горячего лица. Она наконец поймала взгляд Кузнеца, но тот сразу опустил глаза и провел рукой по мокрым курчавым волосам. И когда только в его соломенно-русых прядях появилась седина?

— Твой старик всегда боялся, что они придут. Словно ждал этого, — глядя мимо девушки, промолвил Катбад после недолгого молчания. Он зачерпнул воды и не спеша выпил. — Домомысл говорил всем, что нашел дитя на пороге, так ведь это неправда. Тебя из рук в руки передал ему человек. Незнакомец. Всадник в хорошем плаще и с добрым клинком на поясе. Платок, в который ты была завернута, не зазорно было надеть боярыне, так говаривал твой старик.

— Что? — вскрикнула девушка, вскакивая с земли. — И ты таил это от меня?

— Домомысл так решил, — развел руками Катбад. — Он не желал, чтобы в деревне заподозрили, что ты из богатой семьи. И тебе это знать было незачем. Первое время старик надеялся, что всадник вернется, но годы шли, а никто не приходил. В те времена в княжестве была смута, все встало с ног на голову, многие роды попали в опалу. Кто знает, какое несчастье забросило тебя в наши края. Была ли ты нежеланной дочерью, от которой стремились избавиться, или же любимым дитя, спасаемым от грозы, нависшей над домом, мы не знаем. Домомысл верил во второе и считал, что никто из твоих родичей не уцелел, коли они не разыскали своего младенца. С тех пор он лишь боялся, что появятся те, по чьей воле ты оказалась разлучена с родителями.

— Он никогда не говорил мне этого… Как он мог? А что, если, — глаза Гнеды страстно загорелись, — если это был мой отец?! Как Домомысл мог не рассказать мне хотя бы перед смертью! Ведь он видел его, говорил с ним! — Девушка опустилась на траву и сжала руками виски. Вдруг новая мысль посетила ее. — Но эти люди, ты думаешь, они…

— Никто не вторгается на рассвете в чужой дом с добром, — нахмурившись, покачал головой Катбад. — Уж не ведаю, по твою ли душу они пожаловали, а только не нравится мне это. — Кузнец поднялся и свистнул собаку. — Идем, путь неблизкий.

Гнеда послушно встала, и они снова двинулись вперед. В другое время девушка непременно бы любовалась нежной, с молочным отливом зеленью берез. Нарвала бы пролески и сон-травы и украсила бы свои волосы барвинком, так шедшим к ее темным прядям. Она бы полной грудью вдыхала смешанный запах нагретой земли и прелых листьев, через которые уже проклюнулись настырные кулачки папоротника. Радовалась бы перекличке дятлов и журчанию песни коноплянки. Но теперь Гнеда могла думать лишь о том, что сказал ей Катбад. Сколько раз бессонными ночами размышляла она, гадала о том, кем были ее родители, почему мать оторвала ее от груди и подкинула ученому старцу. Сколько раз заставляла Домомысла повторять ей рассказ о событиях той ночи! Что еще мог утаить опекун? Что мог знать о ее судьбе?

За этими размышлениями Гнеда почти не замечала, как проходил день. Кузнец стремился уйти как можно дальше от Перебродов и продолжал путь даже в жаркие полуденные часы. Девушка была хорошим ходоком, но и она утомилась от зноя и скорого шага своего спутника. Катбад позволил сделать еще несколько коротких привалов, прежде чем с приходом сумерек окончательно остановился на ночлег. Кажется, Кузнец был доволен: погони за ними не последовало. Тем не менее путешественники не стали разжигать костер и, наскоро поужинав, улеглись спать.

Несмотря на тревоги дня, Гнеда мгновенно погрузилась в крепкий здоровый сон. Она проснулась оттого, что Катбад немилосердно расталкивал ее.

— Что-то стряслось? — испугалась девушка, вскакивая с хвойной подстилки.

— Вот-вот рассветет, пора.

И они двинулись дальше. Теперь Катбад шел без вчерашней спешки. Безмятежно проведенная ночь немного умерила его волнение, но он не переставал поглядывать по сторонам зоркими глазами охотника. К счастью, опасения Кузнеца оказались напрасными, и к вечеру второго дня окольными стежками путники добрались до деревни.

Лесная тропа кончалась у реки, откуда к жилью вел неглубокий каменистый брод. Как же сладостно было окунуться уставшими ногами в студеную воду после целого дня ходьбы! Гнеда и Катбад весело переглянулись: кажется, их путешествие заканчивалось благополучно. Гром почувствовал их настроение и весело поскакал вперед по мокрым валунам.

Перейдя на правый берег, они поднялись вверх по крутому холму. На деревню уже спускались сумерки. Скотина была загнана, над домами ровными столбиками курился дым. Приятно пахло речной сыростью, остывающим после жаркого дня песком и свежим хлебом. Эти запахи напомнили Гнеде Переброды, и она почувствовала тоску по дому. Кто знает, суждено ли ей вернуться?

Под деловитый лай собак спутники дошли до места. Дом Твердяты стоял на высоком берегу. Внизу уютно журчала Листвянка. Из-за плетня доносилось нежное благоухание первоцветов. Двор потихоньку погружался в полутьму, люди и звери готовились к вечерней трапезе и сну. Лишь собака, почуяв чужаков, принялась разрываться злым осипшим лаем.

Не успел Кузнец остановиться у ворот, как из избы выпорхнула тень.

— Батюшки, Катбад, ты ли это? — всплеснула руками маленькая женщина, появившаяся перед ними. Гнеда сразу узнала голос своей кормилицы, который совсем не изменился со временем. — А я слышу, Раскат заливается, думаю, кто же это пожаловал!

Твердята разглядывала гостей, беспокойно заправляя выбившуюся прядь под повойник[11]. Ее тело оставалось по-девичьи хрупким, на загорелом, уже тронутом первыми морщинами лице проступали обветренные скулы, ясные голубые глаза озабоченно перебегали с Кузнеца на девушку.

— Батюшки, Гнеда, деточка! — Твердята скорее догадалась, чем узнала свою молочную дочь.

— Твердята! — Девушка не смогла сдержать радости и заключила женщину в объятия. — Вспомнила меня?

— Да как забыть, доченька! Какая же ты большая выросла, — воскликнула Твердята, вскинув руки и отстраняя от себя девушку, чтобы разглядеть ее. — Заневестилась уж поди! В понёву впрыгнула…[12] — Твердята сложила руки на груди, подперев одной из них подбородок, и мелко закачала головой. — Как же скорехонько время бежит, батюшки мои. Уж даве-то тебя на руках нянчила!

Гнеда счастливо засмеялась, и Твердята залюбовалась ею. Девушка уже перешла грань детства, ее тело начало приобретать мягкость, но глаза оставались ребяческими. Вороная коса доходила до пояса, вокруг которого действительно была обернута красно-зеленая понёва.

— Да что ж мы тут стоим! — всплеснула вдруг руками женщина. — Идем в избу!

— Погоди, — понизив голос, остановил ее Кузнец. — Мы не просто в гости пришли. Сможешь ты приютить девку на время?

— Отчего ж не приютить, — удивленно ответила Твердята. — Мы ведь как раз зимусь[13] старшую выдали в Дубно, пашня да сев на носу, там и страда, лишняя пара рук как раз ко двору!

— Ну вот и славно, — удовлетворенно кивнул Катбад.

Когда Твердята ввела в сруб гостей, все домочадцы сидели за столом. Женщина торопливо что-то прошептала мужу, который лишь молча кивнул и встал, здороваясь с вошедшими.

— Мир твоему дому, Вячко! — поклонился Кузнец, не впервые бывавший в этой семье. — Хлеб да соль!

Пока мужчины обменивались словами приветствия, Гнеда переглядывалась с детворой, разрывавшейся между любопытством к вновь прибывшим и досадой от задерживаемого ужина. Гнеда в свою очередь низко поклонилась хозяину дома и старичку — видимо, отцу Вячко, — и Твердята поспешила усадить ее на лавку.

— Пчелка, а ну пододвинься. Небось и не помните друг дружку, а ведь от одной груди кормились, — засмеялась Твердята и потрепала по головам Гнеду и ее соседку. — Вот, дочка моя, тебе молочная сестрица.

Пчелка приветливо улыбнулась и подала гостье ложку.

Гнеда была так полна впечатлений от переживаний и дороги, что остаток вечера, проведенный в доме кормилицы, вспоминался потом словно в тумане. После ужина детей отпустили спать, взрослые же остались за беседой. Уходя, Гнеда кинула прощальный взгляд на Кузнеца, но тот с сосредоточенным видом обсуждал что-то с Вячко.

Твердята отправила девушек ночевать в сенник. Перед тем как улечься, Пчелка вдруг спохватилась, что не показала своей новоявленной сестре недавно родившегося теленка. И еще долго перед сном они гладили нежную бархатистую шерстку пахнущего молоком и сеном малыша под неодобрительным взором рогатой мамаши.

Пчелка никак не могла наговориться — все братья и сестры были гораздо младше, и теперь у нее вдруг появилась сестра и подруга одновременно. Но Гнеда, свернувшаяся калачиком в постеленном на сено овчинном кожухе, уже не разбирала слов. Речь Пчелки постепенно сливалась с переливом реки внизу. Шумные вздохи коровы, печальный скрип коростеля на лугу, непривычная сытость и запах чего-то родного, давно забытого и вновь обретенного, заставили ее уснуть самым сладким за долгое время сном.

5. Семья

На другой день Гнеда не сразу поняла, где находится. Сквозь дрему она услышала звуки льющейся воды и тихий женский голос. Девушка пошевелилась, и щеку укололо сеном. Из хлева доносилась утренняя возня, поквокивали куры, тихонько стукало ведро о корыто, и хлюпала пойлом корова. Твердята что-то ласково говорила ей, а может быть, теленку. Чуть в отдалении скрипнули ворота и фыркнула лошадь, прошуршали колеса телеги.

Гнеда с усилием стряхнула с себя сонную негу и приподнялась на локтях. Рядом посапывала Пчелка, утренний свет мягко очертил ее умиротворенное лицо, вишневые губы и светлые ресницы. Девушка потеребила подругу за плечо.

— Ты чего? — спросонья удивилась Пчелка.

— Мать уже скотине корм задает, а мы все дрыхнем.

— А-а-а, — вяло пробормотала девушка и, махнув рукой, перевернулась на другой бок. — Она меня бережет. Говорит, в молодухах еще наработаюсь.

Последние слова Пчелка уже мямлила сквозь сон.

Гнеда вздохнула и принялась спускаться. Тихо, чтобы не разбудить спящих по-летнему в клети детей, она прошла в избу. Дрова в растопленной печи уже догорали, и устье зевнуло на девушку жаром, когда она наклонилась к стоящей рядом бочке напиться.

— Батюшки, ни свет ни заря. Ступай досыпать, дочка! — удивленно засмеялась вошедшая Твердята.

Она была в чистой рубахе, опрятно закатанные рукава обнажали тонкие загорелые руки. На шее краснела рябиновая низка.

Гнеда улыбнулась в ответ:

— Пойду воды натаскаю. — Она взялась за дверь, но тут вспомнила: — А где Катбад?

— Да они втроем чуть свет орать[14] вышли. Жаворонок да жаба уж давно песни поют, выгоняют в поле[15].

Подхватив коромысло, девушка направилась вниз к реке. Она миновала амбар, прошла огород, который, как и поле, ждал со дня на день принять в себя семена будущего урожая. Поленница на краю подворья была по-хозяйски полна дровами на любой случай: и жаркие березовые, и еловые, смолистые и трескучие, и ольховые, которые в мыльне любую хворь выгонят из тела. А вот и сама баня, почти у самой воды.

Дойдя до реки, Гнеда первым делом умылась и причесалась. Она переплела косу и перехватила волосы очельем[16]. Набрав полные ведра, девушка склонилась над одним из них.

Из дрожащего зеркала на нее глядели насмешливые карие глаза. Гнеда не любила своего отражения. Ее лицо было слишком угловатым, глаза — недостаточно большими и слегка раскосыми, нос, напротив, казался чересчур велик, а уж темные волосы и брови напоминали ей и всем окружающим, что она чужачка. Но в это утро девушка на удивление нравилась себе. Да и румянец на щеках проступал даже через закопченную злым весенним солнцем кожу. Улыбнувшись смуглянке в ведре, Гнеда легонько шлепнула по воде ладонью, и ее образ разошелся колеблющимися кругами.

Вернувшись в дом, Гнеда как следует вымела печь и помогла Твердяте скинуть на под пять пухлых хлебов, которые хозяйка успела сотворить из кислого ноздреватого теста. Потом в четыре руки убрали избу, вычистили дресвой[17] полы и хорошенько выскребли стол ножами. Перетряхнули постели и завели квашню на вечерние пироги. До завтрака они успели еще расстелить на росной траве холсты, а когда проснулись малыши, их уже ждали на столе вчерашние щи с ржаным караваем. Пчелка удивленно приподняла бровь, увидев свою новую сестру, распоряжающуюся по дому, словно это она, Пчелка, была у нее в гостях.

Дети, и так почти не дичившиеся незнакомки, вскоре совсем освоились с ней, и не успела Гнеда оглянуться, как одни уже сидели у нее на коленях, а другие прыгали около, принося на похвальбу кто игрушку, кто глиняную свистульку. Старшему мальчику минуло десять, и он уже смотрел маленьким мужичком. Мать поручила ему важное дело — отнести пахарям горячее в поле, и он с многозначительным видом ждал, пока она приноравливала ему на плечо жердь с привязанными с обеих сторон горшочками.

День утекал как сквозь пальцы в заботах, которые Гнеда со странной радостью разделяла с Твердятой. Словно старалась наверстать все то, чего была лишена в сиротстве. В Перебродах девушка то и дело подвязывалась на разные дворы — где посидеть с малыми ребятами, где напрясть пряжи, где помочь с обмолотом, где прополоть, и уж обязательно проводила все лето на сенокосе и жатве. Но все это было приработком, службой для чужих людей, теперь же Гнеда впервые чувствовала себя дома, в семье.

Вернувшиеся с поля мужчины, уставшие и докрасна зацелованные жарким солнцем березозола[18], кажется, даже не заметили, что вчерашняя гостья ловко снует по дому, собирая на стол. Никто не удивился, когда, успев помочь Твердяте вымыть посуду, Гнеда принялась перед сном отмывать малышам пяточки в большом ушате. Пчелка же, глядя на подругу, решила не отставать и на следующее утро, к удивлению матери, тоже поднялась с третьими петухами.

Катбад пробыл в Завежье еще несколько дней, помогая пахать землю. Твердята никак не могла нарадоваться такому счастливому стечению обстоятельств и все приговаривала, что Небеса послали им Гнеду в добрый час. Но все же пришла пора Кузнецу возвращаться восвояси. Рано утром в назначенный срок он выдвинулся в путь, и девушка вышла проводить его до леса.

Нежданно-негаданно к ней опять вернулись былые страхи. За старым другом она чувствовала себя как за высоким тыном, но кто теперь сможет защитить ее, если потребуется?

— Не уходи, миленький! — Гнеда прижалась к широкой груди Катбада, когда они остановились у брода. Дальше Кузнец ее не пустил.

— Ну что ты, касаточка моя. — Он погладил девушку по волосам. — Не одну ж оставляю. Пора мне, чай, загостился.

— Боязно…

— Бояться волков — быть без грибов. — Он отстранил ее от себя и улыбнулся. — Да и сходить надобно, разведать. Помнишь ты наш уговор? Как кукушка закует, так и жди меня на побывку.

Гнеда вздохнула и опустила взор.

— Добро? — Кузнец поднял ее подбородок и заглянул в глаза.

— Добро, — еле слышно проговорила девушка.

— Не вешай носа, будь умницей, помогай Твердяте да меня поджидай, приду с гостинцем.

Он притянул к себе Гнеду, крепко и коротко обняв, отпустил ее и шагнул к броду. Гром прыгнул на девушку и, упершись передними лапами в грудь, дотянулся до лица влажным шершавым языком. Против воли Гнеда засмеялась и махнула обернувшемуся Кузнецу. Гром уже метнулся к хозяину серой молнией и скакал возле него, обдавая холодными брызгами. Какое-то время до девушки еще доносились строгий голос друга и притворно-жалобное поскуливание пса, но шум воды и туман, поднимавшийся от реки, вскоре поглотили эти звуки. Дождавшись, когда Катбад скроется в лесу, Гнеда снова вздохнула и отправилась в деревню.

Но горечь расставания недолго лежала на ее сердце. Ставшие привычными хлопоты не дали времени для тяжелых дум. Наступала пора боронить и сеять, налаживать огород. В полную силу начала доиться корова, да и остальная живность требовала ухода. Малыши нынче отказывались засыпать, не выслушав наперед басню, до которых Гнеда оказалась искусницей не меньшей, чем охотницей.

С Пчелкой Гнеда стала не разлей вода. Девушки все делали дружно и споро, а вечерами так же вместе ходили на гулянья. Гнеда сама себе удивлялась, откуда только брались силы. Иной раз после ужина хотелось лишь зарыться в сено да заснуть до утра, но неутомимая Пчелка хватала названую сестру под руку и заставляла идти, заманивая предстоящими игрищами и хороводом. Не скупясь, делилась всем, что имела: и подружками, и лентами.

Но в один из вечеров никакие посулы не смогли убедить Гнеду идти, да и Пчелка, по правде сказать, сама притомилась. Твердята задумала устроить бучение[19], и целый день молочные сестры орудовали ухватом, тягая с печи тяжелые корчаги с бельем, замоченным с золой, а после стирали на реке, валяя и колотя пральниками[20] холстины и порты всей семьи. Намаявшись за день, подруги едва нашли силы забраться в сенник. Но, как иной раз бывает, с сильного устатку сон, вопреки ожиданиям, не шел, и Пчелка завела свой излюбленный разговор.

— Неужто не осталось у тебя дружка милого в Перебродах? Вот не поверю!

Гнеда закатила глаза и перевернулась на спину. Ну вот, сызнова начинается. Пчелка пытала подругу едва ли не каждый день. Какие там дружки? Гнеда мысленно усмехнулась. Парни, гонявшие ее девчонкой за околицу, выросли и иной раз и впрямь взглядывали так, что делалось неловко. Но ни с одним Гнеда не гуляла теплыми летними ночами у реки, не задерживалась за столбушкой[21] на зимних посиделках. Ни с кем не сблизилась. Наверное, в душе никогда не заживала старая обида. Не могла простить им своего страха и унижения. Да и потом, Гнеда никогда не обманывалась на свой счет.

Кто позарится на подкидыша, у которого ни семьи, ни дома? Вежа, где они с Домомыслом жили, принадлежала общине. Она стояла в Перебродах с незапамятных времен, и строителей ее не помнили и деды. Говаривали, что возведена Вежа была во времена Первых Князей, чтобы в ней могли укрываться жители при набегах свирепых воинов с севера. И лестница умышленно закручена посолонь[22], чтобы вражеским ратникам было не с руки биться мечом.

Со смертью опекуна, бывшего хранителем Вежи, положение Гнеды стало совсем зыбким. Она жила теперь там лишь по милости деревни, а иные уже подавали голоса о том, что девчонке пора выметаться.

Благодаря воспитанию Домомысла Гнеда не взращивала напрасных чаяний. Такая, как она, становится первой добычей обидчиков, а обидеть девушку нетрудно, особенно когда у нее нет ни отца, ни брата-заступника. Гнеда сызмальства знала, что должна строго блюсти себя и не давать и малого повода для пересудов. Напраслина что уголь, не обожжет, да замарает. Потому девушка и не шла жить к Кузнецу, который звал ее не единожды. Он был ей другом, почти отцом, но что бы начали молоть о них перебродские языки, догадаться было не сложно.

А самое главное, сердце девушки не лежало ни к кому. Не знала она такого молодца, с которым бы пожелала ходить об руку. Не снились ей по ночам еще ничьи очи, не было такого имени, которое бы Гнеда с трепетом шептала украдкой, примериваясь. Ей были непонятны и смешны томные вздохи, с которыми Пчелка рассказывала о своем «жадобушке». Но разве все это объяснишь упрямой подруге?

— Не осталось, — без надежды на спасение от дальнейшего разговора ответила она. — Лупили меня почем зря, пока в рубашонке бегала. Вот тебе и все дружки, — нахмурилась Гнеда. Даже настроение портилось от таких бесед.

— Ну так мы тебе тут найдем друга сердечного! — обрадовалась Пчелка.

— Да уж, хороша невеста. Ни кола ни двора.

Гнеда отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Ее молочная сестра обиженно засопела носом, но вскоре стало слышно лишь размеренное дыхание. Сморило.

Гнеду взяла досада — разбередила сердце и заснула!

Хоть Гнеда еще не знала любви, но разве и ей не хотелось когда-нибудь встретить такого, который взял бы ее за себя, несмотря ни на что? И вспоминалось, как Домомысл гладил ее по голове после новой обиды и приговаривал, что однажды сыщется добрый молодец, который полюбит так сильно, что не будет корить, спрашивая, кто ее отец, а попросит стать матерью своим детям.

6. За ягодами

Катбад пришел, как и обещал. Закуковала кукушка. Женщины уже засадили репища и огороды, а мужчины высеяли лен. В коричневую блестящую гущину семян Твердята зарыла несколько каленых яиц, и в поле сеятели улыбались, найдя в лукошке подношение. Прежде чем съесть, они подбрасывали яйца вверх, заговаривая лен вырасти повыше.

Гнеда ахнула, увидев, как Кузнец достает из котомки знакомцев — ее небогатое приданое, хранившееся в закутке в Веже. Несколько холстин, осиленных с помощью добрых людей на супрядках[23], ручники, пояски, ленты, очелья с усерязями[24], обручье и подвеска-птичка — подарки Катбада — и, конечно, маленькая прялка. Ее сработал еще Домомысл, сам же и разукрасил резцом навершие и донце. Сразу тепло стало на душе, как только рука легла на вытертую временем кленовую гладь.

Правду молвить, не сильно была нагнетена коробья Гнеды. Немного же она нажила, раз все вместилось за плечи Катбада…

От друга девушка узнала, что в Перебродах спокойно, никто не видел злополучных всадников, и селяне оказались порядком удивлены внезапным исчезновением Гнеды. В Веже все выглядело нетронутым, будто и не побывали в ней незваные гости.

— Поживи у Твердяты с Вячко до осени, а там поглядим. Они тебе рады. Нахваливали в два голоса, да и дед не жаловался. И то верно, от труда ты никогда не бегала, и нрав у тебя уживчивый.

Они сидели на склоне у реки под раскидистой рябиной, усеянной пушистыми соцветиями и охмеляющей тонким благоуханием. Стоял хороший теплый вечер. Гнеду, умаявшуюся на прополке, клонило в сон, но желание побыть еще рядом с Катбадом пересиливало усталость.

— Думаешь, они не вернутся? — осторожно спросила девушка.

Кузнец неопределенно повел плечами. Теперь, по прошествии времени, даже ему стало иногда казаться, что им все лишь примерещилось.

— Я чувствую, что-то сдвинулось. В твоей жизни началась новая череда. — Он немного помолчал. — Вот, держи. — Катбад пошарил за пазухой и положил Гнеде на ладонь крохотное, но увесистое витое кольцо. Две толстые жилки переплетались с тонкой косичкой. — Носи на долгую память, — грустно улыбнулся Кузнец.

— Какая красота! — Девушка примерила колечко и отвела руку полюбоваться. — Спасибо! — Она сжала запястье Катбада.

— И еще я принес… — Кузнец покопался в складках своей одежды и выудил полотняный мешочек. Гнеда вопросительно посмотрела на друга и заглянула внутрь.

— Откуда? — изумилась она. Внутри тускло поблескивали монеты. Их было больше, чем она когда-либо видела в своей жизни.

— Всадник.

Глаза Гнеды расширились, и она спросила быстрым шепотом:

— В хорошем плаще и с добрым клинком?

— Он самый. Клянусь, это последнее, — добавил он в ответ на ее невысказанное возмущение. — Больше я ничего от тебя не утаиваю. Домомысл велел отдать, когда придет время.

Его губы сложились в неловкую улыбку, а в глазах снова засквозила тоска.

— Придет время?

— Я не думаю, что ты вернешься в Переброды. Тебе некуда возвращаться. — Он замолчал и, сощурив глаза, посмотрел на реку. Его пальцы рассеянно вертели сорванную травинку. — Обживешься тут, а потом уведет тебя со двора Вячко какой-нибудь славный паренек.

— Я здесь чужая, — прошептала Гнеда.

— А там? — так же тихо спросил ее друг.

— Я не хочу с тобой расставаться. — Она робко подняла на него взгляд.

— Мой дом — твой дом. Я всегда буду ждать тебя, моя касаточка. Но чтобы обрести новое, нужно оттолкнуться от старого.

— Это рубашка хороша новая, — возразила Гнеда, теребя завязки на мешочке, — а друг лучше старый.

— И это верно, — рассмеялся Катбад. Он обнял девушку, и горько-сладкое послевкусие их разговора преследовало Гнеду еще несколько дней.

Вот и во второй раз проводила Гнеда Кузнеца. И вновь в будничном водовороте закружило так, что все меньше времени оставалось оглядеться и задуматься. Ей даже стало недоставать одиночества, поэтому девушка обрадовалась возможности отправиться в лес, когда пошла первая земляника. Гнеде захотелось побаловать ребят. И дело, и все же отдых.

Не зря накануне тенетники[25] налаживали свои сети, утро и впрямь выдалось ясным и ласковым. Девушка неторопливо бродила по заранее примеченным полянкам и опушкам, где под сенью трилистника наливались сладкие ягоды. То слабо слышались, то вовсе пропадали журчащий перезвон коровьих колокольчиков и звук пастушеского рога с дальнего конца осеки[26]. Гнеда вполголоса пела, и на душе было светло и спокойно. Набредя на заросшее лесное озеро, она искупалась в воде, густой и черной, как деготь.

Но вот уже не осталось места в берестовом лукошке, где высился красно-белый рассыпчатый холмик. Гнеда сама не заметила, как забрела слишком далеко. Солнце стояло уже высоко, пора было поспешать домой. Она даже слегка заплутала, прежде чем до нее наконец донесся шум реки. Еще немного, и вот ноги сами вынесли девушку на знакомую опушку у брода.

Гнеда остановилась так, словно едва не наступила на гадюку. В голове быстро промелькнула мысль, что все это уже было с ней. Погожее утро, еще не просохшая после купания одежда, обманчивое спокойствие на душе и две вороные лошади, выросшие неожиданно и грозно на ее пути. В глазах потемнело, пальцы сжались добела на берестяных боках лукна. Девушка начала медленно пятиться, но тело с трудом слушалось ее. И вдруг совсем рядом раздался голос:

— Здравствуй, милая, не из этой ли деревни будешь?

Она резко повернулась, так что верхушка ягодной горки посыпалась вниз. В двух шагах стоял русоволосый юноша на голову выше Гнеды. Он довольно беззастенчиво, но добродушно разглядывал девушку. Уголки его тонких губ только начинали ползти вверх, а глаза уже вовсю улыбались. Очевидное дружелюбие незнакомца столь разнилось с ее чувствами в этот миг, что Гнеда поспешила отвести взор, чтобы не показать ему своего страха. Но тот успел заметить:

— Испугал я тебя чем?

Юноша проворно нагнулся и подобрал упавшую землянику. Улыбаясь с уверенностью человека, привыкшего нравиться и сознававшего собственную привлекательность, он водрузил ягоды на место, и Гнеда заметила, что кончики его пальцев окрасились алым соком.

Конечно, это не были всадники из Вежи. И нынче она видела, что лошади были гнедыми. Оправившись от замешательства, девушка ответила:

— Обозналась я.

Теперь, сумев справиться с собой, она могла рассмотреть его. Чужак был одет по-дорожному и, судя по запыленной одежде, растрепанным волосам, обветренной и потемневшей коже, давно находился в пути. Он был статным, но не сильно широким в плечах. Заостренный подбородок, нос с небольшой горбинкой и живые глаза придавали юноше сходство с веселым хищным зверьком.

— Бьярки, где ты там? — раздался сердитый мужской голос, и из-за деревьев вышел его обладатель.

Вот кого Гнеда могла бы, пожалуй, издалека принять за давешнего страшного всадника. Высокий, с бледной кожей и густыми темными волосами, юноша выглядел уставшим и, похоже, совсем не разделял жизнерадостности своего спутника. Заметив девушку, он на мгновение изменился в лице, но тут же снова нахмурился и сделал небрежное движение головой, которое можно было принять за кивок.

— Что это за место? — неприветливо спросил он у Гнеды, указав на другой берег реки.

— Завежье, — коротко отозвалась Гнеда и поджала губы. Она перехватила ягоды в другую руку и сделала несколько шагов вперед, намереваясь продолжить путь, как вдруг темноволосый преградил ей дорогу.

Девушка похолодела.

— Нам нужно попасть в Белый лог, далеко это? — Его голос звучал раздраженно.

Гнеда уже открыла рот, чтобы ответить ему что-нибудь дерзкое, как вдруг Бьярки встал между ними:

— Да что ты на нее волком рычишь, и без того напугали девчонку. — Он повернулся к Гнеде. — Мы отстали от своих людей несколько дней назад, порядком поблуждали по буеракам. Да и ночка нынче выдалась не самая сладкая, — добавил он с усмешкой.

— Белый лог далече. Не зная здешних мест, тяжело будет сыскать.

— А в деревне не найдется проводника?

— Отчего же не найтись. Спросите старосту, его двор третий будет, если от брода подниматься. Только завтра вам не уйти. Не знаю того, кто хотел бы провести ночь Солнцеворота в дороге.

— Спасибо, славница! И мы бы на гуляньях ваших повеселились. Будешь со мной через костер прыгать?

Бьярки улыбался, и Гнеда не могла понять, дразнит он ее или говорит взаправду. Юноша вышел из тени на солнце, и в глазах его заскакали мелкие озорные искры, а разворошенные ветром пряди тронуло золотом. Его спутник, сощурившись от яркого света, казался подле него еще бледнее и мрачнее.

Гнеда была рада, что неловкий разговор окончен. Нелюбезность одного и чрезмерная веселость другого вызывали смутную досаду. Она пошла своей дорогой и уже собиралась подобрать понёву, чтобы переходить реку, когда до нее донесся крик:

— Погоди!

Гнеда обернулась и удивленно взметнула брови — к ней спешил Бьярки. Слегка сбившимся от бега голосом он выдохнул, обнажив в улыбке ровные зубы:

— Подол замочишь.

В тот же миг его лицо оказалось так близко, что она смогла разглядеть бледные веснушки на желтоватой коже и синие крапинки, разбегавшиеся от зениц. Глаза Бьярки были ясно-голубые, как небо в первый осенний день.

Одним уверенным движением он подхватил ее на руки, под коленки, как ребенка, и понес через брод. Гнеда успела лишь сделать глубокий сдавленный вдох. Она была слишком ошеломлена, чтобы сопротивляться. Дабы удержать равновесие, девушке пришлось опереться о плечо Бьярки, на что тот довольно улыбнулся.

Даже через суровое шерстяное сукно рубашки Гнеда чувствовала тепло, исходившее от его тела. Выбившаяся из косы прядь коснулась лица юноши, но он словно не заметил этого.

Вода размеренно журчала под ногами, пока он спокойно и неторопливо преодолевал сопротивление волны. На середине потока Бьярки оступился, и, пока юноша крепче перехватывал ее, Гнеда на короткое мгновение ощутила на своей шее его дыхание. Он пах чем-то сладковатым. Травой, ночью, проведенной в лесу, здоровым мужским потом, лошадью и костром. И еще чем-то знакомым и в то же время неуловимым.

Когда он осторожно поставил девушку на ноги на берегу, она чуть пошатнулась, опьяненная и смущенная его близостью. Бьярки угадал это. Он мягко засмеялся и негромко спросил:

— Отблагодаришь?

Гнеда непонимающе вскинула на него глаза.

— Угостишь ягодкой? — Он задержался взглядом на ее губах, потом его взор скользнул к лукошку, которое Гнеда прижимала к животу, а в уголках смеющихся глаз пролегли мелкие морщинки.

Она вспыхнула и, развернувшись, быстро зашагала по тропинке.

— Ну, хоть поцелуй тогда! Смотри, должна будешь! — крикнул он ей вслед и беззлобно рассмеялся уже во весь голос.

Гнеда обернулась. Бьярки шел обратно к другу, а тот стоял возле самой воды, сложив руки на груди, и неотрывно смотрел на девушку из-под нахмуренных бровей.

7. Солнцеворот

— Ивар, полегче! До смерти меня решил засечь? — изнеможенно хохотал, лежа на скамье, Бьярки. — На венике листьев не осталось, одни розги!

Оба были красные и потные. Они уже давно сидели в бане и никак не могли напариться вдоволь. В очередной раз бросившись с разбегу в студеную реку, нагие и обессиленные, они выбрались на берег и рухнули прямо на траву.

— Хорошо-то как, — сказал Ивар, глядя в голубое небо, забеленное легкой дымкой.

Закатное солнце понемногу проваливалось в розовую громаду облаков на западе.

— Идем, спина стынет. — Бьярки вскочил и рывком поднял друга за руку.

Они остановились у старосты, который оказался более чем гостеприимным. Он, в отличие от Гнеды, сразу смекнул, сколько могли стоить пояса, оружие и кони путешественников. Без лишних расспросов староста приказал своему сыну проводить молодых господ куда они пожелают, а сам любезно предложил им перевести дух с дороги в собственном доме.

Переодетых в чистое, освеженных и разомлевших после бани и сытного кушанья гостей хозяйка свела спать на сеновал над конюшней. Но им хотелось продлить вечер, полный простых удовольствий, особенно ярких после лишений предыдущих дней.

Друзья развели костер на откосе у реки. Ивар сидел скрестив ноги и отстраненно смотрел на огонь. Мягкий шелковистый песок приятно холодил босые ступни. Ночь стояла безветренная и тихая, запахи дыма, воды и хлева успокаивали, напоминая, что они наконец были по эту сторону леса, среди людей и под кровом.

— Если твой отец узнает, убьет меня, — весело сказал Бьярки. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и рассеянно перекусывал былинку. — Мы с тобой вдвоем, отрезанные от наших, в заброшенном хуторе.

— Ты не виноват, — негромко отозвался его друг, чуть качнув головой. По черным прядям скользнул отблеск костра. — Нагоним остальных, увидишь, все обойдется.

— Я не должен был этого допустить. Хотя я даже рад, что мы заблудились. — На губах Бьярки заиграла улыбка, от которой сердце любой девушки бы вмиг захолонуло. — Хозяйская дочь хороша, а? Прямо медовый пряник. — Глаза юноши заблестели. — А впрочем, даже чересчур приторно. Мне отчего-то с самого утра хочется полуницы[27]. — Губы Бьярки расплылись в ухмылке, и он мечтательно уставился на звезды. — Что ж, за ягодами она уже ходила, завтра покажу ей, где цветет папоротник. — Он усмехнулся и потянулся всем телом, словно лесной кот.

— Оставь ее мне, — сказал Ивар.

Он смотрел на друга через костер, и пляшущие язычки пламени, отражаясь в каре-зеленых глазах, казались болотными всполохами.

— С чего бы это? — не переставая улыбаться, удивился Бьярки, привстав на локте. — Девчонка как девчонка. И взглянуть особо не на что.

— Когда ты поднял ту девчонку на руки, мне захотелось отнять ее у тебя, — прямодушно ответил Ивар.

Бьярки коротко рассмеялся, скрывая замешательство:

— Если она тебе так глянулась, мог бы быть с нею поучтивей.

— Тебе-то не все равно, она или хозяйская дочь?

— Ну, этой-то теперь лишь подмигни, за мной на край света побежит, а хозяйскую дочь еще умаслить надо, — ухмыльнулся Бьярки.

Ивар без улыбки продолжал смотреть на друга.

— А ты отбей, — с вызовом предложил Бьярки. Усмешка задерживалась на его губах, но постепенно стала покидать глаза.

— Она так пришлась тебе по сердцу?

Бьярки огрызнулся:

— Говорю же, там и глядеть не на что. Тебя-то она чем привабила?[28]

Ивар промолчал.

— Ладно, наплевать. Подолов на свете полно, а брат у меня один. Пусть твоя будет красна ягода.

— Не пожалеешь?

— Ты меня знаешь, найду об кого погреться. Это всего лишь девчонка. — Он зевнул и подошел к Ивару, обняв его. — Идем, а то меня прямо на земле сморит.

Гнеда сама не поняла, как сумела уснуть в эту ночь. Стоило смежить глаза, и перед ней будто живые вставали Бьярки, насмешливый и лучистый, и его спутник, нелюдимый и враждебный.

Девушка ничего не рассказала подруге о своей утренней встрече, но вскоре и без того вся деревня знала о чужаках. Пчелка не могла говорить ни о чем ином, описывая Гнеде каждую подробность внешности и облачения незнакомцев, которые ей удалось рассмотреть через щель в заборе или узнать со слов дочери старосты. Вот уж кому повезло так повезло. А Гнеду брала оторопь оттого, что ей вновь хотелось услышать волнующий дурман, исходивший от Бьярки, почувствовать прикосновение теплых рук и брызг воды на коже.

Чего-чего, а воды на следующий день хватило. Еще на восходе солнца даже самые ленивые селянки вышли черпать росу, которая, по поверьям, в это утро обладала чудодейственной силой даровать красоту и продлевать молодость.

С самого утра парни подлавливали девушек, норовя окатить их ледяной колодезной водой, да и те в долгу не оставались. Под всеобщий хохот самых ражих обидчиков сообща ловили и сбрасывали в реку.

По всей деревне стоял смолистый запах дыма, всюду топили бани для стариков и больных и тех, кто не отважится сегодня окунуться в реку.

Твердята запретила девушкам даже думать о работе и сама отправилась в уединенное место мыть по древнему обычаю хлебную дежу[29], не выносившуюся из избы с прошлого Солнцеворота.

Гнеда с Пчелкой и ее подругами выбрали для купания окуневый омут, прогревавшийся даже в прохладное лето. По пути они едва отбились от ватаги юношей, подстерегавших их с ушатами мутной илистой жижи.

Наплескавшись вдоволь в бурой искристой воде, девушки ушли в лес завивать венки. С песнями они понемногу разбредались в разные стороны, у каждой на уме были свои мысли и чаяния, у каждой — свои заветные травы и приметы.

Гнеда, повинившись перед березой, сорвала несколько молодых ветвей в основание венка. Затем отправилась на гряду недалеко от берега. Там она принялась выискивать пурпурные цветки чабреца, запах которого будет еще долго оставаться в волосах. Девушка добавила к своему сбору розоватые капельки медвежьего ушка, окруженные перьями кожистых листьев. На опушке она обнаружила поляну, целиком заросшую аметистово-желтыми цветками брата-с-сестрой, без которых не обойдется убранство ни одной девушки в нынешнюю ночь.

Оставался последний цветок. Гнеда еще с вечера загадала, что вплетет в венок горечавку, но теперь никак не могла ее найти. Девушка уже почти отчаялась, когда вдруг среди камней увидела то, что искала, — нежно-лазоревые цветы с темно-синими крапинками в сердцевине.

Наконец венки были увиты, а приготовления к гуляниям завершены. Все от мала до велика собрались на пригорке у реки к общей трапезе. В деревню пожаловали гости из соседних сел, и народу набралось так много, что Гнеда в сутолоке едва не потеряла Пчелку. Но молодым было не до яств. Девушки завели хоровод, юноши заиграли на струнах и жалейках, раздались песни.

Гнеда шла на косогор с замирающим сердцем. Она боялась признаться самой себе в том, что ждала и страшилась увидеть Бьярки. Когда он успел тронуть душу настолько, что теперь ноги подгибались об одной мысли о том, как она встретит его взор, как вздрогнет, если он снова коснется ее? Чувствовала ли Гнеда это взаправду, или виной всему был морок, который навел на нее дух волшебства и вседозволенности, витавший в деревне в тот вечер? Гнеда никогда не бывала пьяна, но, должно быть, именно так ощущал себя человек во хмелю. Все кружится перед глазами, хочется бежать и петь, и сердце бешено стучит, готовое разорваться от необъемного счастья.

Но Бьярки не было ни за кушаньем, ни в кругу пляшущих. Гнеда так надеялась увидеть юношу, что он стал мерещиться ей среди местных парней, но все попытки разыскать его в толпе оказались тщетными. Гнеда даже решилась спросить Пчелку о чужаках.

— Где же твои красавцы хваленые? — как можно более равнодушно и насмешливо спросила она названую сестру, стараясь заглушить дрожь в голосе.

— Как в воду канули, — разочарованно пожала плечами та. Пчелкин Горазд был здесь, поэтому пришлые молодцы перестали волновать ее. — Смотри, костры разжигают! — крикнула Пчелка, указывая на взгорье.

Медное блюдо солнца медленно закатывалось за небосклон, утопая в потемневших купах дальнего леса. Наступала самая короткая ночь года.

Первые пары стали собираться, чтобы начать излюбленную забаву Солнцеворота, и Гнеду захлестнуло разочарованием и горечью. Чего она ждала? Что помстилось ей в мимолетной встрече? Откуда взялась уверенность, что этот день принесет счастье и повернет ее судьбу? И в этот миг Гнеда наконец увидела его.

Бьярки шел стороной, ведя за руку девушку в нарядном венке из ромашек и макового цвета. Ее пушистые волосы рассыпались по плечам, она смеялась, и Гнеда невольно залюбовалась ямочками на по-детски округлых щеках. В золотистых сумерках белая, перехваченная поясом рубаха почти светилась, подчеркивая ладность и гибкость стана юноши. Закудрявившиеся от недавнего купания пряди небрежно украшала ромашка из венка его избранницы.

Гнеда замерла, прижавшись спиной к дереву. Хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы он не заметил ее, жалкую и одинокую, но в то же время девушка не могла отвести от Бьярки глаз.

Он словно почувствовал ее взор. Лучистые очи, осыпавшие ее теплыми искрами в утро накануне, вдруг показались двумя льдинками, блеснувшими с необъяснимой неприязнью. Взгляд юноши был настолько недружелюбным, что Гнеда, не выдержав, опустила ресницы. Внутри нее что-то оборвалось.

Когда Гнеда подняла голову, Бьярки и его подруги уже не было. Парни возводили огонь, языки которого поднимались выше и выше, и девушки, только что набравшиеся смелости для прыжка, в страхе прятались на груди своих любушек.

Гнеда опустилась на траву, и перед ее невидящим взором в вихре танцев и смеха завертелись тени. Мимо проносились волны девичьих волос, мелькали подолы рубах, сплетенные руки и цветы. Тут и там вдоль реки загорались новые костры. Вдалеке у отмели слышались голоса мальчишек, ведших лошадей на ночное купание.

Гнеда сидела в стороне, чувствуя себя чужой и лишней.

Резкое и неожиданное прикосновение вывело ее из оцепенения. На доли мгновенья девушку озарила радость надежды, которая тут же уступила место разочарованию. Перед ней стояла Пчелка.

— Гнедушка, вот ты где! Ты что, не рада меня видеть? Идем играть!

И она кинулась в водоворот праздника, словно в черное обманчивое лесное озеро. Девушка запретила себе думать о голубоглазом чужаке. Гнеда заставила себя смеяться, бегать, играть и петь вместе с остальными, влилась в общий поток легкости и веселья, в котором не должно быть места унынию и печали.

Бьярки скрылся, и Гнеда убеждала себя, что рада этому. Правильнее всего было забыть юношу вместе с небрежно подаренной им несбыточной надеждой. Но во время горелок, когда настал черед бежать двойке Гнеды, девушка, цепенея, узнала в ведущем Бьярки. Следуя обычаю, он стоял спиной к играющим и под всеобщий смех старался подсмотреть, кого ему предстоит догонять, пока остальные шутливо угрожали ему.

До слуха Гнеды как из-за стены стал доноситься хор дружных голосов:

Гори, гори ясно,

Чтобы не погасло,

Глянь на небо —

Птички летят,

Колокольчики звенят,

Раз, два, не воронь,

Беги, как огонь!

И когда последняя присказка сбилась в общий веселый выкрик, подруга бросила ее руку и кинулась вперед. Побежала и Гнеда. Сравнявшись с юношей, она краем глаза увидела (или ей только почудилось?), что он слегка растерялся, отступив на полшага, прежде чем сорваться с места…

У него было не больше мгновения, чтобы выбрать, кого из двоих догонять. Узнал ли он ее?

Гнеда неслась изо всех сил, но Бьярки мчался не за ней. Задыхаясь, она остановилась возле меты, после которой горельщик не имел права преследовать их дальше. Но у ее товарки не было ни малейшей надежды добраться туда. Сколько ей удалось пробежать, прежде чем сильные руки обвились вокруг пояса железным кольцом? Юноша торжествующе смеялся, обнимая беглянку со спины и касаясь щекой ее волос. Он посмотрел на Гнеду поверх головы своей хохочущей, лишь для виду вырывающейся добычи, крепко прижимая ее к себе. В глазах цвета горечавки была насмешка.

Постепенно игры стали сходить на нет, охотников прыгать через огонь более не находилось, и матери потихоньку несли к кострам сорочки, снятые с хворых детей.

Мужчины подожгли обвязанное берестой старое колесо от телеги и дружно спустили его с пригорка. Под одобрительные возгласы оно плюхнулось в реку и, потухнув, отправилось вниз по течению.

Гнеда сидела вместе с девушками и парнями, которые, отдыхая от игр, напевали тягучие, задумчивые песни. На душе было тоскливо. Хотелось отыскать Бьярки. Найти, налететь и ударить по щекам, стереть улыбку со смеющихся губ. Гнеда вздрогнула. Все это было похоже на наваждение. Разве он обещался ей? Разве обманул или обидел?

— Я пойду, — шепнула она Пчелке и, не дожидаясь ответа, поднялась с земли.

Людей на взлобке оставалось все меньше. Некоторые шли к воде ворожить, иные, как и Гнеда, отправлялись в лес. Девушка постаралась отойти подальше от остальных. Последнее, чего ей хотелось, — это натолкнуться на схоронившихся от чужих очей влюбленных, поэтому она свернула с тропы и двинулась по перелеску вдоль высокого каменистого берега.

— Негоже девице одной ходить в такую ночь, — раздалось прямо за ее спиной, и Гнеда едва не подскочила от испуга.

Темноволосый друг Бьярки смотрел на нее, изо всех сил стараясь не улыбнуться. Гнеда ни разу за вечер не видела юношу, успев позабыть о самом его существовании.

— Что тебя так потешает? — гневно спросила она, заметив его плохо скрываемое веселье.

— Сердитая ты тоже красивая, — сказал он.

Гнеда вспыхнула. Она знала, что не была красивой.

— Не злись, ты… — парень замешкался, подбирая слова, — ты глянулась мне.

— И когда только успела? — нахмурилась Гнеда и нырнула под распущенные косы березы.

Юноша последовал за ней.

— Я смотрел на тебя весь вечер.

— И решил подойти, только когда я осталась совсем одна? Для чего же?

Гнеда ускорила шаг, но друг Бьярки не отставал.

— Ты боишься? Я не трону тебя, клянусь! Только если сама не захочешь, — вкрадчиво добавил он.

Гнеда остановилась в изумлении от его дерзости. Она хотела было разозлиться, но юноша обезоруживающе приподнял свои соболиные брови, и девушка увидела, что глаза его были темно-зеленые у краешка и ореховые у самой зеницы.

— Побудь со мной немного, — тихо попросил он. — А потом я отведу тебя к матери.

Его пальцы незаметно нашли руку девушки, но Гнеда отдернула ее.

— У меня нет матери.

— Тогда к отцу.

— У меня нет отца.

— Думаешь, я обижу сироту?

Они молча шли вдоль берега. Внизу тускло мерцали переливы реки. Казалось, лес, камни, деревья — все было живым в эту ночь. Шорохи, приглушенный смех, обрывки песен и печальных криков неясыти, шуршание воды по камням, фырканье пьющих лошадей сливались воедино.

Гнеда улыбнулась, увидев, что нечаянно пришла к памятной рябине. Она опустилась на землю и прислонилась спиной к гладкому серому стволу. Только теперь девушка почувствовала, насколько устала за этот бесконечный день. Она припала щекой к шершавой прохладной коре и закрыла глаза. Когда она вновь открыла их, напротив горел небольшой костер. Бусое[30] небо нависало над задремавшим туманным лесом, где-то вдалеке занималась заря. Звезды дотлевали вместе с последними огнями Солнцеворота.

— Прости, я потревожил тебя, — негромко сказал юноша неожиданно близко. Он осторожно высвободил плечо, на которое во сне уронила голову Гнеда, и привстал подбросить дров. — Я боялся, что ты замерзнешь, от реки тянет холодом.

— Я заснула? — Девушка тщетно пыталась привести в порядок разбегающиеся спросонья мысли.

Он с усмешкой кивнул, снова подсаживаясь к ней.

— Да уж, показала, насколько я тебе полюбился.

— Нельзя сегодня спать, зачем ты не разбудил меня? — недовольно сказала Гнеда, вдруг осознавая всю свою уязвимость. Она провела непослушной рукой по занемевшей щеке, словно пытаясь стереть с нее вмятинки от его рубахи.

— Боишься, что замуж не выйдешь? — улыбнулся друг Бьярки одними губами.

Девушка нахмурилась и отстранилась от парня. В его очах вдруг стала происходить какая-то пугающая перемена. Они залоснились нехорошим, болезненным блеском, зеницы стали такими большими, что глаза казались почти черными.

— Знаешь, твои волосы точь-в-точь как мои. Когда они переплетаются вместе, их не отличить. Мы с тобой как лошади одной масти.

Он словно между делом провел тыльной стороной ладони по ее прядям. Гнеда затаила дыхание, настороженно ожидая, что будет дальше.

— Ты правда очень красивая, — понижая голос, сказал юноша, продолжая перебирать ее волосы.

Девушка смотрела на него не отрываясь. Все его черты, казавшиеся столь жесткими при первой встрече, смягчились, стали почти нежными. Возможно, сумрак угасающей ночи был тому причиной. Сейчас твердая грань подбородка делала его не надменным, а мужественным.

— Мне пора возвращаться, — заставила себя вымолвить Гнеда.

Она приподнялась, но парень не дал ей встать, удержав за руку.

— Не уходи! Я ждал, пока ты проснешься, — прошептал он. — Разве случайно ты осталась наедине со мной? Как доверчиво уснула, оставшись в моей власти… Ты и представить не можешь, как тяжко было терпеть тебя рядом, спящую, теплую, прильнувшую ко мне, — еле слышно выдохнул он осипшим голосом и придвинулся к ее лицу.

Сердце Гнеды забилось так громко, что его, должно быть, слышал и юноша. Его ресницы, длинные и черные, дрогнули, уста оказались вровень с ее губами. Широкая грудь вздымалась сильно и часто. Запах его кожи, пряный, медовый, древесно-смолистый, ворвался в ноздри. Девушка почувствовала, как твердь уходит из-под ног, а голова закружилась, словно она летела вниз на качелях. Обжигающе горячая рука легла на ее колено, и ткань рубашки медленно поползла вверх вслед за трепещущими пальцами.

Собрав всю волю, которая в ней оставалась, Гнеда с неожиданной силой оттолкнула юношу от себя. Здесь, под этой рябиной, она сидела с Катбадом и очень хорошо знала, что бы сделал ее друг с этим наглецом, если бы увидел его сейчас. Он бы свернул кулаком точеную скулу.

Не предполагая отпора, друг Бьярки едва не упал. Он стоял напротив нее на коленях и отрывисто дышал. В блестящих глазах на долю мгновения возникло смятение, но оно тут же сменилось гневом. Гнеда со страхом узнала этот властный, раздраженный неповиновением взор. Куда подевался ласковый парень, позволивший ей мирно уснуть на его плече? Был ли он?

— Я не сулила тебе ничего, — не своим голосом выговорила Гнеда.

— Я так не мил тебе? — сквозь зубы прошипел юноша, и она знала, что внутри него идет борьба.

— Ты обещал, что не тронешь меня.

Его ярость была почти ощутима. Гнеда замерла, боясь сделать неверное движение, словно он был не человеком, а диким зверем. Юноша все еще сидел перед девушкой со сжатыми добела кулаками и неотрывно смотрел в ее глаза. Вдруг он резко поднялся и, выругавшись, ринулся вниз к реке. Не сняв рубахи, с разбегу нырнул в воду, а Гнеда вскочила и что было духу побежала в деревню.

Он шел, слегка пошатываясь, словно после хмельного пира. Тело было разбитым и усталым, и хотелось лишь броситься на постель, утонуть в волчьем мехе и забыться долгим беспробудным сном. Но со злой досадой Бьярки вспоминал, что его ждут лишь холодный сеновал и вонючая овчина.

Все пошло не так. И верно — когда они выезжали со двора, из-под левой руки взграял ворон. Как глупо они отбились от остальных, и по чьей вине! Почему Ивару всегда надо делать по-своему, даже вопреки рассудку? И теперь отчего гуляние не в радость?

Весь день нутро Бьярки грыз какой-то маленький червячок. Ивар снова прогнул его под свою волю. Почему он захотел именно эту девчонку? Потому же, почему ему непременно нравилась та лошадь, которую выбирал Бьярки.

Проклятье!

За Ивара он был готов отдать жизнь, но Ивар же душил его. Почему Бьярки не сопротивлялся? Почему не мог отказать ни в чем, не мог перечить? Боялся? Разве Бьярки боялся кого-то? Разве не он выходил один на один с копьем на вепря? Разве не он первым встречал мечом раскосых сарынов? Разве прятался за чужими спинами в драке?

Бьярки со всей силы дернул попавшуюся под руку ветку и, разломив пополам, с ожесточением зашвырнул в сторону. Вдруг он остановился как вкопанный.

Что это, насмешка судьбы? Прямо ему навстречу плелась злосчастная девчонка. Одна. Босая и простоволосая.

Она тоже увидела юношу и замедлила шаг. Бьярки мрачно усмехнулся и продолжил идти. Она ведь была совсем еще подлетком. Тонкая, ни кровинки в лице. Смоляные волосы, брови, вычерченные углем, и глаза, блестящие и черные, как вороника, странно и зловеще выделялись в белом тумане, окутывавшем хутор. Может, она ведьма? Но он не боялся и ведьм.

Девчонка совсем замерла, не отрывая от юноши испуганного взгляда. Бьярки остановился в нескольких шагах и грубо, с презрением разглядывал ее.

Где же ты потеряла венок? Пустила по реке, гадая на суженого, или оставила под кустом, где миловалась с Иваром? То-то вся рубашка в траве.

Злые, ядовитые мысли застилали разум юноши. Он смотрел на ее губы и шею, жадно ища следы поцелуев. Наверное, она была еще теплая после объятий Ивара. Бьярки вспомнил вес тела девушки в своих руках, и по спине пробежал холодок. Ворот ее сорочки слегка отогнулся с одной стороны, и Бьярки хорошо видел маленькую ямку над ключицей. Она была совсем белая, непозволительно белая по соседству с загорелым лицом. Разглядел ли Ивар этот кусочек или обошел его стороной, когда ласкал ее? А может, желание захлестнуло его сильной и непреодолимой волной, не оставив времени на то, чтобы гладить ее, целовать покрывшуюся мурашками кожу…

В горле у Бьярки пересохло.

Девушка поежилась, словно могла прочесть его думы. Ее взгляд был такой кроткий, что ему захотелось дать ей пощечину. В этот миг он ненавидел девчонку всем сердцем.

Бьярки сглотнул.

— А, это ты, — его голос помимо воли прозвучал хрипло. — Угостила ягодкой моего брата?

Девушка еще больше побледнела, если только это было возможно. Ее брови беззащитно взлетели, и она быстро моргнула несколько раз. Юноше почудилось, что она покачнулась, словно он действительно ударил ее. В лице девушки произошла такая разительная перемена, что к кадыку Бьярки поднялся ком, мешавший сделать вдох.

Она неловко тронулась с места и торопливо, не глядя на него, прошла мимо нетвердыми шагами.

Бьярки растерянно стоял посреди спящей деревни и отчего-то чувствовал себя законченным мерзавцем.

8. Всадник в хорошем плаще

Что-то разбудило Гнеду. Был ли это чужой запах, или она ощутила на себе пристальный взгляд аксамитовых[31] очей? Или присутствие постороннего, напряженное и бдительное, вторглось в ее сон?

Наступила пора сенокоса, и Гнеда спала крепко и глубоко, не помня себя от усталости. Нынче они с Пчелкой были дома первый раз за две седмицы, что провели в поле, и улеглись вопреки обыкновению поздно. Но нечто заставило девушку открыть глаза.

Сначала все вокруг показалось обычным. Из спящего хлева слышались тихие шорохи, у самого уха пищал докучливый комар, рядом тихо посапывала названая сестра, а с лугов доносилось мерное стрекотание козодоя. Гнеда уже начала было поворачиваться на другой бок, собираясь снова уснуть, когда вдруг заметила его. Человек, облаченный во все темное, сперва показавшийся лишь тенью, неподвижно стоял совсем близко. Настолько, что смог быстро протянуть руку в кожаной перчатке, накрыть ладонью рот девушки и подавить зарождавшийся крик. Хватка была сильной, почти болезненной. От резкого запаха мездры[32] подступила дурнота.

Незнакомец склонился над ее лицом и приставил указательный палец к губам.

— Тише, — коротко приказал он. — Я не причиню тебе вреда.

Гнеда тяжело дышала, пытаясь справиться с ужасом и дрожью. Руки вцепились в солому, по спине проскользила струйка холодного пота. Глаза девушки уперлись в рукоять меча, выглядывающую из-под полы его плаща.

— Я пришел с добром, — спокойным и отчетливым шепотом произнес человек. — Если бы хотел убить тебя, мы бы уже не разговаривали. Ты мне веришь?

Гнеда дернула головой, пытаясь кивнуть. Он говорил свободно и без ошибок, но вместе с тем в его речи сквозило нечто неуловимое, выдававшее иноземца.

— Я уберу руку, а ты выслушаешь меня и не станешь никого будить, — то ли как приказ, то ли как заклинание вымолвил незнакомец.

Девушка сглотнула и моргнула в знак согласия. Чужак медленно разжал пальцы, но Гнеда чувствовала его напряжение, понимая, что он готов в любой миг снова заставить ее онеметь.

— Те люди, они снова напали на твой след. Ты больше не можешь здесь оставаться. Я пришел, чтобы забрать тебя.

Девушка приросла к месту, не в силах свести с незнакомца испуганных глаз. Этот человек встречал осень своей жизни. Убранные назад золотистые волосы были кое-где тронуты сединой, но даже тень наброшенного на голову куколя[33] не могла скрыть утонченное, правильное лицо. Он относился к какой-то редкой, не принадлежащей миру Гнеды породе.

— Ты предлагаешь мне помощь или пленяешь меня? — еле выговорила она.

— Я не пленяю тебя. — Его бровь едва заметно приподнялась, словно чужака позабавило ее предположение.

— И я могу отказаться?

— Можешь, — мрачно усмехнулся незнакомец. — Но тогда придут они. И скоро.

— Зачем?

— Не думаю, что ты хочешь услышать мой ответ. Ты уже видела их однажды. Что говорит твое чутье?

Гнеда почувствовала, как едва успокоившиеся было руки снова начали мелко трястись.

— Лошади у реки. Нужно отправляться немедленно. — Он с неожиданной легкостью сбежал по лестнице и направился к выходу. — Собери только необходимое. И не совершай безрассудств, — добавил незнакомец, словно прочитав мысли Гнеды. — Если тебе дорога эта семья, то уйти как можно скорее — лучшее, что ты можешь для них сделать.

Девушка бросила отчаянный взгляд на Пчелку, но та безмятежно спала. Медленно, словно в полусне, Гнеда спустилась с сенника, стараясь не шуметь. Проходя мимо избы, замешкалась, раздумывая, не разбудить ли Вячко. Но что он, простой хлебопашец, мог противопоставить этому человеку или тем всадникам, сильным и оружным? Да и разве был выбор у Гнеды? Кто знает, что сделает незнакомец, если она откажется идти с ним? Даже если он враг, заманивающий в западню, одна мысль о том, что он причинит зло семье Твердяты, вызывала у Гнеды ужас.

Девушка минула сонный двор и нашла пришельца у реки. Он снимал с привязи коней.

— Эти люди приходили за мной?

— Если ты сомневаешься, почему бежала сюда? — спросил незнакомец, не отрываясь от своего занятия.

Откуда он столько знал о ней?

— Кто они? Что им надо?

— Долгий разговор. После.

— Что, если ты один из них?

Человек коротко глянул на Гнеду и усмехнулся.

— Если бы я был одним из них, поутру тебя бы нашли задушенной на сеновале.

Гнеда похолодела и напряженно всмотрелась в него. Высокий открытый лоб, прямой выдающийся нос, жесткая, готовая искривиться в насмешке, черта губ. Янтарные глаза, светящиеся умом и властностью. Чистая кожа, тронутая сетью мелких морщин, особенно у рта и надломленных бровей.

Вдруг девушку осенила догадка, заставившая ее пошатнуться. В глазах потемнело, и она дрожащим от волнения голосом спросила:

— Господин, ты мой отец?

Чужак замер и изменился в лице. Он оставил не до конца отвязанный повод и внимательно посмотрел на девушку. Молчание казалось Гнеде вечностью, а он все взирал на нее, словно не решаясь ответить. Наконец незнакомец сглотнул, будто что-то мешало ему говорить, и произнес смягчившимся голосом:

— Нет. Я не твой отец. Но я знал его. Это я привез тебя Домомыслу.

— Ты? — воскликнула Гнеда.

— Я Фиргалл из народа сидов. Мой отец — князь Ангус, властелин Дрогеды. Я последний, кто видел твоего отца живым, и я поклялся спасти тебя. А теперь явился, чтобы сдержать свое слово. Пора отправляться. Обещаю, я все расскажу тебе. Но нам нужно добраться до безопасного места, здесь более нельзя задерживаться.

Гнеда вернулась во двор на негнущихся ногах. Тихо, чтобы не разбудить спящих, вошла в дом и осторожно открыла большой ларь, куда Твердята положила на сохранение скромные пожитки своей молочной дочери. Непослушными руками девушка отделила несколько рушников, мешочек с монетами и своими небогатыми украшениями, рубаху и завернула их в холстину. Бесшумно прикрыв крышку, Гнеда окинула прощальным взглядом избу. Сердце стиснуло скорбью. Она только успела привязаться к семье Твердяты, только отведала на вкус настоящей, путной жизни.

Подавив тягостный вздох, девушка вдруг, повинуясь внезапному порыву, легко вскочила на лавку и схватилась рукой за матицу[34]. Она еще увидит их, обязательно увидит. А пока пусть дорога ее будет прямой и удачной, куда бы ни вела.

Вернувшись к ожидавшему ее Фиргаллу, Гнеда отдала ему сверток.

— Я не попрощалась с ними, ничего не сказала Пчелке. Что подумает Кузнец? Да он с ума сойдет, когда узнает, что я просто бесследно пропала! — спохватилась она.

— Так даже лучше, — бросил ее спутник, быстро запрятывая вещи в переметную суму. — С того, кто ничего не знает, и спроса нет. Верхом ездить умеешь?

Девушка нахмурилась. Он нисколько не сочувствовал ей, и эта черствость покоробила Гнеду. Она с тоской посмотрела на сенник, в котором спала ничего не подозревающая подруга.

— Да слышишь ли ты меня? — раздраженно переспросил Фиргалл. Он подошел к девушке и в упор посмотрел на нее из-под сведенных бровей. — Мои люди видели их в трех поприщах[35] отсюда. Если ты считаешь, что это детские забавы, то зря. Тебя хотят убить. — Сид отчеканивал слова бесстрастно, и от этого Гнеде стало еще страшнее. — Они не остановятся ни перед чем. Что, если в одну прекрасную ночь дом твоей кормилицы сгорит вместе со всеми домочадцами просто потому, что они имели глупость пустить тебя под свой кров? Или у Кузнеца под пытками станут выведывать, куда ты исчезла?

Гнеда сглотнула.

— Верхом… Да у нас с Домомыслом и козы-то не было, не то что лошади, — пробормотала она.

Фиргалл кивнул, словно не ожидал ничего иного, и молча подставил ей скрещенные руки, помогая взобраться в седло. Гнеда боязливо ухватилась за луку. Вороной конь скосил на нее блестящий глаз, и девушке почудилась в его взгляде совсем человеческая усмешка.

Не произнося ни слова, Фиргалл тем временем точными, отмеренными движениями подогнал стремена и вставил в них ступни девушки. Гнеда с облегчением увидела, что желваки на его скулах постепенно расслабились. Он сунул ей в руки повод и, властно взяв коня за морду, что-то быстро сказал ему на незнакомом девушке языке.

— Его зовут Пламень, — обратился он к Гнеде. — Он молод и иногда под стать своему имени бывает горячим, но это очень смышленый конь. Будь с ним смелее.

С этими словами Фиргалл оседлал своего серого жеребца и двинулся в путь. Пламень послушно устремился за собратом. Гнеда растерянно смотрела на проплывающие мимо домики, утопающие в синих складках холмов. Звезды поблескивали, равнодушно провожая всадников холодными немигающими очами.

Какое-то время спутники ехали по большой дороге, но затем свернули на извилистую лесную тропу. Поначалу Гнеда была взбудоражена произошедшими событиями, страхом, словами чужака, запахами и звуками ночного леса. Она никак не могла поверить, что совсем скоро откроет тайну своего рождения. Этот человек утверждал, что знал ее отца!

Но вслед за возбуждением понемногу приходило утомление путешествием и нескончаемыми мыслями и догадками. Кроме того, ездить верхом Гнеда почти не умела, и с непривычки каждый камень на дороге отдавался болью в ногах и спине. Благо Пламень покорно бежал вслед за вожаком, не доставляя девушке хлопот.

Фиргалл вел себя отчужденно, не пытаясь заговорить со своей подопечной или как-то приободрить ее, всецело сосредоточившись на дороге, но возле него Гнеда чувствовала себя спокойно.

Трудно сказать, сколько прошло времени. Мерная тряска убаюкивала, притупляя чувства, и, должно быть, Гнеда задремала. Она пришла в себя оттого, что Фиргалл, свесившись со своего седла, легонько потряхивал ее за плечи.

— Не спи, мы почти на месте. — Его голос звучал мягче, чем прежде, а глаза смотрели уже не так сурово. Быстрым движением он скинул с плеч свой плащ и обернул его вокруг Гнеды. — Замерзнешь.

Девушка огляделась. Тропа сузилась, будто уклоняясь от нежеланных объятий деревьев, жадно протягивавших к ней со всех сторон свои ветви. Рассветало, и ненастное утро кутало деревья сизым покровом тумана. Гнеде и вправду стало зябко, начинало моросить.

Вдруг Фиргалл резко осадил лошадь. Впереди среди чащи замаячила смутная тень, послышался глухой топот копыт. Сон сразу слетел с Гнеды, когда она увидела, как ее спутник схватился за ножны, но через мгновение напряженные плечи сида опустились, и он повернулся к девушке:

— Свои!

К ним подъехал всадник. Это был нестарый человек с озабоченным лицом. Он поклонился Фиргаллу, обнажив не по возрасту седую голову, и начал что-то торопливо говорить ему вполголоса. Гнеда хмуро разглядывала его потрепанное кожаное налучье[36], привешенное у левого бока.

— Все обошлось, мы прибыли, видишь? — словно утешая его, сказал Фиргалл. — Разведай, нет ли за нами следа.

Человек покорно кивнул и тронул коня. Проезжая мимо девушки, он быстро посмотрел ей в глаза, но тут же поспешно отвел взгляд.

Они отправились дальше и вскоре выехали к избушке, затерянной среди мрачного ельника. Не успели спутники остановиться, как к ним выбежал крепкий высокий юноша.

— Господин! Хвала Небесам! — воскликнул он, беря коня Фиргалла под уздцы. — Мы уже отчая…

— Будет, будет, Хотьша, — оборвал его тот. — Помоги лучше нашей гостье.

Хотьша расторопно привязал повод к тыну и метнулся к Гнеде, чтобы снять ее с седла. Девушка почувствовала небывалое облегчение, наконец оказавшись на земле. Человек Фиргалла показал ей, где можно умыться и оправиться с дороги, а сам занялся лошадьми. Освежившись и согнав остатки дремоты, Гнеда нашла своего спутника в доме, где для них уже был собран завтрак.

— Ешь, — отрывисто велел он.

— Где мы? — спросила девушка, опускаясь на лавку и не думая притрагиваться к пище.

— Мой дозор. Тут сидят верные люди. Собирают вести, выполняют поручения. Здесь мы можем передохнуть и поговорить.

— Господин, ты расскажешь мне?.. — Глаза Гнеды лихорадочно блеснули.

Фиргалл кивнул. Он глубоко вздохнул, собираясь с мыслями, и начал.

9. Родители

— Это нелегкий для меня разговор. Но что ж, ты долго этого ждала. Пятнадцать лет назад я постучал в двери Вежи, хранителем которой был Домомысл, ставший твоим опекуном. К той поре твоих родителей уже не было в живых. Пятнадцать лет назад в этих землях случилось то, что люди Залесья назвали замятней. И твой род оказался в самой ее середине.

Знаешь ли ты о том, как Войгнев, нынешний князь, сделался правителем вашей земли? Он убил своего побратима, князя Яромира, и замучил в заточении его жену, прекрасную Этайн, не добившись ее любви. Так их единственное дитя осталось круглой сиротой. Войгнев осиротил тебя, Гнеда. Ты — дочь Яромира и Этайн, последняя из рода Бориветричей.

Фиргалл молча смотрел на окаменевшую девушку, давая ей время осознать услышанное.

Несколько мгновений Гнеда не могла не только вымолвить ни слова, но и дышать, и лишь когда перед очами полетели белесые искры, девушка, опомнившись, сделала несколько лихорадочных вдохов, так что на глазах выступили слезы. Сид продолжал бесстрастно взирать на нее, сложив на груди руки.

— Как я оказалась у тебя, господин? Кто ты? — тихо спросила Гнеда, когда почувствовала, что снова может говорить.

— Не зови меня господином. Мы с тобой оба княжьи отпрыски. Ровня.

Фиргалл отвел от нее помрачневшие глаза.

— Я любил твою мать, — наконец промолвил он. — Этайн, как и я, принадлежала к племени сидов. Я веду род из северной ветви, Этайн происходила из южной. В знак дружбы между нашими домами мой отец, князь Дрогеды, отдал меня на воспитание в Ардглас, столицу южных земель, ко двору князя Аэда, отца Этайн. Аэд любил меня как собственного сына и всегда прочил в супруги Этайн, но судьба распорядилась иначе. Злой рок занес ладью Северянина в наши моря, и он, будущий князь Залесья, увез в свою страну сердце твоей матери. Спустя несколько месяцев Яромир прислал посольство со сватами, и вскоре Ингвар и Этайн стали мужем и женой, а затем князем и княгиней.

— Ингвар?

— В роду твоего отца было принято давать два имени, одно — залесское, другое — свеннское, употреблявшееся в домашнем кругу. Так потомки Бориветра отдавали дань своей северной родине. Я расскажу тебе в свое время о твоих предках.

Гнеда быстро кивнула, и Фиргалл продолжил:

— Когда Этайн отвергла меня, я стал ей братом. Она поверяла меня в свои дела, и наша дружба не прекращалась и на расстоянии. — Сид задумался, прищурившись. Его пальцы мягко постукивали по грязной, давно не скобленной столешнице. — Бывают на свете такие ранимые, теплолюбивые цветы, которые нельзя по чьей-то прихоти грубо вырвать и пересадить в другую землю — холодную и каменистую. Они не приживутся. Замерзнут в первый же утренник. Их побьет градом или сломает злым ветром. Так вышло и с твоей матерью. Этайн была слишком прекрасна для сурового северного края. Слишком добра. Слишком бесхитростна. Все это погубило ее.

Когда Яромир вернулся в Стародуб с молодой женой, многие были сражены ее красотой, умом и ласковым обхождением. Но сильнее других — Войгнев. Ближник твоего отца. Побратим. Предводитель княжеской дружины.

Войгнев воспылал к княгине преступной страстью. Она настолько помрачила его разум, что он сам возжелал сделаться правителем всего Залесья и супругом Этайн, хотя у него уже была достойная жена, родившая ему первенца.

Долго вынашивал Войгнев в черном сердце предательское намерение, и наконец стечение обстоятельств помогло ему. Князь отправлялся в Степь, и Войгнев под благовидным предлогом остался в стольном городе. Яромир завещал побратиму заботиться об Этайн и своей дочери Яронеге, не прожившей еще своей первой зимы, о двух сокровищах, без которых не мыслил жизни. Князь не догадывался, что собственной рукой рушит свое счастье.

В отсутствие Яромира Войгнев сумел незаметно захватить власть, поставить всюду своих наместников, заполонить своими людьми княжеский двор. Он стал ходить за Этайн по пятам, пытаясь уговорить ее предать мужа. Слишком поздно поняла княгиня коварные замыслы негодяя, слишком чиста и невинна, слишком благородна она была. Войгнев отрезал ее от всех близких людей, не допуская верных слуг. Этайн день ото дня теряла силы, она плакала по своей дочери и супругу, по своему народу и отцу, по своей земле, по всему, что больше так и не увидела. Она зачахла, словно нежный росток, лишенный солнца и дождя. Войгнев погубил свою любовь, и ему осталось лишь рыдать над бездыханным телом. Этайн умерла от тоски, так и не дождавшись мужа.

До князя все же дошли слухи о том, что творится в его дворе, и он со всей возможной и невозможной скоростью поспешил домой. Увы, было слишком поздно. Яромир нашел лишь могилу, уже заросшую молодой травой.

Велик был гнев и безгранично горе князя. Но из-за спешки он вернулся в Стародуб лишь с малой дружиной. Слишком скудны были его силы, и он не мог противостоять захватчику. Войгнев очерствел, свою скорбь он утопил в жажде власти и только одного желал теперь: уничтожить род Яромира, вырвать с корнем все воспоминания о нем и самому править его землями.

Жгуча была ненависть между ним и князем. Оба винили друг друга в гибели Этайн.

Все происходило слишком быстро в этой череде несчастий, и я не успел предотвратить беду. Когда мы с братьями Этайн прибыли в Стародуб, все самое худшее уже случилось. Я нашел твоего отца в собственной опочивальне, истекающим кровью. Перед смертью он успел сказать, что его ранил Войгнев. Умирающий князь попросил меня лишь об одном. Защитить свою дочь, которую укрывали верные слуги.

Гнеда сидела, уставив невидящий взгляд перед собой.

— Мое настоящее имя, — осипшим голосом вымолвила она и остановилась, словно собираясь с силами, чтобы произнести его вслух, — Яронега?

Фиргалл улыбнулся одним уголком рта и кивнул.

— Ты не любил моего отца? — тихо спросила она.

— Не любил? — Губы сида сомкнулись в жесткую черту. — Твой отец был храбрым и отважным воином. Не самым лучшим правителем. Плохим супругом. Но его любили люди. Ты очень похожа на него. — Он пристально посмотрел на Гнеду. — И гораздо меньше на мать, — добавил сид вполголоса, отведя взор от девушки. — Мне не за что любить его. Он забрал у меня женщину, составлявшую весь смысл моей жизни, и не сберег ее.

Голос Фиргалла стал тихим, и в глубине янтарных глаз Гнеда увидела отсвет такой черной ненависти, что невольно съежилась.

— Что случилось после того, как отец… князь… когда его не стало?

— Яромир умер на моих руках, но я не успел погрести его тело, как подобало упокоить князя. В ближних чертогах уже слышались топот ног и бряцание оружия. Войгнев дал приказ разыскать единственную оставшуюся в живых из рода его врага. Мне не оставалось ничего иного, как спрятать младенца за пазуху и выбираться с княжеского двора.

Я был готов к подобному исходу, поэтому мой конь и горстка преданных людей ждали неподалеку. Чудом я ушел от преследователей, чудом сумел увернуться от мечей, обрушившихся на меня со всех сторон. Провидение вело меня и защищало тебя. Прорвавшись через стражей у ворот, я вскочил в седло. Знал, что за мной немедля снарядят погоню, и замучил коня до полусмерти. Мои враги шли по следу, а силы были на исходе. Я боялся погубить тебя, ведь ты была совсем крошкой и нуждалась в питании и сне. Но в твоей груди бьется сердце князей, и оно помогло выдержать скачку. До владений сидов было слишком далеко, и ни одна лошадь не домчала бы нас туда. Я добрался до Суземья и решился на единственно возможное: мне было известно, что в одной из деревушек, в старой Веже, оставшейся там еще от крепости Первых Князей, живет достойный человек по имени Домомысл. Слава врачевателя и ученого мужа шла впереди него, достигнув и меня, и, хотя я никогда прежде не встречался с ним, мысль о том, что я могу поручить ему твою жизнь, родилась мгновенно. Так ты и оказалась в глуши, вдали от вотчины, и воспитывалась как подкидыш.

Я не мог твердо знать, что враги не найдут тебя, но и вернуться за тобой не посмел — так я еще вернее мог погубить тебя. Мне оставалось лишь ждать и внимательно, но тайно наблюдать за тем, как ты растешь. И я понял, что не ошибся в выборе. Домомысл чувствовал, что ты не простое дитя, и старался вложить в тебя как можно больше. Ты ведь и сама ощущала свою особость, не так ли? Но если раньше это угнетало тебя, отдаляя от людей, то теперь все изменилось. Я беру тебя под свою опеку.

— Значит, всадники, что ищут меня, — люди Войгнева? — вымолвила Гнеда.

— Нет. — Фиргалл сцепил обе руки в кулак перед собой. — Войгнев искал тебя первое время, но после до него стали доходить слухи о гибели младенца. Кроме того, рассудив, он справедливо посчитал, что ты не представляешь для него опасности. Даже если дочь Яромира вырастет, она будет всего лишь женщиной, не имеющей прав на престол, не умеющей сражаться и не отваживающейся мстить. Нет, Гнеда, тебя ищут другие люди. Родичи твоей матери. Твой двоюродный брат Финтан.

— Финтан, — повторила Гнеда, запоминая имя своего врага. — Но почему? Чем я ему помешала?

— Боюсь, одним своим существованием, — мрачно усмехнулся Фиргалл. — У Аэда не осталось прямых наследников, Этайн и оба его сына умерли, поэтому престол должен перейти к кому-то из внуков. По старшинству ты стоишь перед Финтаном.

— Но разве женщина может наследовать?

— Нет, но только если она не замужем. Самому жениться на тебе Финтану не позволяет близкое родство, а дожидаться, пока это сделает другой охотник за наследством деда, он не станет.

— Другой охотник?

— У Аэда было три брата, и младший из них сделался княжичем-изгоем, лишенным надежды на престол Ардгласа. Ему досталась Корнамона, надел на окраине княжества, пустынный клочок земли во мху, болотах и камнях. Он был горько обижен судьбой и воспитывал своих детей в упрямой вере в необходимость восстановить, как ему казалось, попранную справедливость. И кажется, такая возможность, наконец, представилась. Детей у Аэда не осталось, зато у изгоя вырос внук по имени Бран, имеющий надежду на заветный стол двоюродного деда. Так между Финтаном и Браном началась незримая война. И они вспомнили о тебе.

— Бран, — прошептала Гнеда, запоминая еще одно имя из своего рода.

— Ворон, если переводить на ваш язык. Пока еще вороненок. Он получит законное право на престол, лишь женившись на тебе. Вы — троюродные брат и сестра, и между вами, по обычаям сидов, возможен союз. Став мужем старшей внучки, Бран займет положение старшего внука, а значит, оставит Финтана ни с чем.

— Но зачем убивать меня? Я не собираюсь становиться ничьей женой, я просто скажу им, что отказываюсь и не буду никому мешать… — Девушка запнулась, прерванная неожиданным смехом своего собеседника.

— Твое простодушие могло бы сойти за добродетель, но теперь оно будет стоить тебе жизни. Неужели ты полагаешь, что кто-то станет спрашивать твоего согласия? Речь идет о власти, о богатстве, о старых обидах. Для обоих братьев ты не ценнее рабыни. Ты — вещь, которую один старается заполучить, а второй — уничтожить.

— Но ведь ты сказал, что мой дед жив? Почему он не забрал меня?

Сид отвел взгляд и мрачно усмехнулся.

— Твой дед… Что ж, верно. Стоило ему лишь пошевелить пальцем, как его внучка оказалась бы под княжеским покровительством, на которое бы никто не смел посягнуть. Но вместо этого она должна была расти вдали от родичей, у чужого человека, без надежды вернуть свои истинные имя и место. — Уста сида сжались, а глаза злобно заблестели из-под прищуренных век. — Сильнее меня Этайн мог любить только ее отец. Когда он узнал, что его единственной дочери не стало, с ним произошло потрясение. Это не выразить словами. Мир перестал для него существовать. Была одна лишь боль. Тупая, наполняющая сердце до самых краев боль. — Гнеда нахмурилась, неловко сознавая, что слышит случайную исповедь. — Но даже боль не может быть бесконечной. На смену ей пришел гнев. Ожесточение. Жажда мести. Главным виновником случившегося для него стал Ингвар, увезший Этайн, а затем оставивший на погибель с этим псом. — Верхняя губа сида дернулась. — Но Ингвар уже понес свою кару. — Его глаза мстительно сверкнули. — Когда я прибыл ко двору Аэда с вестью о том, что его внучка жива, он не захотел меня слушать. Для него девочка была не внучкой, не дочерью Этайн, нет. Она была «отродьем Северянина».

— Это несправедливо! — не удержалась Гнеда. — Ведь во мне течет и его кровь. Так не бывает!

— Ты так полагаешь? — холодно усмехнулся Фиргалл. — Поверь, бывает гораздо, гораздо хуже. Твой дед, по крайней мере, не снарядил на тебя охоту. Не пригрел, чтобы потом отшвырнуть, расплатиться тобой в удобный миг, как живым товаром, в своей игре. — На его лице промелькнула смесь горечи и презрения. — Он просто оставил тебя в покое, стерев из памяти. Но не из рода. Такое даже князю неподвластно. И ты должна вернуться. Занять свое место. Этого бы хотела Этайн.

Гнеда смотрела прямо перед собой, потрясенная услышанным. Всю жизнь она страдала от того, что была безродным подкидышем, кукушонком. И вот у нее вдруг появились родичи. Презиравшие ее и желавшие ей смерти.

— А у моего отца?

Сид помотал головой.

— Не осталось никого.

— Что же мне делать?

— Самой распорядиться своей жизнью. Не дать себя в обиду. Доказать своему деду, что ты не только дочь его врага, но и наполовину сид. Стать той, кем ты являешься.

— Кем я являюсь? — прошептала Гнеда, подняв затуманенный слезами взор на Фиргалла.

— Ты — наследница двух славных родов. В тебе течет кровь двух великих народов. Все дороги открыты перед тобой, и я здесь, под твоей рукой, чтобы вывести тебя на любую из них. Но для начала мы должны укрыться в безопасном месте. Люди Финтана рядом. Нам нужно добраться до моей вотчины. Там он не посмеет напасть.

10. Встречи приятные и не очень

Они выдвинулись в дорогу с закатом. Накануне Фиргалл велел Гнеде отдохнуть, но днем спать было непривычно, да и сон совсем не шел после утреннего рассказа сида. И лишь к вечеру, уставшая и измученная своими мыслями, девушка задремала, свернувшись на жесткой скамье.

Когда Гнеда очнулась от мягкого, но требовательного прикосновения, она нашла на своих плечах знакомый темно-зеленый плащ.

— Пора, — негромко сказал Фиргалл и протянул ей сверток. — Переоденься.

Девушка почти не удивилась, обнаружив, что сид приказал ей облачиться в мужскую одежду. Пожалуй, ехать верхом в ней было куда удобней, а еще такой наряд хоть ненадолго, но запутает тех, кто идет по ее следу.

Когда Гнеда появилась перед Фиргаллом в новой личине, он еле уловимо побледнел, а в глазах промелькнуло странное чувство. Неприязнь? Страх?

Девушка растерянно коснулась шапки, под которую спрятала косу.

— Что-то не так? — робко спросила она.

— Ты очень похожа на отца, — лишь тихо вымолвил сид.

Гнеда хотела вернуть ему плащ, но Фиргалл задержал ее протянутую руку.

— Оставь себе.

Ехали молча. Впереди седой, которого спутники словно в насмешку называли Воронцом. В середине — сид и Гнеда. Позади — Хотьша.

Они сторонились больших дорог, выбирая торные тропы. Днем, подыскивая укромные места, останавливались на отдых и сон, с закатом солнца продолжали путь. В ясную погоду небо раскидывало над ними аксамитовый шатер, в котором тихонько позвякивали хрустальные звезды, а ветер ворошил по обочинам серебро полыни. Месяц ветшал, и синие тени стелились вдоль тропы, кутая вершников непроглядной мглой. Иногда низкая пелена облаков опускалась им на плечи, и с недалекого болота приносило волглый тепловатый воздух и тревожащий крик полуночницы-выпи, похожий на свист ветра в пустом кувшине.

В ненастные ночи Гнеде удавалось задремать под полами теплого плаща. Моросило, и запах намокшей шерсти, сплетшийся с остававшимся на ней запахом Фиргалла — непривычным, но уже не чужим, — создавал странное ощущение уюта.

Гнеда с трудом засыпала днем и искренне завидовала своим спутникам, которые, оставив дозорного, тут же, на голой земле, погружались в крепкий сон.

Но чем дольше они ехали, тем безрадостней становилось на душе. Сид остерег Гнеду, что его люди не знают и не должны узнать о ней сверх того, что по какой-то причине Фиргалл взял ее под свою защиту. Они почти не оставались наедине, и это лишило девушку возможности продолжить начатый разговор и задать вопросы, которых день ото дня только прибавлялось.

Более того, Гнеде казалось, что ее стараются не замечать. Воронец и Хотьша избегали смотреть ей в глаза. Они были почтительны и вежливы, но держались на расстоянии. Несколько раз девушка ловила на себе искоса брошенный взор юноши, словно он пытался понять, что ценного могло быть в этой невзрачной недолетке[37] для его господина. Но после двух перехваченных Гнедой взглядов Хотьша и вовсе перестал обращать на нее внимание. Это наводило думы о том, что ее просто терпят, — все, начиная от сида, вынужденного повиноваться данному когда-то слову, до Пламеня, который совершенно не слушался ее, меж тем охотно подчиняясь остальным.

Когда путешественники наконец выехали к горам, отделявшим Залесье от земли сидов, шла третья седмица дороги. Во всяком случае, так рассудила Гнеда, в голове которой к этому времени уже начали путаться дни и ночи. Луна давно поблекла, но Фиргалл никак не отдавал приказа к остановке. Лес редел, и спутники неторопливо проезжали по молодой дубраве, за которой виднелись очертания каменных отрогов. Сквозь причудливое кружево листвы тут и там прорезались первые лучи восхода, сухой терпкий воздух бодрил после утомительного ночного перехода.

За все время, проведенное в пути, они не встретили ни единой помехи. Не было ни намека на преследование, и Гнеда совсем перестала бояться, чувствуя себя среди троих мужчин в полной безопасности. Тем удивительнее для нее была постоянная и мнящаяся чрезмерной бдительность сида. Его взор беспрестанно двигался, ощупывая каждый куст, каждый валун, повсюду выискивая притаившуюся угрозу. Присутствие Фиргалла было неощутимым, тем не менее девушка всегда находила его на расстоянии вытянутой руки. И теперь, проезжая по тенистой опушке и щурясь от солнечных проблесков, она с нетерпением думала о привале, то и дело выжидающе поглядывая на сида.

Внезапно прямо перед ними точно из-под земли выпорхнула птица. На несколько мгновений она зависла в воздухе, растопорщив лезвия перьев и яростно махая крыльями, а затем сердито уселась на ветку над тропой, словно преграждая ее собой, и разразилась громким злобным треском. Это была крупная сойка. Ее рыжеватый хохолок воинственно распушился, подбитые бирюзой крылья взъерошились.

Все четверо замерли, растерявшись от непредвиденного нападения. В голове Гнеды промелькнула мысль о том, что, должно быть, они потревожили гнездо с выводком, иначе зачем обычно таящейся от людей птице так откровенно обнаруживать себя…

— Назад! — вдруг услышала девушка приглушенный окрик, успев удивиться, как незнакомо прозвучал голос сида.

В то же мгновение совсем рядом раздался тугой свист, но Гнеда уже летела вниз, повинуясь грубому удару Фиргалла, сбившему ее с лошади.

— Воронец, лучник! — раздалось откуда-то сверху.

Девушка упала ничком и теперь испуганно приподнималась на руках, опоминаясь от обиды и боли. Оглянувшись, она увидела, что спутники взяли ее в полукружье. Всмотревшись, Гнеда похолодела и подобралась. На них наступало трое всадников.

Поблизости снова прошипело, и девушка в ужасе распростерлась по земле. Гулкий толчок раздался совсем рядом, и, покосившись, Гнеда увидела, что в локте от ее лица из травы выросла стрела. Она мелко дрожала, вызывающе потрясая орлиным оперением.

Со стороны ее защитников послышались крики и лязганье оружия. Фиргалл оставался в седле, тогда как Хотьша сшибся с противником, и оба оказались внизу.

Не зная, как поступить, Гнеда начала озираться, и в это самое время сверху послышались шуршание листвы и треск веток. Девушка даже не успела поднять головы, когда прямо напротив из ниоткуда, словно свалившись с небес, возник человек. Его лицо было вымазано сажей и грязью, из волос торчали листья и птичьи перья, но самыми дикими казались глаза, светло-серые, схваченные черным кольцом по краю. Это были глаза волка на лице человека.

— Фиргалл! — не помня себя от ужаса, закричала Гнеда.

— Не бойся! Это мой сын, — отозвался сид, хотя девушка могла поклясться, что он даже не обернулся в их сторону.

Гнеда перевела ошеломленный взгляд обратно на незнакомца. Тот расплылся в совсем не подходящей событиям улыбке и, схватив ее за руку, без труда поставил на ноги, одновременно задвигая себе за спину. Заслоняясь небольшим щитом, он, приседая, попятился, подталкивая к тому же девушку. Гнеда, тут же вцепившаяся в юношу мертвой хваткой, с готовностью повиновалась. Едва они сравнялись со старым дубом, сын Фиргалла молниеносно сгреб девушку в охапку и затолкнул ее за дерево. Гнеда с удивлением поняла, что очутилась в дупле — небольшом, но достаточно просторном, чтобы, сжавшись в комок, уместиться в нем.

— Сиди в печке, пирожок, — прошептал юноша, — вот тебе заслонка.

Он сунул в ее руки свой щит и, снова улыбнувшись, беззвучно исчез. Гнеде оставалось только сделать, что было велено, и, едва живая от страха, она затаилась, судорожно сжимая деревянную ручку.

Дупло оказалось сухим. Дубовые листья похрустывали под ногами, крепко пахло старыми желудями. Гнеда старалась прислушиваться, но в ушах гремели лишь собственное сбитое дыхание и бешеный стук сердца. Усилием воли она заставила себя немного успокоиться, а затем приникла к стволу.

Звуки извне доносились внутрь дерева гулко и искаженно. И все же Гнеда различала грохот ударов, топот, отдаленные выкрики. В какое-то мгновение она отчетливо услышала яростный крик сойки, совсем как тот, за миг до нападения.

Шум драки то приближался, то снова удалялся. Сколько так продолжалось, Гнеда не ведала, но вдруг ей почудилось, что раздался стук множества копыт, сначала рядом, а потом все дальше и дальше, пока совсем не стих. Девушка насторожилась. Не слухом, а каким-то звериным чутьем она ощутила приближение человека. Гнеда съежилась, но тут же волна облегчения накрыла ее вместе с переливами звонкого, радостного голоса:

— Вылезай, пирожок, не то подгоришь!

Девушка выпорхнула из убежища, едва не сбив с ног своего освободителя.

— Будет, будет. Все позади, — тихо проговорил он, прижав к себе дрожащую Гнеду.

Юноша бережно вывел ее из укрытия. Всхлипывая и размазывая по лицу слезы, девушка со страхом огляделась. Мужчины приводили себя и лошадей в порядок. Хотьша вел из дубовой рощи испугавшегося и ускакавшего прочь Пламеня. Воронец перетягивал рану на руке. Фиргалл твердой поступью приблизился к ним и крепко взял Гнеду за плечи, внимательно заглядывая ей в лицо.

— Испугалась? — Его всегда безупречно причесанные волосы были всклокочены, лицо покрыто испариной, ворот рубахи порван. — Мы отогнали их. Нужно добраться до перевала, там начинаются земли моего отца, они не посмеют сунуться дальше. Идем!

Сид слегка подтолкнул девушку к Хотьше, державшему наготове подрагивающего Пламеня. Гнеда растерянно обернулась на того, кого Фиргалл назвал своим сыном и коего теперь не замечал. Юноша покорно стоял, пока остальные рассаживались по седлам. Девушка нахмурилась и взглянула на Воронца и Хотьшу, но те вели себя так, словно происходящее было в порядке вещей.

Фиргалл уже подошел к своему коню, когда его тихим голосом окликнул сын. Сид вдруг резко повернулся к нему и неожиданно принялся яростно кричать.

Гнеда ни слова не разумела в наречии сидов, но не требовалось быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что, ничуть не смущаясь посторонних, Фиргалл изливал на своего отпрыска потоки брани. Тот же лишь безропотно молчал, опустив взгляд под отцовской грозой.

Гнеда готова была провалиться сквозь землю, лишь бы не оставаться свидетельницей этой расправы. Она догадывалась, что, если бы не внезапное появление юноши, их встреча со «злыми сидами», как девушка назвала про себя людей Финтана, могла окончиться совсем иначе. Сын Фиргалла выглядел после столкновения не лучше остальных — порванная одежда, царапины, запекшаяся кровь. Вкупе с диким видом и измазанным сажей лицом это делало его похожим на мрачного бродягу, а никак не на наследника именитого рода. Но чем он сумел так прогневать отца? Неужели недостаточно доблестно сражался? В это невозможно было поверить.

Наконец Фиргалл немного смягчился и промолвил несколько слов уже спокойнее, тыча рукой в грудь сына. Тот изменился в лице и, нахмурившись, прижал ладонь к сердцу, нащупывая что-то у себя за пазухой. Злость сида, видимо, исчерпала себя, и Фиргалл повернулся к девушке.

— Гнеда, это мой сын Айфэ. Может статься, что нынче своей глупейшей выходкой он спас тебе, да и всем нам жизнь. Позволь ему вести Пламеня под уздцы. До перевала рукой подать.

Девушка настороженно перевела взгляд на Айфэ, и тут же на душе у нее стало легче. Юноша улыбался так открыто и светло, словно не на него только что обрушились речи разъяренного отца. Не дожидаясь ответа, Фиргалл взобрался в седло, и остальные молча тронулись за ним.

11. За перевалом

Гнеда была рада тому, что ей не нужно самой править конем. Пламень был еще напуган, но, казалось, одно присутствие молодого сида действовало на животное исцеляюще. Юноша легонько поглаживал лошадь по морде, ласково нашептывая неразборчивые слова. Время от времени Айфэ оборачивался на девушку, и от его доброй улыбки Гнеде тоже становилось спокойней.

Перелесок кончился, и перед путниками во всей красе и величии выросла каменная гряда. Гнеда сразу разглядела седловину перевала меж двумя раскрошенными, словно гнилые зубы, вершинами, за которым начинались вожделенные земли сидов.

Наверх вела набитая тропа. Гнеда, прежде не покидавшая пределов родного края, за последнее время увидела больше, чем за всю свою короткую жизнь. Но ничто не могло сравниться с горами. От мощи и величия, от неподвластной людскому воображению древности захватывало дух. Даже небо здесь было особенным — пронзительно-голубым, зимним, тонким.

Горная цепь тянулась, куда только хватало взора, неприступной стеной преграждая путь во владения князя Ангуса. На скалистых верхушках белели снежные шапки, и лишь одинокий беркут парил в небесах черным рушником.

Смятенная суровой красотой, Гнеда забыла о недавнем нападении, чего нельзя было сказать о ее спутниках. Фиргалл ехал со всей возможной скоростью, а Хотьша, замыкавший вереницу всадников, не переставая озирался.

На подступах к перевалу тропа сменилась беспорядочным нагромождением огромных глыб, и всем четверым пришлось спешиться. Айфэ ступал, не глядя под ноги, не заботясь, круча ли под его стопами или гладь, ухитряясь двигаться столь же быстро и легко, как и по ровной земле. Для всех же прочих этот путь стал настоящим испытанием. Мужчины кое-как справлялись, хотя до ловкости Айфэ им было далеко, но Гнеда, измученная событиями минувших суток, еле двигалась от усталости. Она то и дело оступалась, царапала руки и поскальзывалась. Там, где остальные перепрыгивали с камня на камень, ей приходилось ползти на четвереньках, и лишь безграничное терпение Айфэ и его постоянная готовность помочь придавали девушке сил продолжать переход.

На самом перевале их встретили снег и пронизывающий ветер. Спуск оказался даже тяжелее подъема. Лошади упрямились, и людям пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить их тронуться с места. Только когда шаткие валуны вновь сменились травой и устойчивой почвой, Гнеда вздохнула с облегчением. Повеселели и остальные, ведь они наконец пересекли заветную черту и теперь чувствовали себя в безопасности.

Продвинувшись еще немного, спутники остановились в небольшой лощине, защищенной с одной стороны большими скалистыми отломками, с другой — порослью причудливо изогнутых сосен. Неподалеку журчал ручей.

Айфэ помог Гнеде спуститься с коня и, плотно укутав плащом, устроил ее в укромной расселине, а сам присоединился к остальным в обустройстве становища. Хотьша и Воронец расседлывали и поили лошадей, Фиргалл разводил огонь.

Солнце быстро исчезло за горами, и, хотя нагретые за день камни еще источали тепло, Гнеда никак не могла согреться. Озноб мешал уснуть, поэтому, когда рядом появился Айфэ с чашкой чего-то горячего в руках, девушка испытала прилив благодарности. С улыбкой протянув ей питье, юноша присел рядом. Он успел умыться, и теперь, когда с лица сида исчезли грязные потеки, Гнеда удивилась опаловой белизне его кожи. Светло-русые волосы были убраны назад, обнажая уши, где поблескивали колечки серег. В прядях по-прежнему оставались перья и листья, делая его похожим на одного из лесных духов, о которых любил рассказывать Гостила.

— Спасибо! — с трудом разомкнув слипшиеся губы, промолвила Гнеда и сделала глоток. По телу разнеслось блаженное пряное тепло. — Спасибо за все.

— Отдыхай. — Забота странно шла его волчьим глазам. Без воинственного раскраса Айфэ выглядел совсем не страшно. — Слишком много свалилось на тебя сегодня.

Они оба засмеялись, вспомнив появление юноши в лесу несколькими часами ранее. Холод начал отступать, и Гнеда не ведала, было ли причиной тому подогретое вино или улыбка Айфэ.

На разлапистую сосновую ветку рядом с ними шумно опустилась птица.

— Смотри, та самая сойка! — встрепенулась девушка. — Что за странное существо, она преследует нас!

Айфэ тихонько рассмеялся.

— Это Крикун. — Он повернулся и свистнул по-птичьи.

Сойка переступила с лапки на лапку, скосила на юного сида блестящую бусину глаза и коротко проверещала в ответ что-то похожее на презрительное фырканье.

— Он не очень-то жалует людей, сердится, что я не один, — улыбнулся Айфэ, снова глядя на свою собеседницу. Перья в его волосах шевельнулись, и девушка заметила среди них одно с бирюзовым отливом.

— Так это твоя птица?

— Нет, Крикун сам по себе. Но мы с ним друзья. Когда-то давно я помог ему. Вылечил перебитое крыло. Так мы познакомились. Он очень независимый, иногда долго пропадает где-то по лишь ему известным делам, но всегда возвращается обратно.

— Разве возможно приручить птицу? — удивилась девушка.

— Говорят, сиды обладают даром находить общий язык со всеми живыми тварями. Не знаю, правда ли это, но я действительно люблю птиц и зверей, а они, кажется, отвечают мне взаимностью.

— Скажи, почему Фиргалл так рассердился на тебя? — тихо спросила Гнеда и сама стала не рада своему любопытству. Она боялась спугнуть доверие, начавшее зарождаться между ними.

Юноша опустил глаза.

— Я нарушил его волю, не оставшись дома. Но я не мог повиноваться, зная, какой опасности он подвергает себя. Быть может, его вспышка покоробила тебя, но поверь, в нем говорила лишь тревога обо мне.

— Вы с отцом совсем не похожи, — заметила девушка.

Айфэ пристально посмотрел на Гнеду.

— Я не кровный сын Фиргаллу. Мы в дальнем родстве. Моя мать умерла в родах, отец не возвратился из похода. Я жил сиротой, в холоде и грязи, у чужих людей. Фиргалл разыскал и усыновил меня. Он… Ты и представить не можешь, насколько велико его сердце. Отец может иногда казаться суровым, даже жестоким, но на самом деле он добр, благороден и справедлив. Я рад, что теперь ты под его крылом. Он вернет тебя в лоно семьи.

— Нет, моя семья… — замешкалась Гнеда, глядя на него исподлобья и не находя нужных слов.

— Да, да, я знаю, — поспешно заверил сид и сжал ее запястье.

Рука Айфэ оказалась обветренной и жесткой, но очень горячей. Непрошеное воспоминание о Бьярки заставило на миг замереть все внутри, но тут же схлынуло. Девушка не ощутила неловкости. Прикосновение Айфэ вызвало лишь чувство признательности.

— У твоего деда помутнен рассудок. Стоит ему только увидеть тебя, как он осознает, что все эти годы лишал себя счастья быть рядом со своей внучкой. Ты его плоть и кровь. Наваждение пройдет, и все встанет на свои места. — Он забрал у Гнеды опустевший сосуд. — А теперь спи. Все тревоги остались за перевалом. Завтра мы будем дома.

Было странно и непривычно вновь просыпаться по утрам. Они жили в Кранн Улл, имении Фиргалла, уже пять дней, но чувство невозможности происходящего не покидало Гнеду.

Кранн Улл означало «яблоня» — и, действительно, главную часть усадьбы занимал прекрасный яблоневый сад, усыпанный душистыми розово-желтыми плодами.

Огромный дом, окруженный горами и озерами, двор со множеством служб, снующая тут и там челядь, роскошь и богатство убранства стали для девушки настоящим потрясением. Гнеда никак не могла привыкнуть к тому, что жила в отдельной горнице, уставленной сундуками с таинственным содержимым, к которым она боялась даже прикоснуться, спала на неприлично просторном ложе, устланном меховым одеялом, и любовалась на припорошенные снегом вершины прямо из своего окна. Пожалуй, лишь прялка, стоявшая на лавке, была единственным привычным девушке предметом, поэтому она обрадовалась ей как родной.

Видимо, чтобы окончательно смутить Гнеду, Фиргалл заявил, что отныне у нее будет собственная прислужница, и представил Финд, хрупкую девушку с прозрачной кожей и голубыми глазами. Казалось, сида забавляли растерянность и робость его подопечной. Между делом Фиргалл заметил, что чернавка не знает ни слова залесского языка, посему Гнеде предстояло волей-неволей постигать наречие сидов.

Хотьша и Воронец уехали незаметно, и Гнеда была раздосадована тем, что не смогла попрощаться с ними. Несмотря на отчужденность своих бывших спутников, девушка успела привязаться к обоим и знала, что во многом обязана им жизнью.

К счастью, Айфэ оставался в вотчине отца и с готовностью помогал Гнеде осваиваться в новом для нее мире. Он увлеченно принялся обучать девушку речи своего народа, познакомил ее с домашней чадью[38], провел во все закоулки двора и ближайших окрестностей.

Гнеда почти не видела Фиргалла после приезда, и, когда сид наконец потребовал ее к себе, девушка разволновалась. Фиргалл принял ее в светлой повалуше[39]. Сидя в высоком кресле, он молча указал Гнеде раскрытой ладонью на скамью, застеленную узорчатым покрывалом.

— Ты успела обжиться?

После улыбчивого и приветливого Айфэ трудно было вновь смотреть в бесстрастные глаза его отца.

— Да, благодарю тебя.

Девушка едва удержалась, чтобы не добавить «господин». Фиргалл выглядел столь величественно, что она ощущала себя жалкой просительницей в княжеских палатах. Неприметный дорожный наряд остался в прошлом, и нынче сид был облачен в черный шелк и сверкающее шитье. Схваченные сзади волосы безупречными волнами спускались на плечи. Серебряные наручи[40] и перстни подчеркивали холеность рук. Вернувшийся к своему привычному облику Фиргалл показался девушке еще более чужим, чем строго и без излишеств одетый незнакомец, месяц назад вторгшийся в ее жизнь.

— Пришла пора поговорить. У тебя было время. Обдумала ли ты свое будущее?

Гнеда несколько раз моргнула, сбитая с толку его напором. Конечно, она не могла не размышлять о своей судьбе, но едва ли ожидала, что сид станет учинять ей допрос. Опустив глаза и прокручивая подарок Катбада на пальце, девушка, кашлянув, ответила:

— Ты сказал, что все дороги открыты мне, но… Мой отец мертв, и у него не осталось родичей. Мой дед жив, но не желает знать меня. Двоюродный брат хочет сжить меня со свету. Что ж, я не понимаю, какие дороги ты имел в виду. Мне некуда идти, и остается только спрятаться.

По лицу Фиргалла проскользнула презрительная усмешка.

— Тебя насильно лишили родителей, крова, собственного имени, а ты желаешь трусливо отсидеться? Ты хоть понимаешь, что можешь стать княгиней Ардгласа?

— Я не думала об этом, — прошептала Гнеда, не поднимая глаз от собственных коленей. Ей недоставало украс родной понёвы. В новой одежде, надетой по приказу сида, девушка чувствовала себя самозванкой.

— Так подумай! — раздраженно бросил Фиргалл.

— Но ведь для этого, — тихо начала девушка, нерешительно обращая глаза на собеседника, — я должна выйти замуж.

— Пустяки, — отмахнулся сид. — Найти удобного мужа не такая уж и задача. Гораздо более легкая, чем завоевать расположение Аэда.

Щеки Гнеды залило горячей волной.

— А что, если я не желаю его завоевывать? Он отказался от меня, я не была ему нужна все эти годы. Зачем ему я сейчас? Зачем мне он?

Фиргалл слегка подался вперед и пристально посмотрел на Гнеду. Его губы сомкнулись в жесткую черту, очи сузились. Девушке стало неуютно под этим взором, и она опять принялась теребить кольцо, но сид выдохнул и откинулся на резную спинку. Когда Гнеда осмелилась вновь поднять глаза, на челе Фиргалла не было ни следа гнева.

— Я неправ. Нельзя требовать от тебя невозможного. Ты всего лишь сирота, выросшая в затерянной на краю света деревеньке. Испуганная девочка, желающая, чтобы все было как раньше, без страшных всадников и неприветливых незнакомцев. Все эти люди, князья и княгини, о которых я толкую, для тебя только бесплотные имена.

Гнеда приподняла брови. Наконец-то сид говорил что-то дельное.

— Нельзя в одночасье стать княжной Яронегой, если до этого всю жизнь была Гнедой из Перебродов.

Сид улыбнулся, и это вмиг преобразило его наружность. Такой Фиргалл — сильный, но великодушный — вполне мог быть родным отцом Айфэ. Его медовые глаза светились, располагая к себе и пробуждая желание понравиться. Гнеда почувствовала то же, что в тот краткий миг ночью у реки, когда на одно шальное мгновение приняла его за своего отца. Сердце защемило одновременно болезненно и сладко. Фиргалл не ее отец, но кто знает, может быть, он сможет заменить его? Если только она сумеет заслужить его любовь…

— Что же, — ворвался в мысли девушки звук его голоса, и Гнеда сморгнула пелену, начинавшую застилать глаза, — попробуем зайти с другого конца. Я намереваюсь вступить в переговоры с Аэдом, и кто знает, сколько это может занять времени. Времени, которое нельзя терять. Я буду давать тебе уроки. Научу языку своего народа и другим умениям, которые могут тебе пригодиться. Расскажу о твоих предках.

— Расскажи мне об отце.

Слова вылетели прежде, чем Гнеда успела задуматься, и изменившееся лицо собеседника подтвердило, что она совершила ошибку. Как если бы резким выдохом задула лучину, и на смену свету пришла зябкая темнота.

— Забавно, — еле слышно пробормотал сид, и в этом отстраненном и высокомерном муже не осталось более ничего от только что дружелюбного Фиргалла. — Тем лучше. — Он вышел из мимолетного оцепенения и продолжил ровным бесцветным голосом: — Что ты желаешь знать?

— Кем он был? — несмело спросила Гнеда.

Сид скрестил на груди руки.

— Ингвар происходил с Севера. Когда-то давным-давно твой далекий пращур и тезка твоего отца по прозвищу Бориветер, носивший маленького сокола-пустельгу на стяге, женился на залесской княжне. — Фиргалл позволил себе усмехнуться. — Влазень, кажется, так это называется у вас. Он пришел в дом тестя, обделенного сыновьями, чтобы в свое время стать следующим князем. И вскоре стал, приведя со своей родины дружину и приближенных. Среди них был и Гуннар, предок Войгнева, пресекшего род Бориветра.

Многие невзлюбили свеннов, как сами называли себя северяне. Им пришлось пройти через многое, чтобы утвердиться на престоле, но не зря этот народ выживает там, где не растет ничего, кроме мха и кривых берез. Они вплелись в Залесье, узами крови накрепко связали себя с его сильнейшими семьями, скрылись за личинами залесских имен и пустили корни. Но потомки свеннов никогда не забывали, откуда они родом. Говорят, каждый северянин рождается с кусочком льда в душе. Иногда его даже можно увидеть — в холодных голубых глазах. Но чаще, — сид вдруг перешел на шепот, — они скрывают его в самом сердце.

— Пожалуйста, — Гнеда осознавала, что преступает запретную черту, что Фиргалл, наверное, возненавидит ее, но какая-то непреодолимая сила толкала девушку попросить, — расскажи, как они встретились, — Гнеда сглотнула. — Отец и мать.

Ее тихий голос звучал пугающе громко в гулкой тишине.

Янтарные глаза сида вспыхнули и тут же погасли. Он медленно кивнул и начал свой рассказ.

12. Сокол и горлица

В чертоге было полно народу. Под потолок поднимался смрад дымящих светочей и жировиков. Шум одновременного говора множества людей, перестук соударяющихся чаш и громкий хмельной смех наполняли гридницу[41] таким гулом, словно застолье проходило в пчелином улье.

Бескрайний стол загромождали необъятных размеров блюда с разоренными, точно города после набега сарынов, кушаньями. Тут и там виднелись кровавые пятна пролитого вина, в которые бобровыми рукавами влипали полупьяные вельможи. Праздничная трапеза постепенно переходила в ту беспорядочную попойку, что составляла неизбежное завершение всякого пира.

Повсюду мелькали излюбленные знатью алый аксамит и меха, тускло и порочно светилось золото, свисавшее толстыми змеями с могучих шей. Здесь собрались самые удачливые люди княжества, предводители дружин, выходцы из знатнейших семей, вятшие[42] мужи.

Музыка звучала громко и весело. Скоморохи пыжились, вовсю задувая в рожки и надрывая струны, ломаясь, выгибая податливые восковые тела. Слуги бегали без устали, оседая под тяжестью огромных братин и жбанов.

Каждый гость мог найти занятие по вкусу: кто-то плясал, завертевшись в вихре многослойных одежд, другие предавались чревоугодию, не забывая восхвалять щедрость князя, иные проводили время в беседах или за игрой.

Девушка улыбнулась, издалека заметив утомленное лицо отца. Он сидел на возвышении, утопая в пышном, подбитом соболем пурпурном корзно[43]. Руки, отягченные грузом обручьев и перстней, устало покоились на подлокотниках кресла, изредка поднимаясь, чтобы пройтись по пушистым кольцам бороды или принять кубок у стоящего за плечом стольника. Завидев ее, как всегда окруженную служанками, князь оживился.

— Этайн, дитя мое!

Все притихли, обратив любопытные взоры на прекрасную княжну, небывалой красотой известную далеко за пределами земли сидов. Она удалялась в свои покои, чтобы передохнуть, и ныне снова предстала перед гостями. Длинные золотистые пряди, убранные жемчужным очельем, ниспадали на покатые плечи, переливчатые складки богатого наряда, которые она придерживала тонкими, унизанными кольцами пальцами, неясно обозначали очертания ног. От вечерних холодов девушку спасала накидка, отороченная пушниной.

Взоры собравшихся летели в нее, словно стрелы, но Этайн не замечала их, спокойно проходя через палату в наступившей тишине, нарушаемой лишь звуком ее легких шагов и шелестом расшитого сверкающими каменьями подола.

— Батюшка, — негромко произнесла она, почтительно поклонившись.

Аэд поднялся на ноги и, не скрывая радости при виде дочери, порывистым движением протянул ей руку, возводя на кресло рядом со своим. Усевшись, девушка направила сияющий взор на собравшихся, и все они, осененные этим взглядом, убеждались, что княжна по праву называется прекраснейшей из детей сидов.

Теперь, когда его звезда вновь воссияла на престоле, князь поспешил дать знак продолжать веселье. Внимание придворных начало потихоньку покидать их, и Аэд скосил на дочь смеющиеся глаза.

— Удалось ли застолье? — В голосе правителя слышалось лукавство.

Этайн с мягкой улыбкой полуобернулась, так, чтобы ее лицо оставалось видным подданным. Девушка взмахнула ресницами, стараясь спрятать нечаянный взгляд в глубь хоромины, туда, где сидели заморские гости. Но очи оказались скорее мысли, и от них не ускользнуло, что она и сейчас, как с самого начала пира, находилась под пристальным, немигающим взором, от которого кровь шумела в висках. Нет, Этайн было не привыкать к восхищенным взглядам, но теперь… Эти глаза заставляли сердце биться по-другому, скачками.

— Застолье удалось на славу.

Голос княжны, нежный и ласковый, как у горлицы, казался смущенным. Безотчетно стараясь найти поддержку, Этайн бросила быстрый, уверенный в том, что он получит, взгляд в правый угол стола. Разумеется, там ее ждал, преданный и готовый в любое мгновение прийти на помощь, ответный взор медовых очей. Она едва заметно улыбнулась только ему и снова посмотрела на отца:

— Наши гости, кажется, тоже довольны.

— Гости-то? — усмехнулся князь. Девушка заметила, как глазные яблоки ее отца неспешно повернулись за стенкой желтоватых век. — Что ж, пора бы их уважить.

Он встал, взяв руку дочери в свою, и степенно направился к самой почетной части стола, за которой сидели представители достойнейших родов княжества и дорогой гость — молодой княжич Ингвар, будущий правитель Залесья, со своей дружиной. Все поднялись, покорно дожидаясь, пока Аэд займет свое место.

Чем ближе Этайн оказывалась к пирующим, тем горячее становился воздух вокруг нее. О! Разве видел он хоть раз в своей жизни подобную этой девушке? Ингвар ясно различал мелкое похрустывание парчовых складок, и его странно волновала мысль, что ткань обволакивала ее теплую, молочную кожу, такую же, что белела в крохотном вырезе горловины. Глухие покровы наряда сжимали сердце, которому не хватало места, и бисерные нити мерно поблескивали на вздымающейся груди.

Несколько пушистых прядей осеняли золотом виски. Тонкие розовые губы немного приоткрылись, словно Этайн стало трудно дышать. К бескровным щекам медленно приливал румянец — а может, лишь отсвет пламени, отраженный в неизменном багряном аксамите, изменил их цвет. Лучики длинных, незагибающихся ресниц колыхнулись, и вдруг ее взор, прямой и нетаящийся, ударил со всего размаха, так, что он покачнулся, словно получил тычок копьем в грудь. Таким голубым могло быть только небо в горах! И вот мимолетный взгляд уже ускользнул от его очей, и ее усаживают за стол. До юноши донесся тонкий, почти неуловимый запах ландыша.

Музыка снова ревела, гости налегали на угощения, гуляние продолжалось. Но звуки всеобщего веселья долетали до нее словно через невидимую завесу. Все, что занимало разум, — темные, бездонные глаза под собольими бровями. Хотелось повернуть голову и, не заботясь о том, что подумают другие, смотреть на него, только на него.

— Тебе нехорошо? — глухо раздалось откуда-то сверху.

Этайн медленно повернула голову к говорившему. Фиргалл взирал на нее как-то странно, чуждо. В его очах сквозили тревога, раздражение и испуг. Она молчала, продолжая смотреть ему в лицо. Девушке хотелось ответить, прервать нарастающее между ними напряжение, но язык не слушался.

Не глядя, молодой человек движением руки остановил проходящего мимо слугу.

— Вина княжне.

Его голос был сухим и резким, совсем не похожим на обычный. Фиргалл терпеливо дождался, пока виночерпий наполнил кубок, и передал его Этайн. Он внимательно, словно в первый раз, разглядывал девушку, сидевшую рядом.

Они знали друг друга с самого детства, не так, как это обычно заведено в княжеских семьях — поклоны, воспитание на разных половинах и редкие неловкие встречи. Нет, они росли бок о бок, были поверенными в делах друг друга и проводили почти все время вместе.

Между их отцами давно было решено, что в свое время дети составят новую чету, соединив два славнейших рода. Никому и в голову не приходило поставить эту непреложную истину под сомнение. Но Фиргалл чувствовал, что Этайн всегда находилась в стороне. Ее словно не касалось, что судьба их уже решена и она наперед выдана замуж. Княжна никогда не говорила об этом, не выказывала ни радости, ни сожаления. Она будто бы и не ведала ничего, безмятежно живя своей жизнью. И Фиргалла пугало это спокойствие, эта ее тихая уверенность в чем-то своем, тайном. В его душе росло и крепло с каждым днем предчувствие страшного. Этайн, трепетная горлица, поет только на воле. Даже если она станет его супругой, придет миг — и она улетит, вырвется из рук. В глубине души он всегда знал, что Этайн никогда не будет принадлежать ему.

И ныне, глядя на любимую и холодея, Фиргалл с трудом подавлял приливавший гнев. Гибкая, тонкая, светлая, пахнущая цветами и ветром, благородная и смелая, теплая и трепещущая, с волосами цвета налитой пшеницы, сливочной кожей и бирюзовыми глазами, но чужая, такая непреодолимо чужая! Ему хотелось схватить ее в охапку и убежать, унести, спрятать от всех. Почему она так хороша сегодня? Отчего столько блеска во взоре, зачем так красиво убраны ее пряди, откуда эта мягкость в движениях?

Вскочить, оставить окаянную гридню, скакать куда глаза глядят, прочь от нее, ото всех!

Но что это? Юноша поднял тяжелую голову. Рядом стояла нетронутая чаша. Место Этайн пустовало. Метнув по сторонам ошалевший взгляд, Фиргалл замер. Она сидела в стороне, с незнакомой улыбкой, спокойная и прекрасная, и протягивала свою маленькую руку человеку, с того самого мига ставшему его вечным врагом, — Ингвару, сыну князя Ингви. Проклятому Северянину.

Еще мгновение, и со всех сторон грянула оглушительно громкая, невыносимая музыка. Началась пляска, и что-то навсегда оборвалось в нем.

День выдался отменный. Солнце весело играло на поверхности пруда, бегая взапуски с юркими блестящими стрекозами. Почему-то все дурное вечно случается в чудесные дни, Фиргалл давно заметил это. Он медленно шел, заложив руки за спину. Назойливые лучи плясали по серебряной вышивке на свите, слегка раздражая. Впрочем, ему было все равно. Он считал про себя успевшие распуститься кувшинки. Их крупные приоткрывшиеся чашечки слепили своей белизной. Одолень-трава, из которой шептухи варили приворотное зелье для нежеланных жен, настолько жалких в своем отчаянии, что они соглашались даже на такую уродливую, оскопленную любовь.

— Фиргалл! — громко раздалось сбоку. Молодой человек вспомнил, что не один. — Ты слишком хорошо знаешь ее…

— Господин, — усталым голосом начал он, — если ты заботишься о моих чувствах, то прошу, не утруждай себя. Я последний, с кем надобно считаться.

Аэд остановился и внимательно посмотрел на юношу.

— Я всегда видел тебя ее мужем. Для меня ты родной сын, и тебе это известно. Но, боюсь, и Этайн ты стал братом. Много это или мало, судить тебе. — Князь развернулся к пруду и вздохнул. — Она хочет его. — Аэд нахмурился и приложил сжатый кулак ко рту.

Фиргалл вымученно улыбнулся. Он давно знал, как это будет. Надеялся, что обойдется, но, если быть честным с собой, знал наверняка.

— Ты сомневаешься в нем, мой господин? — почти лениво спросил он.

— Он не сид.

— Он — избранник Этайн. Ровня ей, хорошей крови, наследник княжеского…

— Знаешь, — резко перебил Аэд, крутанувшись на пятках. Глаза его блестели. — Я никак не найду согласия в своем сердце. Да, Северянин достойный и завидный жених, — Фиргалл незаметно усмехнулся, — пусть так. Но что-то в душе настраивает меня против него. С тех пор как умерла мать Этайн, моя девочка — все, чем я живу. Отдать ее ему — это… Это…

— Не отдать ее — значит, видеть, как она зачахнет. Господин, тебе ведомо, что так оно и будет, — мягко вставил молодой человек.

Князь сузил на него глаза. Выдержав так некоторое время, он схватил юношу за плечи.

— Фиргалл, сын мой!

Прижав его к своей груди на мгновенье, Аэд выпустил юношу из объятий и, развернувшись, стремительно зашагал прочь. Фиргалл молча смотрел вслед несостоявшемуся тестю, а в глазах рябило от белых, словно покойницкий саван, цветков.

Она никогда еще не была так красива, как в тот день, когда ладья пришла за ней, чтобы навсегда увезти в треклятую землю. Чем этот чужак заслужил подобное счастье? Что в нем было такого, чем не обладал Фиргалл?

Когда она в последний раз подала ему руку и заглянула в лицо своими колдовскими лазоревыми глазами, сердце почти остановилось внутри сдавленной груди. Эта извиняющаяся невинная мягкость, легкость, с которой она, обдав сводящим с ума запахом летнего луга, покинула его… О! Хотелось грызть стены, рвать на куски все, что его окружало.

Фиргалл вспомнил случайную встречу с Северянином накануне их отъезда. Сон не шел к нему, и сид выскользнул наружу из темных, смыкающихся над головой стен. Щербатое колесо луны висело совсем низко, время от времени скрываясь за клочьями туч. Пахло грозой.

Все было решено. После прощания с Этайн Фиргалл отправлялся домой, а оттуда — куда глаза глядят. Благо мир велик. Он найдет если не счастье, то забвение.

Внезапно юноша почувствовал чье-то незримое присутствие. Быстро повернувшись, он почти столкнулся с Ингваром, бледным и растрепанным. Несколько мгновений они смотрели друг на друга в упор, и Фиргалл удивился своему спокойствию, хладнокровно отмечая, что жених Этайн нетвердо стоит на ногах, словно пьяный.

Сид усмехнулся, не разжимая губ. Лицо залесского княжича чуть-чуть расслабилось.

— Я не хотел бы видеть врага в тебе. — Ненавистные уста смешно коверкали родной язык сида, и ухмылка Фиргалла стала шире. — Я знаю, это невозможно, но чувствую, сложись все иначе, друга надежнее и благороднее мне было бы не найти.

Сид вдруг понял, что Северянин и правда был охмелен, но совсем не вином, и откуда-то из-под ребер начала подниматься волна удушающей ярости, захлестывая сердце и разнося по всему телу мерзкую, неостановимую дрожь.

— Оставь пустое сотрясание воздуха. — Фиргалл молил, чтобы голос не предал его. — Береги ее.

Сид развернулся, чтобы уйти, как вдруг на плече раскаленным железом застыла ладонь Ингвара.

— Постой!

Фиргаллу никогда не забыть того взгляда. Блестящие, черные, что не различить зрачка, очи вцепились в него. Правая рука зависла напротив. Большая, сильная.

Сид медленно перевел взор с протянутой длани на лицо юноши. Как легко пожать эту руку, дотронуться до чужого, окаянного человека, что украл его радость! Что обнимет его Этайн, проведет по шелковым волосам, что один во всем свете познает нежность ее кожи…

Внезапная боль пронзила виски. В тот же миг горячие пальцы сомкнулись вокруг его холодной ладони. Где-то высоко над головой раздался первый громовой раскат, а порыв ветра швырнул в лицо Фиргаллу запах дождя.

13. Друзья

— У тебя получается все лучше и лучше! — одобрил Айфэ, и Гнеда спрятала польщенную улыбку.

Она и сама видела, что Пламень потихоньку начал подчиняться, а ее уверенность в собственных силах и приязнь к строптивому, но такому красивому и изящному животному изо дня в день становились все сильнее.

— Но до тебя мне все равно далеко, — не удержалась от досадливого замечания девушка.

Айфэ, обходившийся без уздечки и правивший своим Снехте лишь с помощью веревки, свободно накинутой на шею мерину, усмехнулся:

— Я был посажен на коня в три года. Напрашиваешься на похвалу?

Гнеда засмеялась и зарылась рукой в гриву Пламеня.

— С таким именем тебе на роду написано находить общий язык с лошадьми. — Он вдруг осекся и осторожно посмотрел на девушку. Гнеда не встретила его взгляд, продолжая ворошить черную холку.

— Странно. Через столько лет узнать свое настоящее имя, — наконец промолвила она.

— Это неплохо — иметь несколько имен. Хочешь, я буду звать тебя Яронегой?

— Нет! — испуганно выпалила девушка.

— Как скажешь, — улыбнулся Айфэ и незаметным прикосновением подстегнул Снехте ускорить шаг.

— Вы словно читаете мысли друг друга, — восхищенно проговорила Гнеда, догоняя молодого сида.

— Доверие. Он полагается на меня, знает, что я его не обижу, что со мной он под защитой. Снехте позволяет мне касаться его там, где не позволил бы никому другому, он узнает мой запах задолго до того, как я подойду к конюшне, он помнит мою походку и слышит мой голос за многие сажени. Полная, безграничная близость. — Айфэ пробежал пальцами по серебристой шерсти. — Я знаю каждый рубец на его коже, каждую выемку на копыте. Мы с ним прошли через огонь и воду, чтобы заслужить доверие друг друга. Это упорный труд, но наша дружба стоит каждого затраченного мгновения.

— Тебе повезло с таким покладистым конем, — сказала Гнеда, но Айфэ ответил ей звонким смехом:

— Ты, должно быть, шутишь! В первый месяц нашего знакомства я ходил с ног до головы в синяках. Более норовистое животное сложно представить.

Девушка прикусила язык, и до усадьбы молодые люди ехали в тишине. По рукам и ногам разливалась приятная усталость, перемешанная с негой от ощущения натруженного тела.

Остатки утреннего тумана белесыми обрывками путались под копытами, от овина тянуло сладковатым дымом. Хлеб выращивали на полях внизу, но на обмолот его привозили наверх, и теперь до них доносилось мерное постукивание цепов из гумна, и этот звук заставил сердце Гнеды сжаться. Впервые ей не довелось своими руками ощутить богатство собранного урожая, почувствовать тяжесть сжатых колосьев в намозоленных серпом и окропленных едким зеленым соком ладонях. Не довелось обонять того особенного запаха выдернутых льняных корней и глубокого, свежего и одновременно прелого духа развороченной земли.

Осень в горах наступила внезапно, и Гнеда удивленно любовалась на пожелтевшие в одну ночь листья берез и ясеней. Подсвеченные пронзительной синевой небес, они казались особенно нарядными.

Едва спутники показались в воротах, к ним подскочил стремянной, помогая Гнеде спешиться. Айфэ легко спрыгнул с серого мерина и, ухватив его за недоуздок, повел в конюшню. Вверив свою лошадь слуге, юноша присоединился к Гнеде, которая уже расседлывала Пламеня.

— Когда ты идешь к отцу? — спросил он, принимая у нее сбрую.

— Нынче не будет урока, — отозвалась она из денника. Выбрав в яслях пучок свежей, мягкой соломы, Гнеда принялась бережно вытирать потные бока коня.

— Бьюсь об заклад, ты ничуть не расстроена, — улыбнулся юноша.

— Видел бы ты, какой отрывок из книги он велел прочитать, — со вздохом протянула Гнеда, и Айфэ рассмеялся уже в полную силу. — Впрочем, иногда бывает очень любопытно. Похоже на старины Гостилы, только Фиргалл говорит, это происходило взаправду. А вот когда начинается про войны, становится скучно. И страшно. Взять хоть былые обычаи сидов, — Гнеда поморщилась, и ее передернуло, — отрубать головы врагов и украшать ими коней!

— Они верили, что так сила поверженного противника переходит к ним, — пожал плечами Айфэ.

— Самые порядочные люди вечно оказываются отравлены или зарезаны в своей постели, — мрачно продолжала девушка, придирчиво ища на Пламене остатки пота, — несчастные наследники истреблены просто потому, что их угораздило не вовремя родиться, а женщины — те и вовсе лишь орудия в играх мужей, которые можно продавать, словно овец на торгу.

— Такова жизнь, и не только в княжеских семьях. Разве ты не знала? Все стремятся к власти. — Айфэ больше не улыбался.

Гнеда отбросила солому и выпрямилась.

— И ты тоже?

Юноша задумчиво посмотрел на нее.

— Нет. Я хочу быть свободным. — Он подал Гнеде скребницу и прислонился к стене, наблюдая за действиями девушки.

— Ты и так свободен, — удивленно возразила Гнеда, проходясь по шелковистой шерсти.

— Именно. Власть обращает в рабов всех, и правителей тоже. И потом, — он скрестил руки на груди и слегка тряхнул головой, — я приемный сын. Отец стоит далеко в очереди на престол. Даже если бы я и хотел, прийти к власти было бы нелегко. Но я не хочу. И никому не посоветую такой участи. Чему еще учит тебя отец? — Айфэ явно был не по душе ход беседы, и он решил изменить его.

— Он показывает мне чертежи, объясняет, как их читать. Рассказывает о землях, морях и народах. А еще Фиргалл начал знакомить меня с северным наречием, и иной раз кажется, что моя голова не выдержит и треснет, как перегретый горшок.

Юноша хохотнул и помог Гнеде накинуть на Пламеня попону.

— Отец намедни спрашивал мой детский деревянный меч, — как бы невзначай обронил Айфэ, когда они закрыли задвижку денника и вышли из конюшни. Гнеда вспыхнула и покосилась на юношу.

— Он, видно, решил меня замучить. Сказал, что я должна уметь оборонять себя. Небеса, я никогда не чувствовала себя более никчемной! Фиргалл велел мне нападать на него, хоть раз коснуться… Где там! Сбил меня с ног еще на подлете. — Девушка поджала губы, с видимой неохотой вспоминая учение. — Согнал с меня семь потов, и все без толку. Да и разве девичье это дело? Айфэ, может, хоть ты ему втолкуешь? Проку от меня в маханье мечом никакого, скорей себе вред причиню.

Гнеда с надеждой посмотрела на своего собеседника, но тот приподнял брови.

— По правде говоря, это я подсказал отцу эту мысль.

— Ты? — Она смотрела на него как на предателя.

— Мы с отцом не всегда будем рядом. Нас могут ранить или убить. Предосторожность разумна.

— Я боюсь даже думать о подобном, — содрогнулась Гнеда.

— Тем более. Ты должна знать, что делать, если страх сбудется. Приготовить себя к любому исходу. — Айфэ опустил глаза. — Рано или поздно мне придется уехать. Я должен буду вернуться домой.

— А я? Что станет со мной?

Юноша сделал нетерпеливое движение руками.

— Ты говоришь, словно это не тебе решать.

— Но Фиргалл…

— Фиргалл лишь собирает тебя в путь. Дорогу ты вольна выбрать сама. Иначе какой в этом всем смысл?

Девушка нахмурилась, но тут сид тронул ее за руку.

— Пойдем, я хочу показать тебе кое-что.

Она послушно последовала за Айфэ вглубь двора. Они прошли довольно далеко, оставив позади конюшню, хлев, поварню и амбары. В эту часть усадьбы Гнеда обычно не заходила. Юноша остановился возле риги[44] и тихонько отворил дверь, пропуская девушку вперед.

После яркого дневного света темнота казалась непроглядной, но вскоре глаза привыкли к полумраку, и Гнеда смогла различить, что внутри просторно. Вкусно и чисто пахло свежим сеном, устилавшим пол, вдоль стен в несколько ярусов тянулись палки вроде куриных насестов. Посередине стояло сухое сучковатое дерево, на одной из толстых веток которого, к удивлению девушки, неподвижно сидела большая птица. Ее голова была скрыта кожаным клобучком[45].

Айфэ приблизился к ней неслышным шагом и бережно провел тыльной стороной ладони по перьям на груди. Как ни странно, птица не вздрогнула и не отстранилась. Напротив, она издала короткий резкий крик и спрыгнула сиду на руку. Юноша улыбнулся и ловко снял шапочку с ее головы.

— Это ястреб? — изумленно прошептала девушка, рассматривая острый крючковатый клюв и сильные желтоватые лапы с длинными загнутыми когтями.

— Ястреба от сокола отличить не можешь, — засмеялся Айфэ, мотая головой, словно невежество Гнеды было безнадежным. — Взгляни на его глаза. Они такие же черные, как у тебя.

— Я никогда не видела соколов близко, — смутилась Гнеда, продолжая с любопытством разглядывать птицу. — У нас с Домомыслом в Веже жили ласточки. Прямо под окнами. Ты его тоже приручил, как Крикуна?

— Отец любит тешиться соколиной охотой. Дома у него целый двор с ловчими птицами, а здесь только Гобахан. Я добыл его в горах и выносил для отца. Посмотри, какой красавец! — Сид вытянул руку, и, удерживая равновесие, сокол распустил мощные крылья. — Почти перемытился[46], полюбуйся на его новый наряд!

Девушка взирала на птицу с опасливым восхищением, удивляясь тому, как запросто с ней обходится Айфэ. Темные глаза хищника недоверчиво поблескивали в сумраке, белоснежная грудь слегка подрагивала. Чувствовалось, что птице не по нраву присутствие Гнеды, но на руке юноши она вела себя спокойно.

— Почему ты хотел показать мне его?

Айфэ почти нехотя отвлекся от пернатого питомца.

— Сокол — покровитель твоего рода. — Глаза юноши, в которых рядом с хищной птицей становилось еще меньше от человека, сделались сланцево-серыми. — Твой предок, Ингвар Бориветер, прозывался в его честь. В ваших краях бориветра именуют пустельгой. Маленький, но отважный соколок. Защищая своих птенцов, он не боится противостоять даже орлу. Тебе следует подружиться с этими птицами. — Айфэ заклобучил Гобахана и вернул его на присаду. — Если хочешь, я научу тебя обращаться с ним.

У Гнеды остались смешанные чувства от знакомства с соколом. Она опасалась его очевидного нерасположения и острого клюва, но слова молодого сида тронули какую-то струну в ее сердце. Девушка удивилась самой себе, когда спустя несколько дней она в самом деле попросила Айфэ еще раз навестить Гобахана. Для юноши это не стало неожиданностью, и он с обычной готовностью и воодушевлением принялся вводить ее в эту часть своего мира.

Гнеда не скрывала страха, когда Айфэ, надев на ее руку слишком большую кожаную перчатку, в первый раз осторожно пересадил туда птицу. Во рту пересохло от волнения, стоило живым, холодно-недоброжелательным глазам очутиться совсем рядом с ее лицом. Сокол был гораздо легче, чем можно было предположить с виду, крепкая же хватка его емей[47] — сильной, и Гнеда изумилась тому, что Айфэ иногда пренебрегал ношением защиты. Когда же девушка осмелилась прикоснуться к оперению, вопреки ожиданиям, оно оказалось нежным и теплым.

Гнеда обеспокоенно спросила, не угрожает ли Гобахан Крикуну, но юноша успокоил ее, уверив, что сойка каким-то образом узнает о близости хищника и затаивается, пока сокол на свободе.

Айфэ показал ей оснастку для охоты и шаг за шагом начал приучать к обхождению с птицей. Его спокойная уверенность помогла девушке постепенно преодолеть робость, и прогулки с Гобаханом вошли в их ежедневную привычку. Фиргалл, казалось, не особенно одобрял это, однако несколько раз брал Гнеду с собой в отъезжее поле, где она с замиранием сердца наблюдала за головокружительными ставками сокола, который сокрушительным трезубцем падал с высоты на вспугнутых чирков.

Айфэ был верен себе и здесь. Он никогда не привязывал сокола к себе должиком[48], и девушке оставалось лишь поражаться тому, что птица не отлетала, послушно возвращаясь на его руку по первому зову и позволяя вновь и вновь заточать себя в старой риге. На изумление подруги юноша лишь беспечно пожал плечами, блеснув волчьими глазами.

— Вольному воля, Гнеда.

14. Урок

Утро казалось вознаграждением за вчерашнее ненастье. Ночью землю стянуло легким, только пробующим силу первым морозом, и копыта лошадей с хрустом раздавливали ледяные паутинки лужиц. Ленивое осеннее солнце заспанно поднималось над лесом и, словно извиняясь, баловало озябшую кожу ускользающим теплом.

Гнеда нежилась в скупых лучах, блаженно жмурясь и временами погружаясь в зыбкую дрему. Фиргалл нынче заставил подняться особенно рано, но она больше не жалела о прерванном сне. Осень перевалила за середину, и каждый ведренный[49] день был на счету.

Сид был подобран и молчалив, и девушка позволила разуму беспрепятственно бродить между явью и видением.

Холодная хвойная капля скатилась прямо за шиворот, и Гнеда вздрогнула, поспешив поплотнее укутаться в плащ. Пальцы наткнулись на чуждый предмет в волосах, и она с улыбкой вспомнила, что это перо Гобахана, которым ее убрал Айфэ.

Он, в отличие от отца, не носил изысканных дорогих нарядов, всегда одеваясь просто и неброско, словно так, чтобы в любой миг стать неприметным среди деревьев или камней, но при этом не чурался украшений. Впрочем, даже они сильно разнились с теми, что надевал Фиргалл. Вместо золота и серебра Айфэ вплетал в волосы бусины и перья, его запястье обхватывало плетеное кожаное обручье. На шее юноши виднелась низка из мелких раковин-ужовок, а под ней — тонкая веревка, на которую Гнеда уже давно обратила внимание.

Вчера, когда юноша поднимал с земли белоснежное, в серых разводах перо для Гнеды, она наконец увидела, что ее друг носит за пазухой. Это была круглая бусина яркой бирюзы, выскользнувшая из-за ворота рубашки, пока Айфэ наклонялся. Быстрым и, как показалось девушке, благоговейным движением юный сид вернул ее на место и, улыбнувшись, продел перо под очелье Гнеде. Та нерешительно ощупала его, слегка нахмурившись.

— Красиво, — заверил Айфэ, но голос прозвучал отстраненно, словно его мысли были уже совсем не здесь.

— Эта подвеска у тебя на груди, — не сдержалась девушка, — она дорога тебе?

Сид быстро посмотрел на Гнеду, что-то взвешивая в уме.

— Да, очень. Это подарок моей невесты.

— Невесты! — ахнула девушка, испытывая одновременно радостное удивление и разочарование от того, что за все это время юноша не обмолвился ни словом о столь важном обстоятельстве. — У тебя есть невеста!

Скулы Айфэ слегка побагровели.

— И ты молчал!

— Это не то, о чем станешь кричать направо и налево, — пожал он плечами.

Они вышли из риги, надежно затворив дверь на засов, и неспешно двинулись к озеру, лежавшему неподалеку от усадьбы.

— Она осталась там, дома? — не унималась Гнеда.

Юноша кивнул.

— Наверное, она красавица и из знатного рода? — Девушке было совестно, но она никак не могла усмирить разгоравшееся любопытство.

— Нет, — возразил Айфэ, чуть нахмурившись. — То есть она очень красива, — признал сид, и его взор, не направленный более на собеседницу, затуманился. — Ее глаза голубее этого камня, что она дала мне в память о себе, — теплая улыбка, предназначенная незримой возлюбленной, тронула его губы, — словно я могу позабыть! Нет, она не принадлежит знатному роду. Эмер — дочь мельника.

Брови Гнеды подпрыгнули вверх. За недолгое знакомство с Фиргаллом она уяснила про него несколько вещей, и одной из них было то, что он никак не мог бы допустить, чтобы тестем его сына стал мельник. Сид неизменно твердил, насколько важны чистая кровь и благородное племя. Порой девушке казалось, что Фиргалл просто помешан на хитросплетении княжеских родов, так хорошо он знал каждого представителя той или иной семьи едва ли не до седьмого колена, с таким трепетом и почтением говорил об этом.

Гнеда замечала, что, хотя Фиргалл был исключительно вежлив со своей челядью, он никогда не относился к ним как к равным. В его обращении с простолюдинами сквозили снисходительность и превосходство, поэтому девушка была сбита с толку откровением Айфэ.

— И отец одобрил ваш союз? — осторожно спросила она.

Сид, уловив в лице Гнеды недоверие и, кажется, прочитав ее думы, с облегчением рассмеялся.

— Ты полагаешь, что он посчитает такое родство ниже собственного достоинства?

Это в целом отражало измышления девушки, но она боялась обидеть друга.

— О, я ведь говорил тебе, внешнее впечатление столь обманчиво! Ты даже не представляешь, насколько широка и благородна его душа. Отец может казаться со стороны гордым, даже надменным, но для того, кому посчастливилось узнать его близко, открываются иные качества.

Когда он впервые привез меня в свою вотчину, я был совсем мальчишкой. Изголодавшимся, диким, запуганным. Я сторонился людей. Фиргалл еще оставался для меня чужаком, я был поглощен лишь собственным горем. Но отец стал брать меня в соседнюю деревню. Она принадлежала ему, и Фиргалл покровительствовал тамошним жителям. Как-то незаметно я подружился с местными ребятишками, но особенно близко — с маленькой Эмер. Она оживила меня своей добротой и искренностью, заставила забыть невзгоды.

Мы выросли рядом. Отец, видя мою привязанность, всячески опекал девочку. Когда настало время обучать меня грамоте, он взял и ее в ученицы. Когда я заявил, что не сяду больше в седло, Фиргалл подарил ей лошадь, чтобы мы могли вместе ездить верхом. Его щедрость, понимание и чуткость беспредельны.

Отец раньше меня заметил, что мое отношение к Эмер перестало быть лишь дружеским, и первый указал мне на это. Объяснил, как уязвима она, простая девушка, перед таким, как я. Отец дал мне возможность решить самому. Он сказал, что примет любой мой выбор, только бы я был счастлив. Зная мою свободолюбивую природу, Фиргалл понял, что неволить меня — значит убивать, и моя благодарность ему безмерна. — Видя растерянность на лице Гнеды, Айфэ с улыбкой потрепал ее по плечу. — Душа Фиргалла подобна зарытому в землю кладу. С виду — голая неприступная земля, но стоит копнуть, как за камнями и песком отыщутся самоцветы и золото. И когда кажется, что все уже извлечено на поверхность, он найдет, чем еще удивить тебя.

— Как я завидую тебе, — тихо проговорила девушка, когда они остановились у кромки воды.

Слабые волны играючи подкидывали к ногам белую пену и перышки пожелтевших листьев ракиты. Осознание того, что Айфэ поведал то самое заветное чувство, что еще не тронуло душу Гнеды, заставило ее остро ощутить свое одиночество. Гнеде вспомнилась Пчелка, вздыхавшая по своему ладушке, а следом неожиданно — собственный стыд и горячее дыхание на коже, блеск вороных волос рядом с ее лицом. И тут же — осуждающий жар ледяных глаз. В животе на мгновение закрутился тугой узел, будто перед прыжком в холодную реку с обрыва.

— Не кручинься, ходит где-то под этим небом и твой суженый. Не зря говорят: невеста родится, жених на конь садится, — приободрил Гнеду Айфэ.

— Обещай, что позовешь на свадьбу! — шутливо пихнула его в бок девушка, отгоняя печальные думы.

— А ты — что заместо брата тебя выдавать стану.

— Идет! — засмеялась Гнеда, уворачиваясь от руки, норовящей схватить ее за щеку. С Айфэ было так легко…

— Никак спишь? — раздался рядом насмешливый голос Фиргалла, и девушка очнулась от своих мыслей. — Это все твои сумасбродные затеи, — проворчал сид.

Накануне Гнеда, узнав от Финд, что дворовые девушки собрались трепать лен, с трудом уговорила своего наставника разрешить ей присоединиться к ним. Гнеде даже не пришлось выслушивать укоры о неподобающем для княжны занятии — презрительный взгляд Фиргалла был достаточно красноречив. Но ей настолько был необходим кусочек прежней жизни, что сид уступил, и девушка обрадовалась, когда, выйдя из трепальни, не попалась ему на глаза, с головы до пят серая от облетевшей кострики[50], осипшая, наглотавшаяся льняной пыли, падающая с ног от усталости, но полная новыми песнями и девичьим смехом.

И все же ласковый день смягчил даже не склонного к снисходительности Фиргалла. Гнеде досталось куда меньше обычного, когда они остановились для ученья. Дольше всего сид мучил ее обхождением с ножом, раз за разом заставляя метать его в засохшее дерево. Во время отдыха он не преминул спросить с нее заданный урок, и девушка послушно пересказала отрывок из летописи Дрогеды, прочитанный накануне, речь в котором зашла о северянах.

— Твой отец принадлежал к древнему свеннскому роду, но, как ты знаешь, твои предки не одни пришли в Залесье. Были еще две могущественных семьи, тесно связанные с Бориветричами.

— Семья Войгнева? — мрачно спросила Гнеда.

Фиргалл кивнул.

— Его пращур Гуннар Мореход пришел вместе с Ингваром. Их было три друга — Гуннар, Ингвар и Бьерн.

— Бьерн? — наморщила лоб девушка, словно припоминая что-то.

— Да, медведь по-вашему. Их потомки обосновались в Залесье, и ныне, как ты знаешь, Яромир мертв, а Войгнев сидит на престоле. Потомок Бьерна же, Судимир, стоит во главе одной из самых влиятельных семей Стародуба.

— Он тоже дружил с моим отцом?

Сид удивленно приподнял брови.

— Ты говорил, Войгнев считался побратимом отца. Должно быть, они были близкими друзьями. До поры, конечно, — хмуро добавила она. — А что этот Судимир?

— Я знаю лишь, что после смерти Яромира Судимир стал кормиличем[51] новоиспеченного княжича Стойгнева. Но я не встречал его, — пренебрежительно повел плечом Фиргалл. — Чтобы сохранить высокое положение и при старом, и при новом князе, надо уметь договариваться. И угождать. Находиться меж двух огней не всякий способен. Раз уж мы заговорили о свеннах, — продолжил он уже другим голосом, — давай-ка вспомним слова северного наречия.

Гнеда застонала, а ее наставник едва подавил улыбку. Он то полностью переходил на язык сидов, то начинал изъясняться на свеннском, и Гнеда, страдая от таких скачков, волей-неволей пыталась понять его и с величайшим трудом выражать свои соображения в ответ.

После передышки они, вопреки ожиданиям девушки, не повернули обратно, а, напротив, углубились в лес. Фиргалл заявил, что урок не закончился, и Гнеда, привыкшая к своевольности наставника, лишь безропотно повиновалась, позволяя Пламеню следовать за Ска, конем сида.

Ранние сумерки напомнили о скоротечности осеннего дня, но долго двигаться в темноте им не пришлось. Первые звезды едва успели показаться на загустевшем синевой небе, как спутники выехали к открытому озеру, окаймленному с противоположной стороны горами. Тут Фиргалл объявил ночевку, и порядком уставшая Гнеда с радостью приступила к обустройству стана.

Расседлав и накрыв лошадей, они оставили их пастись стреноженными, развели костер и поужинали заботливо увязанными им в дорогу руками Финд пастушьим пирогом, орехами и яблоками. Почувствовав себя после этого пиршества и приготовленного сидом травяного настоя на вершине блаженства, девушка с наслаждением растянулась возле огня.

Фиргалл обосновался со знанием дела, с подветренной от костра стороны, соорудив себе удобную лежанку из седла, своего необъятного дорожного плаща и веток хвои. Закончив с трапезой, он достал несколько берестяных листов и принялся делать какие-то заметки, поглядывая на небо.

— Зверолов[52] вышел, значит, осень повернула на зиму, — задумчиво произнес Фиргалл, отложив свое занятие.

Гнеда подняла начавшие было слипаться глаза и попыталась проследить взор наставника, но лишь нахмурилась, не понимая, что он имеет в виду. Стожары[53] жемчужной россыпью поблескивали в самой вышине, рукоятка Кичиги[54] слабо мерцала в синем мареве.

— Мы называем его Бодах, Старик, но я привык думать о нем как об Охотнике, подражая древним ученым мужам. Посмотри, — Фиргалл показал пальцем, увлекаясь, — он преклонил колено и воздел лук. У правой его ноги всегда следует верный Пес. Но пока еще его не видно, он выбежит из-за небосклона зимой, когда Зверолов заберется выше.

— Кажется, я поняла, — оживилась Гнеда, садясь и внимательно всматриваясь в звездные узоры.

— Приглядись, вон там небо словно подернуто туманом[55]. Сиды именуют это место Були, летнее пастбище. По преданию, нерадивая доярка пролила там молоко. — В его словах смешались насмешка и нежность. — А выше Бодах пасет своих коров. Семь звезд, которые видят все народы и каждый величает по-своему[56]. Мы зовем их Треадин, маленькое стадо.

Некоторое время они безмолвно смотрели вверх.

— Домомысл показывал мне звезды, — отстраненно промолвила Гнеда, подтягивая колени к подбородку. Ее взгляд скользнул по маслянистой глади водоема. Темнота стерла границу между небом и озером, и у девушки промелькнула мысль, что, войдя нынче в воду, окунешься прямо в звезды. — Он говорил, если добраться до края света, к Ясеню Мира, по нему можно вскарабкаться на небеса.

Повисла оглушительная тишина, словно Гнеда произнесла нечто святотатственное, а Фиргалл давал ей возможность забрать свои слова назад. Но этого не произошло, и сид медленно перевел на воспитанницу укоряющий, почти оскорбленный взор.

— Края света нет, Гнеда, — голос Фиргалла прозвучал твердо и холодно. — Земля кругла, как горошина[57].

Девушка недоверчиво приподняла голову со сложенных на коленях рук, чтобы получше разглядеть собеседника.

— Это давно известно, — его брови надменно изогнулись. Даже в походе, в своем дорожном облачении Фиргалл умудрялся выглядеть безупречно. Кажется, к его одежде не приставало ни былинки, а кожа никогда не пачкалась, словно не он незадолго до этого пробирался через кусты и разводил костер. — Я считал Домомысла книжным человеком. Впрочем, он не был путешественником, — добавил сид снисходительно, слегка дернув плечом, — быть может, в этом причина его неосведомленности.

— Но, — Гнеда даже захлебнулась от удивления, — коли так, как же люди не сваливаются?!

Фиргалл хмыкнул и небрежно одернул рукав, убирая невидимую пылинку.

— Земля обладает силой, которая удерживает их. Вероятно, той же, что заставляет солнце, луну и звезды ходить вокруг нее. Неужели ты никогда не задумывалась, почему наше светило всегда встает на востоке и садится на западе? — Он нетерпеливо взмахнул рукой, досадуя на девушку за несметливость. — Не догадывалась, что оно описывает круг около земли, заставляя день и ночь сменять друг друга? О, не смотри на меня так! — засмеялся сид, наконец заметив изумленные глаза своей подопечной. — Пожалуй, отложим сей урок до более подходящих времен. А теперь засыпай. Завтра нас ждет трудный день. И укройся получше, — он снова поднял свои порыжевшие от близости костра глаза к небу, — утром будет дождь.

Фиргалл оказался прав. Бусенец[58] зарядил еще с ночи, и, проснувшись, Гнеда с трудом заставила себя вылезти из-под отяжелевшего плаща.

Небо нависало сплошной грязно-серой тучей, а озеро мрачно вторило ему, потеряв вчерашнее очарование. Девушке вдруг страшно захотелось домой, под сень успевших стать родными стен Кранн Улл. Она отчетливо представила себе запах яблок, овсяных блинов и растапливаемой бани, и от предвкушения свело пальцы ног.

Гнеда поднялась, озираясь в поисках своего спутника. Ее взгляд упал на Пламеня, озябшего и понуро прядущего ушами. Ска, привязанного накануне рядом с ним, видно не было.

Девушка огляделась. Куда исчезли сид и его вещи? Даже трава не выглядела примятой на месте его вчерашней постели. Единственным, что напоминало о присутствии Фиргалла, были остатки потухшего костра. Гнеда зачерпнула горсть золы — та была едва теплой.

Рассеянно отряхнув руки, девушка поежилась, кутаясь в волглую одежду. Куда мог подеваться Фиргалл? Он ничего не упомянул про отлучку. Впрочем, сид никогда не распространялся о своих намерениях, и Гнеда давно приняла это как данность. Но уехать не сказав ни слова? Вероятно, Фиргалл отправился по какой-то надобности и скоро вернется. Нужно только подождать.

Девушка содрогнулась. Видимо, за то время, что костер не горел, она успела как следует замерзнуть, и теперь тело непроизвольно сжималось в мелких судорогах. Необходимо успокоиться, согреться и дождаться наставника.

Гнеда глубоко вздохнула и направилась к кострищу, намереваясь развести огонь и подогреть воду, но, сделав пару шагов, осознала, что кресало всегда хранилось у сида. Как и припасы. Они лежали в его седельной сумке, которая исчезла вместе с хозяином. А ведь Фиргалл мог оставить хотя бы кусок пирога, чтобы девушка подкрепила силы в ожидании.

Это было так не похоже на его обычную, пусть снисходительную, но заботу.

— Фиргалл! — крикнула Гнеда, приставив ладонь ко рту.

Туман проглотил ее голос, и она крикнула громче. Из кустов орешника вылетела стайка зябликов, и снова наступила тишина, которая начинала казаться зловещей.

С возрастающим беспокойством девушка решила осмотреть, что осталось в ее распоряжении. Сид не предупреждал, что они отбывают на целый день, тем более на ночь, поэтому Гнеда уезжала из усадьбы налегке. Все припасы Фиргалл погрузил на Ска, и при девушке были лишь ее собственные вещи.

Гнеда слегка подрагивающими руками принялась проверять содержимое сумки, привязанной к поясу. Игла, писало, ложка… Она рассерженно бросила бесполезные предметы обратно и заставила себя перевести дух. У нее был нож. Теплый, хоть и насквозь сырой плащ. Сулея, в которую можно набрать воды из озера. В конце концов, Пламень был с ней, и она в любой миг могла оседлать его и вернуться домой.

Могла ли?

Девушка сглотнула. Она поняла, что не помнит дороги. Какое-то время они двигались знакомыми тропами, а потом Гнеда перестала узнавать места. Они заехали дальше, чем когда-либо, но девушке даже не приходило в голову запоминать путь, ведь с ней был Фиргалл. Она не спросила, куда они едут, насколько, зачем. Надменность и холодность сида давно отбили у Гнеды охоту к лишним разговорам. Девушка привыкла безропотно следовать за ним и подчиняться. И теперь он просто исчез, бросив ее тут совсем одну.

Нет, сид не мог так поступить. Конечно, нет.

Гнеда собрала вещи и, скрываясь от дождя, подошла к Пламеню, стоявшему под раскидистым, уже наполовину раздетым осенью дубом. Девушка устроилась на золотистом ворохе отсыревших листьев и обняла колени, стараясь сохранить как можно больше тепла. Пламень тоскливо переступил с ноги на ногу. Вчера он ел привезенный из имения овес, а редкая трава вокруг дерева была жесткая и невкусная, и конь явно тяготился происходящим. Гнеда закрыла глаза, чтобы не смотреть на него. Фиргалл скоро вернется, и они отправятся обратно.

Дождь усилился, капли тихонько постукивали по листьям. Гнеда вздрогнула от ощущения падения и быстро заморгала, приходя в себя. Каким-то образом она задремала, но не понимала, сколько прошло времени. Серая мгла по-прежнему висела над озером. Влаги в воздухе стало слишком много, чтобы спрятаться от нее под деревом. Пальцы не гнулись от холода, ноги затекли.

Опираясь о ствол, Гнеда поднялась. Единственным способом согреться было движение. Она должна была найти дорогу в усадьбу.

Гнеда сжала кулаки и подобралась. Она слишком давно не оставалась одна. Слишком привыкла полагаться на Фиргалла, Айфэ, Финд. Происходящее отрезвляло. Девушка знала, что сид не вернется. Что он исчез намеренно.

Было ли это предательством? Он защищал ее от врагов. Айфэ, пусть и помимо воли отца, подвергал себя опасности из-за Гнеды. Фиргалл кормил ее, одевал, учил. Если бы сид желал девушке зла, едва ли бы он стал столько возиться с ней.

— Пламень, мы едем домой! — с решительной яростью сказала Гнеда и принялась седлать коня.

Гнеда хорошо помнила, по какой тропинке они прибыли к озеру, и поначалу ехать было довольно просто. Но когда начались развилки, выбрать правильное направление становилось все труднее. У девушки теплилась надежда на то, что Пламень сам найдет нужный путь, следуя своему более тонкому, чем у человека, чутью, но вскоре стало ясно, что это напрасные чаяния. Конь шел неохотно, останавливаясь и тревожась, и Гнеде приходилось понукать его.

Иногда тропа глохла и обрывалась, и они были вынуждены возвращаться к предыдущему перекрестку. Гнеда совершенно не узнавала местность. Чем дальше они продвигались, тем гуще и непроходимее становились заросли вокруг. Ветки хлестали по лицу и замерзшим рукам, цеплялись за одежду и сбрую. На девушке не осталось ни одной сухой нитки.

Сонный, полуголый лес мрачно и отстраненно наблюдал за одинокой всадницей, скитающейся по одичалым тропам.

Гнев и раздражение, охватившие Гнеду вначале, постепенно сменились усталостью. С каждым новым тупиком у нее оставалось все меньше сил, холод пробирал до костей, тело становилось непослушным и ленивым, и Гнеде приходилось заставлять себя править лошадью. Несколько раз они пересекали кабаньи тропы, и Пламень дрожал и беспокойно фыркал, учуяв звериный запах.

Солнце не показывалось, но в какое-то мгновение Гнеда поняла, что ощутимо стемнело. Короткий осенний день двигался к закату, а сырости в воздухе прибавилось.

Девушка насторожилась. Вяло плетущийся Пламень остановился окончательно. Все старания сдвинуть его с места не возымели никакого действия. Конь лишь жалобно поджал уши и попытался попятиться.

— Ну же! — раздраженно прикрикнула Гнеда. — Чего испугался? — Девушка склонилась и легонько похлопала животное по шее. — Вперед, давай же! — приказала она, понукая лошадь. Гнеда больше не собиралась разворачиваться.

Пламень поддался, но его шаги стали еще более неуверенными и медленными.

Гнеда вглядывалась вниз, стараясь разобрать дорогу в неумолимо сгущавшихся сумерках. Чавкающий звук снизу зародил в душе девушки нехорошее предчувствие. Она едва успела подумать о том, что дела принимают скверный оборот, как Пламень снова резко остановился и заржал так, что кровь похолодела в жилах. Гнеда быстро выпростала ноги из стремян и спрыгнула, чтобы проверить копыто коня, но, приземлившись, увязла по щиколотку в чем-то липком и отвратительном. Пламень всхрапывал, поочередно вытаскивая копыта из вонючей жижи, глядя на девушку полными ужаса глазами. Они забрели в болото.

Гнеда с трудом сглотнула ком в пересохшем горле и принялась тянуть повод в попытке развернуть лошадь, но обнаружила, что ее собственные ноги на глазах утягивает в трясину. Пробуя вырваться, она ослабила хватку, и в этот самый миг Пламеню удалось освободиться. Он отпрянул в сторону, и девушка, не удержавшись, повалилась в зловонное месиво.

Кровь бешено стучала в висках. Гнеда пыталась встать, но вместо этого лишь беспомощно переминалась на карачках, пытаясь отплеваться от грязи. Шапка слетела с головы, и коса упала прямо в склизкую кашу под руками.

Лихорадочно стараясь выкарабкаться из трясины, которая с пугающей мощью затягивала ее в себя, Гнеда лишь сильнее погружалась в топь. Она дышала так, словно бежала без остановки от Вежи до Черноречья, как когда-то в детстве. Катбад! Девушка была готова закричать, но вместо этого только всхлипнула. Неужели никто не придет? Никто не вытащит ее отсюда?

— Пламень! — Голос хрипел и дрожал. Ноги завязли в топи выше колена, и она почти не могла шевелить ими. — Сюда! — Гнеда несколько раз призывно щелкнула непослушным языком, но Пламень недоверчиво смотрел на нее, не подходя. — Ко мне! — со злостью и отчаянием воскликнула девушка, и, наконец, поведя ушами, лошадь смиренно наклонила голову и осторожными шажками приблизилась к хозяйке. — Вот так, молодец!

Дождавшись, пока конь подойдет на достаточное расстояние, Гнеда выгадала мгновенье и бросилась, схватившись за болтающийся повод. Пальцы, вымазанные смердящей жижей, соскользнули с кожаного ремешка, и она снова упала лицом в дрягву. Поднимаясь на трясущихся руках, девушка сделала новую попытку, чувствуя, что встать в очередной раз просто не сможет, и, хвала Небесам, крепко ухватилась за повод, безвольно повиснув на несчастном животном.

— Подай, вот так. — На зубах мерзко хрустнул песок, горло саднило, и звук вышел сдавленным, но Пламень повиновался. — Вперед! — выкрикнула Гнеда, не узнавая собственного голоса. Рывок, несколько осторожных шагов коня, и тело девушки оказалось на твердой почве. Сапоги остались в трясине, и она почти не чувствовала своих ступней.

Некоторое время Гнеда лежала ничком, не веря до конца в то, что смогла выбраться из ловушки. Кожу щипало и жгло. Тошнило от привкуса болотной воды во рту и гнилостного запаха, впитавшегося в одежду. Она обессиленно разжала скрюченные пальцы и перевернулась на спину. Мокрая коса легла поперек шеи, как удавка, но у девушки не было сил спихнуть ее. Тело сотрясали приступы мелкой дрожи.

Она выбралась. Она была жива.

Пролежав неподвижно какое-то время, Гнеда поняла, что засыпает. Нет! От такого сна могло не наступить пробуждения. Она замерзнет. На них нападут звери. Нужно было отправляться, но воли на это почти не осталось.

Еле передвигая окоченевшими конечностями, Гнеда поднялась на четвереньки. Девушка почувствовала боль и, нахмурившись, заметила на ладони кровь. Прямо перед глазами висели едва различимые в темноте ягоды, и Гнеда протянула к ним трясущуюся руку. Прохладная, сочная, горьковато-сладкая куманика была самым вкусным, что она ела в своей жизни. Девушка жадно срывала ягоды, слизывая с пальцев смешанный с кровью сок.

Насытившись, Гнеда вытерла рукавом рот и, держась за Пламеня, встала на ноги. Сделав несколько дрожащих шагов, она обхватила руками шею коня и поцеловала его в морду. Шатаясь, девушка кое-как взобралась в седло и тронулась в противоположную болоту сторону, ничуть не заботясь, куда едет.

Окончательно стемнело. Дождь перестал, стало заметно холоднее, беззвездное небо глухим покровом легло на угрюмый лес. Гнеде стоило невероятных усилий не вывалиться из седла. Она полудремала, прижимаясь к шее Пламеня, чтобы хоть немного согреться. Вокруг слышались шорохи и тревожные попискивания, ночные создания вылезали на охоту. Несколько раз прямо над ними прошуршал крыльями пугач[59]. В зарослях тут и там мерещились чьи-то глаза. Девушка поежилась от мысли о том, что более легкой добычи для хищников, чем они, и представить нельзя.

Но утомление брало верх даже над страхом, поэтому через какое-то время Гнеда осознала, что не чувствует ничего, кроме тупого равнодушия. Пламень брел, уныло свесив голову, и девушка знала, что надолго его не хватит. Фиргалл ни во что не ставил ее страдания, но неужели ему было не жалко коня? Кажется, шутка сида заходила слишком далеко.

Гнеда не знала, сколько они провели в пути. Чувство времени совершенно покинуло ее. Звезд, которые могли бы подсказать приближение рассвета, не было видно, и ей казалось, что эта ночь никогда не кончится. Что-то в груди сжалось, когда девушка вспомнила предыдущий вечер. Их разговор за костром, необычное дружелюбие Фиргалла, его заботу. После всего урок, который он решил ей преподать, казался еще более жестоким.

Неожиданно Пламень встал как вкопанный. Девушка сонно приподнялась и всмотрелась. Впереди что-то двигалось. Ей привиделось мерцание, и сердце похолодело. Что это? Голодные глаза волчьей стаи? Блуждающие огоньки? Но страх, всколыхнувшийся в душе Гнеды на мгновение, снова сменился безразличием. Они не могли бы убежать при всем желании. Два обессиленных существа, оставленные на расправу чужой воле.

Гнеда не отрывала взгляда от мелькающего света, чувствуя, как остатки самообладания покидают ее с каждым выдохом. Сейчас Пламень просто ляжет, и она не сможет сдвинуть его с места. Но, к удивлению девушки, конь навострил уши и всхрапнул. Не от испуга, а так, как делал, когда приветствовал ее в конюшне.

Белый светлячок приближался, подрагивая между ветками, и, прищурившись, Гнеда поняла, что это был огонь. Облегчение прокатилось волной по всему телу, принося призрак тепла.

Ее искали.

Ее нашли.

15. Прощание

Гнеда не представляла, насколько все плохо, пока не увидела Айфэ. Его глаза расширились, когда он подъехал к ним так быстро, как позволяла узкая заросшая тропа, высоко держа светоч в левой руке. Несколько мгновений он не мог выговорить ни слова, потрясенно вглядываясь в девушку.

— Я не знал, я ничего не знал, клянусь тебе, — бормотал Айфэ в бессмысленном извинении, наматывая на нее свой плащ и прижимая к пересохшим губам девушки мехи с вином. — Как только он вернулся один, я все понял. И тотчас выехал.

Бескровное лицо и светлые волосы летали перед Гнедой белым пятном. Оказавшись в объятиях Айфэ, она позволила себе отпустить внутреннюю узду, и ее тут же затопила невыносимая усталость. Все перед глазами поплыло, и после первого же глотка тело обмякло.

Девушка почти не помнила, как они приехали в поместье. Память запечатлела куски: теплые руки Айфэ, бережно принимающие ее из седла, взволнованный взгляд поднятой среди ночи Финд, горячая вода и благовонные масла на коже, ощущение чистой одежды и запах растопленной печи.

Когда Гнеда резко проснулась в первый раз, она долго щурилась и оглядывалась, не понимая сначала, где находится, день это или ночь. Горницу заливал серый блеклый свет, одинаково похожий на ранние сумерки и жидкую осеннюю зарю. Найдя под пальцами знакомый гладкий мех одеяла, она, успокоившись, откинулась на подушку. Перед постелью стояли крынка молока и блюдо с хлебом и мясом. Проглотив все до последней крошки и не позволяя себе останавливаться на толпившихся у границы сознания мыслях, девушка снова провалилась в сон.

Пробуждение во второй раз было более безмятежным. Гнеда не сомневалась, что после всего случившегося ее свалит болезнь, но, как ни странно, она чувствовала себя хорошо.

Вскоре в покоях осторожно появилась Финд, и Гнеда увидела в ее глазах облегчение. Чернавка с улыбкой помогла девушке умыться и одеться. Когда Финд закончила, ее тонкие легкие пальцы чуть задержались на плечах Гнеды в невесомой ласке.

— Господин ждет, — опустив взгляд и убирая руки, прошелестела она.

Гнеда почувствовала, как сердце стукнулось куда-то в горло. Она кивнула, не встречаясь со служанкой глазами, и негромко ответила:

— Хорошо, Финд.

Перед тем как подняться к Фиргаллу, Гнеда отправилась в конюшню. Она помедлила, прежде чем войти в денник Пламеня. Ей было страшно увидеть его, но приветливое ржание, послышавшееся из-за стены, заставило улыбнуться. Он почуял хозяйку.

Конь оказался здоров и весел. Его умные глаза игриво блестели, ноздри слегка подрагивали в ожидании угощения. Гнеда тихонько рассмеялась, протягивая на раскрытой ладони яблоко, любимое лакомство Пламеня.

— Спасибо тебе. — Она нежно обняла мягкую теплую шею, прижимаясь щекой к шелковистой шерсти. — Спасибо.

Фиргалл и в самом деле ждал ее. Гнеда знала это точно, хоть сид и не поднял взора от книги, когда она вошла. Девушка заметила любопытство в глазах наставника, когда он все-таки соизволил оторваться от своего занятия и посмотрел на нее из-за стены свитков и чертежей, словно возведенной с тем, чтобы отгородиться от Гнеды.

— Садись. — Фиргалл небрежно кивнул на знакомую скамью, закончив, наконец, разглядывать воспитанницу.

Девушка последовала его приказу. На мгновение она опустила взгляд и только теперь заметила, что ее руки покрывали царапины и ссадины. Гнеда заставила себя поднять глаза на сида. Ей всегда было трудно выдерживать ледяной взор опекуна, но сейчас она была обязана это сделать.

Обида зарождалась в животе, поднимаясь все выше. Нет! Это не то чувство, что она могла показать ему. Гнеда судорожно выдохнула и добела сжала пальцы. Гнев и ненависть — вот что должно править ее рассудком.

— Ты выглядишь вполне сносно.

Неужели Фиргалл мог несколько дней назад увлеченно рассказывать ей про звезды голосом, в котором не было этого яда?

— Послушать моего сына, так ты была живым мертвецом, когда он встретил тебя.

Гнеда сглотнула и стиснула зубы.

— Зачем ты так поступил со мной?

Вместо предполагаемой холодности девушка услышала в своих словах укор. Она совсем не умела притворяться, не стоило и пробовать.

Фиргалл криво усмехнулся и поднялся. Серебристая свита сидела на нем как влитая, подчеркивая крепкий стройный стан.

— Я преподал тебе урок, а ты, вместо того чтобы извлечь из него пользу, лишь лелеешь свою обиду. — Он заложил руки за спину и принялся мерить шагами светлицу. — Никому нельзя доверять. Не в твоем положении. Ты можешь рассчитывать только на себя.

Он резко повернул голову, и это хищное движение напомнило ей Гобахана.

— Но это был ты! — с упреком начала Гнеда, но сид тут же перебил ее:

— Небеса, да ты проспала полдороги! Почему ты полагаешь, что со мной находишься в безопасности? Да, мы во владениях моего отца, но кто знает, на что готовы пойти люди Финтана? Ты хоть раз видела, чтобы я терял бдительность, даже на миг? Достаточно одной метко пущенной стрелы, и меня больше не будет рядом.

Он снова замолчал и продолжил ходить, глядя себе под ноги. Гнеда провела тыльной стороной ладони по обветренным губам. В горле так пересохло, что она отдала бы что угодно за глоток воды.

— Ты мог сказать об этом, а не бросать в одиночестве и неизвестности!

— Да, но ты бы пропустила мои слова мимо ушей. Речи — это пустое, ничто не научит тебя лучше собственного опыта. Конечно, разве стоит заботиться о безопасности, трудиться запоминать дорогу, вообще узнавать, куда и зачем тебя везут? — Он резко всплеснул рукой, прежде чем вернуть ее за спину. — Ведь рядом всегда оказывается кто-то, жаждущий тебе помочь!

Его уничижительный намек покоробил Гнеду.

— Если бы Айфэ не нашел меня… — ее голос пресекся, и девушка поспешила прикрыть рот рукой.

— О, ты скорее умрешь от жалости к себе, чем от чего-то иного! — вспылил Фиргалл, и его глаза блеснули раздражением. — Он встретил тебя на тропе к усадьбе, ты была на правильном пути! — выплюнул сид. — Еще немного, и ты бы вернулась сама. Но разумеется, это бы лишило тебя удовольствия быть спасенной. — Фиргалл с издевкой протянул последнее слово. — Если бы только твой отец мог видеть тебя сейчас!

Глаза Гнеды расширились, а кровь прихлынула к лицу. Она вскочила, вытянув руки со сжатыми кулаками вдоль тела, и выкрикнула:

— Мой отец никогда бы так не поступил со мной!

Фиргалл остановился, глядя на нее со странным выражением, которое Гнеда не могла распознать.

— Меня оставили в лесу, когда я встречал десятую зиму, — процедил он сквозь зубы. Ярость потихоньку отступала, и девушка заметила, что сид побледнел. — Я не делал с тобой ничего, через что не прошел бы сам. Ты должна быть готова, выйдя из дому, больше туда не вернуться. Ты обязана осознавать, что происходит вокруг, а не предаваться вместо этого бесполезным мечтаниям. Ты должна уметь постоять за себя. Выжить в одиночестве. А самое главное, — он смерил ее темным взглядом, — ты должна быть сильной. Страх, обида, жалость к себе — это слабость.

Гнеда несколько мгновений молча смотрела на сида, тщетно пытаясь пробить невидимую стену за его глазами.

— А жалость к другим, Фиргалл? — Ее голос подрагивал, а губы не слушались. — Жалость к другим — это тоже слабость?

— Еще какая, — тихо ответил он и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

После произошедшего Гнеда почти перестала видеть Айфэ. Он больше не приходил, чтобы взять ее на прогулку, не проведывал в конюшне, когда девушка ухаживала за Пламенем, не появлялся, как это бывало прежде, из ниоткуда, чтобы увлечь с собой на рыбалку или в свое тайное укрытие на дереве, где они могли часами наблюдать за птицами и разговаривать обо всем на свете.

Занятия с Фиргаллом между тем шли своим чередом, так, словно ничего не случилось. Пожалуй, сид был сильнее, чем обычно, замкнут и сдержан, но он и до этого не отличался особенной душевностью.

Спустя несколько дней после возвращения в поместье Гнеда обнаружила в своей горнице незнакомый короб, который оказался набит новыми уборами и украшениями. Девушка, не надевавшая почти ничего, кроме пары самых простых нарядов, печально усмехнулась, поглаживая блестящую вышивку на веселой изумрудной ткани. Кажется, Фиргалл решил откупиться от нее.

Страда и сбор урожая были закончены, скотина сбавлена, закрома заполнены. Вознаграждая своих людей за благополучное завершение летних работ, Фиргалл распорядился приготовить щедрый пир. Гуляния длились несколько дней и напомнили Гнеде Дожинки[60], что устраивались в Перебродах. Обычно она с нетерпением ждала этого времени, когда в деревне накрывались длинные столы, начинались игры и пляски вокруг высоких костров, но нынче, без Айфэ, бывшего ее проводником в чужом мире, она чувствовала себя лишней.

Гнеда стремилась убежать как можно дальше от незнакомых песен, от торжества труда, в котором не участвовала, от запаха жареных лесных орехов и печеных яблок, от радости, которую не могла разделить. Девушка оседлывала Пламеня и проводила целый день в голых полях или предгорьях, скитаясь от озера к озеру, где раньше они ездили вместе с Айфэ, или запиралась с книгами в своей светлице. Кажется, никто не заботился о том, где она и чем занята.

Айфэ появился, когда оттепели прекратились и земля, укрывшись снежным пуховым одеялом, заснула до следующей весны. Гнеда и Финд пряли у очага в теплых общих покоях, и служанке потребовался только один взгляд, чтобы, отложив веретено, тут же безмолвно удалиться, оставив друзей наедине. Хоть Гнеда и преуспевала в изучении языка сидов, им с Финд не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Поклонившись, Айфэ сел рядом и взял ладони Гнеды в свои. Глаза юноши пристально изучали ее лицо, словно старались запечатлеть в памяти каждую черту.

— Я скучала по тебе! — прервала молчание Гнеда.

— Я ездил по поручениям отца и не успел попрощаться, но делаю это сейчас.

Брови Гнеды изогнулись.

— Прощаешься?

— Я отбываю с рассветом.

— Но ты только вернулся!

В ее голосе послышалась мольба, и девушка прокляла себя за это, заметив, как дрогнули губы Айфэ.

— Дела с Аэдом идут не так гладко, как отцу бы хотелось.

Он теребил запястье из красно-зеленых ниток на руке Гнеды, избегая ее взгляда.

— Мой дед не спешит раскрывать для меня объятья? — усмехнулась девушка и поймала на себе удивленный взор Айфэ.

— Ты ожесточилась, — неодобрительно заметил он, выпуская ее ладони.

— Разве это не унизительно? Навязываться ему.

— Ты требуешь вернуть то, что принадлежит тебе по праву, и только, — холодно ответил молодой сид, и Гнеда знала, что его резкость обращена не к ней.

— Когда тебя ждать?

Айфэ немного помолчал, словно сомневаясь, как ответить.

— Я надеялся провести зиму дома, рядом с Эмер.

Гнеда видела, что он разрывается, мучимый изнутри противоречивыми чувствами.

— Конечно, ты давно не видел ее, — ответила она, попытавшись улыбнуться.

Юноша вздохнул.

— Мне не хотелось бы оставлять тебя именно теперь. Ты обижена на отца и считаешь себя преданной.

Гнеда вспыхнула, когда он так легко облек в слова мучившие ее чувства.

— Поверь, он сделал это из лучших побуждений. Я знаю, каково тебе.

Гнеда нахмурилась в немом вопросе, и Айфэ еле заметно улыбнулся.

— Я тоже прошел через это. Правда, на моем пути домой стояло трое воинов. — В его словах просквозила отжитая горечь. — Он завязал мне глаза и отвез на остров. Я знал, что таков обычай и мне суждено рано или поздно пройти испытание, но все равно это случилось неожиданно. И… Я думал, что никогда не прощу его. Отец вдруг стал совсем другой, он не говорил со мной, не отвечал, когда я звал его, не прикасался ко мне. Так, словно я перестал существовать. — Айфэ сглотнул. — Думаю, я и вправду умер для него до тех пор, пока снова не переступил порога другим человеком. Повзрослевшим. Новым.

Юноша снова посмотрел на Гнеду и улыбнулся своей согревающей душу улыбкой. Воспоминание было мимолетным и уже оставило его очи. Он положил руку на плечо девушки и крепко сжал его.

— Гнеда, верь мне, Фиргалл заботится о тебе. Если понадобится, он отдаст свою жизнь ради тебя. Мне так жаль, что я должен уехать. — Второй рукой Айфэ погладил девушку по голове, как будто она была маленьким ребенком. — Тебе придется попрощаться с Гобаханом, отец отсылает его в дар князю.

В ответ на беспомощный взгляд Гнеды юноша лишь слабо улыбнулся.

— Ты сестра мне.

Айфэ запечатлел на ее лбу легкий, как касание пера, поцелуй и поднялся, оставив после себя свежий и тревожащий запах снега.

16. Оттепель

С отъездом Айфэ жизнь Гнеды постепенно упорядочилась, как река, приспособившаяся к новому руслу после паводка. Свою тоску по другу она заглушала, продолжая разведывать окрестности, осторожно выходя за те границы, которых они успели достигнуть с Айфэ. Лес больше не пугал Гнеду, но сид остерег ее от близких к горам прогулок, рассказав, как опасен бывает неожиданный сход снега с вершин.

Незаметно девушка стала все больше времени проводить подле опекуна. Его повалуша была самой теплой и хорошо освещенной частью дома, и сид, кажется, не имел ничего против того, чтобы его воспитанница приходила сюда читать или прясть зимними вечерами, и часто можно было наблюдать, как две головы, золотисто-медовая и угольно-черная, склонялись в разных концах горницы каждая над своим занятием.

Фиргалл много писал, обложившись чертежами, пергаментами, разрозненными клочками бересты и вощечками[61], бесконечно сверяясь то с книгами, то со своими диковинными приборами. Гнеде он поручил переложить на залесское наречие сказание своего соплеменника о хождении в далекие полуденные страны, и девушка уже который день пребывала мысленно то в пыльных степях, где обитали свирепые кочевники, то в иссушенных зноем пустынях, по которым бродили загадочные исполинские вельблуды.

Зима в Кранн Улл была куда мягче, чем в Залесье, но влажный ветер, приходивший с моря, пробирал до костей. Несмотря на это, сид принуждал Гнеду проводить почти всю светлую часть дня вне дома. Он по-прежнему натаскивал девушку в метании ножа, добавив новым снарядом сулицу[62]. Гнеда ни капли не верила, что эти мужские навыки могут ей пригодиться, не сомневаясь, что, если дело дойдет до драки, она не успеет даже достать оружие. Но Фиргалл, совершенно не внимая ее доводам, упрямо стоял на своем, и Финд только осуждающе покачивала головой, прикладывая к незаживающим мозолям на руках своей госпожи липкую мазь.

К удивлению девушки, сид не сдавался и в своей надежде научить ее обороняться мечом и ножом, что, впрочем, у нее тоже получалось без значительного успеха. Хотя Гнеде теперь удавалось с большей, нежели прежде, ловкостью уходить от нападения, она не могла ответить. Мысль о том, чтобы ударить человека, заставляла ее колени подгибаться. Всякий раз, когда Фиргалл требовал от нее действий, перед девушкой вставала невидимая стена. Гнеда цепенела, не в силах занести руки, несмотря на все увещевания наставника о том, что от решимости в нужный миг может зависеть ее жизнь.

Это было особенно долгое, изматывающее занятие. День выдался пасмурный и сизый, такой, в который птицы и звери прячутся и даже ветер стихает, свернувшись клубком промеж горных вершин. Когда Гнеда с Фиргаллом выехали на лесную прогалину, где обычно проводили урок, девушке показалось, что они вошли в покои к спящему, настолько неправильным было их вторжение в полный умиротворения и тишины мир. Но сид невозмутимо спешился и, привязав Ска, скинул плащ. Зловещий в своих черных одеждах, он словно бросал вызов окружающей нетронутой белизне.

Фиргалл был молчаливее обычного, и на задворках сознания Гнеда почувствовала смутное опасение. Сид делал хладнокровные, злые выпады, от которых по коже пробегали мурашки.

— Бей, — сквозь сжатые зубы потребовал он, и это было одно из первых слов, произнесенных им за утро.

Девушка покорно ударила, угодив в крестовину его короткого меча.

— Сюда, — холодно возразил Фиргалл, указывая свободной рукой на свое лицо.

Гнеда несколько раз сжала и разжала пальцы на рукояти, еле удерживаясь, чтобы не облизнуть пересохшие губы. Она медлила, пытаясь спрятаться за ненужными движениями, и это не укрылось от сида. Девушка успела заметить в его очах осколок недоброй усмешки, прежде чем он начал неторопливо приближаться к ней.

— Ты ни на что не способна. Никчемная, жалкая, слабая. — Фиргалл выплевывал оскорбления ей в лицо, мешая слова всех языков, одновременно надвигаясь на девушку. — Из тебя никогда не выйдет проку. Ты не стоишь моих усилий, не стоишь внимания моего сына!

Гнеда безвольно опустила руки, неосознанно делая шаг назад. Она не отрывала от наставника огромных от страха и неверия глаз и чувствовала, что ей не хватает воздуха для нового вдоха.

— Ты лишь пустая трата времени. Не нужная никому, даже собственному деду. Безродная дочь, нагулок, вымесок, отродье Северянина!

И вдруг в доли мгновения что-то случилось. Белая вспышка, а следом — резкая, неожиданная, хлесткая боль. Она не поняла, как это произошло. Не успела подумать, взвесить, дать себе разрешение. Один миг — и место обиды и раздавленного достоинства заняла ярость. Красная пелена заволокла все перед глазами, и Гнеда ощутила, как ее руки превращаются в звериные когти, а из горла вырывается дикий, нечеловеческий рык. Сухой холодный воздух обжег ноздри, а на языке засвербело тошнотворно-соленым привкусом крови.

Гнеда бросилась на сида, желая впиться ему в глотку, расцарапать глаза, вырвать волосы. Она совсем забыла, что в ее руках еще оставался меч Айфэ, без разбора нанося удары противнику.

Гнеда затихла, только когда Фиргалл не без труда обезоружил ее и скрутил, почти до хруста вывернув обе руки. Он крепко держал девушку, пока та постепенно трезвела, а сердце переставало биться о грудь безумной птахой.

— Отпусти, — прохрипела она, — я больше не трону тебя.

Тиски его предплечий разжались. Гнеда упала навзничь и вдруг услышала хохот Фиргалла. Девушка сделала несколько неловких движений в рыхлом снегу, отползая от сида, но он не обращал на нее никакого внимания, продолжая заходиться в неистовом смехе. Его голос был звонким и мальчишеским, и Гнеде трудно было поверить в то, что он принадлежал ее наставнику. Теперь она отчетливо видела на щеке Фиргалла яркий багряный след и с медленно наползающим ужасом осознавала природу своей пронзительной боли в ладони.

Успокоившись, сид подошел к девушке и протянул руку, помогая подняться. Гнев полностью оставил Гнеду, и она ощущала лишь опустошенность и стыд, не находя сил посмотреть опекуну в лицо.

— Ты ударила меня, и за дело, — сказал Фиргалл, вынуждая ее встретить свой взгляд, в котором не осталось ни капли прежней веселости. — Тебе не в чем себя винить. — Волосы сида были взъерошены, а очи блестели, и он казался совсем молодым. — Обещаю, этого больше не повторится. Должно быть, я плохой учитель, не взыщи. — Нижняя челюсть Гнеды начала предательски подрагивать. — Запомни чувство, когда кто-то растаптывает и смешивает с придорожной грязью твою гордость. Ты никому не должна позволить вновь заставить тебя испытать его.

Он поднял свой плащ и бережно обернул его вокруг трясущихся плеч девушки, дух которой захватило от этой скупой нежности.

— Едем домой.

Фиргалл сидел в кресле, уже четверть часа притворяясь, что слушает ключника, обстоятельно докладывающего о положении дел в усадьбе. Сид смотрел сквозь слугу, деловито загибающего толстые заскорузлые пальцы, перечисляя оставшихся на зиму телят, ярок и свиней. Рука Фиргалла с зажатым в ней писалом[63] застыла над восковой дощечкой еще на кадках, так своевременно убранных челядью в медушу. Вторая его рука подпирала подбородок, скрывая поджатый рот. Взгляд сида безошибочно приходил в одну точку, как бы он ни старался направить его в другую сторону.

Гнеда читала в противоположном углу, рядом с очагом, не отрывая сосредоточенного взора от большой книги в алом переплете. В отсвете пляшущего пламени кожа девушки казалась золотистой, но Фиргалл знал, что она успела немного побледнеть с лета.

Коса Гнеды гладкой толстобокой гадюкой убегала за спину, а в волосах вместо неизменных перьев, которые она полюбила вслед за его сыном, красовались три кружевных листа падуба, расцвеченные кровавыми бусинами ягод. Фиргалл мысленно усмехнулся, вспомнив все подаренные им украшения, пылившиеся в ее сундуках, но признал, что простой зелено-красный убор как нельзя лучше оттенял темные пряди. Наверняка это было дело рук маленькой служанки Гнеды, надеющейся отогнать злых духов от своей госпожи в преддверии самой длинной ночи года.

Фиргалл заставил себя моргнуть и перевести нахмуренные очи на дощечку. Ключник, разумеется, давно уже понял, что его не слушают, и теперь, закончив свою речь, молча смотрел на сида, беспокойно пожевывая губу. Отпустив слугу, Фиргалл снова погрузился в раздумья. Накануне пришло известие от Айфэ, и оно, как бы сид ни старался казаться равнодушным, расстроило его. Старик продолжал упрямиться. Конечно, Фиргалл не ожидал, что Аэд сразу поменяет свое отношение к внучке, но столь холодный и резкий ответ неприятно удивил его.

Сид вскинул взор на Гнеду, не поднимая головы, дабы она не заметила, что он наблюдает за ней. Фиргалл давно все продумал. В его замысле не было изъянов — цель оправдывала средства. Но когда Фиргалл встречал умный искренний взор, сомнение начинало отравлять его разум.

Время еще было. По крайней мере, они до поры отвели от девочки опасность. Но нельзя было терять бдительность. Финтан обладал изворотливым умом и не был стеснен в возможностях. Его люди, вне всякого сомнения, рыскали повсюду. За Айфэ мог быть надзор.

Фиргалл сжал челюсти, а потом выдохнул, потерев переносицу.

Нет, сын осторожен. Он предупрежден и знает, что делать с соглядатаями.

Гнеда повернулась наконец, почувствовав взгляд Фиргалла. В карих очах вспыхнуло удивление, а палец замер на оставленной строке. Чертам девушки не хватало правильности, чтобы сделать их красивыми, но сид не мог отрицать, что и в этой несоразмерности была определенная прелесть. Но ее глаза… Фиргалл никогда не верил в чушь о воскресении после смерти в теле другого человека, о которой читал в сочинениях заморских вольнодумцев, но мог поклясться, что глаза Гнеды были в точности глазами ее отца.

Когда она успела стать дочерью Северянина? Еще несколько месяцев назад имена родителей были для девчонки пустым звуком, ничего не значащими словами, а вот теперь она кричит ему в лицо, что отец бы так с ней не поступил, уверенная в нем, будто действительно знала Ингвара.

Фиргалл вспомнил, как Гнеда, покручивая перстенек на пальце — верная примета того, что она преодолевала робость, — спросила, не осталось ли у него вещей ее родителей. Матери, поправилась Гнеда. Конечно, не рассчитывала же она, в самом деле, что он хранил бы что-то, напоминавшее ему об Ингваре. Сид рассказал девушке, что подвеску, висевшую с детства на ее шее, прежде носила Этайн, и Гнеда лишь кивнула, будто подтверждая собственные догадки.

Сид не принадлежал к породе чувствительных людей, чахнувших над отжившими свой век безделушками, но у него действительно сохранилось несколько предметов, принадлежавших Этайн. Они лежали в небольшом ларце, который он не открывал… Фиргалл тогда на миг задумался. Ни разу. Ни разу с тех пор, как замкнул в него горстку вещей, когда-то служивших ей, когда-то имевших значение, но после ее смерти превратившихся в бессмысленную груду дерева, камней, железа. Фиргаллу не нужно было смотреть на них, чтобы помнить, не нужно было прикасаться к ним или нюхать, чтобы воссоздать в мыслях лицо Этайн или ее запах, — в совершенстве, без малейшей погрешности. Этайн давно уже стала частью Фиргалла, впечаталась в тело и душу.

Сид отдал Гнеде небольшой самшитовый гребень. Наверное, у Этайн было много других, более ценных, выполненных из кости, испещренных узорами и отделанных драгоценными камнями, но этот безыскусный деревянный гребешок, казалось, являлся ее воплощением. Этайн не требовались украшения, чтобы сиять. Она была совершенна в своей простоте, и сид с невольным почтением смотрел, как Гнеда приняла вещицу, благоговейно держа ее на раскрытых ладонях, точно святыню. Он знал, что девушка никогда не посмеет расчесать им волосы, что спрячет его в глубине своего тайника и станет доставать редко и украдкой, позволяя пальцам пробежать по теплой древесине в качестве высшей награды, смакуя эти мгновения, как изысканное лакомство.

Сид видел, что у него получалось. Она входила в семью, исподволь становясь ее частью. По рассказам Фиргалла и крохам, добытым в истрепанных свитках, Гнеда создавала в своей голове образы родителей, и он знал, что отец занимал там особое место. Фиргалл преклонялся перед Этайн, и она представала для Гнеды светлой богиней, прекрасной, безукоризненной, но далекой и недостижимой. Отец же, неприязни к которому сид не мог и не собирался скрывать, нуждался в защите девушки, в ее оправдании. В своем несовершенстве Ингвар был гораздо ближе дочери, и Фиргалл понимал, что сам виноват в этом.

Он смотрел на Гнеду, видя, как в ее глазах вместе с вопросом нарастает беспокойство. Только теперь, наблюдая за девушкой со стороны, сид осознал, насколько сильно она изменилась за время, проведенное под его и Айфэ опекой. Нынче в ней почти не осталось ничего детского — ни во взоре, который стал умнее и проницательнее, ни в теле, которое вытянулось, хотя и не приобрело особенной округлости. Ежедневные упражнения, прогулки верхом и частая походная жизнь закалили и укрепили ее, развив природные склонности. Гнеда была меткой и ловкой, хотя и не отличалась выдающейся силой. Фиргалла восхищали ее выносливость и упорный дух, но он замечал, что сильные переживания могли подорвать во всем остальном довольно хорошее здоровье.

Другой неожиданностью для сида стал податливый и открытый ум девочки. Она на лету схватывала новое, быстро и без видимого труда осваивая сразу два незнакомых языка. Гнеда обладала отличной памятью и точно воспроизводила однажды увиденный чертеж. Ее суждения были емкими и дельными. Несомненно, часть этой заслуги принадлежала старому Домомыслу, с детства окружившего девочку книгами. И пусть Фиргалл не раз мысленно фыркал над их содержимым, когда Гнеда делилась воспоминаниями — трудно было ожидать, чтобы в глухой деревушке имелся доступ к передовым знаниям, — она была грамотна и привычна к умственному труду. Из Гнеды вышла прекрасная ученица.

Ее любил Айфе, и немудрено — сына покорили добрый нрав, искренность и трогательная ранимость.

К своему неудовольствию, Фиргалл не мог не признать: она нравилась и ему. И если бы у него была дочь, Фиргалл хотел бы видеть ее похожей на Гнеду.

Сид нахмурился и отвернулся от девушки, без объяснений разрывая зрительную нить.

У него нет и никогда не будет дочери.

Он не позволит себе к ней привязаться.

Фиргалл прекрасно знал правила игры. Ведь он сам ее придумал.

Жизнь в Кранн Улл текла по-старому, но Гнеда знала, что после произошедшего лед между ней и опекуном треснул. Что-то незримо изменилось, словно воздух вокруг перестал быть разреженным и стало легче дышать. Теперь сид брал ее на прогулки, во время которых, к удивлению девушки, вместо уроков они могли просто беседовать. Конечно, Гнеда никогда не чувствовала себя с Фиргаллом так же свободно, как с его сыном, но и прежней скованности возле наставника больше не ощущала.

Зима подходила к концу, но Айфэ все не возвращался, и Гнеда подозревала, что это происходило по воле Фиргалла. Отчего-то ему претила их дружба. Возможно, потому, что само нахождение рядом с ней было опасным.

Весна наступила быстро и неожиданно. Казалось, еще вчера ничто не предвещало перемены, но вот уже послышалось журчание невидимых ручьев, и под стремительно истлевающим саваном снега зачернела обнаженная земля, заставляя зверей и людей жадно принюхиваться к забытому за зиму густому, влажному запаху жизни.

Все вдруг пришло в движение. Первыми оживились снегири и синицы, выбравшиеся из зимних укрытий и наперебой начавшие прославлять вновь повторившееся торжество света над тьмой. Скотина, влекомая первобытным зовом, забеспокоилась в стойлах, предвкушая скорую волю. Мужчины и женщины, переполошенные в преддверии пашни и сева, суетливо и весело мелькали во дворе, отворяя окна и ворота, перетряхивая сундуки, доставая с поветей[64] плуги и бороны. Вся усадьба казалась зараженной лихорадкой, и только хозяин Кранн Улл не поддавался ей, оставаясь неизменно собранным и бесстрастным.

— Нам необходимо уехать, Гнеда, — заявил Фиргалл в один из тех неприкаянных вечеров, когда еще слишком холодно, чтобы сидеть на улице, но уже невмоготу оставаться дома, и девушка, отложив неладившееся вышивание, уже поднялась, чтобы уйти спать.

Сид смотрел на нее, сложив руки на груди. У него был вид человека, давно и безуспешно борющегося с непосильной задачей.

Гнеда замерла в дверях.

— Уехать? Куда? Что случилось?

Сид утомленно потер лоб, словно пытаясь разгладить складки, в последнее время все чаще появляющиеся на его челе.

— На Айфэ напали.

— Что? — выкрикнула девушка и накрыла рот обеими ладонями.

— Он цел и невредим, — устало сказал сид. — Мой сын умеет за себя постоять.

— Когда это случилось? Что с ним?

— Еще зимой. Он не пострадал.

— Мы должны были поехать к нему! — Ее брови взметнулись в возмущенном неверии.

— Я же сказал, с ним ничего не стряслось, — раздраженно отрезал Фиргалл. — Но теперь начали происходить и другие вещи. Мои любезнейшие родственники решили воспользоваться положением и вмешаться в наши и без того непростые отношения с отцом. — Его губы надломились в презрительной усмешке, но Гнеда достаточно узнала сида, чтобы распознать ярость, стоявшую за ней. — Они пытаются устроить все для того, чтобы я впал в немилость князя Ангуса, и, кажется, преуспевают в этом. — Фиргалл уставился на серебряную чернильницу, которую мучил, без конца приподнимая и закрывая крышку. — Если я лишусь поддержки отца, Финтан может осмелеть настолько, чтобы напасть на нас прямо в Кранн Улл.

— Но зачем им понадобилось вредить Айфэ? — тихо спросила Гнеда.

— Чтобы поставить меня на место. Отвадить от задуманного. — Он по-прежнему не смотрел на нее.

— Неужели это стоит того? — еще тише произнесла девушка.

Фиргалл резко вскинул на нее нахмуренный взор.

— Дочь Этайн должна быть восстановлена в своих законных правах. Я поклялся в этом и сдержу слово во что бы то ни стало! — Он свел челюсти так, что побелели желваки.

— Что, если мне не нужна эта клятва? — Гнеда едва слышала себя.

Брови сида окончательно сошлись на переносице. Он открыл рот, но слова застыли на его подрагивающих от гнева губах. Фиргалл с лязгом захлопнул крышку, так что брызги чернил окропили лежащие рядом свитки, и оперся подбородком о сведенные в кулак руки.

— Как бы то ни было, задерживаться здесь просто неблагоразумно, — вымолвил сид, возвращая самообладание. — Я мог бы поехать к отцу на поклон, но это, во-первых, займет время, во-вторых, неизвестно, чем закончится, и в-третьих, оставит тебя в уязвимом положении.

— Куда же мы отправимся? — упавшим голосом спросила Гнеда. Мысль об отъезде из Кранн Улл почти телесно ранила ее.

— В Залесье.

17. Кровь на руках

Слуга, доставивший страшную весть о нападении на Айфэ, привез с собой и неожиданный гостинец для Гнеды. С тихой, немного застенчивой улыбкой он передал девушке перчатку, к которой должиком была пристегнута птица, показавшаяся Гнеде крохотной по сравнению с Гобаханом. Гнеда никогда не видела подобных птах раньше, но не сомневалась, что разъяренный комочек бурых перьев был пустельгой. Маленьким бориветром. Хранителем ее угасшего рода.

От мысли о том, что там, вдали от Кранн Улл, Айфэ все равно помнил и заботился о ней, стало тепло на душе.

Гонец рассказал, что везти своенравную птицу было то еще удовольствие, и Гнеда, глядя на отчаянно шипящего и расправляющего крылья в тщетной попытке казаться больше соколка, охотно верила его словам.

Девушка не смогла скрыть разочарования от того, что Айфэ не прислал с птицей хотя бы клочка бересты, но, значит, тому были причины. Слуга удалился, оставив Гнеду наедине с озлобленным и напуганным существом, и девушка с тревогой задумалась, как справится с ним без помощи друга.

Фиргалл с сомнением оглядел растрепанного и заморенного дорогой сокола во время прогулки, на которую Гнеда взяла его на следующий день. Заявив, что, судя по серому оперению на голове и малому росту, это челиг[65], сид утратил всякий интерес к птице.

Девушка же преисполнилась решимости выносить соколка. Памятуя о наставлениях Айфэ, она уже не испытывала той робости, что по первости была с Гобаханом, и все-таки успехов не наблюдалось долгое время. Пустельга по-прежнему дичилась, кусала ее пальцы и истошно кричала при любых попытках приблизиться. От отчаяния Гнеда даже назвала своего питомца Злым, что изрядно повеселило Фиргалла.

И все же она не теряла надежды. Злой был пустельгой, к тому же добытой Айфэ, а уж кто-кто, а он разбирался в этих существах. Девушка не расставалась с птицей ни днем ни ночью, выискивая для нее лакомства — мышей и кузнечиков — и оставляя спать в своей горнице к великому неудовольствию Финд, невзлюбившей крикливую и докучливую птицу. Гнеда упрямо носила гордеца на перчатке, гуляя ли по усадьбе, выезжая ли с Пламенем, занимаясь ли в повалуше Фиргалла. И как ни странно, настойчивость девушки дала плоды. На вторую седмицу Злой перестал клевать протянутые руки хозяйки, на третью начал откликаться на ее призывный свист.

За заботами, связанными с приручением Злого, время текло незаметно, меж тем пора отъезда неумолимо приближалась. Гнеда даже не представляла, насколько поместье Фиргалла вросло в нее, как сильно она полюбила предгорья и озера, дикие леса и извилистые тропы. Девушка не могла отогнать от себя мысль, что подобное уже происходило с ней. Почему, стоило Гнеде привязаться к чему-то по-настоящему, приходилось отрывать это от себя?

Она была предельно честна с собой и понимала, что ненавидит властного, сумасбродного старика, являвшегося ее дедом. Последнее, чего Гнеда желала, — так это, как выразился однажды Айфэ, «возвращения в лоно семьи». Ее семьей были Твердята и Пчелка. Домомысл. Катбад. Фиргалл и Айфэ.

Гнеда сознавала, что воссоединение с Аэдом — желание Фиргалла. Желание, которым он был одержим, желание, само оспаривание коего приводило опекуна в бешенство. Но оно не имело ничего общего с тем, чего хотела сама Гнеда. Как бы сильно возмутился ее наставник, признайся она, что ей не нужны высокие звания, богато обставленные покои, наряды и сладкие кушанья, что ей безразличны чувство долга и необходимость восстановить справедливость, о которых сид без конца втолковывал. Теперь Гнеда спокойно понимала, что вначале ею двигал лишь страх за свою жизнь, а потом стало нравиться общество Фиргалла, участие Айфэ, постоянное присутствие Финд, красоты Кранн Улл. Она надеялась, что так будет продолжаться и дальше, без необходимости что-либо менять, добиваться унизительного признания Аэдом или скрываться от братьев. Но известие о нападении на Айфэ вернуло Гнеду к действительности, о которой она успела позабыть. Мысль о том, что из-за нее могут пострадать другие люди, давно не посещала ее. Что, если это вновь повторится? Финтан пока не добрался до нее самой, но он легко найдет другие слабые места Фиргалла.

Девушка почувствовала, что вспотели ладони. Удивительно, как быстро и беспристрастно разум начал вырисовать возможные ходы развития событий. Они яркими вспышками выстраивались в разветвленную сеть, которую, как Гнеда внезапно поняла, уже давно видели и ее наставник, и, должно быть, двоюродный брат. Айфэ смог за себя постоять, но что, если Финтан узнает про существование Эмер? Если начнет угрожать ей, погубит ее… Айфэ не переживет этого. Впрочем, Финтану незачем убивать его невесту. Куда выгоднее похитить, чтобы выменять на Гнеду. Что тогда сделает Фиргалл? Выдаст? Казнит сам, отправив ее голову в мешке, чтобы Финтан смог, по обычаю предков, украсить своего скакуна?

Лишь необыкновенно красочно представив, как ее коса мерно шлепается о лоснящийся круп коня Финтана при каждом шаге, Гнеда, содрогнувшись, заставила себя перестать думать об этом.

В тот же день она спросила у опекуна, почему бы им самим не попытаться напасть на Финтана. Пожалуй, до сего мига Гнеда никогда не видела Фиргалла растерянным. Впрочем, быстро справившись с изумлением, сид ответил, что, к его величайшему разочарованию, подобраться к внуку могущественного князя и наследнику престола — это не такая уж и простая задача. Что Финтан гораздо богаче его самого, окружен вооруженной дружиной и изволит пребывать в своем прекрасно защищенном детинце. Что Финтан не выступает против Фиргалла в открытую лишь из-за страха перед ответными действиями князя Ангуса, над чем, впрочем, нынче вовсю трудятся его драгоценнейшие родичи.

Странно, но до сих пор Гнеда и не помышляла о том, что кто-то может быть сильнее, чем Фиргалл.

Они отправились в путь в середине лета. Почти вся челядь, не занятая домашними заботами, была на сенокосе, и утопавшая в пышной зелени усадьба казалась странно пустынной. В садах наливались яблоки, гудели шмели, и тенистые тропинки так и звали укрыться в прохладной тени. Гнеда расставалась с Кранн Улл, предчувствуя, что больше никогда туда не вернется.

В день отъезда Фиргалл вдруг заявил, что изменил свои намерения и решил отправить Финд с другими слугами и вещами на несколько дней раньше. Они же поедут вдвоем налегке для большей скорости и безопасности.

Гнеда пыталась возражать, ведь если первое утверждение было справедливым, то по поводу второго у нее имелись естественные сомнения, но сид остался непреклонен. Скрепя сердце девушка повиновалась, хотя никак не могла отделаться от необъяснимого гнетущего чувства, прощаясь с непривычно, по-дорожному одетой Финд. Наверное, виной тому была непредвиденная разлука с чернавкой, ставшей за минувший год Гнеде не только помощницей, но и подругой.

Они выехали через три дня после того, как отбыл маленький обоз. Фиргалл предупредил, что путь предстоит долгий и трудный. Он решил не спрямлять дорогу, а двигаться обходными тропами, дабы по возможности избежать любых встреч.

Оставив позади горы и благодатные лиственные леса, путешественники пересекли большую равнину, по которой ветер перебрасывал пряные запахи шалфея и пушистые облачка таволги. Стояла сильная жара, поэтому они старались выезжать до рассвета, пережидая зной в тенистых укрытиях.

Гнеда почти сразу влилась в походный уклад, в котором у каждого оказались свои установившиеся места. Фиргалл был предупредительным и легким спутником. Скупой на проявление чувств, он мало говорил, но все замечал. Всегда сосредоточенный, сид находил миг, чтобы позаботиться о девушке, будь то лишний час сна на брезгу[66] или подоткнутый ночью плащ, и со временем Гнеда научилась распознавать и ценить эти проявления участия.

Злой, которого она вопреки возражениям Фиргалла взяла с собой, вел себя на удивление примерно. Ко времени их отъезда он успел привыкнуть к Гнеде. Более того, казалось, что как сильны были его ярость и неприятие при первой их встрече, такой же всепоглощающей стала нынешняя привязанность. Соколок свободно отлетал от хозяйки, но стоило поманить его свистом, тут же возвращался, ловко усаживаясь на плечо или голову, если правая ее рука была занята. Такую крохотную птицу нельзя было натравливать на дичь, но связь, установившаяся между Гнедой и Злым, хоть и не применимая для охоты, все же радовала девушку, напоминая ей дружбу Айфэ и Крикуна.

Окружение начало понемногу меняться, и с замиранием сердца Гнеда сознавала, что совсем скоро они прибудут в Залесье. Судя по чертежам, которые сид показывал ей перед дорогой, их путь пролегал поблизости от Стародуба. Города, где она родилась. С которым была связана ее семья. Где погибли родители. Где до сих пор правил Войгнев.

На очередной стоянке после ужина Гнеда распласталась на земле и нашла глазами Некретницу[67]. Ее несложно было распознать, стоило лишь отыскать Плуг — или Кехта, как называл Фиргалл Воз на своем языке, — и продлить черту воображаемого лемеха[68]. Она была тут как тут. Не являясь ни самой яркой, ни самой красивой звездой, Некретница всегда была на своем месте, неизменно выручая заплутавших путников и сбившихся с дороги мореходов, и эта надежность вызывала у Гнеды уважение.

Они улеглись уже давно, и костер теперь лишь слабо дымил, отпугивая мошкару, но девушка знала, что сид, хоть и лежал с закрытыми глазами, тоже не спал. Между ними установилась та чуткая близость, что неизбежно возникает у людей, долгое время находящихся вместе в путешествии. Гнеда чувствовала, что ее опекун очень устал за последнее время и теперь, как обычно, не мог уснуть, отвлекаемый какими-то мрачными думами.

— Почему ты не убил Войгнева?

Слова вырвались сами собой, хотя едва ли нынче было подходящее мгновение для подобных бесед. Подтверждающее то молчание длилось так долго, что Гнеда поневоле засомневалась, верны ли ее предположения о бодрствовании наставника, когда сид вдруг изрек:

— А ты в последнее время удивительно кровожадна, дочь Ингвара. — Ей не нужно было поворачивать головы, чтобы знать, что Фиргалл улыбался, не поднимая век. — Я должен был спасти младенца. Это все, что занимало меня тогда. Дальше Войгнев оказался облеченным властью, — он все же пошевелился, потирая переносицу ладонью, — а, как тебе уже известно, покуситься на жизнь князя…

— Задача непростая, — закончила за него Гнеда. — И все же мне кажется, есть и другая, более веская причина. — Рука Фиргалла замерла. — Тебе было достаточно того, что отец мертв. Ты винил в произошедшем только его.

— Да, — просто согласился сид, заводя руку за голову и наконец открывая глаза. — Потому что так и есть. — Его голос стал ледяным. — Но ты можешь убить Войгнева сама, раз он так не дает тебе покоя.

Взглянув на звезды, словно удостоверяясь, что они по-прежнему на своих местах, Фиргалл повернулся к Гнеде спиной, натягивая плащ на плечи. Когда девушка уже решила, что сид уснул, до нее донесся приглушенный, но от этого не менее едкий голос:

— Забавнее всего то, что он должен был стать твоим свекром. — Гнеда с резким звуком втянула в себя воздух, но Фиргалл только усмехнулся. — Вы со Стойгневом были обещаны друг другу с рождения. Что ж, полагаю, нынче ты можешь считать себя свободной от клятв.

На четвертые сутки пути над их головами сомкнулись огромные лапы исполинских елей, жесткие иголки которых видали дюжину зим, не меньше. Фиргалл пресно заметил, что лес прозывается Лихоманником, и Гнеда угрюмо согласилась с таким именем. Несмотря на то что день стоял в разгаре, здесь господствовал полумрак. Нижние одряхлевшие ветви и стволы заросли седым лишайником, ставшим пристанищем смолевок, корнежилок и прочей ползающей и бегающей твари. Землю обволакивал густой колтун мхов, в который намертво впутались сухие ветви валежника. Никакой дороги, разумеется, не было и в помине, однако Фиргаллу удалось напасть на остатки некогда существовавшей тропки.

Всю светлую, если, конечно, ее можно было так назвать, часть дня они двигались без остановок. Ревнивые старухи-ели, казалось, не пропускали сюда ни единого солнечного луча, и путники понимали, что на землю спускалась ночь, только когда тени проплывавших мимо деревьев и неправдоподобно высоких ягодников вовсе исчезали в непроглядной тьме. Тогда Фиргалл выбирал более-менее возвышенное место, и они привычно устраивали суровые постели, подгребая под себя свалявшуюся хвою и пахнущий грибами мох, и, не разводя костра, ломтевали свои скромные припасы. Злой, возвращаясь с охоты, тоже пристраивался неподалеку и после обстоятельного обряда чистки клюва и оперения задремывал на ближайшем дереве.

Сид, казалось, вовсе перестал смыкать глаза, отговариваясь необходимостью оставлять дозор на время сна. Гнеда воинственно возразила, что бремя ночного бдения следовало разделить поровну, и была удивлена, когда Фиргалл покорно прикорнул на своей лежанке. Резко проснувшись спустя несколько часов и осознав, что постыднейшим образом задремала, девушка услышала тихий, слегка задумчивый голос:

— Спи, до рассвета еще далеко.

На исходе была вторая седмица путешествия, и, по расчетам Фиргалла, вскоре им предстояло выехать из Лихоманника и повернуть на запад, где начиналась дорога на Стародуб. Новый день занимался довольно непримечательным образом, и ничто не выделяло его из вереницы таких же однообразных будней. Гнеде уже начинало казаться, что мрачный неприветливый лес никогда не кончится, когда спутники неожиданно выехали на открытую, освещенную солнцем поляну. Бабочки-белянки кружились в причудливом танце над искрами звездчатки и желтыми пятнами ястребинки, и этот вид настолько разнился с унынием предыдущих дней, что девушка, не помня себя от внезапно нахлынувшего восторга, сорвалась со спины Пламеня, кубарем скатившись в высокую траву. Фиргалл даже не успел окликнуть ее, когда послышалось шипение воздуха, рассекаемого стремительным полетом. Одновременно раздался надрывный крик пустельги.

Гнеда в испуге выпрямилась, все еще касаясь руками пурпурных столбиков дербенника. Улыбка так и застыла на губах, не успевая угаснуть вслед за глазами.

Обе лошади стояли с пустыми седлами. Фиргалла нигде не было видно.

Девушка замерла, потерянно глядя перед собой. Осознание случившейся беды затопило Гнеду тем оглушительнее, чем счастливей она была лишь миг назад.

Два долгих шага к Ска.

Гнеда уже знала, куда надо смотреть.

Сид лежал на земле за оградой иссохшихся былин, что стояли колом, определяя очертания его не успевшего подготовиться к падению тела. Прямо из груди торчало длинное древко, и ветер равнодушно шевелил перья орлана-белохвоста, из которых вырастало красноватое ушко стрелы.

Гнеда бухнулась на колени, в ужасе приближая трясущиеся руки к бездвижно лежащему опекуну. Из его горла раздался хрип, запекшиеся губы с трудом разделились, и девушка услышала то, во что превратился серебристый голос:

— Беги… Беги же!..

Она отпрянула, вскочив на ноги, и тут же обернулась, спиной почувствовав угрозу.

На нее надвигались сразу двое. Рослые мужчины, одетые по-дорожному — в штаны, мягкие кожаные сапоги, темные рубахи и короткие плащи. У одного, что был на полголовы выше сообщника, на перекидном ремне у левого бедра висело крепкое налучие, из которого торчало плечо лука, пославшего смертоносную стрелу Фиргаллу. Справа его хлопал по ноге набитый колчан. У второго на перевязи Гнеда заметила ножны. Они шли на плюгавого мальчишку, поэтому даже не потрудились вооружиться, справедливо посчитав, что обойдутся голыми руками. Шли спокойным, размеренным шагом, постепенно немного расходясь в стороны, окружая на всякий случай. На рожах всплыли приторные ухмылки.

Гнеда запоздало рванулась, отчаянно пригнувшись в надежде увернуться от метнувшейся к ней лапы.

— Лови щенка! — услышала девушка позади себя сиплый голос.

На ней были лишь подпоясанная рубаха и штаны, делавшие стать неясной. Волосы скрывала войлочная шапка, грозившая слететь на бегу. В голове мелькнула трусливая мысль: лучше было сразу умереть там, парнем. Теперь-то они догонят, и тогда про легкую мужскую смерть можно забыть.

Гнеда всегда бегала ладно. Детство в Перебродах научило. Попробуй-ка защитись от целой своры дюжих откормленных мальчишек! Только резвые ноги и выручали, ведь коли догонят, не отбиться. Вот и теперь она знала, что, если не вырвется от погони, — погибель.

Выгнувшись и наклонившись вперед, втянув голову в плечи, она неслась что было мочи, не разбирая дороги. Сзади слышались лишь бешеное шуршание травы и тяжелое дыхание. Как далеко находились преследователи, сказать стало невозможно, смятые колосья шипели под тремя парами ног, каждая из которых выстукивала собственный напев.

«Не упади!» — только и билось в сознании Гнеды.

Трава нещадно хлестала по лицу, но девушка ничего не замечала. Неожиданно совсем рядом, с хрустом прорываясь сквозь стебли, пронеслась стрела. Гнеда оставила ее без внимания.

Увернуться невозможно, оборачиваться нельзя.

Ноги стали уставать.

Долго не протянуть.

Внезапно из-за плеч донеслись досадливый крик и злая ругань. Второй голос что-то раздраженно бросил, но слова потонули в шуме шевелящейся травы. Кто-то подвернул ногу или упал — или и то и другое, злорадно подумала девушка, трезво сознавая: чтобы справиться с ней, вполне достаточно оставшегося.

Бежать становилось все трудней. Гнеда быстро провела рукой по лбу, чтобы вытереть пот, и боковым зрением заметила кровь на пальцах. Испуг оказался мимолетным. Она просто порезалась об осоку, нынче окружавшую ее со всех сторон. Девушка поймала себя на мысли, что недавно бежала по зарослям совсем других растений. Почти одновременно она поняла, что сапоги насквозь промокли.

Ошибиться было невозможно: Гнеда приближалась к болоту. Ступни уже вовсю хлюпали по влажной разбухшей почве. Трава редела. Узнать бы, кто из двоих завопил тогда, стрелец или мечник? Хотя какая разница. Сейчас ноги вынесут ее из и так уже жиденького рогозника, и останется только, как лягушке, скакать по трясине на радость окаянным. Им и подошв не придется марать. Тот, что повыше, вскинет лук, лениво прицелится, оттягивая упругую тетиву, и поминай как звали.

Отступать было некуда, и с вновь проснувшейся жаждой жизни Гнеда зашлепала по скользкой земле. Впереди замаячили объеденные лосями стебли пушицы, пять зазубренных листьев растопырил огнецвет. Девушка замерла, окидывая диким взором плавни.

Откровенно говоря, дрягвы она не так уж и боялась, несмотря на произошедшее в Кранн Улл. Каждую осень Кузнец брал маленькую Гнеду с собой на добычу руды. Вдвоем они отправлялись вниз по Листвянке, где в ее старице выросло огромное болото. Люди в Перебродах называли его Ягодным, хоть и никогда не ходили туда, сколько Гнеда себя помнила. Их и в Черноречье-то лишь самая крайняя нужда гнала, чего уж там говорить. Катбад болото никак не называл, зато там, в камышах, у него была припрятана лодка, сплетенная из ивовых прутьев. Сам он вооружался объемистым кованым черпаком, прилаженным на длинный деревянный шест. Гнеда сидела на дне лодки и обнимала большую корзину, обтянутую внутри порыжевшей кожей, куда Кузнец складывал добычу, извлеченную со дна трясины, — землистые избура-красные комья. «Вот, — говорил он, потряхивая пружинками золотых кудрей, и улыбка пересекала его загорелое лицо от уха до уха, — справим тебе славный наручень!» Катбад подмигивал ей, а девочка еще долго гадала, как из груды болотной грязи может выйти блестящее украшение.

Девушка нашла глазами веретье[69], поросшее багульником, и выбежала на гряду. Впервые за все это время она позволила себе оглянуться. В волнующейся осоке никого не было видно. Мелькнула шальная надежда, но в этот миг внизу что-то склизнуло, и правая нога по щиколотку ушла в топь, застряв в сплавине[70]. Пронзенная внезапной болью, Гнеда упала на второе колено. Не давая себе опомниться и стараясь не обращать внимания на жжение в бедре, она с силой выдернула ногу и бросилась вперед.

— Куда! — раздалось сзади.

Девушка не стала оборачиваться. Сейчас пустит стрелу в спину…

Теперь она припадала на одну ногу, но все-таки пыталась перескакивать через кочки. Сзади захлюпало. Значит, оступился стрелец. Повезло. А этот — ну чего ради побежал за ней на болото? Сделалось совсем тоскливо. Гнеда остановилась, схватившись за огромную коряжину, чтобы немного отдышаться. Тот, с мечом, прыгал на удивление резво, повторяя ее путь.

Не без труда расставшись с корягой, девушка бросила беглый взгляд вперед. Веретье уходило прямо и влево, туда, где, видимо, кончалось болото. На почти сухой и ровной гриве у нее совсем не было преимуществ, и Гнеда понимала, что рано или поздно ее догонят. Вправо же на всем обозримом пространстве растянулось бывшее когда-то окончатым, а теперь все больше забитое трясиной и зыбунами жижево. Навскидку девушка выделила для себя несколько кочек и порослей лихорадочника, которые могли бы удержать ее вес. Размышлять было некогда, да и расклад небогатый, выбирай из двух погибелей, какая сердцу милее: либо в лапах у душегуба замучиться, либо зеленой гущи напиться досыта.

Она прыгнула на первый болотный горб, отстоявший от основной гряды сажени на полторы, и сразу же соскользнула с него, уйдя в трясину по пояс. Преследователь остановился, видимо изумленный. Не ожидал, что малец сам полезет топиться. Гнеда намертво уцепилась за сросшиеся корни, облепившие выступ, и быстро заколошматила ногами, пытаясь освободиться. Вытянув тело еле давшимся усилием, она рухнула в подгнившую траву. Ноги на клочке суши не умещались и безжизненно висели, уходя под воду до колен. Лиходей, не без удивления заметив, что его жертва до сих пор жива, поспешил продолжить свой путь. Гнеда с остервенением поднялась. До следующей кочки было не допрыгнуть, но к ней вело болотное оконце — черная прогалина, обозначающая наибольшую глубину. Раз, два… Ее легкое тело звонко плюхнулось в чистую воду, исчезнув на некоторое время из виду. Человек с мечом ошарашенно замер, тупо глядя в ту точку, где только что был мальчонка.

Гнеда вынырнула, шумно отплевываясь, и резво погребла к следующей кочке. Несколько ловких движений, и она уже сидела на крошечном пригорке, поджав колени к груди и пытаясь отдышаться, не отводя глаз от мечника. Тот издал рычащий звук и ринулся вперед, к краю гряды. Решимость, с которой он это сделал, вспугнула девушку, и она покачнулась, вовремя ухватившись разодранными в кровь пальцами за дернину. Верзила уже начал примеряться, чтобы сигануть за ней, когда Гнеда поняла, что засиделась. Торопливыми скачками она переместилась на близлежащие взгорки, при этом несколько из них предательски прогнулись под ее ногами, норовя вот-вот уйти под воду. Совершив стремительный бросок, Гнеда оказалась на островке, где торчали остатки вывороченного комля. Ее пальцы дрожали, невольно затевая пляску на влажном бархатистом мху. Вдавившись спиной в жесткие корни, она прерывисто дышала, не смея отвести взгляда от человека, упорно продолжавшего карабкаться за ней по пятам. Он гнал ее, охваченный безумным пылом охотника, преследующего зверя, не замечая, что ловля становится опасной для него самого.

Душегуб перемахнул через первую кочку с неожиданной для его телосложения ловкостью. Ходящий ходуном под его тяжестью кусочек земли был слишком мал, чтобы позволить ему задержаться на нем, поэтому верзила размахнулся, примериваясь для дальнего прыжка. Гнеда не поняла, как в мгновение ока он очутился на следующем пригорке, даже не замочившись, перелетев через черное оконце, которое ей самой пришлось преодолевать вплавь. Почувствовав себя полностью беспомощной и не имея больше сил продолжать гонку, девушка завороженно, словно птица на подбирающуюся змею, смотрела на то, как смерть становилась все ближе к ней. Он миновал первые несколько горбиков… Вдруг раздалось приглушенное, утробное бульканье. Преследователь расставил руки врозь, изо всех сил пытаясь удержать равновесие, но это не помогло — кочка, медленно ворча и пуская крупные пузыри, оседала под ним. Ноги дрогнули и потеряли последнюю опору. Девушка во все глаза глядела, как человека, только что представлявшего для нее опасность, не спеша и причмокивая пожирает болото.

— А-а-а! — истошно завопил бугай, отчаянно вытягивая руки и лишь ускоряя свою судьбу.

Если бы он не промахнулся, то, наверное, уже раскроил бы Гнеду надвое одним ударом меча, которому ныне суждено было закончить свою неправедную службу на дне дрягвы. Девушка не могла заставить себя оторваться от стекленеющих очей, уставившихся на нее в мольбе и отчаянии и запечатлевших весь ужас смерти.

— Помо…

Ему не дано было докончить речи. Жижа заплыла в разинутую пасть, глотка клокотнула, впустив в грязное месиво несколько шариков воздуха, и смолкла, на этот раз навсегда. Зеленая каша удовлетворенно чвякнула, сомкнувшись над головой утопленника, и затихла.

Гнеда пришла в себя оттого, что кокора[71], к которой она прислонялась, вовсю тряслась. Девушка отделилась от своей опоры, поняв, что это по ее телу пробегали волны резких судорог. Хотелось забыться, но отчего-то рассудок совершенно не собирался покидать ее. Напротив, он вовсю принялся работать, подсказывая Гнеде, что теперь должен появиться сообщник мертвеца. Где вообще его носило, пока друга постигал столь прискорбный жребий? Рано или поздно обладатель лука доберется сюда. Ему-то не придется прыгать по кочкам, подобно обделенному умом приятелю, а достаточно будет лишь одну стрелу израсходовать.

Вернуться? А заодно и догнать своего горе-убийцу по дороге на тот свет — благо далеко он уйти вряд ли успел. Страх увлек Гнеду на середину гиблой топи, но совсем другое дело на отрезвевшую голову выбираться на сушу.

Фиргалл! Что с ним? Мог ли он остаться в живых?

Кровь в жилах Гнеды похолодела. Они разделились, и тот, с луком, вернулся к сиду, чтобы обобрать его, поймать лошадей, оттащить труп в кусты.

Труп!

Она вскочила и, больше не раздумывая, одним духом пронеслась по всем холмикам до первого пригорка. Оттуда быстро нырнула в черное окно. Девушка опомнилась, только когда уже бежала обратно через травяной лес. Что она собиралась противопоставить сильному взрослому мужчине? На бегу Гнеда лишь вытянула из-за пояса нож, подарок Айфэ, про который и не вспоминала до этого времени.

Заслышав испуганное фырканье лошадей, девушка замедлила шаг и пригнулась, прокрадываясь в сухотравнике. Нужно было действовать хладнокровно и осторожно, то есть использовать те качества, коих Гнеде как раз недоставало. В глубине души теплилась сумасбродная надежда: сейчас она выйдет на опушку, а Фиргалл здоровехонек, ищет ее… Девушка легла наземь и поползла, стараясь не шуметь. Тихонько раздвинув былинки, она увидела стрельца. Он пытался сладить с Пламенем, который дрожал, звучно хлопая ушами и беспокойно ржа. Тело Фиргалла оставалось на том же самом месте, а уж точнее она видеть не могла.

С шарахающейся от него лошадью лучник обращался нежно, бормоча что-то ободряющее и пытаясь похлопать по гладкому боку. До него было около десяти шагов, в самый раз. Гнеда начала медленно разгибаться, одновременно занося руку для удара. Единственного в любом случае.

В последний миг он что-то почувствовал и быстро развернулся всем телом. Ладонь даже успела метнуться к налучью. Но это лишь подставило под бросок его грудь. Одно биение сердца — и нож торчал из того же места, куда душегуб вогнал стрелу Фиргаллу. Она сделала все безупречно, как на уроке. В кои-то веки сид был бы доволен своей ученицей.

Несколько последних мгновений своей жизни разбойник стоял с недоуменным видом, вопрошающе глядя в глаза выпрямившейся во весь рост Гнеде. Девушка сняла шапку и утерла ею пот, заливавший лицо. Мокрая коса высвободилась, тяжело падая на плечо, когда стрелец рухнул, как подрубленное дерево. Он все-таки успел узнать, что его убила женщина.

18. В лесной избушке

Гнеда собралась с силами и двинулась вперед, но ноги налились тяжестью, и шаги давались с трудом. Она шла медленно, чуть расставив руки, будто пытаясь ухватиться за невидимую опору. Разбойник лежал, вперив невидящие глаза в небо, и в них отражались лишь безмятежно плывущие в молочной синеве облака. Значит, неправда. В зрачках мертвеца не застывает навечно лицо убийцы.

Гнеда нагнулась и вынула ушедший почти по рукоять нож, постаравшись не коснуться тела. Рубашка вокруг раны тут же обильно увлажнилась темно-бурым.

Кровь. Это кровь. Отрицать бесполезно. Можно обмануть глаза, но запах… Нет, его не спутаешь ни с чем. Запах боли и смерти, что окутывал дворы во время осеннего забоя скота. Гнеда всегда старалась уходить в эту пору подальше из деревни. Она была не из тех, кто спокойно мог отрубить голову петуху или хотя бы равнодушно взирать на это зрелище. Но то было раньше.

Очи заволокло, запах стал нестерпим, и больно защемило виски. Девушка осела на колени, опираясь на клинок, плавно вдавившийся в землю. Нутро выворачивало наизнанку.

Людская природа отвергает убийство, мечется, не приемлет его, пытается защититься. Гнеда стояла на карачках и, содрогаясь, цеплялась за траву, не в силах совладать со своим естеством, низвергавшим потоки слез, соплей и желчи. То, что ей пришлось совершить, не укладывалось в голове. Гнеда безостановочно тряслась, а горло и уже пустой живот все сводило мучительной судорогой.

Фиргалл. Нужно было проверить его. Лишь эта мысль позволила Гнеде кое-как справиться с собой. Вытершись рукавом, она не без усилий поднялась. Побывав в почве, лезвие стало почти чистым, и девушка не глядя засунула его в ножны. Пошатываясь, она вновь склонилась над трупом.

Его стан окольцовывал пояс сида, и от этого вида защемило сердце. Понадобилось время, чтобы расстегнуть пряжку. Пальцы непослушно прыгали по серебру, соскальзывая на мягкий, еще теплый живот. Снова накатывали приступы тошноты, но желудок, лишенный всякого содержимого, только корчился.

Теперь самое страшное. Фиргалл.

Сделав несколько глубоких вдохов, Гнеда подошла.

Он лежал, беспомощно раскинув руки и ноги, распоясанный, без плаща. На сильных, красивых руках не осталось драгоценных запястий, с рукавов и груди была содрана богатая расшивка. Без перстней пальцы выглядели голыми. Убийца не оставил на Фиргалле и мягких сафьяновых сапог. Из груди сида уродливо и неуместно торчала стрела.

— Фиргалл! — не выдержала девушка и упала лицом ему в подмышку, заходясь в рыданиях.

Что же делать? Фиргалл — сильный, непобедимый, мудрый — лежал, распластанный в последнем беззащитном движении, лишенный знаков родового и воинского достоинства, оскверненный руками каких-то проходимцев. Небо, где же справедливость?! Как ей теперь смотреть в глаза Айфэ, как объяснить, что сама осталась в живых, а его отец…

Тело сида еще отдавало тепло и знакомый, родной запах. Его лицо казалось чуть бледнее обычного. Брови спокойно парили над закрытыми глазами. Можно было подумать, что Фиргалл просто спит.

Девушка погладила его по мягким льняным волосам. Затем убрала руку, смутившись непозволительного в обычной жизни движения, и положила ее на грудь рядом с раной. Стрела разворотила кожу, но, видимо, не вошла далеко. Вдруг под пальцами что-то дрогнуло. Слабо, едва уловимо. Гнеда замерла, держа трясущуюся руку над телом опекуна. Верно, ей лишь почудилось. Набравшись храбрости, она снова коснулась потемневшего от крови сукна, под которым вопреки здравому смыслу теплилась искорка. Нет, должно быть, это ее собственное сердце отзывалось в кончике перста.

Девушка торопливо приложила ухо к груди Фиргалла. Мгновение, еще одно. Глухо, откуда-то издалека до нее донеслось слабое и едва различимое заветное «тук-тук». Один, два, три, четыре, пять… Тук-тук. Один, два, три, четы… Тук-тук.

— Жив! Жив! — закричала Гнеда, оглашая опушку радостной вестью. — Фиргалл, миленький, только держись!

Лихорадочно вспоминая заветы сида о том, что делать, если ранили в бою, Гнеда быстро огляделась. Сперва она как могла коротко обломила стрелу, чтобы та не мешала. Вытащить наконечник следовало в безопасном месте, а пока необходимо было запереть кровь. Найдя неподалеку троепутник, она сорвала несколько крупных листьев и осталась лишь в верхней, побуревшей от болотной грязи рубашке. Снятую же исподнюю сорочку девушка разорвала на несколько широких полос. Затем бережно задрала одежду наставника и приложила к ране траву, а на нее — смотанный кусок ткани с ворота, покрытый алыми знаками. Узоры берегли душу человека, держали ее во плоти, поэтому матери с таким усердием покрывали шитьем все места, где тело выходило из-под защиты рубашки. Гнеда сама украшала свою исподницу[72] да и не была особенной искусницей, однако нынче истово просила силы Земли и Неба о защите для Фиргалла.

Девушка перевязала его оставшимися полосами, пропуская их вокруг туловища сида, стараясь не тревожить обрубок стрелы. Закрепив непослушными пальцами узелок, она осторожно опустила рубаху и огляделась. Нужно было разыскать лекаря или любую помощь, но где их взять посреди леса?

Гнеда вспомнила о вещах Фиргалла. Последнее, чем ей хотелось заниматься, — это обшаривать начавший околевать труп, но выбора не оставалось. Девушка присела на корточки перед мертвецом и брезгливо откинула полу плаща, скрывавшую перевязь налучья. Оружие поверженного врага принадлежит победителю. Не возьмешь ты, обязательно возьмет другой, и кто поручится, что не использует против тебя самого? Гнеда расправилась с застежкой и вытянула перекидной ремень с луком, затем отцепила колчан, откуда хищно торчали красные и черные хвосты стрел.

Стеклянные глаза, не мигая, пялились в небо. Зубы свело оскоминой, и девушка накинула полотнище на лицо разбойника. Выдохнув, она продолжила. На его поясе висела пухлая, вместительная на вид калита. Гнеда вытащила нож и срезала ее, не тратя времени на расстегивание замочка. Сумка была добротная, сшитая из хорошей кожи, пообтертая временем и долгой службой. Девушка распустила завязки и вытряхнула содержимое на землю. Первыми вниз спорхнули откромсанные куски золотой сидовой вышивки, которые Гнеда сразу спрятала за пазуху. Звякнули монеты — несколько блестящих, остальные замусоленные, с неровными краями и едва различимым рисунком. Огниво с кремнем, пучок веревки. Девушка съежилась, заметив нанизанные на ниточку девичьи перстеньки, десятка два, не меньше. Нет, она не собиралась даже думать о судьбе этих украшений и их хозяек. Маленький скудельный[73] пузырек с плотно притертой пробкой. Несколько щепок, небольшая деревянная ложка. По обтесанной гладкой ручке сверху вниз текли залесские буквы, процарапанные не совсем уверенной рукой: «брата хлебалка».

— Нет больше у тебя брата, — тихо сказала Гнеда неизвестному ложечнику и вздохнула.

Она сгребла всю кучу и запихнула обратно в кошель. Вернувшись к трупу, девушка присела и засучила ему рукава. На исполосованной рубцами кисти красовались снятые с Фиргалла запястья. Морщась от то и дело подкатывающих приступов дурноты, Гнеда с усилием стянула украшения, а затем выудила с шеи убитого длинную веревку, на которой позвякивали кольца сида. Она махнула клинком, ловя ладонью посыпавшиеся перстни. Кажется, все.

Девушка подошла к лошадям, которые боязливо поджимали уши и беспокойно переступали на месте. Из дорожной сумы Фиргалла торчал его скомканный плащ. Гнеда заглянула внутрь — сапоги тоже нашли себе место в хозяйской котомке. К седлу был привязан и Солес, меч сида. Девушка прошлась рукой по ножнам и вымученно улыбнулась. Цел меч, цел и Фиргалл. Осталось только выбраться отсюда и найти подмогу.

Она сгребла остатки своей изодранной сорочки и сложила в переметную суму. Налучие с тулом[74] Гнеда подвесила к седлу Ска. Затянула подпруги, поправила свою одежду, надежно застегнув плащ, и надела шапку, скрывавшую волосы. Она отцепила повод Пламеня и приладила к железку длинную веревку. Наконец, Гнеда подвела Ска к Фиргаллу и заставила припасть на землю. Кажется, конь только этого и ждал, уже давно с волнением поглядывая умными глазами на неподвижно лежащего хозяина, и послушно опустился рядом. Осторожно поднырнув под левую руку сида, Гнеда обхватила его стан и попыталась подтащить к Ска. Девушка не ожидала, что Фиргалл окажется таким тяжелым. Все ее попытки как можно меньше тревожить рану провалились, пока она дергала и волокла безжизненное тело. Кое-как водрузив его в седло, она неловко устроилась сзади на крупе, не выпуская из рук туловище сида. Девушка подняла коня, надавив на его бока. Подъехав к Пламеню, Гнеда схватилась за приготовленную веревку. Двигаться было неудобно, но ничего иного не оставалось.

Впервые Гнеда подумала о том, кем были лихоимцы. Ведь они откуда-то пришли. Были это случайные разбойники или же нарочно подосланные люди Финтана? Имелись ли у них сообщники неподалеку? Гадать можно было сколько угодно, но девушка твердо знала лишь одно: если ей не найти в ближайшее время помощь, Фиргалл умрет.

Опушка снова сменилась лесом, но, к счастью, это был уже не холодный зловещий ельник. На почтительном расстоянии друг от друга тут росли статные сосны. Душисто пахло смолой, а уходящие ввысь янтарные стволы, несмотря на затянувшееся облаками небо, заставляли думать, что меж деревьев гуляют солнечные лучи. Внизу расстилались нескончаемые черничники, но девушке было не до ягод. Тропы толком не существовало, и обе лошади неохотно плелись, не чувствуя впереди цели.

Тело Фиргалла с каждой пройденной верстой становилось все более обременительной ношей, жжение в бедре усиливалось. Промокшая на болоте одежда не только не высыхала, но и воровала последнее тепло. Гнеду мелко потряхивало, а сознание становилось все более спутанным, и девушка подозревала начинающуюся лихорадку. Она уже давно не правила Ска, будучи даже не в состоянии отдать должное смышленому животному, непостижимым образом сознававшему, что от него зависят жизни двух беспомощно болтающихся на его спине людей.

Мысли замедляли свой бег, загустевая, словно кисель. Сид делался все холоднее, его повязка насквозь пропиталась кровью. Гнеда даже не могла быть уверена в том, что Фиргалл еще жив, но это уже не трогало ее. Хотелось лишь спать, и борьба с веками, норовящими смежиться, отнимала последние усилия.

По лесу пробежала быстрая тень. Гнеда поняла это с опозданием, но все же поняла. Ска остановился.

Что-то произошло.

В ушах застряла невыносимая тишина.

Девушка покачнулась, и преддверие падения отрезвило рассудок. Верные мышцы бедер и голеней слаженно сработали, сжавшись тисками на лошадиных боках и не позволяя свалиться. Но что все-таки случилось? Воздух задрожал и ударил в лицо с неожиданной силой.

— Стой!

Слово отчего-то не сразу явило свой смысл, поначалу оставаясь нелепым набором звуков. Возможно, она просто отвыкла от залесской речи. И голос — очень низкий, сиплый, когда-то непоправимо сорванный. Она и без того неподвижна, зачем он кричит? И кто он? Мысли устало и нехотя закопошились, толкаясь и выпихивая друг друга, пытаясь выстроиться в привычный порядок, словно поднятые по ночной тревоге сонные вояки.

Гнеда напряглась, насколько это было возможно. Расплывчатый образ перед глазами медленно приобретал различимые очертания. От дерева напротив отделилось нечто, из невнятного бурого мазка собравшееся в единое целое, и девушка увидела человека. В сразу же слегка прояснившейся голове родилась первая здравая дума за последнее время — выхватить оружие. Но обе руки оказались заняты, да и потом, что сделаешь против детины, стоящего в какой-нибудь дюжине шагов и держащего тебя на прицеле огромного лука?

— Эй, ты что, оглох? — совсем не приветливо прохрипел человек, добавив в конце ругательство, предназначавшееся явно не для женских ушей.

Гнеда молча смотрела на него, подмечая, что одет он был примерно как те двое. А в руках — большой лук, где ладно лежала стрела, плотоядно поблескивавшая острым наконечником. За то время, пока незнакомец продолжал держать натянутую тетиву, у Гнеды давно бы отсохли руки. Да что руки, ей вряд ли под силу было бы вообще отвести ее. А этот — ничего, спокоен, не шелохнется. От человека веяло мрачной уверенностью и холодным презрением к жизни — чужой ли, своей ли. Стрелец не спускал с лица девушки глаз, спрятанных под нависшими щетинистыми бровями. Помедлив, он вдруг не спеша опустил оружие и отточенным движением, не глядя, сунул не пригодившуюся стрелу в колчан. Размеренными шагами безо всякой опаски подошел почти вплотную. Наконец разглядел, что всей угрозы-то — два калеки.

Его волосы, остриженные чуть выше плеч, непонятного полинявшего цвета, видимо бывшие когда-то кудрявыми, а теперь походившие на пеньку, лежали под опушенной белкой шапкой. Короткая окладистая борода открывала выпирающий кадык. В левом ухе торчало увесистое кольцо. Нос с горбинкой — кажется, оттого что был не раз сломан. Облачение чужака составляли смурая рубаха и толстая безрукавка мехом вовнутрь. Его кожа отливала медью то ли от загара, то ли от редкого мытья. Стать человека нельзя было назвать могучей, но он был жилистым и поджарым. На поясе висел нож раза в два больше, чем тот, что убрал его собрата по оружию.

Кто бы он ни был, коль уж Гнеда могла все еще размышлять об этом, а не лежала на сырой земле со стрелой в груди, надежда затеплилась в ней слабым огоньком.

— Погоди убивать, успеешь еще, — осипшим голосом как можно громче произнесла девушка.

Бородач испытующе глянул ей в лицо и, ничего не говоря, взял лошадей под уздцы, повернулся спиной и зашагал вперед. Гнеда неслышно выдохнула и обняла Фиргалла освободившейся рукой. Его сердце упрямо продолжало отстукивать глухой, медленный ход.

Дом, представлявший довольно грубый сруб с несколькими волоковыми оконцами, прятался в укромном уголке леса, окруженный приземистыми елками. Единственное красное окно было прикрыто голыми ставнями, лишенными даже простейшего узора. Ни плетня, ни двора, ни собаки. Обитатель сего места явно не сильно беспокоился о возможном вторжении в свои владения. Настолько уверен в себе или совсем не дорожит собственной шкурой? А может, опасаться некого оттого, что самого стоит обходить стороной за версту?

Гнеда никогда не имела случая удостовериться, как должно выглядеть пристанище разбойников, но всегда представляла его примерно так. Может, чуточку просторнее.

Хозяин тем временем привязал лошадей и только теперь оглянулся на своих невольных гостей. Сколько девушка ни всматривалась в его лицо, пытаясь угадать намерения, у нее ничего не выходило. Смерив Фиргалла и ее долгим взглядом, он с досадой цокнул языком, проворчав что-то неразборчивое себе под нос.

— Давай, — приказал чужак Гнеде, протягивая руки, чтобы принять сида.

Она осторожно и не сразу разжала ставшие непослушными пальцы. Человек проворно подхватил бесчувственного Фиргалла, на удивление легко справившись с его тяжестью, и поспешил к дому, скрывшись в заранее распахнутой двери. Девушке казалось, что ее тело стало совсем невесомым. Обе ладони, измазанные запекшейся кровью, сиротливо лежали на бедрах, вдруг оказавшись ненужными.

Незнакомец вынырнул из избы. Дверь была много ниже его роста, так что хозяину приходилось нагибаться, утягивая голову в плечи, чтобы не задеть притолоку. Теперь он простирал руки, чтобы спустить на землю Гнеду, очевидно полагая, что она не в состоянии сделать это самостоятельно.

— Ну! — нетерпеливо поторопил чужак, тряхнув кистями, видя, что его, кажется, даже не понимают.

Гнеда потянулась навстречу, намереваясь лишь опереться, но тут, наконец, тело отказало ей, и девушка тяжело повалилась вниз. Человек ловко поймал ее, перехватив за пояс. Оказавшись в неожиданных объятиях, Гнеда, повинуясь безотчетному порыву, быстро и недружелюбно высвободилась. Хозяин избы был на голову выше девушки и смотрел какое-то время, нахмурившись. Затем, хмыкнув, развернулся и направился в дом. Гнеда проводила его угрюмую спину не уступающим по мрачности взглядом и сделала шаг. Он оказался первым и последним, так как всю ее с ног до головы пронзила внезапная боль, в висках зашумело звуком воды, накатившей на гальку, а в глаза изнутри кто-то словно плеснул чернил. Последним, что слышала девушка, был глухой шлепок ее повалившегося наземь тела.

Из-за невидимой завесы до слуха доносились разрозненные звуки — шорохи, тяжелое, натужное дыхание, шепот и поминания лешего. Пахло дымом, гарью, потом, тошнотворными выделениями раненой плоти, травами, хмелем и чужим человеком. Гнеда открыла глаза. Прямо перед собой она увидела сгорбленную спину склонившегося над лавкой человека. Слева стоял светец, в котором торчала горящая лучина, бывшая единственным источником и света, и маломальского тепла. Сама девушка лежала на полу, усыпанном прелой соломой, на медвежьей шкуре, от которой несло кислятиной и затхлостью. Не желая того, Гнеда шевельнулась и издала неприятный кряхтящий звук. Человек, не разгибаясь, кинул на нее быстрый взгляд через плечо и продолжил копошиться. Понадобилось несколько мгновений, чтобы девушка осознала, что копошится незнакомец в теле Фиргалла. Гнеда кинулась к нему, запутавшись в накинутом на ноги плаще и едва не опрокинув стоявший тут же кувшин с водой, но уперлась в выставленную руку.

— Я почти закончил.

Девушка осела на пол, не отрывая взгляда от сида, ставшего совсем прозрачным в неверном свете. Наконец хозяин дома выпрямился и накрыл своего подопечного какой-то дерюгой с бережностью, немного обнадежившей Гнеду. Он еще раз поглядел в лицо больному, а после загасил лучину голыми пальцами. Избу накрыла пепельно-голубоватая темнота, и девушка догадалась, что снаружи занимался рассвет. Незнакомец направился к выходу и, растворив дверь, чуть заметно кивнул головой. Противно засосало под ложечкой, а нутро свернулось в напряженный холодный ком.

Было еще по-утреннему туманно и свежо. День задавался непогожий и промозглый, на траве серебрилась холодная роса. Чужак ополаскивался из подвешенного к рябине рукомойника, не обращая никакого внимания на девушку. Она поморщилась, представив, какая студеная там, должно быть, вода. Закончив свое омовение, человек, утершись грязным рушником, удостоил Гнеду взглядом.

— Ну что, — сказал он после продолжительного изучения ее лица, — потолкуем?

— Потолкуем, — согласилась девушка, будто имела выбор.

— Кто он тебе?

— Дядя, — коротко ответила Гнеда, не задумываясь.

— Из сидов, не иначе?

Она удивилась прозорливости своего собеседника и, стараясь не выдать своих чувств, промолчала. Чужак усмехнулся, но его глаза оставались колючими.

— Можешь не отвечать, сам вижу. Я ихнего брата за версту чую. Вертячие бобы, — он с оттягом сплюнул в сторону, — терпеть не могу. Высокомерный народец, мнящий о себе невесть что. А ты вот что-то не похожа на белобрысых. Никак вымесок?

— Приемная, — заставила себя ответить Гнеда, ощущая предательскую сухость во рту. От нее не ускользнуло обращение в женском роде. Но этот вопрос последовал незамедлительно:

— А в портки зачем влезла?

Девушка отвела глаза вниз, лихорадочно соображая. Она была без сознания несколько часов, не меньше, все это время полностью находясь во власти незнакомца. Ей было страшно даже подумать, как он выяснил, что она не юноша.

— Дядя велел, — откашлявшись, выдавила Гнеда. — Так верхом сподручней да в дороге безопасней.

К облегчению Гнеды, ее собеседник кивнул, вроде бы удовлетворившись объяснением.

— Его так кто?

— На нас напали двое. Сегод… — она спохватилась. — Вчера поутру. — Гнеда принуждала себя все время смотреть ему в глаза. — Один с мечом, другой стрелец. Дядю сшибли прямо с лошади, видать из засады. Я успела убежать. — Девушка сглотнула. Лицо собеседника выражало внимание, однако Гнеда не могла понять, какое впечатление производят на него ее слова. — Мечник кинулся было за мной, да утоп в болоте. А второго я убила.

Брови незнакомца подпрыгнули вверх. Он слегка склонил голову набок, прищурившись, затем почесал бороду и велел:

— Ну-ка, давай сначала и чин чинарем.

Девушке ничего не оставалось, как честно и во всех подробностях поведать о своих злоключениях. Ее слушатель внимал прилежно, перебивая иногда вопросами, уточняя что-то для себя. Гнеда не утаила ни одного обстоятельства.

— Поначалу я думала, ты один из них, — закончила она свой рассказ. По правде говоря, ничто не мешало ей продолжать так считать. Хозяин с удовольствием крякнул, явно позабавившись этой мыслью. — Благодарить тебя мне до конца дней, а ведь и имени твоего не знаю.

— Я живу здесь волей своего господина, боярина из Стародуба, — уклончиво объявил он. — А прозываюсь Гореславом. Назовись и ты.

— Люди кличут меня Финд, моего дядю — Фергусом, — без колебаний сообщила девушка. Они загодя договорились с сидом о дорожных именах для ненужных ушей.

Гореслав хмыкнул и еще раз окинул ее с головы до ног взглядом, от которого Гнеде стало не по себе.

— Ладно, — подытожил новый знакомец. — Я не знахарь, но кое-чего в жизни повидал. Промыл там все, вычистил. Ковырнуло его неглубоко, да вот юшки порядком вытекло. Дядька твой должен покамест поспать. Коли продержится до утра, вжиль пойдет. Тут уж как боги решат. Проголодаешься, там под ручником каша.

С этими словами он скрылся в доме, чтобы через некоторое время вновь появиться на дворе с сумой через плечо. Не глянув на Гнеду, бесшумно растворился в зарослях.

Девушка осталась предоставлена самой себе. Первым делом она вернулась к Фиргаллу, все так же недвижно лежащему на лавке, разве что цвет его лица начал приобретать розоватую тусклость против недавней прозрачности. Дыхания слышно не было, зато грудь мерно, пусть и едва заметно, поднималась. Может, хозяин и вправду понимал что-то во врачевании.

Гнеда осмотрелась. Сруб тесный, но для одного человека, пожалуй, подойдет. Хотя у Кузнеца, что жил один-одинешенек, изба была просторная, светлая, с большими окнами, а не с этими щелками, сквозь которые и понять-то можно лишь то, день на дворе или ночь. Катбад, хоть никого не боялся, а забор поставил. Не ради защиты, а для порядка, чтобы дать понять и людям, и зверям, да и мало ли кому, кто по земле бродит, что, мол, мое место, а пожаловать захочешь, так испроси сперва позволения. Катбад — крепкий хозяин, и дом такой же. Душа у него открытая и широкая, и жилище соответствующее. Гореслав же вроде и избу выстроил, а будто и не его она — ни забора, ни хозяйства путевого. Так, четыре стены да кровля.

Помаявшись без дела, девушка, побежденная своей женской сущностью, принялась наводить в клети порядок. Натаскала воду из дождевой кадушки во дворе, согнала всю пыль, поскоблила немногочисленные посудины, вымахнула старую, не менянную, кажется, с тех пор как избу срубили, солому и раздобыла свежей, неизвестно как оказавшейся за домом, обильно посыпав ею вымытый пол. Шитья почти никакого не нашлось, кроме пары обветшалых полотенец. Починив, Гнеда выстирала их. Может, что-то и лежало припрятанным в единственном сундуке, но туда, конечно, она не сунулась. Теперь и Фиргаллу дышать легче станет, да и рукам применение нашлось. Какая-никакая, а благодарность хозяину.

Во дворе девушка тоже как могла потрудилась. Наломала ивовых прутьев и подмела, сложила дрова в опрятную горку. День клонился к концу, а Гореслав все не возвращался. Гнеда успела побродить вокруг и насобирать в на ходу сплетенное лукошко черники и грибов.

Когда хозяин наконец появился, то нашел свою гостью у разведенного костра. Завидев его, девушка почти радостно вспорхнула и вынесла из дома горшок каши, куда щедро добавила толченых орехов и гусиных полотков из их с сидом дорожных припасов. Гореслав сбросил увесистую сумку, набитую мелкой дичью и птицей. Если он и удивился приему, то виду не подал, усаживаясь на бревно и как должное принимая угощение. Закончив основательную трапезу, во время которой не проронил ни слова, Гореслав вытер усы и глянул на Гнеду.

— Благодарствую. Стряпаешь ты, я смотрю, как девка, а вот с обидчиками расправляешься не хуже распоследнего головореза.

Девушка даже распрямилась от неожиданности. Так вот, значит, куда он ходил.

— Этому тебя твой дядька научил? Хм, — не дожидаясь ответа, фыркнул он, приглаживая бороду, — ничего себе у вас семейство.

— С таким порядком, какой в ваших лесах деется, по-другому и версты не проедешь с целой головой! — огрызнулась Гнеда, с усилием душа приступ гнева. — Ты на этой земле, мне сдается, сидишь, только чтобы в добрых людей луком целить!

Следовало бы попридержать нрав, ведь не окажись Гореславовой сторожки на пути, Фиргалл бы давно с праотцами встретился.

— Нынче такие времена, — на удивление невозмутимо ответил хозяин. — Ходят слухи, будто князю неможется, вот и расползлась всякая нечисть по лесам. Я для своего господина бортничаю и куниц ловлю, не мое это дело — разбойников крутить.

Войгневу неможется? Гнеда нахмурилась, принимая к сведению сказанное.

— А еще, — продолжал Гореслав, пристально глядя на девушку, — прошел говорок, что в наших краях проезжает некто, человек из сидов, а с ним — его не то дочь, не то полюбовница. — Он прищурился, растягивая в улыбке рот и показывая желтоватые зубы. — Так вот, люди эти не простые, а крепко перешедшие кому-то дорогу, и за их поимку можно получить награду. — Гнеда изо всех сил старалась сохранять спокойствие, выдерживая его недвусмысленный взор, в то же время быстро соображая, успеет ли она выхватить нож, прежде чем будет свернута в бараний рог. — И немалую награду.

Гореслав замолчал, с явным удовольствием наслаждаясь действием, которое произвели его слова. Гнеда побледнела, а правая рука безотчетно поползла вверх по бедру, к ножнам.

— Ты ведь лечил моего дядю, — слабо проговорила она севшим голосом. — Что же, за этих сидов живьем дают больше, чем за мертвых? — попыталась улыбнуться девушка, понимая, что вместо этого выходит оскал. От костра доносилось приятное тепло, но Гнеда чувствовала, как озноб пробирает спину и плечи.

— Охолонись! Я видел, что ты умеешь управляться с ножом, — ухмыльнулся Гореслав, презрительно поводя подбородком в сторону пальцев Гнеды, незаметно добравшихся до чехла.

— Мне не сдюжить против тебя, — озвучила она очевидное, ненавидя себя за беспомощность, а его — за низменное упоение властью, — и нечем отплатить. Все, что при нас с дядей, ты и сам отберешь, коли пожелаешь.

— Стал бы я возиться с ним, чтобы потом продать душегубам, — фыркнул Гореслав, и Гнеда немного выдохнула, все еще не понимая его побуждений. — Я не собираюсь вас выдавать. Те сиды мне понравились еще меньше, чем вы, — сказал он, сморщившись. — Ну, будет, не серчай, — добавил хозяин более миролюбиво. — Крепко вы кому-то в горле костью встали, — заметил Гореслав, явно пытаясь вывести собеседницу на откровенность, но Гнеда промолчала, отказываясь удовлетворять его любопытство. Не дождавшись ответа, хозяин в очередной раз хмыкнул. — Почто вас в Лихоманник-то занесло? Вы, чай, оттуда вышли на опушку?

— Путь держали в Залесье, шли из-за гор.

— Экого крюка заложили. Кроме дядьки-то кто из родни есть? — неожиданно спросил Гореслав.

— Сирота я. Вот и ем дядин хлеб.

— Не напрасно ешь, — веско заявил он. — Не ты бы, так не сносить вам обоим головы. — Он поднялся и сладко, нарочито потянулся всем телом. — Пойду гляну, как болезный. А там и спать пора.

Гнеда лежала на тщательно выбитой ею самой шкуре и с удовлетворением слушала тихое, но размеренное дыхание Фиргалла. Гореслав ушел ночевать в крохотные, к тому же холодные, сени, чтобы, как он выразился, «не красть у хворого здоровья». Девушку била легкая дрожь, на которую она перестала обращать внимание, лоб был холодным и липким, и Гнеда знала наверняка, что заболела. Разговор с хозяином выел последние силы, а труднее всего было осознание того, что они с сидом полностью находятся в воле этого не слишком приятного человека с неясными намерениями. Гореслав не походил на того, кто стал бы бескорыстно помогать заблудшим путникам, тем не менее наставник мирно спал, да и сама Гнеда пока была цела и невредима. Если бы только Фиргалл выздоровел! Он бы увидел этого человека насквозь. Как бы то ни было, нужно выбираться отсюда. Чем скорее, тем лучше. Зависеть от прихотей другого — хуже не придумаешь.

Гнеда поежилась, пытаясь удобнее устроиться на жесткой лежанке. Необходимо было поспать, но лихоманка грызла ее, не давая забыться. Подумать ведь, за их головы назначена награда! Выходит, Финтан знал об отъезде из поместья. Неужели у него всюду были свои наушники?

Вдруг Гнеду осенила догадка, все это время витавшая где-то у поверхности сознания. Финд! Фиргалл не просто так разделил их, отправив чернавку вперед. Финд и Гнеда были примерно одного возраста, почему бы служанке не сойти за свою госпожу и не выступить приманкой для отвода глаз? Фиргалл нарочно сделал это, бросив чужую жизнь Финтану, словно кусок мяса — собакам, чтобы они с Гнедой могли беспрепятственно проскочить следом. Вряд ли сид знал наверняка, что нападение состоится, но подстраховаться на всякий случай было в его духе.

Гнеда закрыла глаза и провела мокрой ладонью по трепещущим векам. Ей не хотелось верить, но в глубине души она знала, что ради достижения цели ее наставник был способен и не на такое.

Сколько людей должны пострадать из-за нее и чего ради? Девушка ненавидела Аэда сильнее, чем когда-либо. Проклятый старик со своим никому не нужным княжеством!

Айфэ и Фиргалл уже стали жертвами глупой клятвы сида. Кто теперь, Финд? Гнеда стала угрозой для Твердяты и Катбада, и оставалось лишь надеяться на то, что она вовремя убралась из их жизней. Гнеда, как прокаженная, приносила с собой лишь беду.

19. Решение

Когда Фиргалл открыл глаза, Гнеда неожиданно для самой себя расплакалась. Сид попытался сказать что-то, но она накрыла его губы ладонью и тут же разревелась в полную силу. Гореслав, чинивший в уголке силки, искоса взглянул на девушку и снова вернулся к работе.

Гнеде удалось взять себя в руки, и, когда она утерла слезы, сквозь радужную пелену на ресницах возникло слабо улыбающееся лицо опекуна.

— Фиргалл! Как ты напугал меня! — воскликнула Гнеда, неловко приобнимая его за шею. Сид поморщился, и девушка испуганно отпрянула. — Прости, я, должно быть, задела рану.

— Ты жива, — еле слышно произнес Фиргалл, с трудом шевеля бескровными губами, но в его голосе было столько нежности, что у девушки вновь выступили едва просохшие слезы. — Кто это? — спросил сид, указывая слабым поворотом глаз куда-то за Гнеду. Та быстро обернулась и окинула хозяина избушки досадливым взглядом.

— Он помог нам, — тихой скороговоркой ответила девушка. — Молчи, тебе не нужно говорить, — попросила Гнеда дрожащим голосом, в душе умоляя опекуна сказать еще хоть словечко, чтобы до конца поверить, что он снова с нею, в мире живых.

Гореслав отложил рукоделье и подошел, внимательно вглядываясь в лицо больного, затем дотронулся рукой до его лба. Фиргалл снес это молча, но девушка видела, что ему неприятны прикосновение чужака и собственная беспомощность. Поджав губы, залесец кивнул своим мыслям и, промолвив «добро», вышел во двор.

Гнеда, пользуясь тем, что они наконец остались наедине, торопливо и сбивчиво пересказала Фиргаллу суть дела, обрисовав их положение. Сид лишь сомкнул веки, показывая, что все понял, но девушка видела, как мало ему понадобилось времени, чтобы утомиться, и оставила его отдыхать. Наставник находился все еще слишком близко к зыбкой грани между жизнью и смертью, и Гнеда боялась даже дышать на него.

Тем не менее с этого дня Фиргалл действительно потихоньку пошел на поправку. Он начал понемногу принимать пищу и уже спустя несколько дней велел Гнеде помочь ему подняться. В конце концов она и Гореслав сдались и разрешили больному встать на ноги, выведя его во двор. Сид был еще очень немощен и бледен, и его худоба бросалась в глаза, заставляя сердце девушки сжиматься от жалости. О возвращении прежнего здоровья пока не было и речи.

Гореслав хоть и не отличался особой словоохотливостью, все же исподволь пытался выведать у Гнеды о ней и о Фиргалле, что настораживало девушку. Она всячески старалась сохранить равновесие между своим зависимым положением и безопасностью, по-прежнему не испытывая к хозяину ни расположения, ни доверия, силясь не сболтнуть лишнего, при этом не обидев Гореслава.

К концу подходила уже вторая седмица их пребывания в лесной избушке. По заведшемуся порядку Гнеда и хозяин сидели возле костра, прихлебывая из кружек пахучий медвяный взвар. Их подопечный благополучно уснул, и теперь двое по обыкновению вели неторопливую беседу. Видимо, одинокая жизнь в лесу давала о себе знать, и Гореслав был рад любому обществу. По первости Гнеда опасалась, что он начнет проявлять к ней страшившее ее мужское внимание, но, к счастью, хозяин вел себя на удивление безразлично. Этот странный человек, по его словам, отказался от богатого выкупа, продолжал ходить за Фиргаллом да заодно кормил все это время и гостей, и двух лошадей. Ясное дело, что Гнеда посулила Гореславу достойную награду по выздоровлении наставника, да и сам хозяин был не слепой, видел, небось, и каковы кони, и богатый наряд и оружие Фиргалла. И все равно девушку снедало сомнение и беспокойство.

Гореслав о себе почти ничего не рассказывал, но, как поняла Гнеда, семьи у него не было. В Перебродах к холостым людям относились без почтения, даже вдового Катбада за глаза осуждали, что снова не женился. Это тоже не придавало в глазах девушки доверия залесцу.

— Отчего ты так не любишь сидов, Гореслав? — спросила Гнеда, прерывая затянувшееся молчание.

Ночь была звездная и безлунная. Идти в душную избу совсем не хотелось.

Гореслав презрительно скорчил лицо. Как ни удивительно, но за прожитые бок о бок дни между Гнедой и хозяином установилась странная близость, вызванная их вынужденным общежитием и совместным делом. Оба знали, что далеки от истинной откровенности, но это не мешало им вести ежедневные беседы, где каждый строго блюл собственные границы дозволенного.

— Я-то застал еще те времена, когда мы с ними воевали. Ну, воевали, может, громко сказано, — поправился он, поймав удивленный взгляд девушки, — а стычки нет-нет да и бывали. И то понятно, соседи. Меж соседями разве может не быть грызни? Но замятня не случилась бы, коли не сидовская ведьма.

Гнеда вздрогнула и поплотнее укуталась в плащ, не отрывая взора от собеседника.

— Как князь взял в жены чужеземку, так все беды и начались. И голод, и засуха, и сарыны. И ведь нет чтобы помереть спокойно, нет, и его в могилу свела, окаянная!

Гнеда не знала, что сказать. Она настолько привыкла думать о матери как о чистейшем безупречном создании, что была изумлена тем, как кто-то мог относиться к Этайн иначе. Хорошо, что Фиргалл не слышал святотатственных речей залесца, иначе тому бы не поздоровилось.

— И все же ты спас одного из них, — выдавила девушка.

— Я человеку помогал, а не сиду, — возразил Гореслав. — Встреться он мне в бою, думаешь, я бы его пощадил?

— В бою — то иное. Там все друг другу враги, — тихо промолвила Гнеда. — Странно, что ты все зуб точишь, ведь это дела давно минувших дней, — осторожно вернула она разговор обратно.

— Молодой я тогда был, — почти извиняясь, усмехнулся хозяин, — прошлое ярко перед глазами стоит, точно вчера случилось. Хорошо жилось при старом князе.

Девушка замерла, боясь спугнуть неожиданную откровенность собеседника. Теперь нужно было поддержать это неверное пламя, подбросив несколько тонких и сухих веточек.

— Да и при нынешнем не хуже, — сказала она как можно невиннее.

Судя по взлетевшим к переносице кудлатым бровям, вместо веточки Гнеда швырнула сырое полено.

— Кто ж спорит, — огрызнулся он, разом подобравшись, — а только кабы не она, по сию пору Яромир бы сидел, — зло прошипел Гореслав, глядя в огонь. — Что теперь без толку лясы точить. Былого не вернешь, курицу в яйцо не впихнешь.

Хозяин поднялся и резко плеснул в затухающий костер остатки из кружки. Разочарованно глядя в удаляющуюся спину, Гнеда подумала, что тот легкий непринужденный разговор, который так хорошо удавалось вести Фиргаллу, был, оказывается, целым искусством.

Они прожили в лесу неполный месяц, прежде чем сид почувствовал себя достаточно сносно, чтобы продолжать путь. Обоим не терпелось как можно скорее отбыть, чтобы перестать стеснять хозяина и избавиться от довлеющей зависимости от него. В Гореславовой хибарке едва ли можно было чувствовать себя в безопасности. Хотя залесец, очевидно, сдержал свое обещание и не стал выдавать своих гостей, он частенько отбывал из дому, вел себя сдержанно, если не сказать скрытно, да и не выказывал ни Гнеде, ни Фиргаллу особого расположения. Благодарность за помощь перевешивалась облегчением оттого, что они наконец уезжали.

Накануне случилось радостное событие — вернулся пропавший в то проклятое утро Злой. Гнеда, тяжело переживавшая потерю питомца, не помнила себя от счастья, когда сокол как ни в чем не бывало слетел ей на плечо. Девушка была удивлена и тронута тем, что он не одичал и разыскал ее, имея возможность улететь на свободу. Неужто Айфэ был прав, и Гнеда и впрямь имела какую-то особенную связь с маленьким бориветром?

Фиргалл держался крепко, но девушка подозревала, что он нарочно бодрится, чтобы не отягощать ее хлопотами. Гореслав помог ему взобраться в седло, и, глядя на сида, трудно было подумать, что он еще недавно смотрел в глаза смерти. Фиргалл сидел прямо, уверенной рукой сжимая повод повеселевшего Ска. Только очень наблюдательный глаз различил бы повязку вокруг груди под рубашкой. Теперь, когда опекун облачился в починенную дорожную одежду, Гнеда ясно видела, насколько он осунулся, как заострились его черты и побледнела кожа. Девушка вздохнула, напомнив себе, что, как только они окажутся среди верных людей, Фиргалл получит должный уход и окончательно выздоровеет.

Они распрощались с Гореславом душевнее, чем Гнеда могла надеяться. Сдавалось, тому причиной было оставленное ему в награду почти все ценное имущество, коим располагал Фиргалл, и данное вдобавок слово, что сид пришлет своему спасителю в подарок коня. Девушка до земли поклонилась залесцу.

— Ввек не забуду я доброты твоей.

— Ступайте с миром, — ответил Гореслав. Кажется, он тоже был рад, что постояльцы убираются восвояси.

Путники выехали на заре, и Гнеда, глядя на зазолотившиеся листья берез, с сожалением думала о том, что лето уже на исходе. Вот и сравнялся год их с Фиргаллом знакомству, и сколько перемен он принес с собой! Ныне девушка снова оказалась на важном пороге, успев за долгие, не заполненные обычными занятиями дни выносить в себе трудное решение.

Видимо, судьба вылила на них неприятностей с щедрым запасом, так что Фиргалл и Гнеда без приключений добрались до места. Вопреки ожиданиям, ничто в душе девушки не дрогнуло, когда они подъехали к затерянной в густом лесу избушке, где когда-то она узнала о судьбе родителей. В дороге и сид, и его воспитанница были задумчивы и молчаливы, и незаметно между ними выросла недосказанность, которую к концу путешествия, казалось, можно было потрогать рукой.

Гнеда спокойно поздоровалась с Хотьшей и Воронцом, не чувствуя ни капли смущения или неудобства, что испытывала раньше в их присутствии. Ныне девушку совсем не волновало их мнение о себе, это было странно и ново, и Гнеда не знала, радоваться или огорчаться своему равнодушию. Кажется, мужчины тоже почувствовали перемену в девушке, почтительно поклонившись и впервые назвав госпожой. Зато Гнеда была несказанно рада видеть Финд, живую и здоровую, со смехом и слезами ответившую на крепкое объятие.

Гнеда разрешила себе только одну ночь. Она не могла позволить жалости, привязанности или любому другому чувству изменить свое намерение. Чем дольше девушка пробудет здесь, тем сильнее снова пропитается этими людьми, тем сложнее будет отодрать себя от них.

Фиргалл полулежал на устеленной мехами лавке, одетый как в обычный день в усадьбе, когда Гнеда зашла пожелать опекуну доброй ночи. На его коленях покоилась книга, но девушка видела, что сид ни разу в нее не заглянул. Дорога и тряска в седле дались ему нелегко. И все же Фиргалл снова был самим собой, а не тем уязвимым раненым человеком в исподней рубахе.

Гнеда опустилась на соседнюю лавку, пробегая по телу наставника изучающим взглядом, словно ощупывая и проверяя, все ли в порядке. Они с Фиргаллом избегали разговоров о произошедшем, будто этот предмет находился под негласным запретом.

— Ты можешь успокоиться теперь, — устало сказал Фиргалл, разрезая тишину, — здесь есть нужные снадобья. Мне уже гораздо лучше.

— Я вижу, — негромко ответила девушка. — Но ты напугал меня. Я подумала, что ты… — она запнулась, подбирая слова, пока сид выжидающе смотрел на нее, — что и ты уйдешь от меня. Как Домомысл.

Глаза сида потеплели, а в голосе послышалась легкая хрипотца:

— Я подвел тебя. Я должен был заботиться о тебе, а не наоборот.

— Фиргалл, — Гнеда на мгновение оторвалась от колен, на которых расправляла несуществующие складки, — ты очень дорог мне.

Сид пристально смотрел на ее вновь опущенное лицо. Девушка не видела, как он зажмурился и сглотнул, с усилием возвращая спокойствие своим чертам.

— Ты спасла мне жизнь. Ты… Ты не должна… Я…

Он прислонил ладонь ко лбу так, словно у него разболелась голова. Пожалуй, Гнеде ни разу не приходилось слышать Фиргалла, неспособного ясно выразить собственную мысль.

— Нам надо поговорить как следует, — заключил сид. — Только дай мне прийти в себя.

Девушка кивнула и заставила себя встретить взор янтарных очей. Она хотела запомнить его таким. Родным. Приоткрывшим свою броню. Настоящим.

Гнеда ехала по ночному лесу, все еще не веря, что у нее в самом деле хватило мужества. Глаза привыкли к темноте, но она не видела дороги. Вместо этого потрясенное, заплаканное лицо Финд стояло перед ней как живое. У Гнеды не дрогнула ни одна жилка, когда она вручила служанке тонкий свиток бересты с коротким посланием опекуну и сделала последние распоряжения, запретив трясущейся как осиновый лист девушке до утра говорить кому-либо о ее отъезде. Наверное, это было жестоко, но они хотя бы смогли попрощаться. Бедная Финд, она даже не понимала, что Гнеда уезжала ради ее же блага. Ради блага всех, кто волей судьбы оказался с ней связан.

Можно обманывать кого угодно, но от себя не убежать. Гнеда прислушивалась, не раздастся ли в настороженной тишине спящего леса топот копыт. Страшилась и желала этого одновременно. Помчись за ней Фиргалл, верни он ее, убеди в безрассудстве задуманного — с какой бы радостью Гнеда вняла его доводам!

Но было тихо, и девушка осознала, насколько одинока. Она не имела права вернуться домой, не могла просить защиты и крова ни у Кузнеца, ни у семьи Пчелки. У Айфэ оставалась та, о которой он должен был заботиться и переживать. А Гнеда была одна.

Нет! Девушка тихонько рассмеялась сквозь выступившие слезы. Еще у нее были Пламень и Злой, оружие и мешочек серебра. Целое состояние. У нее наконец была цель, ради которой Гнеда должна выдержать любые испытания, и одиночество являлось далеко не самым страшным из них.

Эта ночь, которую Гнеда провела сама по себе, в лесу под открытым небом, стала первой за долгое время. Девушка остановилась неподалеку от опушки, предпочитая свободное пространство. Теплый ветер приносил запах лежалой скошенной травы, и Гнеда догадалась, что жилье уже где-то неподалеку. Это странным образом успокаивало, хотя печальный опыт уже научил ее не доверять людям. Не надеясь, что заснет, девушка устроила лежанку по привычному обычаю и постаралась отвлечься от тревожных шорохов и звуков, отыскивая в черном полотне неба знакомые звезды.

Белесой полосой прямо над ней стелился Птичий Путь, вдоль которого совсем скоро потянутся журавли и гуси. Фиргалл называл его Дорогой белой коровы. Гнеда усмехнулась. Теперь ей не пригодятся ни наречие сидов, ни эти знания, ведь ее собственный путь вел в противоположную сторону от Ардгласа.

Веки потяжелели. Пламень затих на привязи, и легкий ток воздуха с покосов убаюкивал, окатывая лицо нежными душистыми волнами. Гнеда повернулась на бок, прислонившись ухом к земле. Может, так она лучше расслышит звук приближающейся погони.

Фиргалл мерил тесную горницу беспокойными шагами, иногда останавливаясь, чтобы еще раз пробежать глазами по уже выученной наизусть короткой грамотке. «Не ищи меня. Я освобождаю тебя от клятвы. Спасибо за все и прости».

Вместе с зубами он стиснул и бересту в руке, отчего та жалобно хрустнула.

Первым его порывом было, конечно же, кинуться вдогонку. Девчонка не уйдет далеко, и найти ее не составит труда. Но ведь она сама ушла. Сама пожелала.

Вот что значили ее молчание и отчужденность в последнее время. Она была подавлена случившимся и распорядилась собой по-своему. Дурак! Он-то списывал все на ее усталость и недомогание. Фиргалл упустил тот драгоценный миг, когда в душе Гнеды вызрело сумасбродное решение. Она полагала себя отрезанным куском, поэтому держалась так отстраненно, не позволяя ни лишнему слову, ни прикосновению вновь связать себя с ним.

Она освобождает его от клятвы! Да что возомнила о себе эта девчонка!

Давя вновь поднимающуюся волну гнева, Фиргалл отшвырнул свиточек на стол. Он заложил руки за спину, слегка поморщившись от не дававшей забыть о себе раны, и уставился невидящим взглядом в темное окно. Его ноздри все еще раздувались, но сид не был бы самим собой, если бы не смог взять верх над своими чувствами. Он ли не был искуснейшим в науке самообладания?

Фиргалл заставлял себя рассматривать нынешнее положение с разных углов, вертя его так и эдак, как деревянную головоломку. Вести, полученные от Айфэ и нагнавшие его, наконец, здесь, в Залесье, были на удивление добрыми.

Сид нахмурился и помотал головой, рассеянно запустив пальцы в волосы. Просто дать ей уйти? После всего вот так отпустить? После того как она спасла его, как тащила через весь лес… Он до сих пор не мог поверить, что Гнеде удалось не просто выбраться из передряги живой, а еще и вызволить его. Фиргалл недооценивал ее, все время недооценивал. Ему казалось, он видит девочку насквозь. Да что там, он старался думать, что в ней особенно и нечего видеть.

Сид в задумчивости коснулся лба. Он не привык полагаться на высшие силы, редко уступая ответственность чужой воле, но теперь… Все разрешалось будто бы само собой. Исчезновение Гнеды существенно облегчало его жизнь, жизнь его сына, всех. Провидение? Судьба? Все к лучшему. Их дороги расходились здесь, но Фиргалл чувствовал, что еще услышит о Гнеде из Перебродов.

20. Стародуб

Гнеда много раз пыталась представить Стародуб — город, что выстроили и возвеличили ее предки. Он не имел таких же древних корней, как Ардглас, где родилась мать и за стол в котором так яростно боролись ее братья, но это был тот самый город из ее детства, и сердце девушки замирало от восторга и страха в предвкушении долгожданной встречи.

Когда Гнеда выехала из леса, перед ней открылась пологая равнина, плавно перераставшая в холм, на вершине которого зиждилась окольцованная бревенчатым валом деревянная громада. Город так и разбухал, грозя вот-вот вывалиться из тугого пояса крепостных стен. Блестящая полоса Листвянки разрезала Стародуб на две части, соединенные мостом.

Найти путь к столице не было сложной задачей, стоило лишь отыскать большую дорогу. Девушка заранее выведала у Гореслава все что могла на этот счет, а затем ей было достаточно задать несколько наводящих вопросов не подозревающему худого Хотьше.

Когда наутро после побега девушка проснулась в одиночестве, то поняла, что Фиргалл послушался ее. Не стал искать. Освободился от клятвы. Не позволяя себе задерживаться на боли и разочаровании, которые принесло осознание произошедшего, Гнеда с удвоенной решимостью принялась осуществлять задуманное.

Девушка осмелилась выбраться из чащобы только вчера, опасаясь лихоимцев и ненужных встреч. Гнеда оделась юношей, надеясь хоть немного обезопасить себя, ведь женщина не могла путешествовать без опеки, не вызывая подозрений и ненужных толков. Теперь, когда Гнеда осталась одна, все представало в ином свете. Ответственность, которую раньше нес Фиргалл, отныне лежала только на ней. Рядом не было надежного защитника и заботливых слуг. Гнеде не хотелось этого признавать, но, глядя на город, бывший когда-то ее истинным домом, она испытала прилив малодушия. Что делать дальше? Куда податься?

Не давая себе времени на лишние раздумья, девушка пустила коня спокойным шагом по направлению к городским воротам. На самом подъезде Гнеда нагнала деда, правившего скрипучей, груженной пахучим сеном телегой. Преодолевая волнение и стараясь унять дрожь в руках, девушка, спешившись, принялась терпеливо дожидаться своей очереди.

Дубовые резные ворота вблизи оказались совсем огромными. На них красовались изображения неведомых чудищ с разверзнутыми кровожадными пастями, служившими грозным предостережением всякому, кто въезжал в славный град.

Стражников было двое. Оба имели при себе мечи и длинные копья. Пока Гнеда рассматривала их снаряжение, старик уже успел миновать воинов, перебросившись с ними лишь несколькими словами, вызвавшими на лицах охранников снисходительные улыбки.

— Здравствуйте, люди добрые, — набралась храбрости Гнеда, изо всех сил надеясь, что ее голос походит на мальчишеский.

Привратники не торопились отвечать, окидывая чужака насмешливыми, впрочем беззлобными, взглядами. Вряд ли они были намного старше его, зато, в отличие от пришлого парня, уже служили князю и носили оружие. Впрочем, рассмотрев как следует коня, гридни переглянулись между собой, и в их глазах девушка успела заметить недоумение. Наконец один из стражников удостоил ее ответом:

— И тебе поздорову. Зачем пожаловал?

Гнеда почувствовала раздражение оттого, что незнакомец смел совать нос в ее дела. Она настолько привыкла к жизни у Фиргалла, где всякий относился к ней с почтением, что допрос, учиняемый охранником, оказался неожиданностью. Оправившись и напомнив себе, в каком положении оказалась, девушка нашлась:

— Службы искать.

И это было правдой. Размышляя о том, как лучше и действенней осуществить свой безумный — она вполне сознавала это, — замысел, Гнеда пришла к выводу, что ей будет необходимо закрепиться в городе. И желательно как можно ближе к княжескому двору. Единственно возможным представлялось подвизаться на службу, например в ремесленную мастерскую или харчевню. Гнеда плохо представляла местные порядки, тем паче что жизнь, кажется, выглядела совсем по-иному с мужской стороны, где девушка нежданно очутилась.

Стражники весело ощерились, лениво переминаясь с ноги на ногу.

— Неужто думаешь, в стольном Стародубе без тебя народу мало?

— Мало не мало, а меня как раз и не хватало, — угрюмо ответила Гнеда, чем вызвала дружный хохот молодых воинов. Кажется, они одобрили самонадеянность парня, и, отсмеявшись, один из них проговорил:

— Ну, ступай. Смотри, не пеняй только потом, коли пинка хорошего дадут и восвояси отправят, к мамке под подол!

Так, под насмешки стражников, Гнеда вошла в город, которым правили ее отец и деды.

Стародуб поразил девушку суетливой оживленностью. Люди сновали тут и там, редко здороваясь между собой и уж тем более не обращая ровным счетом никакого внимания на нее. Застыв посередине площади и крепко держа повод тревожащегося Пламеня, Гнеда недоуменно озиралась на беготню и суматоху. Злой, кажется, тоже почувствовал себя неуютно и спорхнул с луки седла, где любил отдыхать, на плечо хозяйки.

Множество деревянных домов — новых и старых, покосившихся и высоких, красивых и безобразных — стояли совсем вплотную, распиханные по узким улочкам, что разбегались в разные стороны от главной дороги. На площади, куда попадал всякий, прошедший городские ворота, расположились шумные торговцы, продававшие в своих пестрых рядах все, от блинов до аксамита. От такого изобилия и шума у Гнеды закружилась голова, и она решила первым делом выяснить, где находится терем Войгнева.

— Любезнейший, — обратилась она к первому попавшемуся человеку, торопливо проходившему мимо, — сделай милость, подскажи дорогу к княжескому двору?

Прохожий удивленно и недовольно вздернул на девушку голову и ткнул рукой туда, куда вела главная улица. Гнеда не успела произнести слов благодарности, как человека простыл след. Изумившись про себя спешности здешних нравов, она потянула коня в указанном направлении.

Стародуб определенно не был похож ни на что виденное девушкой доныне. Она никак не могла взять в толк, почему дома так и липли друг к другу. Раз уж городские пределы оказались столь тесны, отчего бы жителям просто не расширить стены? Говоря по сердцу, Гнеде куда милей представлялись ее Переброды. Пускай там не было прочных городских врат, за которыми ждало спасение в случае беды, но ведь, сколько она себя помнила, люди в деревне не знали лиха.

Предаваясь подобным размышлениям и с любопытством оглядываясь по сторонам, девушка миновала мост через Листвянку. Дома на этой стороне реки уже не стояли впритирку, да и выглядели куда богаче, но вскоре и они постепенно остались позади, почтительно расступаясь перед островерхим теремом, обнесенным прочным дубовым тыном. У распахнутых настежь ворот несли службу стражники.

Гнеда остановилась. Двор Фиргалла был куда больше, чем у самого зажиточного селянина в Перебродах, но он не шел ни в какое сравнение с хоромами стародубского князя, которые раскинулись так широко, что здесь могло разместиться с десяток обычных изб. На высоком подклете красовались горницы с множеством окон, расписные маковки терема весело поблескивали на солнце. Ворота не позволяли рассмотреть весь двор, но Гнеда разглядела нарядную, посыпанную свежим песком подъездную дорожку, ухоженную зелень, шныряющих слуг.

Сид рассказывал, что двор сыздавна именовался Золотым Гнездом. Сохранилось ли за ним прежнее название теперь, когда все сокола мертвы?

Гнеда застыла, не в силах оторвать глаз от терема, что когда-то был ее домом, а ныне стал пристанищем врага. Сложись все иначе, это она могла прохаживаться по широким резным гульбищам.

Ее заставило очнуться движение среди гридней. Кажется, девушка привлекла их внимание, и теперь они сурово поглядывали в ее сторону. Гнеда поняла, что еще чуть-чуть, и воины окликнут подозрительного чужака, поэтому, кинув прощальный взгляд на детинец, она поспешила убраться обратно в город.

Путешествие к княжескому двору, на который Гнеда была вынуждена бросать вороватые взгляды, словно замышляющий недоброе тать, произвело на девушку тягостное впечатление. Чувствуя потребность в действиях, Гнеда решила заняться поисками места. Не зная, с чего начать, девушка окликнула прачку, поднимавшуюся с реки, совсем позабыв о том, что находится в мужском облике. Лишь заметив испуг и последующее смятение женщины, Гнеда кое-как выкрутилась из положения и второпях удалилась. Во второй раз она попытала счастья в кузнице, которая находилась на самом отшибе, но и здесь ее ждала неудача. Кузнец оказался далеко не так добросердечен, как Катбад, и, не стесняясь в выражениях, дал понять «безусому молокососу», что не нуждается в помощниках.

Поникшая и потерявшая присутствие духа Гнеда слонялась по узким улочкам до самого вечера, не зная, куда приткнуться. Должно быть, она не раз прошла по одним и тем же местам, но едва ли была в состоянии это заметить. Лица встречных людей казались девушке насмешливыми и недружелюбными. Гнеда опомнилась, лишь когда на Стародуб начали опускаться сумерки. Она осознала, что за весь день не перехватила и маковой росинки. Пламень тоже был голоден, им всем требовались отдых и ночлег, и пора было оглядеться в поисках подходящего угла.

Город потихоньку пустел, и Гнеда ощущала себя еще менее приятно среди мрачных путаных закоулков. Несколько раз днем она встречала на своем пути харчевни, но теперь, как назло, не могла вспомнить где. Наконец удача, кажется, улыбнулась девушке, и до нее донесся запах съестного. Судя по всему, стряпали в заведении под большой вывеской в виде листа кислицы. Подойдя ближе, Гнеда прочла надпись, гласившую «Зеленый Трилистник». Неизвестно, приходилось ли здешнему хозяину встречать в жизни трилистники иного цвета, но девушка слишком проголодалась и устала, чтобы размышлять над этим. Она уверенно направила Пламеня в ворота постоялого двора.

Ее встретил парнишка лет десяти. Он взял коня под уздцы и указал гостю на дверь, ведшую в харчевню. Внутри оказалось шумно, задымленно и тепло. Окутавший Гнеду запах еды мгновенно вскружил голову.

— Милости прошу на мое подворье! — произнес возвышавшийся за стойкой дородный краснолицый мужчина в засаленном переднике.

Он вытирал кружку тряпицей сомнительной свежести и окидывал вновь прибывшего выученно-приветливым взглядом. К нему подбежал давешний мальчик, что-то быстро шепнул на ухо, косясь на Гнеду, и так же быстро умчался прочь.

— Твой конь получил лучшего овса, господин.

Взгляд хозяина немного изменился, и, хотя девушка не могла точно сказать, в чем именно, она почувствовала себя уязвимой. Кашлянув, Гнеда вымолвила как можно более безразличным голосом, пытаясь сойти за завсегдатая:

— Благодарствую. Надеюсь, у тебя найдутся клетушка и ужин для утомленного путника.

— Еще бы не найтись, — радушно ответил харчевник, и девушке очень хотелось верить, что он говорил искренне. — Прошу, располагайся пока, где тебе угодно. Вон там, поближе к очагу, как раз есть свободное местечко.

Человек указал пухлой рукой на один из столов у стены. Гнеда кивнула, с тревогой предвкушая соседство с остальными посетителями. Она надвинула шапку почти на нос, но это не избавило ее от любопытных взглядов. Чужака озирали с головы до ног. К счастью, большинство в итоге равнодушно отворачивалось, находя содержимое своих кружек куда более привлекательным. Однако от девушки не укрылось, что были и те, кто задержал на ней взор дольше других. От одной мысли, что она может чем-то выдать свое истинное обличье или оказаться узнанной людьми Финтана, мерзко сводило живот.

Ее невеселые рассуждения прервало появление служанки со снедью — душистыми яшниками[75], квашеной капустой, овсяным киселем, рыбником, от которого поднимался горячий манящий пар. Пиво с непривычки заставило побежать голову, но на душе стало чуть-чуть легче и радостней. Расправившись с ужином и не позабыв отложить яблоко для Пламеня, Гнеда уже было собиралась вернуться к прежним мыслям, когда вдруг дверь в харчевню распахнулась, и внутрь ввалилась шумная толпа.

Девушка вскинула быстрый взор, оценивая вошедших. Их было шестеро, а громкие возгласы, к приятному удивлению Гнеды раздавшиеся на свеннском наречии, подняли волну щемящих воспоминаний о Фиргалле. Она поспешила спрятать взгляд, когда увидела, что сам хозяин ведет их к освободившемуся рядом столу. Судя по тому, с какой подобострастностью и любезностями усадили гостей, они были важными и хорошо знакомыми здесь особами. Догадку Гнеды подтвердили две улыбающиеся служанки, расторопно подбежавшие с запотевшими кувшинами и кружками.

Гнеда продолжила осторожно разглядывать веселую братию, по-свойски обосновавшуюся в тесной близости с ней. Все они были одеты небедно, но один из мужчин выделялся и более богатым убранством, и тем, как держал себя промеж прочих. Его спутники обращались к нему с подчеркнутым уважением и почтением, хотя тот говорил тише и спокойней остальных. Плащ и шапка незнакомца были подбиты мехом, на шее и руках поблескивало серебро. Опрятно постриженные темно-русые волосы и небольшая борода открывали правильное гладкое лицо. Чужак выглядел ровесником Фиргалла и годился в отцы Гнеде, которая, хоть и была уверена, что никогда в жизни не встречала этого человека, не могла избавиться от смутного чувства, будто он откуда-то ей знаком.

Девушка старалась наблюдать за соседями украдкой, но предводитель северян, видимо, почувствовал на себе пытливый взор и неожиданно пристально посмотрел прямо на Гнеду. Ощущение того, что она уже видела эти очи, почти заставило ее отпрянуть. В глазах незнакомца промелькнула мимолетная озадаченность, и Гнеда поспешила опустить голову.

В душе девушки зашевелилась неясная тревога, возникновение которой она не могла приписать чему-то определенному. Нет, от свеннов не исходила опасность, тем не менее в самом воздухе едальни, насквозь пропитанном запахами тмина, жареного мяса и пива, с приходом новых постояльцев начала витать напряженность, хотя сами гости вели себя беззаботно и казались увлеченными беседой.

Зная, что чужаков не любят нигде, и памятуя рассказы Фиргалла о былой неприязни к северянам, Гнеда сочла за лучшее исчезнуть. Ее наконец нагнала усталость долгого дня, и девушка с наслаждением мечтала о мягком ложе. Не считая ночи, проведенной в сторожке Хотьши и Воронца, Гнеда не помнила, когда последний раз спала в чистой и удобной постели.

Решив напоследок проведать Пламеня, она вышла во двор. После чада и духоты свежий ночной воздух принес облегчение и немного унял волнение. Просторная конюшня делилась на общее стойло и несколько закрытых денников, предназначенных для лошадей наиболее почетных гостей, и Гнеда немало удивилась, найдя Пламеня в крохотном, но отдельном закутке. В его кормушке действительно лежал отборный овес, и конь, кажется, был вполне доволен жизнью. Он с удовольствием принял угощение, благодарно пофыркивая и потираясь шеей о плечо хозяйки. Гнеда замерла, прижавшись к теплому телу друга, тихонько лаская холеную шерсть.

У ворот конюшни послышались шаги. Девушка застыла, не желая выдавать своего присутствия. Встречи с пронырливыми работниками или подвыпившими постояльцами были Гнеде совершенно ни к чему.

Мимо неслышно скользнули две тени, и в крадущихся движениях слышалась опаска лисы, пробирающейся в курятник. Девушка насторожилась.

— Здесь, — раздался шепот, — это его мерин.

Послышалось копошение, звук приоткрывающейся двери денника. Гнеда похолодела, осознав, что незнакомцы совсем рядом и их разделяет лишь тонкая стенка. Пламень беспокойно повел ушами, но девушка погладила его морду, приложив палец к своим губам. Гнеде стало не по себе, и она опустилась на корточки, укрывшись за яслями. Девушка почувствовала прилив странного воодушевления, страха, граничащего с весельем. Лошадь, в денник которой прокрались люди, тревожно переступила и испуганно всхрапнула.

— Тише ты, травяной мешок! — злобно шикнул на нее другой голос. — Не то отправлю вслед за твоим проклятым свеннским хозяином. Будь наготове, — обратился он уже к сообщнику, — не дай ему опомниться. Дело должно быть сделано тихо.

— Да явится ль? — с сомнением прошептал его напарник. — Слугу пришлет как пить дать, нешто ему самому ходить.

— Приде-ет, — с ненавистью ответил первый. — Он никого другого к своему колченожке не подпускает.

Они замолчали, и сердце Гнеды забилось еще быстрее от терпкого чувства опасности и необъяснимого предвкушения чего-то важного. Через некоторое время кони, кажется, успокоились, и теперь в тишине раздавались лишь редкое похрустывание сена и тихие вздохи дремлющих животных. Но вот ворота со слабым скрипом растворились, и на пороге возник человек. Все, что могла видеть девушка сквозь щель в загородке, — лишь его тень, на миг застывшая в освещенном проеме. Двери закрылись, и во вновь наступившей темноте была слышна только твердая неспешная поступь.

Кровь прихлынула к лицу и рукам Гнеды, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Когда шаги поравнялись с денником Пламеня, Гнеда быстро и громко произнесла на северном наречии:

— Не ходи! Лошадь, плохие люди!

От волнения она едва не забыла и те немногие слова, которым успела выучиться, но кажется, незнакомец понял ее. Он остановился как вкопанный, до Гнеды донеслось шевеление из-за стены, и через несколько мгновений заговорщики выпрыгнули из засады. И хотя двое наступали на одного, жертва уже была подготовлена, и ее не удалось застигнуть врасплох. Раздались сдавленное рычание, хрип и возня. Трясущимися от возбуждения и страха руками девушка нащупала в соломе жердь, которой закрывался денник, и кинулась на звуки борьбы.

Когда Гнеда подоспела, один из нападавших держал вожака северян — а это был именно он, — сжимая в сгибе могучего локтя его горло, пытаясь то ли задушить, то ли сломать шею. Второй в это время ползал внизу, видимо уже получив свое, шаря по земле и одновременно стараясь подняться.

Недолго думая, девушка с размаха ударила по голове первого, и тот поник, выпуская из хватки полузадушенного врага. Северянин закашлялся, еле удерживаясь на ногах, но все же успел отбросить ногой второго разбойника, так что тот откатился и, кое-как вскочив, прихрамывая, обратился в бегство.

Гнеда и свенн стояли друг напротив друга, переводя дух. Грудь северянина тяжело вздымалась, пока он смотрел на девушку со смешанным выражением не успевшего угаснуть боевого запала, почти мальчишеского восторга и изумления.

— Ты… — сказал он и осекся, и в расширяющихся зрачках незнакомца девушка почувствовала опасность.

Не давая себе опомниться и осознать, что ее так напугало, Гнеда отбросила палку и побежала к выходу.

— Постой! — крикнул вдогонку человек, но девушка и не подумала подчиняться. — Ты спас мне жизнь! Как твое имя?

Гнеда обернулась и, призывая весь имеющийся у нее запас свеннских слов, ответила:

— Это, мой господин, неважно.

21. Поединок

На следующий день Гнеда поднялась спозаранку, твердо намереваясь обойти как можно больше мест. Не могло быть, чтобы во всем городе не нашлось работы. Она уже стреляный воробей и нынче станет держаться побойчее.

Ничто не напоминало о случившемся вчера. Северян точно след простыл, а в конюшне, куда девушка зашла проведать Пламеня, не осталось ни единой приметы произошедшей стычки. Мерина в соседнем деннике тоже не было.

Решив, что все обернулось к лучшему, Гнеда, тщательно проверив свой облик и накрепко увязав волосы под шапкой, вышла на улицу. Она все еще остерегалась принимать свой естественный вид, сомневаясь, как отнесутся к одинокой девушке, слоняющейся по городу, и решила притворяться, будто ищет службы для сестры. Из-за отсутствия бороды и усов она, пожалуй, походила на мальчишку, но во всем остальном стать Гнеды не сильно выдавала в ней девушку.

Нынче Стародуб уже не казался ей непривычным и враждебным. Тут и там девушка набредала на капустники и огороды, всюду мельтешили кучки деловитых куриц, коз и гусей. Некоторые части города сильно напоминали чрезмерно разросшуюся, грязную деревню.

Гнеда уже успела зайти в несколько дворов, где ей хоть и отказали, но вежливо и по-людски, когда на плечо девушки откуда ни возьмись слетел Злой. Гнеда привыкла к частым отлучкам птицы и теперь лишь усмехнулась, погладив ее по рябой грудке.

— Где ты пропадал всю ночь, гулена? — спросила она с шутливым упреком, но соколок как ни в чем не бывало отвернулся, принявшись с независимым видом рассматривать небо.

Присутствие пернатого друга приободрило Гнеду, и она даже не заметила, как оказалась на противоположной стороне реки. Ноги сами перенесли ее через мост, и девушка решила, что среди здешних богатых домов вероятность наняться даже больше.

Просторная усадьба, не уступающая Кранн Улл по размеру, вольготно расположилась на самом берегу, и Гнеда, немного волнуясь, несмело вошла в распахнутые ворота. Ей тут же преградил дорогу человек при копье и мече, выглядевший не хуже княжеского привратника. В других дворах подобного не бывало, и девушка подивилась, как эта сторона реки отличается от той, торговой.

— Зачем, парень, пожаловал? — подозрительно спросил охранник, ощупывая Гнеду с ног до головы цепким взглядом.

Девушка сглотнула и ответила:

— На службу наняться.

В отличие от стражников на городских воротах, у этого воина самонадеянность мальчишки улыбки не вызвала.

— Не слыхал, чтобы господину нужны были люди, но, коли охота, поди, попытай судьбу, — безразлично ответил он. — Во-он туда ступай, спроси Жука, ключника, — добавил привратник, указав пальцем куда-то в глубину двора.

Гнеда поклонилась и поспешно засеменила туда, где шла оживленная жизнь. Конюх заводил в стойло лошадь, женщины тащили корзины с овощами и выстиранным бельем, тут же носились мальчишки, и все как один отвлекались от своих дел, чтобы поглазеть на чужака.

— Люди добрые, кто здесь Жук? — выкрикнула Гнеда, но дворня продолжала молча созерцать ее.

Два молодых служки начали о чем-то с ухмылкой переговариваться. Портомойница опустила корзину, водрузив руки на крутые бока, и уставилась на парня с уничижающим прищуром. Откуда-то с крыльца послышался короткий смешок.

Гнеда покраснела сначала от стыда, а затем от злости.

— Мне ключник надобен, подскажи, сделай милость, где найти его? — повторила девушка, обратившись к первому попавшемуся под руку.

Человек, сжимавший кнут, должно быть возница, имел довольно устрашающий вид, и Гнеда уже внутренне съежилась оттого, что обратилась именно к нему. Но, как ни странно, он, застигнутый врасплох тем, что из брошенных в пустоту слова вдруг превратились в предназначенные именно ему, смущенно ответил, указывая вперед:

— Да вот же он, Жук-то!

Гнеда обернулась и увидела прямо перед собой коренастого человека с круглым маслянистым лицом.

— Чего надо? — грубо спросил он, сложив руки на груди и чуть повернув голову набок.

— Службы я ищу, — почти сердито ответила девушка, уже надеясь, что получит отказ. Работать под началом такого неприятного человека совсем не хотелось.

— А на что ты годишься, постреленок? — насмешливо спросил Жук, немного отклоняясь, чтобы получше разглядеть пришлого. — Тощий какой, в чем только душа держится. Сколько ж тебе зим? Давно мамка-то от груди отлучила?

Гнеда почувствовала, как что-то темное и страшное поднимается с самого дна ее души, и со всей мочи сжала кулаки. Она даже открыла рот для ответа, но ключник и не ждал того.

— Нет, вы поглядите на него! Только высунул нос из своей зачуханной деревни, так сразу не куда-нибудь, а к самому господину Судимиру ему на подворье надо! Что уж там, ступай сразу к князю, может, там тебя приветят! Нету для вас у меня места, что ж вам тут всем медом-то намазано? — Ключник все сильнее распалялся, несмотря на молчание девушки, гнев которой вдруг приутих от упоминания знакомого имени. Уж не тот ли это самый Судимир, про которого ей рассказывал Фиргалл? — Да еще смотри-кось, кого притащил! — не унимался Жук, тыча пальцем в Злого, который подобрался и в самом деле неприветливо поглядывал на кричащего человека. — Да он нам всех цыплят поперетаскает! Убирайся вон со своею стервою!

— Батюшка Жук, да шею ему надо свертать, и вся недолга! По прошлому-то году какого нам разбоя коршун учинил! А этот еще небось тапереча нарочно напустит свою птицу окаянную. Хватай его да отворачивай башку! — раздалось сбоку, и Гнеда, к своему изумлению, узрела вполне миловидную пожилую женщину, от которой меньше всего ожидаешь таких кровожадных речей.

Поняв, что дело заходит далеко и люди не на шутку взбудоражились, Гнеда сгребла Злого в охапку и с силой подбросила в воздух.

— Лети, Злушка, лети скорей! — крикнула она ему вдогонку, даже позабыв придать голосу хоть малое подобие мужественности. — Совсем вы здесь одурели, пустельги от коршуна отличить не можете! — заорала Гнеда, чувствуя, как глаза застилает пелена. — Да он ведь крошечный и только добро делает, на мышей охотится!

— А мы его сейчас стрелой, — раздался с крыльца насмешливый голос, показавшийся…

Резко развернувшись, Гнеда увидела, как со ступенек поднимается человек, одновременно натягивая тетиву небольшого лука. Не помня себя и не раздумывая ни мгновения, девушка кинулась на него, вышибая оружие из рук. Лук отскочил на землю, и в резко наступившей тишине она услышала свистящий выдох. Улыбка постепенно сползала с лица молодого мужчины, стоявшего в полушаге и буравящего ее холодным немигающим взглядом. Только теперь, с запозданием, которое, наверное, будет стоить ей жизни, Гнеда поняла, что он натянул тетиву вхолостую и не собирался стрелять, намереваясь лишь позабавиться. На его щеке медленно, будто цветок, распускалось красное пятно от удара, который девушка нанесла нечаянно, задев юношу в своем бездумном порыве. Но эти мысли проносились, не затрагивая сознания. Все было неважно, потому что напротив нее стоял Бьярки.

Гнеда сглотнула и провела грязным кулаком по лицу, стирая навернувшиеся слезы. Голос рассудка кричал, что она должна повиниться сейчас, вымолить хоть на коленях его прощение и убраться подобру-поздорову из проклятой усадьбы. Но в ушах все еще стояли несправедливые оскорбления, которыми осыпал ее Жук, и насмешки дворни за спиной, а самое главное, он, Бьярки, посмел целиться в ее маленького друга, не сделавшего этим людям ничего дурного.

Гнеда почувствовала, как волна ярости пробивается через все заслоны, и, вопреки здравым доводам, вместо слов раскаяния у нее вырвалось:

— Силы много не надо в беззащитную птаху стрелы метить, а глузду — и того с ноготок.

Тишина стала такая, что, кажется, куры и те перестали клевать. Лицо Бьярки побелело, отчего след от удара заалел пуще прежнего, а у носа проступили бледные веснушки. Те самые, которые… Но Гнеда снова не успела додумать, потому что злые глаза юноши сузились, и он выплюнул:

— Ах ты, пащенок!

За словами тут же последовал сильный толчок, и Гнеда с жалобным всхлипом отлетела в сторону. Кто-то из женщин взвизгнул, а кровожадная старушка в страхе закрыла рот рукой. На мгновение что-то похожее на сострадание промелькнуло в очах Бьярки, но тут же исчезло, когда он заметил, что его обидчик устоял на ногах.

— Да тебе, я вижу, жизнь не мила, лапотник? — медленно выговорил Бьярки, надвигаясь на девушку и безотчетно ощупывая пустое пространство возле левого бедра, где обычно висел меч. Нынче он был в своем доме и ничего кроме ножа за поясом не имел.

Гнеда держалась за ушибленное плечо, с ужасом понимая, что он просто убьет ее сейчас, голыми руками, и ей некого в этом винить, кроме себя самой. Девушка сдавленно вдохнула, лихорадочно сопоставляя в уме свои знания. Если это усадьба Судимира, то Бьярки, выходит, кто? Глаза Гнеды судорожно пробежали сверху вниз по телу юноши. Чистая голубая рубаха из тонкого сукна, под которой на шее виднелась белая горловина нижней сорочки. Пояс, расшитый блестящими узорчатыми бляхами, сапоги на ногах. Это явно не было одеждой челядина.

Оценивающий взгляд Гнеды не укрылся от Бьярки и только сильнее взбесил его.

— Что пялишься? — прошипел он сквозь зубы и, быстро нагнувшись, вытащил из-за голенища плетку.

От страха у девушки начал подрагивать подбородок. «Повались ему в ноги, проси пощады!» — вопило внутри, но вновь, будто повинуясь какому-то нашедшему на нее безумию, Гнеда прерывающимся голосом выкрикнула:

— А я вижу, ты на безоружных только горазд нападать!

По рядам зевак прошел восхищенный ропот, а откуда-то послышалось тихое, но разборчивое:

— Остер топор, да и сук зубаст!

Красивые брови Бьярки изогнулись у переносицы, и, кажется, удивление на миг заслонило собой ярость.

— Жирко, — не отрывая взгляда от сжавшейся девушки, приказал он, — а ну принеси два меча, что похуже, из оружейной, живо!

Белобрысый отрок, стоявший среди зрителей, сорвался и со всех ног помчался куда-то. Бьярки с холодной усмешкой продолжал смотреть на Гнеду, и девушка прилагала все усилия, чтобы выдержать взор его голубых, как цветок льна, глаз.

Не прошло и нескольких мгновений, как мальчишка вернулся, держа в руках два почти одинаковых недлинных клинка. Бьярки не глядя забрал у него один и кивнул в сторону Гнеды с такой небрежностью, что у девушки подкосились ноги. Трясущимися руками она приняла второй меч — простой, без украс, похожий на тот, которым учил ее уму-разуму Фиргалл.

Пару раз сжав и разжав ладонь, она крепко ухватила рукоять и провела пальцами по гладкому долу, чувствуя, как с касанием прохладной стали к ней вернулась капелька уверенности. Конечно, Гнеде не победить соперника, но все лучше, чем быть с позором высеченной кнутом и не иметь возможности защититься.

Противники разошлись по сторонам и остановились, примериваясь друг к другу. Бьярки хоть и не отличался крупной статью, был все равно на голову выше и сильнее худосочного соперника, так что исход схватки ни для кого не был загадкой. Тем не менее зрителей лишь прибывало. Кажется, вокруг них собралась не только местная дворня, но и жители окрестных усадеб.

Не в силах больше оттягивать неизбежное, Гнеда сделала первый бросок. Уголок губ Бьярки легонько вздернулся, когда он уверенным движением отразил нападение. Девушка попыталась еще раз, но тут же была откинута уже жестче, а усмешка на лице юноши сменилась хмуростью. Он вдруг резво подскочил к ней, и Гнеда едва успела принять удар на крестовину меча. Девушка оказалась сбитой с толку, потому что Фиргалл разил куда сильнее. Что это, какая-то уловка? Не мог же соперник просто жалеть ее?

Словно в подтверждение невозможности последнего, Бьярки размахнулся, и девушке пришлось сделать нырок в сторону, чтобы избежать столкновения с клинком. Не удержав равновесия, Гнеда упала, и толпа охнула, испугавшись за отчаянного парня, вздумавшего тягаться с их господином. Это было странно, но сопереживание людей, несколькими мгновениями ранее готовых наброситься на нее с кулаками, придало сил.

Гнеда вскочила и попыталась ошеломить врага несколькими быстрыми нападками подряд, и, кажется, у нее получилось поколебать его спокойствие. Стиснув зубы, Бьярки ударил в ответ, и тут уже на недостаточную силу было не попенять. От мощного толчка, который принял на себя меч, рука Гнеды содрогнулась и плетью откинулась в сторону, а пальцы едва удержали клинок. Полетел новый удар. Гнеда увернулась от него чуть медленнее, чем следовало, и сразу почувствовала жалящую боль в предплечье. Зеваки дружно ахнули, а девушка, дотронувшись до уязвленного места, увидела на руке кровь. По лицу Бьярки пробежала тень досады.

Гнеда вытерла пот, струившийся ручьем со лба, и с отстраненностью отметила появившиеся перед глазами белые мушки. Понимая, что силы вот-вот покинут ее, она решила испробовать последнее свое оружие. Прием, о котором когда-то в шутку рассказал Фиргалл, конечно, не годился для настоящего боя, но сейчас, когда Бьярки был слегка растерян, могло получиться.

Обхватив черен обеими руками и закинув меч за плечо, она вдруг с диким криком сорвалась с места и побежала прямо на юношу. Его глаза в изумлении расширились, а руки приготовились отразить удар, когда в последний миг, вместо того чтобы бить, Гнеда бросилась ему под ноги, сшибая на землю. То ли из-за ее страшного вопля, то ли из-за внезапности перехода от спокойствия к действию, но Бьярки оказался не готов к случившемуся и упал.

По рядам собравшихся прошел восторженный гул. Гнеда быстро отползла и уже почти поднялась на ноги, когда юноше удалось ухватить ее за лодыжку и резким рывком повалить наземь. Несколько раз девушка взбрыкнула, пытаясь освободиться, но всего лишь пара ловких движений, и Бьярки очутился сверху, крепко сжимая ее бока коленями. Он грубо схватил Гнеду за грудки, собираясь как следует встряхнуть, когда вдруг замер. Девушка с ужасом видела, как в его глазах постепенно сменяли друг друга испуг, неверие, изумление и, наконец, понимание.

Бьярки остолбенел, безвольно разжав пальцы, и Гнеда, воспользовавшись замешательством юноши, столкнула его с себя. Быстро отшвырнув меч Бьярки ногой, она схватилась за свой клинок и приставила его к груди противника, который даже не делал попыток сопротивляться. Оцепеневшие зрители не верили глазам, но вот он был, прямо перед ними, их молодой господин, поверженный и смятенный. Бьярки смотрел на нее снизу вверх, и от ледяного взгляда у Гнеды стыло сердце.

— Что это вы сгрудились? — раздался громкий властный голос, заставивший всех присутствующих обернуться.

Гнеда, сглотнув, опустила руку с мечом и тоже посмотрела в сторону говорящего.

— Господин! — раздалось со всех сторон, и люди принялись кланяться и обнажать головы.

— Княжич здесь! — выкрикнул кто-то, и поклоны стали чаще и ниже. Разгоряченные зрелищем люди притихли и посуровели.

В ворота в сопровождении нескольких гридней въехали два всадника, к которым тут же подбежали слуги, принимая лошадей под уздцы. Приблизившись к толпе, они спешились, опираясь на подставленные руки стремянных.

Если бы у Гнеды оставались силы, она бы изумилась, ведь перед ней стояли северянин из «Зеленого Трилистника» и тот самый темноволосый друг Бьярки.

22. Медвежья берлога

Жук торопливо докладывал суть дела своему хозяину, пока тот, нахмурившись, переводил взгляд с Бьярки на Гнеду. Девушка все еще осмысливала, что знатный свенн с постоялого двора, оказывается, и есть Судимир, а темноволосый юноша рядом с ним, тот самый, что сидел с ней у костра в ночь Солнцеворота, — сам княжич Стойгнев. Бьярки поднялся и с мрачным видом отряхивался, по-прежнему не произнося ни слова, и его молчание не сулило Гнеде ничего хорошего.

Судимир кивнул и что-то коротко и довольно резко сказал ключнику. Тот с поклоном попятился и тут же нашел, на ком выместить злость.

— Шапку долой перед княжичем и боярином! — закричал он на Гнеду.

Она моргнула от неожиданности, но осталась стоять, не шелохнувшись, добела сжав губы. Жук подскочил и сам сорвал шапку, тут же отпрянув, будто ошпарившись черной как смоль косой, выпрыгнувшей из-под нее.

Люди не смогли сдержать изумления. Кто-то охнул, женщины вскрикнули, а иные стали делать знаки от нечистой силы.

— Девка! — послышалось со всех сторон. — Гляньте, девка!

Судимир, как и все, пристально смотрел на девушку, и теперь было ясно как день, кем ему приходился Бьярки и почему Гнеде он показался знакомым. Глаза и брови сын явно унаследовал от отца. Прищурившись, боярин сделал еле заметное движение головой, словно не веря какой-то собственной мысли.

Княжич, нахмурившись, изучал девушку, и если и удивился, то не подал виду. Ропот среди дворовых людей усиливался, но Судимир по-прежнему молчал, спокойно поглядывая на Стойгнева.

— Кто ты такая и по какому праву нарядилась в мужскую одежду? — наконец спросил княжич, озвучивая всеобщий вопрос.

Девушка еле стояла на ногах от слабости, а во рту пересохло так, что язык прилип к небу. С усилием разлепив губы, она ответила чужим голосом:

— Мое имя Гнеда, княжич. Я пришла сюда издалека, дорогой, опасной для одинокой путницы, верхом, и хотела лишь обезопасить себя.

Стойгнев коротко хмыкнул.

— Нынче не колядки и рядиться никому не дозволено, — холодно возразил он. — Что заставило тебя в одиночку пуститься в путь? Откуда ты идешь?

— Я сирота, княжич, и жила милостью одного доброго старого человека, принявшего меня под свой кров. Но мой опекун умер, а вместе с ним я лишилась дома. Я решила отправиться в город, чтобы наняться на службу. А иду я из Перебродов.

Стойгнев сложил руки на груди и еще раз окинул ее смурым взором с головы до ног. Гнеда почувствовала, что он не верит ей. Княжич полуобернулся, ища взглядом кого-то из слуг, и девушка замерла в тягостном предчувствии беды. Что он собирается сделать? Вышвырнуть из города? Бросить в поруб[76]? Или что похуже? Девушка сжалась, и ее пробрал озноб.

— Княжич, дозволь слово молвить, — неожиданно вмешался Судимир. Слегка поклонившись, он с мягкой улыбкой дотронулся до руки Стойгнева, и Гнеде подумалось, что это почти родственное прикосновение невозможно без тесной близости между ними. — Не спеши казнить, княжич. Кажется, нашелся мой скромный заступник-то. Разреши подойти к ней, — попросил он и, едва дождавшись скупого кивка Стойгнева, приблизился к Гнеде.

— Узнаешь ли ты меня, девочка?

В его голосе было столько участия, что у Гнеды перехватило дыхание. Боярин был первым человеком, от которого девушка слышала доброе слово. С трудом сдерживая подступившие слезы, она лишь кивнула, не понимая, к чему Судимир клонит.

— Где же ты видела меня?

— В «Зеленом Трилистнике».

— При каких обстоятельствах? Говори все без утайки. — Он одобряюще улыбнулся ей.

Гнеда в растерянности огляделась. Княжич внимательно ждал, хотя с чела его так и не сошла подозрительность, а Бьярки взирал на них глазами, полными недоверия и тревоги.

— Вчера я видела тебя в харчевне, среди свеннов. — Она остановилась и с беспокойством обвела окружающих глазами, но, кажется, дружба Судимира с северянами ни для кого не была новостью. — А потом в конюшне… Я случайно приметила, как двое замышляли напасть на хозяина мерина, что стоял по соседству с моим Пламенем. Остальное ты знаешь, — закончила Гнеда.

— Я-то знаю, а остальные нет. Досказывай. — Он уже не говорил с ней словно с ребенком. В голосе боярина проступили нетерпеливость и привычка повелевать.

— Когда я услышала, как ты подошел, — я не знала, что это ты, лишь потом увидела, — то крикнула, чтобы предупредить. Они ведь недоброе задумали. — Голос Гнеды звучал все тише. Она опустила голову, чувствуя, что язык начал заплетаться, а тело перестает слушаться.

— А потом, как я и доложил князю нынче утром, мой неведомый спаситель помог отбиться от душегубов, — подхватил нить сбивчивого рассказа Гнеды Судимир. — Кабы не она, не стоять бы мне перед тобой.

Едва боярин успел договорить эти слова, как Гнеда начала оседать. Было очень холодно, а левая рука, по которой пришелся удар, почти не чувствовалась.

— Помогите ей! — прикрикнул Судимир, подхватывая девушку, и сразу несколько слуг метнулось поддержать ее.

— Ох, матушки мои, да у ней весь рукав набряк от крови! — раздалось рядом чье-то причитание, но Гнеда не стала поворачивать головы. Она лишь лениво подметила, что это объясняло ощущение холода и сырости.

Поведя глазами, Гнеда вдруг споткнулась о взор Бьярки. Он смотрел на нее странно, одновременно виновато и яростно, и, встретившись с глазами девушки, с отвращением опустил голову.

— Княжич, разве твой батюшка не обмолвился, что спасший меня отрок достоин великой награды? — с горячностью и как-то нарочито воскликнул боярин. — Девушка эта провинилась, но видят Небеса, у нее доброе и храброе сердце. Она сирота, как ты слышал, так позволь мне взять ее под свою опеку. Я перед ней в неоплатном долгу.

Голова Бьярки взвилась, и широко раскрытые очи в неверии воззрились на отца.

— Что ж, воля твоя, Судимир Брячиславич, — безразлично пожал плечами Стойгнев и, не глядя больше ни на кого, знаком велел подать ему лошадь. Еще несколько мгновений, и княжич вместе со своими людьми покинул усадьбу.

— Что столпились? Али все дела переделали? — сварливо прикрикнул Жук на челядь, и все тут же зашевелились, принимаясь за оставленные хлопоты.

Бьярки, проводив хмурым взором удаляющегося Стойгнева, разом поник. Плечи его опустились, словно на них навалилась непомерная тяжесть, и в полной тишине, не встречая ничей взгляд, юноша скрылся в хоромах.

Когда все разошлись, Судимир повернулся к Гнеде, которую бережно поддерживали две чернавки. От его воодушевленности не осталось ни следа. Он выглядел изможденным и вмиг постаревшим.

— Слуги позаботятся о тебе. А потом нас ждет обстоятельная беседа.

Рана оказалась легкой, но из-за волнений Гнеда ослабла и потеряла довольно много крови. Боярин даже прислал к девушке лекаря, и тот, тщательно осмотрев и омыв язву, наложил остро пахнущую мазь и замотал предплечье чистой повязкой, повелев лежать.

Служанки переодели девушку в простую небеленую сорочку. Гнеда заметила большие от страха глаза чернавок, снимавших с нее пропитанную кровью рубаху, и облегчение, когда они воочию убедились, что их подопечная оказалась все-таки не парнем.

Девушки накрыли ее одеялом и удалились, и Гнеда попробовала заснуть, но, взбудораженная чужими запахами и звуками, лишь болталась на границе неспокойной дремоты. Трудно сказать, сколько прошло времени, когда дверь в ее горенку тихонько отворилась и на пороге возник Судимир.

— Лежи, — негромко сказал он Гнеде, которая испуганно дернулась, порываясь привстать. — Ты в моем доме. Тебя здесь никто не тронет.

Боярин сел на приставную скамью подле постели и некоторое время молча рассматривал лицо Гнеды — так, что ей захотелось накрыться с головой, только бы спрятаться от пристального взгляда. Но вот Судимир удовлетворенно улыбнулся, словно убедившись в чем-то, и его глаза потеплели. Он покосился на ее повязку.

— Бьярки укусил тебя, — сказал боярин с усмешкой. — Он не хотел. Думал только проучить.

Гнеда нахмурилась.

— Мой сын, — пояснил Судимир, а его глаза снова залучились. — Ты, кажется, знакома с северным наречием?

Гнеда медленно кивнула, отчаянно сожалея о том, что позволила боярину это проведать.

— Моя семья происходит с Севера, — продолжал Судимир, — а далекий предок, первый, осевший на залесской земле, носил имя Бьерн.

— Медвежонок, — слабо усмехнувшись, промолвила Гнеда, только теперь вдруг понимая смысл прозвища.

— Да, — засмеялся Судимир, потирая колени. — Медвежонок Бьярки.

Гнеда подумала, что трудно представить более неподходящее имя. Бьярки скорее напоминал хищную пронырливую ласку, чем неуклюжего косолапого детеныша.

— Я решила, что ты тоже свенн, господин.

— Что ж, во мне достаточно свеннской крови, — согласился боярин. — Я часто бываю на Севере, да и не скрываю своей приязни к нему. Веду дела с тамошними гостями[77], и далеко не всем это по нраву. В последнее время северян не особо-то жалуют, пытаются рассорить с залесцами. Я должен был держаться осторожнее. Впредь будет мне наука. Когда я говорил, что если бы не ты, то мне несдобровать, я ведь не преувеличил. Я пред тобой в долгу, Гнеда.

— Спасибо тебе, господин, на ласковом слове. В расплате мы. Если б не ты, княжич бы меня не пожалел. Дай только до завтра у тебя переночевать, и поутру уйду, не побеспокою больше.

— Экая ты норовистая! — снова засмеялся Судимир. — Куда же ты пойдешь?

Гнеда нахмурилась, прикусив губу. Теперь наверняка весь Стародуб судачит о произошедшем. Кто примет ее после такого?

Боярин, заметив смущение девушки, сжал ее здоровую руку.

— Вот что. Княжич бы тебя по голове не погладил, но и с плеч ее снимать бы не стал. Я тебя от срама разве что избавил, а ты меня — от верной гибели. Я сказал, что беру тебя под опеку, и не шутил. Мое слово крепкое. Оставайся в моем доме.

Гнеда удивленно перевела взор с их соприкасающихся рук на лицо боярина. Тут же вспомнила Жука — да и всех прочих, особенно Бьярки и его глаза, полные ненависти. Мурашки пробежали по коже, хотя под шерстяным одеялом было тепло и уютно.

— Как же я останусь, после такого-то?

— Глядишь, не съедят тебя, — усмехнулся он.

Девушка с сомнением смотрела на боярина, не доверяя его расположению, пытаясь найти истинную подоплеку такой щедрости. С другой стороны, она и вправду помогла Судимиру.

Гнеда облизала потрескавшиеся губы.

— Я могу любую работу делать.

— Что же ты делала в своих Перебродах?

— Всего понемножку, — смешалась девушка. — Пока Домомысл не умер, помогала ему переписывать книги.

— Вот как? — удивился боярин, и в его очах зажглось любопытство. — Домомысл — это тот самый добрый старик?

Гнеда кивнула.

— От него ты научилась свеннскому языку?

— Нет, от наставника, — девушка опустила глаза.

— А мечом владеть?

Гнеда резко вскинула на Судимира взор.

— Да какое там владение, — замялась она.

— Судя по тому, что я слышал и успел краем глаза увидеть, ты не пральником моего сына охаживала. — Боярин улыбнулся в усы, словно позабавившись этой мысли.

— Да, тоже от наставника, — сдалась Гнеда. Она хотела увести разговор подальше от Фиргалла. Врать не хотелось, но и рассказывать о сиде, она чувствовала, не должно. — Мы были дружны с его сыном, и он помогал мне. Знал, что у меня никого нет, поэтому научил, как постоять за себя.

— А что твои родители? — спросил Судимир, и в стороны от его прищурившихся глаз разбежались вороньими лапками мелкие морщинки.

— Я их не знала, — отчего-то насторожилась девушка. — Меня младенцем подбросили Домомыслу на порог.

— Что ж так далеко пустилась? В своих местах не хотела оставаться, так ближе есть деревни, пошла бы в работницы.

Гнеда нахмурилась и подобралась, немного отодвинувшись от Судимира.

— Ты, боярин, мне допрос чинишь, будто я лиходейка какая. Я худого никому не сделала и в город идти в своем праве была.

— Да что ж ты ерошишься! Уж и спросить нельзя, — усмехнулся Судимир. — И я в своем праве узнать о человеке, что в мой дом вступает.

— Я могу за скотиной ходить, белье стирать, стряпать.

— Мне не нужны работники, в этом Жук не соврал. Мне не надобна твоя плата, живи у меня как… — он запнулся на мгновение, — как гостья. Отдыхай. Я пошлю в «Трилистник» за твоими вещами. И за конем, — добавил он, опередив ее. — Он у тебя знатный красавец.

Судимир поднялся и направился к выходу.

— Господин, — позвала Гнеда. — Ты сказал, что княжич не стал бы снимать мне голову. Почем ты знаешь?

Боярин обернулся, и лицо его уже не было благодушным, как раньше.

— Княжич Стойгнев не такой бессердечный, каким кажется.

— А его отец? — вырвалось у Гнеды, и она тут же захотела воротить сказанное, видя, как в глазах Судимира что-то враз переменилось и потемнело, словно в избе в ясный день закрыли ставни.

— Есть такое присловье. Князь — как солнце, хорошо на него любоваться, да только издалека. Вблизи-то и опалиться можно.

Он вышел, а Гнеда откинулась на подушку и смотрела на столбики в изножье кровати, увенчанные резными медвежьими головами, пока ее незаметно не сморил сон.

23. На чужой стороне

Сразу после случившегося Бьярки на несколько дней уехал из Стародуба, сопровождая княжича в короткий поход, а вернувшись, понял, что весь город зубоскалит над тем, как его ославила девчонка. Он не сомневался, что правда обросла всевозможными небылицами и прикрасами — и, разумеется, не в его пользу. Даже Звениславка, сверкая хитрыми глазами и прикрывая хохочущий рот вышитой ширинкой, и та не преминула сказать ему, что хочет «подивиться на могучую поляницу, что сшибла самого Бьярки».

Это приводило молодого боярина в бешенство, заставляя раз за разом переигрывать их недолгий поединок в голове и понимать, что при любом раскладе он бы вышел дураком. Как она посмела полезть на него, о чем только думала? Будь на его месте кто-то другой, царапиной на плече дерзкая бы не отделалась. Пусть благодарит, что жива осталась!

Бьярки поморщился, возрождая в памяти белое лицо девчонки и безжизненно повисшую руку, когда отец еле успел подхватить ее. Одновременно к самому горлу подступила и запрятываемая на дно души обида. Бьярки вспомнил, как, пытаясь сохранять спокойствие, рассказывал отцу, что уже встречал эту девушку, да еще и в Солнцеворот, что таких совпадений не бывает и она не иначе как колдунья, неизвестно зачем явившаяся нынче в их усадьбу. Как он убеждал, что от девчонки добра не жди и она принесет беду в их род. Судимир же осадил его, заявив, что решать Бьярки будет, когда заживет своим домом, в который раз намекая, что вся семья ждет свадьбы сына. Они надеялись оженить его грядущей зимой, но сам Бьярки дал себе еще один год сроку. Он же не глупая девка, чтобы радостно ждать, пока его окрутят, знает, что с женитьбой закончится вольная жизнь. А что до Звениславки, Бьярки был уверен, что та дождется его. А даже если нет, ему, сыну Судимира и побратиму княжича, разве трудно будет найти невесту не хуже? Такому, как он, не отказывают.

Бьярки выходил из конюшни, когда впервые встретил Гнеду с того злополучного дня. Не желая быть замеченным, он замер в тени застрехи[78] и тайком наблюдал за спускавшейся с крыльца девушкой. Сейчас, видя Гнеду в женской сорочке и с косой, юноша недоумевал, как вообще мог принять ее за парня. Хотя… Он окинул девушку с ног до головы оценивающим взором. Сколько ж ей придется рубашек да онучей под низ надеть, чтобы кому-то приглянуться? Тонкая и смуглая, она была бесконечно далека от округлой налитости, составлявшей истинную девичью красоту. Вот уж кому никогда не повезет быть прозванной гладкой и белой, словно репка.

В тот далекий час почти волшебной встречи накануне Солнцеворота Гнеда, счастливая вестница окончания их мучительных скитаний по чащобе, показалась Бьярки добрым лесным духом, прекрасным дитя реки и трав. Но нынче, в городе, где любая девушка выглядела куда краше и холеней, Гнеда напоминала сверкающий камушек из горного ручья. Искристый, переливающийся разными цветами под толщей воды, он становился серым и обыкновенным, стоило вынуть его из оправы блестящих струй.

Взгляд боярина остановился на бедрах девушки, но, кажется, вся их немногая пышность создавалась складками понёвы. Разглядывая Гнеду с бесстыдностью купца на скотном торгу, Бьярки поднял глаза выше, следя за ничем не выдающимися изгибами. Задержавшись на вырезе горловины, боярин фыркнул. Да уж, такая сойдет за парня. Но тут же, словно наказанием за надменность, перед очами встало разгоряченное испуганное лицо, когда он схватил в горсть ее рубашку на груди, и жгучий стыд затопил Бьярки.

И эта вахлачка еще смеет после всего оставаться в его доме? Он никогда в жизни не простит ей бесчестья!

Боярин перестал дышать, увидев, что Гнеда направляется в его сторону. Потерянно озираясь, девушка прошла совсем рядом с притаившимся Бьярки. Юноше невольно бросилась в глаза выпуклость повязки под рукавом, и в животе неприятно похолодело. По ее векам пролегла синева, а может, это был просто отсвет неудачно упавшей тени. Бьярки скривился, заметив, что она идет босиком.

Чего еще ждать от деревенщины?

Но брезгливость почему-то не помешала ему не отрывать глаз от маленьких ступней, размеренно мелькавших из-под подола, пока девушка не скрылась за воротами конюшни.

Бьярки мотнул головой, отгоняя странное оцепенение и давя злобу, стиснувшую ребра. Мысль о том, что отец призрел чужачку, которая опозорила его, не давала дышать. Он сорвался с места, едва не сшибив по дороге девушку-челядинку, которая еще долго с недоумением глядела на дверь, хлопнувшую так, что задрожали слюдяные оконца.

Гнеда не выходила из светелки два дня, и еду ей приносила одна и та же глазастая и шустрая чернавка по имени Сторонька. Она почти сразу перестала дичиться и с удовольствием задерживалась у гостьи, дожидаясь, пока та доест, чтобы унести посуду. Девушка оказалась любопытной и болтливой, что выходило на руку Гнеде, которой нужно было узнать как можно больше и быстрее о месте, куда она попала.

Из всего, что наговорила служанка, Гнеда поняла, что женой господина Судимира была боярыня Вышеслава, добрая, но «страсть какая строгая». Их старший сын Судислав жил с женой и малыми детьми тут же, в усадьбе. Судислав с отцом состояли в дружине князя и часто бывали в отъездах. Средний, Творимир, тоже имел собственную семью, но жил отдельно на торговой стороне. Когда же речь зашла о младшем, Сторонька поначалу лишь хихикала в кулак, делая большие глаза, и многозначительно смотрела на гостью. Но позже Гнеда все-таки добилась от нее, что Бьярки на самом деле звали Брячиславом и он был всеобщим баловнем. Другую любимицу семьи, дочь Сбыславу, две зимы назад выдали в приграничный Суходол.

Узнать о самом князе толком не удалось. Его, по словам Сторони, видели мало и издали, в отличие от княжича Стойгнева, воспитанника Судимира и частого гостя в усадьбе.

Также, как с досадой поняла Гнеда, весь дом был переполошен их стычкой с молодым боярином, и с тех пор ни о чем другом и не говорили. Люди посмеивались над Бьярки, которого сумела одолеть щуплая девчонка, и, кажется, нечаянно Гнеда нажила себе врага. Впрочем, девушка и так догадывалась, что кроме Судимира у нее не было союзников в этом доме.

Гнеда коротала время за прялкой, которую нашла тут же, на лавке у окна. Вся горенка будто была устроена нарочно для нее, совсем как в Кранн Улл, и девушка подивилась такому совпадению. Можно было подумать, что и здесь готовились к ее приезду. Гнеда села за работу, чтобы унять тревогу привычным занятием, но оно плохо отвлекало от неспокойных раздумий. Руки сами по себе тянули нить, а в голове снова начинали роиться мысли и сомнения. Неожиданно дверь без стука отворилась, и на пороге, предваряемая служанкой, возникла высокая женщина с худым лицом и дородным станом. Ее голову венчал прихотливо намотанный убрус[79], с узорчатого очелья на виски опускались жемчужные рясна[80]. Багряный навершник[81] поблескивал бисерным шитьем при каждом величавом движении.

Гнеда встала и поклонилась хозяйке дома. Боярыня переступила порог, небрежным кивком отсылая чернавку. Дверь закрылась, и Вышеслава остановилась, глядя на Гнеду прямо и спокойно, неторопливо перебирая белыми холеными пальцами шелковую косынку. Холодные серые глаза бесстрастно изучали девушку, и этот сухой взор смущал гораздо сильнее, нежели отвращение Бьярки или доброжелательная пристальность Судимира.

— Вот ты какая, — вымолвила наконец боярыня. — Благодарствую тебе, Гнеда, что не оставила в беде Судимира Брячиславича.

Тут она, к ужасу девушки, быстро и плавно поклонилась, да так, что, кажется, платок скользнул по полу. Но вот уже снова глаза Вышеславы оказались прямо напротив, и Гнеда засомневалась, не померещилось ли ей.

— Будь гостьей в нашем доме. Видно, — добавила она задумчиво, — сама судьба послала тебя нам.

— Благодарю тебя, госпожа, — ответила девушка, не переставая ни на миг чувствовать неловкости.

Гнеда была готова биться об заклад, что эта женщина желала бы никогда не встречать ее и уж тем паче не привечать в своем доме. В жене Судимира не было враждебности, но сквозило… неодобрение?

— Что же, выходит, ты выросла совсем сиротой? — спросила боярыня без намека на притворное сочувствие, какое Гнеде иной раз доводилось слышать.

— Да, госпожа.

Вышеслава лишь покачала головой.

— Дай знать, коли тебе что понадобится.

— Я… Я не привыкла сидеть без дела, госпожа. И не хочу быть приживалкой.

Гнеда опустила голову, ощущая, как краска заливает лицо, но через миг, поборов себя, снова посмотрела на боярыню. Вышеслава еле заметно усмехнулась одним уголком губ, и это движение напомнило ее младшего сына.

— Я вижу, и так не сидишь, — сказала она, показав на прялку. — Что ж ты еще хочешь? Лен с девками молотить или отаву косить?

— Я и то и то могу, — просто ответила Гнеда.

Вышеслава склонила голову чуть набок и тихонько хмыкнула, еще раз окидывая девушку взглядом.

— Мне сказали, что рана твоя зажила. Ты уже можешь вставать? Тогда нынче приходи вечерять с нами. Я пришлю чернавушку.

Боярыня не дала Гнеде ответить и, невесомо кивнув, отчего жемчуга красиво всколыхнулись возле высоких скул, вышла вон.

На этом волнительные встречи не закончились. Решив немного оглядеться в усадьбе, девушка выскользнула из своих покоев, но не успела сделать и нескольких шагов по гульбищу, как увидела приближающегося с другого конца Бьярки. Бежать было поздно, да и некуда, поэтому Гнеда замерла, вцепившись обеими руками в перила. Заметив ее, юноша на мгновение сбился с шага, но тут же возобновил свой путь еще более решительной походкой, которая не предвещала ничего хорошего.

— Ты что здесь делаешь? — скорее прошипел, чем сказал Бьярки, остановившись за два шага до нее. Растрепанная челка упала на глаза юноши, и он сердито откинул ее, резко мотнув головой. Бруснично-красная рубаха была немного измята, по шее и под мышками пролегли влажные пятна.

Гнеда опешила, не зная, что ответить.

— Это хозяйская половина, дворня там живет! — Бьярки раздраженно метнул руку в сторону, указывая на противоположную часть хором.

Хотя он старался держаться как можно дальше от девушки, до нее все равно донесся легкий запах дыма и пота, и еще совсем чуть-чуть — какого-то благовония. Бьярки тяжело дышал, яростно поблескивая глазами, а его скулы покрывал ровный здоровый румянец, и, если бы он был деревенским парнем, Гнеда бы решила, что он только вернулся с покоса или молотьбы.

Девушка застыла, неосознанно отступая от его окрика и вдавливаясь поясницей в балясины. Она забегала глазами по лицу юноши, отчаянно и тщетно желая найти хоть малую брешь в его броне из злобы, когда во взгляде Бьярки промелькнуло понимание.

— Отец отвел тебе Сбышину горницу?

Не дожидаясь ответа, он отпихнул девушку, расчищая себе дорогу, и почти бегом направился к ее светлице. Резким толчком распахнув дверь, юноша замер на пороге. Сама не зная зачем, Гнеда пошла следом и тоже заглянула в покои из-за его плеча.

С постели свисал зеленый плащ, в который девушка закутывалась, когда ее одолевала тоска по Фиргаллу и Айфэ. Прялка с привязанной куделью стояла на лавке, но веретено скатилось на пол, спутав нить. На столе лежал туесок, откуда высыпались немногочисленные Гнедины сокровища — гребень, иглы, подвески. К закрытой укладке была привалена дорожная котомка.

Боярин медленно повернулся к Гнеде, глядя так, словно она по меньшей мере плеснула в него помоями.

— Ты… Да ты… — Язык не слушался его.

Девушка быстро облизнула губы. Она почувствовала потребность оправдаться перед Бьярки за все разом. За то, что в чужой личине проникла в его дом, за то, что ему пришлось драться с девкой вместо парня, за то, что его отец отчего-то проявил к ней участие и теперь она смеет жить здесь гостьей, а не служкой.

— Я не знала… Я не нарочно. Прости меня, Бьярки.

Гнеда запнулась, видя, как голубые глаза юноши расширились, словно его ударили под дых. Она прикусила кончик языка, но, очевидно, слишком поздно. Домашнее имя, которым девушка в уме величала сына Судимира, выскочило вперед мысли.

— Как ты сказала? — спросил юноша совсем тихо.

Гнеда молчала, поперхнувшись непроизнесенными словами.

— Только посмей назвать меня так еще раз, — сквозь сжатые зубы процедил боярин.

— Я правда не хотела, чтобы так вышло, — еле слышно пробормотала девушка, не решаясь смотреть на него и желая провалиться сквозь землю.

По-прежнему прижимаясь к стене, она сделала шаг в горницу, но Бьярки остановил ее.

— Вот что, — власть над голосом и лицом вернулась к нему, — мне доложили, ты околачивалась на конюшне.

— Я ходила к Пламеню, — быстро возразила Гнеда, тут же возненавидев себя за то, что отчитывается перед ним.

— Я видел вороного, — кивнул Бьярки, прищурившись, — и этот конь не знал ни плуга, ни бороны. Откуда у тебя, дворомыжки[82], такая лошадь?

Гнеда вдруг задохнулась от возмущения. Какой-то тайный сосуд терпения в ней, наконец, переполнился, и девушка почти выкрикнула:

— Ты почто меня бесчестишь, боярин? Никакая я не дворомыжка и твоего не брала! Конь мой, и в стойла мне ходить не воспрещали!

— Увижу тебя возле своих лошадей, пеняй на себя, — отрезал Бьярки с холодным предостережением. — Я еще тогда подумал, что ты ведьма. Держись от меня подальше.

Он развернулся и быстро пошел прочь, а Гнеда стояла, бессильно опустив руки и чувствуя, будто ее ни за что ни про что окатили ушатом ледяной воды.

Боярыня исполнила свою угрозу, и вечером Гнеда сидела за большим дубовым столом в трапезной в окружении семьи Судимира. Ожесточившись после стычки с Бьярки, девушка приготовилась давать отпор и остальным домочадцам, но, против ожидания, этого не потребовалось. Судислав оказался рослым, крепким мужем, очень похожим на отца. Уверенный и спокойный, он сразу пришелся девушке по душе, как и его миловидная жена Славута, приветливо и ободряюще улыбавшаяся Гнеде. Тут же сидели их трое детей, мальчики-одногодки и девочка с ворохом пушистых кудряшек и сверкающими глазами в пол-лица. Бьярки тоже был здесь, но, к облегчению девушки, он ни разу не взглянул на нее.

Ели как в простой семье, чинно и тихо, и лишь когда подали благоуханную медвяную сыту[83], Судимир вполголоса завел разговор со старшим сыном. Малышам разрешили встать из-за стола, и те, к удивлению Гнеды, сразу же кинулись к своему дяде. Хмурый и молчаливый Бьярки не смог сдержать улыбки, когда маленькая Негашка с заправским видом забралась к нему на колени, а близнецы деловито принялись обшаривать его в поисках сладостей. Ощущая себя так, словно она подглядывает за чем-то слишком сокровенным, Гнеда поспешила убраться к себе.

Ночью она долго не могла уснуть. Как быть? Стоило ли оставаться у Судимира? Разве не сама судьба вмешалась и помогла девушке попасть в дом одного из ближайших к князю людей? Не таилось ли здесь подвоха? Уж слишком гладко все складывалось, и даже Бьярки, отравлявшего ей жизнь, можно было потерпеть ради главного дела.

Гнеда вспоминала лицо юноши, когда он играл с племянниками, и не верила, что это был тот же самый человек, что смотрел на нее с ненавистью и омерзением, что говорил ей злые, оскорбительные слова.

Она вздохнула и плотнее укуталась в плащ. Где были сейчас Фиргалл и Айфэ? Думали ли о ней? И суждено ли им когда-нибудь встретиться вновь?

24. Посиделки

Следующий день принес добрые вести. Судимир отвел Гнеду в книжницу, забитую свитками и рукописями. Здесь же на пыльном столе лежала увесистая книга, а рядом — принадлежности для письма, стопка пергаменных листов, запас гусиных перьев, пузырьки с чернилами. Сердце девушки радостно подпрыгнуло, будто она встретилась со старинными друзьями.

Боярин рассказал, что книга позаимствована у одного свенна, но на переписку не хватает ни времени, ни рук, поэтому если она желает, то может заняться этим трудом. Гнеда, не веря собственному счастью, сразу же согласилась. По крайней мере, так она не будет чувствовать себя нахлебницей.

С этой поры Гнеда проводила большую часть дня за работой, спрятавшись от недоброжелателей и собственных невеселых дум. Она останавливалась передохнуть, только когда буквы перед глазами начинали расплываться, а натертые пальцы немели. Девушка уходила посидеть к реке или в укромный уголок усадьбы, откуда могла наблюдать, как боярские дети играют в бабки с дворовыми сверстниками.

Неожиданной отдушиной для Гнеды стала Славута, которая с первых дней не скрывала своего расположения к ней. Всякий раз, когда они встречались, молодая боярыня старалась заговорить с девушкой, и, хотя это поначалу были пустячные, ничего не значащие слова, Гнеда была благодарна. Славута, кажется, тоже страдала от одиночества, не имея, кроме служанок, подходящего по возрасту общества. Она разделяла со свекровью хлопоты в усадьбе, но ей явно не хватало наперсницы. Со временем Гнеда узнала, что Славуту, принадлежавшую к старинному залесскому роду, взяли издалека, и в Стародубе близких подруг она так и не завела.

Славута помогала Гнеде осваиваться, и в свободные часы они вместе присматривали за детьми, рукодельничали и сновали по хозяйству. Девушка понемногу приживалась, и лишь Бьярки продолжал держать себя с гостьей враждебно. Он подчеркнуто не замечал Гнеду, а при встрече с ней не упускал случая бросить что-то обидное. Однажды молодая боярыня рассказала девушке, как попотчевала Бьярки калинником, который накануне испекла Гнеда. Не в силах сдержать смеха, Славута во всех подробностях поведала, что «братец» с удовольствием ел угощение ровно до тех пор, пока не узнал имени стряпухи. Тогда он едва не подавился и заявил, будто «в жизни не едал такой горлопятины[84]», после чего кинул остатки псу. Гнеда сокрушенно вздыхала, не понимая, что забавного в происходящем находит Славута, но та лишь хитро улыбалась, называя подругу глупышкой.

Осень незаметно пришла в усадьбу вместе с телегами, наполненными доверху житом, репой и яблоками, бочками рыбы, меда, туесами с ягодой и грибами. Все сгружалось, пересчитывалось, расходилось по закромам или снова взваливалось на возы и отправлялось дальше, на мельницу, торг или в нижние деревни. Челядь сбивалась с ног, мужчины пропадали на княжеском подворье, Судимир принимал купцов и давал распоряжения Жуку, Вышеслава с огромной связкой ключей на поясе мелькала по усадьбе, а дети и собаки путались у нее под ногами. Ничего не ускользало от хозяйского глаза, на все находилось время, и боярыня сама закормила всю оставшуюся на зиму скотину пожильным снопом[85], не забыв выделить по горсти и курам, и уткам.

Скрип телег и стук цепов не останавливались ни днем ни ночью, и в воздухе висел теплый запах подсушивающегося хлеба из овина и сладкого овсяного деженя[86], копченой рыбы и намокшей шерсти.

Судимир должен был вскорости отбыть с князем в полюдье[87], поэтому работы старались закончить до его отъезда. Гнеда жадно прислушивалась к обрывкам разговоров и шепоткам, из которых поняла, что Войгнев и вправду нездоров. И хотя Судимир всячески отговаривал его от долгой поездки, князь решил разогнать сгущающуюся смуту и показать, что пока сам способен править Залесьем.

Темнеть стало рано, и Гнеда склонилась над книгой при свете маленького чадящего жировика. Она не слышала, как вошел Судимир, и его рука, мягко легшая на плечо, испугала ее.

— Полно корпеть-то, — с усмешкой сказал боярин и присел напротив. — Невестушка мне нынче подсказала, а я-то сам недогадливый. Ты молодая, тебе бы сидеть за беседой, с другими девушками да парнями, песни петь, играть, а не в книжнице запираться. Сама Славута, конечно, свое отвечеряла, так я попросил Бьярки тебя отвести.

Гнеда разогнулась, отложив перо, и в недоумении уставилась на Судимира. Он, верно, шутит?

— Ну, что глядишь? — нахмурился боярин. — Иди собирайся. Наряжайся, прялку бери да ступай. Бьярки уже ждет тебя.

Перечить Судимиру, голос которого не предполагал возражения, Гнеда не решилась и послушно отправилась к себе.

Ну, Славута, ну, удружила! О чем она только думала? А Гнеда ее подругой считала! Что это за посиделки такие, если туда Бьярки ходит? Самые заносчивые боярышни собираются, не иначе, да и парни под стать ему самому.

Гнеда не успела дойти до своей горницы, когда ее перехватила Славута.

— Погоди! Пойдем ко мне, у меня верхница[88] есть, глаз будет не отвести! И колты[89] позолоченные. Волосы тебе уберу, накосник жемчужный с девичества пылится без дела.

— Не надо ничего. Зачем ты боярину про вечеринки сказала? Да они меня там заклюют, если только Бьярки по дороге в Листвянке не утопит, — с досадой ответила Гнеда, но Славута только тихонько засмеялась.

— Глупый ты несмышленыш, ну все одно что моя Негашка. Идем!

Славута потянула девушку за руку, но та вырвалась.

— Нет. Твои колты из меня им ровню не сделают, и так и так люба не буду.

Боярыня покорно вздохнула.

— Ладно, дай хоть ленту шелковую вплести.

Выбор нарядов у Гнеды был невеликий, и она просто сменила одежду на чистую. Достала очелье с привешенными колечками усерязей и шариками пуха, бережно вынула из мешочка перышки — сокольи, соечьи, пустельжиные — и заправила за налобную повязку. Рука потянулась было к ожерелью из сердолика, одному из немногих взятых с собой подарков Фиргалла, но тут же остановилась. Хватит и рябиновой низки, что она носила не снимая. Хоть под небеса летай, а сове соколом не быть. Ну или соколу совой.

— Довольна? — с упреком спросила Гнеда подругу, когда та заплела ее косу, и обреченно взяла прялку.

Бьярки, сложив руки на груди, ждал у ворот, привалившись к верее[90]. На нем была яркая голубая рубаха, шедшая его глазам, и легкий короткий кожух без рукавов. Чем же отец пригрозил молодому боярину, что он согласился взять ненавистную деревенщину с собой?

Увидев Гнеду, Бьярки выпрямился, и, по мере того как девушка приближалась, насмешливая ухмылка медленно растекалась по его лицу. Юноша тщательно оглядел ее наряд и, добравшись до лаптей, закусил нижнюю губу, борясь со смехом. Подхватив с земли узелок, Бьярки без слов вышел со двора, а Гнеде не оставалось ничего, как последовать за ним почти бегом, потому что он, конечно, не соизволил подстроиться под ее шаг. Девушка лишь надеялась, что до дома, где проводились беседы, рукой подать, потому что Бьярки редко покидал пределы усадьбы кроме как верхом.

И верно, идти оказалось совсем недалеко, до соседнего имения. Был уже вечер, с реки тянуло сыростью, и Гнеда, зябко поведя плечами, пожалела, что не взяла теплого платка.

В усадьбе их встретили как дорогих гостей и отвели к отдельно стоящей избе, окошки которой уютно теплились в осенних сумерках.

Неожиданный взрыв хохота донесся до спутников даже через закрытую дверь, и Бьярки, улыбнувшись, прибавил шагу. Все время, пока они шли, боярин вел себя так, будто был один, не глядя на Гнеду и не разговаривая с ней, и сердце девушки совсем упало, когда он толкнул тяжелую дверь. Яркий свет залил их, и Бьярки сразу же нырнул внутрь, оставляя Гнеду стоять на пороге.

Радостное оживление стихло. Все разглядывали чужачку.

Сначала Гнеда не могла ничего разобрать в буйном хороводе цветных пятен, но, пару раз моргнув, увидела на лавках возле стен разряженных девушек и тут же парней, одетых не менее щеголевато. Некоторые сидели на коленях, кто-то — в ногах у подруг. Несколько молодых людей стояли в середине, и Гнеда догадалась, что прервала своим появлением какую-то забаву. Эти вечерки были совсем такие же, как в Перебродах и Завежье, лишь изба просторнее и теплей, а справа — богаче.

Гнеда вжалась спиной в косяк, пока собравшиеся глазели на нее. Раздались отдельные смешки и перешептывания, девушки без зазрения совести рассматривали пришлую и, кажется, уже начали обсуждать ее наряд. Гнеда чувствовала себя так, словно оказалась на лобном месте. Она никак не могла поверить, что Бьярки просто бросил ее у порога, и принялась судорожным взглядом искать боярина в пестрой толпе. Но тот уже стоял возле миловидной девушки в малиновой верхнице. Толстая пшеничная коса, увитая жемчужными нитями, спускалась на высокую грудь, где в несколько рядов лежали блестящие мониста. Бьярки и думать забыл про Гнеду, пытаясь приобнять красавицу, а та со смехом отпихивала юношу, когда их прервал голос незнакомого парня:

— Эй, Брячко, ты что же, чернавку привел?

— Да нет же, это его люба, что давеча поколотила! — тонким смешливым голосом возразила девушка у противоположной стены и прыснула, а вокруг раздался гогот.

Кровь отлила от лица Бьярки, а его подруга перестала улыбаться. Он поднялся и направился к двери, а все притихли в ожидании. Подойдя к Гнеде, юноша остановился, буравя ее ненавидящим взором.

— Так девка это или парень, а то я разное слышал, а, Брячко? — снова раздался мужской голос, сопровождаемый новым приступом общего смеха.

— Мне дела нет, — ответил Бьярки сквозь зубы. — Тебе надо, ты и проверь, — добавил он с недоброй улыбкой и деланой веселостью.

Боярин схватил покрасневшую Гнеду за руку и потянул за собой. Девушка вздрогнула от его прикосновения и силы, с какой горячие пальцы сомкнулись на запястье.

— Садись, — зло процедил он, подводя ее к самой дальней, незанятой лавке у выхода, и Гнеде показалось, что Бьярки прилагал усилия, чтобы не толкнуть ее.

Девушка опустилась на донце прялки, вцепившись в веретено так, будто от него зависела вся ее жизнь. Гнеду трясло, и она закусывала губы, чтобы не разрыдаться. Ближайшие к ней девушки нарочито отодвинулись подальше, оглядывая чужачку с ног до головы и презрительно морща носики. Бьярки же как ни в чем не бывало вернулся к подруге и уселся на полу подле ее ног.

Теперь Гнеда поняла, почему он не сопротивлялся отцу. Привести девушку сюда было для него мукой, но он готов был потерпеть, лишь бы увидеть ее унижение.

Гнеда попыталась взять себя в руки, дрожащими пальцами принявшись за кудель. Но во рту пересохло, нитка обрывалась, а после целого дня работы над книгой глаза ничего не видели в темноте, ведь никто не позаботился о том, чтобы поставить ей лучину. Против воли Гнеда то и дело возвращалась взглядом к Бьярки, который не отходил от своей красавицы, то доставая ей из свертка припасенные пряники, то в шутку отбирая рукоделье. Гнеда сама не понимала, отчего так сжималось сердце при виде того, как блестят глаза избранницы Бьярки, когда та играючи боролась со своим почетником[91], вырывая у него пряжу.

Любопытство к незнакомке, кажется, было утолено, и все вернулись к оставленным занятиям. Девушки завели песню, возобновились игры. Сначала затеяли «веревочку», потом принялись за «платочки» и «голубки», и Гнеда сама не заметила, как, отложив веретено на лавку, начала неотрывно следить за чужим весельем. В какое-то мгновение она совсем забыла о том, где находится и как ее приняли здесь, хотелось тоже вскочить и взяться за руки с другими девушками или быть выбранной смелым парнем «козкой». Эти игры были знакомы и милы ее душе, но все смотрели мимо Гнеды, словно она пустое место, и горькая обида сдавила грудь. Затея Судимира вышла боком, и, вместо того чтобы веселиться среди сверстников, девушка только острее чувствовала свои одиночество и отверженность.

Гнеда не смогла больше крепиться и заплакала, не тревожась очередных насмешек, ведь никто и не глядел в ее сторону. Решив, что не пробудет в проклятой избе больше ни мгновения, девушка отшвырнула работу и кинулась к выходу.

Холодная ночь дохнула на нее свежестью и прелым сеном, и Гнеда никогда еще не чувствовала такого облегчения как нынче, когда захлопнула дверь за своей спиной. Она провела рукавом по глазам, вытирая жгучие слезы, и вдруг врезалась во что-то мягкое. В испуге отскочив, она не сдержала приглушенного крика. Из темноты на нее смотрел княжич Стойгнев.

Бьярки мог сколько угодно делать вид, что получает удовольствие от посиделок, но себя не обмануть. Вечер был испорчен.

Беседы вроде бы ладились, ему везло в играх и льстили красноречивые взгляды Звениславы. Но все это время он отчего-то никак не мог выбросить из головы мысли о девчонке, что осталась в дальнем темном углу, рядом с пауками и недометенным сором. Не мог забыть ее растерянный, беспомощный взор, когда она стояла там, хлопая своими глазами. Своими черными ведьминскими глазами. Словно на нее не смотрели, а бросались камнями.

Бьярки передернуло.

Проклятье!

Какого лешего он вообще об этом думает? Она заслужила. Сама напросилась. В другой раз не станет не в свои сани садиться.

Молодой боярин не понимал себя. Не он ли предвкушал, как все будут глумиться над ней? Не он ли чувствовал злорадное удовлетворение, когда она получила свое? Когда стародубские девчонки смеялись над поношенной посконной рубахой и этим дурацким ожерельем из рябины? Когда обсуждали ее, бесстыдно, в глаза, словно она была рабыней или чьей-то вещью? Почему же тогда на душе было так муторно? Почему он силой заставлял себя не глядеть туда?

Несколько раз Звениславка спрашивала, все ли хорошо, испытующе заглядывая в очи, словно чувствовала, что он чем-то терзался. А Бьярки так и распирало выкрикнуть, что ничего не хорошо, что он делает не то, думает не то и вообще все идет наперекосяк!

Вспомнилось, как в детстве мать перед сном гладила его по голове и наказывала перечесть события уходящего дня. Все ли он сделал правильно, не обидел ли слабого, не оставил ли друга в беде, помог ли нуждающемуся, подал ли страждущему? Нет, мама. Не сделал, обидел, не помог.

И вот, совершенно не подчиняясь его воле, глаза сами нашли пустой угол. Одиноко стоящая прялка и снова это нерадиво валяющееся на полу веретено, самый вид которого взъярил Бьярки. Он не встречал еще ни одну девку, посмевшую бы так обращаться с этим почти священным для других женщин предметом. В отброшенном ею куске дерева, обмотанном — конечно же! — слишком толстой и неопрятной ниткой, была вся она, и это сводило Бьярки с ума.

Вне себя от гнева, боярин резко распахнул дверь, вылетая из шумной избы в тихий ночной двор. Он успел уловить лишь несколько слов, когда голос оборвался, спугнутый его неожиданным появлением. Они стояли чуть в стороне, у крыльца. Слишком близко друг к другу.

Словно услышав его мысли, Гнеда сделала полшага назад, отступая от княжича.

— Ты как посмела уйти? — спросил Бьярки, изо всех сил стараясь сдержать клокочущую в душе ярость. Он и сам не мог сказать, что его так разозлило, но ему хотелось сломать или разбить что-нибудь, лишь бы выжечь из памяти ее осунувшееся лицо.

Гнеда поежилась, и тут он заметил на ее плечах плащ Ивара. Непреодолимое желание сорвать его сильным рывком, обнажить до тонкой замашной[92] рубашки заставило руку взвиться, но девушка опередила Бьярки, высвободившись из мягких складок.

— Спасибо тебе, господин, я согрелась, — прожурчал ее голос, и только после этого девушка взглянула на Бьярки. — Ты мне не брат и не отец, чтобы у тебя спрашиваться, — ответила она, и после ласковых слов, обращенных к Ивару, речь ее звучала особенно холодно и враждебно.

— Отец велел отвести тебя обратно, — возразил Бьярки, надеясь, что голос не выдаст бури, бушевавшей внутри него.

— А мне что, прикажешь ждать, пока ты со своей любушкой натешишься? — Ее звонкий голос подрагивал, и Гнеда быстрым движением провела по волосам, приглаживая выбившиеся пряди. Бьярки невольно проследил за ее пальцами и шариками пуха, затрепетавшими возле висков.

Снежно-белое на вороном.

Взор скользнул дальше, повторяя изгибы шеи, пробежался по нитке алых ягод и наконец упал в пазуху, приоткрывшуюся ровно настолько, чтобы он мог разглядеть крошечную ямку между ключицами. Ту, где жила душа.

Бьярки пришлось приложить усилие, чтобы отвести глаза. Его словно затягивало в какую-то жуткую пучину, и он с отчаянием взглянул на побратима, будто умоляя, чтобы тот подал руку и вытащил его. Но вместо сочувствия увидел на лице Ивара легкое удивление и тонкий призрак усмешки. Княжич с любопытством переводил взор то на Гнеду, то на друга, и, кажется, происходящее немало забавляло его.

— Идем! — сердито приказал Бьярки, с трудом сбрасывая темный морок и пытаясь взять девушку за локоть, но та вывернулась и попятилась. Одарив его неприязненным взглядом из-под нахмуренных густых бровей, она снова обратилась к Ивару:

— Прощай, княжич. Спасибо тебе на добром слове. Покойной ночи.

Гнеда с улыбкой поклонилась его побратиму, и Бьярки неожиданно больно уколола мысль, что в ее голосе, обращенном к нему самому, никогда не слышалось такой мягкости.

— И тебе доброй ночи, славница, — ответил Ивар, вернув поклон и улыбнувшись ей в ответ.

Гнеда пошла со двора, и Бьярки, сжав зубы, последовал за ней. Он был готов поклясться, что услышал за своей спиной сдавленный смешок.

Они шли обратно в таком же молчании, как и на посиделки, но теперь эта тишина была звенящей. Дыхание Бьярки заходилось, будто после драки, а из горла так и рвались неуместные и ненужные слова. Он забыл свой кожух в избе на лавке, но и в рубахе из лучшего заморского шелка было нестерпимо жарко.

Вот и ворота усадьбы. Сейчас она уйдет, а Бьярки останется наедине со всеми беснующимися в голове мыслями. С непонятными и противоречащими друг другу порывами, которые расцарапывали ему грудь. Ну уж нет!

Гнеда хотела толкнуть дверь, но Бьярки перегородил ей путь. Девушка непонимающе нахмурилась, обняв себя руками, будто готовясь защищаться. Сюда не достигал свет со двора, и ее лицо освещала лишь бледная обкромсанная луна. Легкий ветер с реки перебирал перья в волосах Гнеды, и она казалась еще более дикой и нездешней. Не принадлежащей этому миру.

— Отойди, — тихо, но твердо сказала девушка. — Чего ты еще хочешь от меня? Разве ты не доволен?

— Я хочу, чтобы ты ушла. Ушла туда, откуда явилась, и больше никогда не возвращалась.

— Твой отец…

— Не смей приплетать моего отца! — зло перебил ее Бьярки. — Я не знаю, каким обманом ты затуманила ему рассудок. Я тебе не верю. Ни одному твоему слову. Ты здесь чужая. — Язык свербел, словно отравленный собственным ядом, но Бьярки уже не мог остановиться. — Убирайся! Иначе я не дам тебе житья. Вот увидишь, я еще отсмеюсь за твою насмешку.

Ее нижняя губа дрогнула, а глаза заблестели, затравленно мечась по его лицу.

Можешь не утруждаться, там нет того, что ты ищешь.

— Пусти, — глухо прошептала Гнеда, опуская голову и протискиваясь мимо него в ворота.

Она немного задела юношу плечом, и Бьярки отпрянул — то ли от мимолетного касания, то ли от запаха нагретых волос и земляники, который на миг почудился ему в ночном воздухе.

Бьярки нашел Ивара недалеко от усадьбы, одиноко сидящим на бревне у реки. Он молча опустился рядом с другом и склонил голову, устало зарываясь руками в волосы.

— Почему не заходишь? Добрава там, — не глядя на побратима, спросил боярин.

— Скоро пойду.

— Я смотрю, ты времени даром не терял! — сорвалось с уст Бьярки.

Проклятье, ведь он не собирался этого говорить! Да и прозвучали слова гораздо злее, чем боярин ожидал.

Ивар удивленно повернулся к другу и усмехнулся, приподняв одну бровь.

— Твоя красна ягода сама на меня накинулась. Да и не очень ты ее берег, вся в слезах выскочила.

Бьярки поднял голову, неверяще воззрившись на друга.

— Она не моя, и речь не о том, — огрызнулся он. — Никак в княжеском детинце дворовые девки перевелись, что ты на наших заглядываться стал?

Улыбка спала с лица Ивара.

— Дурень, ты зачем ее сюда притащил?

— Отец велел, — мрачно ответил Бьярки, опуская взгляд себе под ноги.

— Она, может, и не боярского рода, но отец твой ее в дом взял. Она помогла ему, когда на него напали. Не ровен час, дочерью назовет. Полно тебе. Оставь свои обиды.

— Не могу я, с души воротит. Видеть не могу ее.

— Да уж, не можешь, — усмехнулся Ивар. Он поднял с земли прутик и задумчиво провел им по песку. — Много ты дворовых девок видел, чтобы знали, с какой стороны к такой лошади подойти? Или как меч держать?

— Девка прялку да ухват должна уметь держать, а больше ничего. Что мы, сарыны какие, чтобы наши женщины по полям скакали да мечами махали? — с отвращением ответил Бьярки. — Давно ли ты сам говорил, что не веришь ей?

Ивар пожал плечами.

— Когда я увидел ее тогда… Аж холодок у меня по спине пробежал. И вправду почудилось, что ведовство тут замешано. Не бывает таких совпадений. А потом, сколько раз ни встречал ее у вас на подворье, девка как девка. И сегодня — зареванная, что дитя малое. Дрожмя дрожит.

Бьярки сглотнул.

— Не к добру она сюда явилась, чует сердце, беда через нее случится, — упрямо сказал он.

— Время рассудит, — свернул разговор Ивар, поднимаясь и хлопая друга по плечу. — Идем, нас уж заждались.

Они вошли в нагретую избу, показавшуюся Бьярки вдруг душной, встреченные радостными восклицаниями и смехом. За всю оставшуюся ночь он так ни разу не посмотрел в угол, где на полу среди безнадежно перепутанных ниток валялось позабытое веретено.

25. Конюшня

Ясные, залитые безбрежной синевой первые дни осени сменились туманными хмурыми рассветами, моросящими обложными дождями и стылыми ночами. Дороги расхлябились, но работы в усадьбе удалось завершить в срок, и теперь княжеский поезд ждал только первопутка[93].

Журавли потянулись по Птичьему Пути, который ночью проступал на небе молочными потеками. Люди, потревоженные пронзительными, тоскливыми криками, оставляли свои дела и провожали глазами колышущийся в серых облаках клин, тихонько шепча «колесом дорога».

Позади осталась суматоха заготовки урожая, и со двора сбавляли лишнюю скотину и птицу. В эти дни, когда из поварни седмицу кряду пахло душистой куриной лапшой, а ветер гонял по двору белые, в клюквенных брызгах, перья, Гнеда, которой стало еще сложнее переносить запах и вид крови, наглухо закрывала ставни и запиралась в горнице, но даже так ей чудилось, что тошнотворный дух с бойни просачивается сквозь щели. Тогда она находила спасение за городскими воротами, уезжая с Пламенем в лес. Гнеда жадно вдыхала пряный, неоскверненный воздух, разлитый по белеющим по утрам голым пожням, где из-под лошадиных копыт в разные стороны разбегались зайцы и лениво вспархивали толстые куропатки.

Но, несмотря на непогоду, на душе у Гнеды было спокойно и тепло. В одну из вылазок она, к своему восторгу, нашла Злого. Он поселился на опушке и промышлял охотой на мышей, в изобилии водившихся в жнивье. Узнав Гнеду, Злой несколько раз облетел вокруг нее с криком, но не захотел садиться на протянутую руку. Девушке пришлось долго подзывать его, прежде чем соколок все-таки согласился усесться на ее кисть. И хотя Злой отказался возвращаться в усадьбу, Гнеда была счастлива, что он отыскался и не позабыл ее, и с тех пор старалась наведываться в поле, чтобы повидаться со своим питомцем.

Мужчины дневали и ночевали на охоте, и без Бьярки, который после злополучных вечерок, кажется, возненавидел ее еще сильнее, Гнеда могла вздохнуть спокойно. С наступлением темноты они со Славутой подолгу сидели с тихой песней или беседой за прялками и пяльцами. В такие мгновения девушка со светлой печалью вспоминала Пчелку и Финд, гадая, суждено ли им будет увидеться вновь.

Наслаждаясь неожиданной свободой от косых взглядов младшего Судимировича, Гнеда стала больше времени проводить в стойлах, ухаживая за Пламенем и с удовольствием помогая конюху с другими лошадьми. По слухам, боярин держал одну из лучших конюшен во всем Залесском княжестве, но особенно хороша была каурая кобылка Услада. Бьярки оказался завзятым лошадником и часто пропадал в денниках, поэтому Гнеде редко выпадала возможность ходить за понравившимися животными. И теперь, пользуясь отлучкой молодого боярина, девушка иногда навещала кобылицу, ласковую и покладистую, и заботиться о ней было сущим удовольствием.

Стояло раннее утро, когда Гнеда, по привычке проснувшаяся до света, вернулась с верховой прогулки, расседлала коня и оставила его отдыхать у яслей. Девушка собиралась уходить, но Услада, стоявшая неподалеку от Пламеня, с приветливым фырканьем потянулась к ней. Гнеда не смогла отказать себе в удовольствии и осторожно погладила ворсистый храп. Лошадь благодарно вздохнула, и Гнеда негромко засмеялась от щекотного прикосновения трепещущих ноздрей. Увлекаясь, девушка провела рукой по шелковистой гриве, принявшись ласкать нежную шею. Неожиданно Услада слегка отстранилась и посмотрела куда-то за спину Гнеде. Девушка порывисто обернулась и увидела, что от ворот к ней скорым шагом приближается Бьярки.

Гнеда быстрым вороватым движением убрала руку от кобылы, словно не гладила, а мучила ее. Девушка даже не успела пожурить себя за малодушие, почувствовав, что дело принимает недобрый оборот. Услада была любимицей Бьярки, и Гнеда уже сто раз пожалела, что поддалась искушению.

Видимо, он только вернулся с охоты и даже не успел переодеться. Кожаная серо-зеленая рубаха промокла, веревка на вороте сбилась набок, и в распахнутой пазухе виднелась горловина исподницы. Одежда залоснилась и измаралась от долгой езды по распутице, на всклокоченных волосах серебрились капли дождя. Глаза горели особенно ярко на возбужденном скачкой и гневом лице. Подогреваемый злостью, Бьярки едва успел остановиться, оказавшись почти вплотную к растерявшейся притихшей девушке.

— Я сказал, чтобы ты не приближалась к моим лошадям! — яростно прошипел он.

Юноша стоял совсем рядом, так что Гнеду обдало легким и по-детски свежим дыханием, и это так противоречило грубости его слов и недружелюбию во взгляде, что девушка оторопела. Она не могла заставить себя ответить отчасти оттого, что знала — любое ее оправдание пропадет втуне, отчасти — потому что как завороженная смотрела в его глаза. Гнеда второй раз в жизни видела их так близко и теперь снова подметила тонкие лучики и синие брызги, разбегающиеся по небесно-лазоревой радужке.

— Я предупреждал тебя, — повторил Бьярки, но гораздо тише, будто бы через силу.

Он тоже не отрываясь смотрел на Гнеду, но что-то в нахмуренном взоре стало неуловимо меняться. Девушка часто видела молодого боярина разозленным, но ни разу до этого мгновения не испытывала при нем настоящего страха. Теперь же, когда голубизну очей Бьярки начали заволакивать грозовые облака, сердце ее застучало как бешеное, а с затылка вниз по позвоночнику посыпались мурашки, поднимая волоски на коже.

Бьярки прерывисто вдохнул, и Гнеда увидела, как легонько вздрогнули тонкие крылья его носа. Взгляд юноши вдруг быстро опустился к ее губам, и девушка ощутила, как в груди закручивается теплый клубок. Глаза Бьярки снова рванулись к ее очам. Он смотрел испуганно, но это длилось один миг. Взор боярина вновь упал на уста Гнеды, и неожиданно юноша сделал шаг вперед, уничтожая всякое расстояние между ними. Его рука нырнула под косу, зарываясь глубоко в волосы, и Бьярки с силой притянул Гнеду к себе.

Когда их губы встретились, девушке показалось, что внутри разорвалось что-то горячее и искрящееся, и словно расплавленное железо потекло по венам вместо крови. Вторая рука Бьярки обхватила Гнеду за пояс, прижимая к себе так крепко, будто он боялся, что девушка станет вырываться. Но Гнеда была слишком ошеломлена, чтобы думать о чем-то, кроме того, какими мягкими и теплыми оказались его губы, какими неожиданно нежными были их прикосновения. Это ощущалось так странно — только что они были чужими друг другу, только что Бьярки был готов испепелить ее одним взглядом, и вот теперь он очутился так близко, как никто никогда до него. Гнеда едва ли могла помыслить о том, чтобы коснуться Бьярки даже случайно, а теперь он сам прижимал ее к себе, а Гнеда чувствовала, насколько горячо его тело, задыхалась в объятиях, сильных и желанных, тонула в запахе — костра, земли после дождя и скошенной травы — и вкусе, терпком, пряном, сладковато-полынном.

Бьярки оторвался от губ Гнеды лишь на мгновение, чтобы метнуться по ее лицу ошалевшим, хмельным взглядом и снова поцеловать девушку. Теперь в движениях боярина была алчность. Его пальцы не больно, но чувствительно сжали в горсти ее волосы на закосье. Другой рукой он медленно поднимался по ребрам, не пропуская ни одного вершка, гладя и прижимая к себе.

Колени подкосились, когда она ощутила, как его язык бесстыдно проскользнул ей в рот, соединяясь с ее собственным, пробуя Гнеду, упиваясь ею. Пылающий комок сполз куда-то в живот и стал невыносимо горячим, и естество девушки кричало, что только Бьярки способен избавить от этого огня, разделив его с ней.

Губы боярина на миг оставили уста Гнеды, и она была готова заплакать от разочарования, но тут же почувствовала жадные поцелуи на шее и скулах, окончательно выбившие почву из-под ног. Вновь найдя ее рот, Бьярки сдавленно застонал, и дрожь прошибла Гнеду с головы до пят.

— Погоди, — выдохнул он, все еще стискивая ее в объятиях, и, быстро оглядевшись по сторонам, откинул задвижку денника, проталкивая их обоих внутрь.

Гнеда, получив краткую передышку, на мгновение вновь обрела ясность рассудка. Страх, отступивший было под напором затопившей ее страсти, снова вернулся.

Что она делает? Это ведь Бьярки! Тот, что еще несколько дней назад называл ее вахлачкой и неотесанной мужлаткой[94]. Который ненавидел ее!

Но ведь это тот же Бьярки, что нес ее тогда через реку, который смотрел так, что сердце заходилось в неистовом беге, тот, о ком она не переставала думать все это время…

Но вот они уже в углу, остро пахнет сеном и лошадиным потом, и Бьярки припечатал ее к стене, продолжая покрывать безумными поцелуями, продолжая гладить с пугающим исступлением, обжигая заходящимся дыханием.

— Нет, — голос Гнеды прозвучал слишком тихо, и она сама не услышала себя. — Нет, постой. — Девушка приложила всю силу, чтобы высвободить ладони и упереть в его грудь. Сердце юноши под пальцами билось так же отчаянно, как и ее собственное.

Но боярин не замечал этого слабого сопротивления. Он прижимал Гнеду к себе за поясницу, трепещущей рукой борясь с завязкой ее рубахи.

— Пусти, — громче и решительней сказала девушка, пытаясь оттолкнуть его от себя.

— Глупая пташка, зачем ты бьешься? Я не обижу тебя. — Улыбающиеся губы Бьярки касались мочки ее уха, обдавая шею жаром. — Тебе будет хорошо, очень хорошо. Моя маленькая смуглянка…

Нежный сбивчивый шепот заставил предплечья девушки покрыться гусиной кожей. Эти ласковые слова составляли такую разительную противоположность всему, что Гнеда знала от Бьярки раньше, что они напугали ее едва ли не больше, чем его прикосновения.

— Нет, отпусти меня!

Но он будто не слышал, и девушка почувствовала мягкое, но настойчивое давление его колена, которое пыталось развести ее плотно сжатые бедра. С ужасающей ясностью на Гнеду сошло озарение. Он обещал отомстить ей, отсмеяться. Значит, вот как боярин решил это сделать.

— Не смей трогать меня! — собрав остатки воли, яростно выкрикнула девушка ему в лицо, одновременно со всей мочи колотя кулаками в грудь.

Гнеда успела увидеть изумление в диких пасмурных глазах, когда вдруг перед ней мелькнула тень, и какая-то неведомая сила отбросила Бьярки в сторону. Лишившись опоры его рук, девушка, не удержавшись, рухнула на пол. Ее мелко трясло, лицо пылало, зацелованные губы саднили, а тело, не получившее долгожданного утоления, истошно ныло. Гнеда подняла помутившийся от выступивших слез взгляд и увидела припертого к противоположному углу Бьярки, а рядом — Стойгнева, который крепко держал побратима вытянутыми руками. Тот сопротивлялся, пытаясь вывернуться, но княжич жестко приложил его о стену. Раздавшийся стон уже выражал боль, а не удовольствие, но его звук заставил на миг вспыхнуть почти потухший огненный сгусток в самом нутре Гнеды.

— Бьярки, ты спятил! Остынь! — прорычал Стойгнев.

— Пусти! Пусти, я не трону ее. Да оставь же меня! — зло и устало прошипел юноша, отшатываясь от друга и сползая вниз, зарываясь ногами в разворошенную солому.

Несколько мгновений княжич недоверчиво смотрел на побратима сверху вниз, словно взвешивая его слова и способность здраво мыслить, а затем двинулся к Гнеде, на ходу стаскивая с себя плащ.

Он присел перед девушкой на корточки, тревожным взглядом пробегая по ней с головы до пят, и Гнеда с нестерпимым стыдом поняла, что Стойгнев оценивает, насколько далеко успел зайти Бьярки. Насколько далеко успели зайти они.

— Ладно, ладно, будет, — как ребенку, разбившему коленку, сказал он, набрасывая на ее трясущиеся в ознобе плечи накидку. — Вставай. — Княжич помог Гнеде подняться и, запахнув на ее груди полы плаща, легонько подтолкнул к выходу. — Ступай к себе, да никому не говори ни о чем, слышишь? — Он испытующе заглянул ей в глаза. — Ничего плохого не случилось, слышишь? Запрись и не выходи сегодня. Поняла?

Дождавшись еле заметного кивка девушки, Стойгнев ободряюще, но слабо улыбнулся и закрыл за ней дверь денника. Последнее, что слышала Гнеда, прежде чем покинуть конюшню, был тяжелый вздох, и она так и не поняла, кому из двоих мужчин он принадлежал.

— С глузду съехал? — снова спросил Ивар, будто в этом был какой-то смысл. — Она гостья в твоем доме, под опекой твоего отца! О чем ты думал!

Бьярки утомленно провел рукой по лицу. Его все еще потряхивало, он чувствовал себя возбужденным и злым и меньше всего хотел выслушивать поучения брата.

— Не ты ли говорил мне давеча, что тебе на нее тошно смотреть? Не ты ли звал ее размужичьем[95] и как там еще? Кожа да кости?

Бьярки с омерзением поморщился. Он сам был себе настолько противен, что никакие слова Ивара не могли вызвать большего отвращения. И между тем… Стоило только закрыть глаза, как перед ним вставало ее загорелое лицо с нежными, в тончайшем пушке щеками. С губами, красными и сладкими, как полуница. Широко распахнутые блестящие очи, в которых в кои-то веки не было неприязни, а было лишь желание, равное по силе — он мог поклясться! — его собственному. На языке Бьярки все еще был ее вкус, и сама мысль об этом снова поднимала волну вожделения.

— Мало стало дворовых девок — не твои ли слова? — продолжал неистовствовать Ивар, но у Бьярки не было сил дерзить ему в ответ.

— Хватит, — почти с мольбой попросил он. — Я не знаю, что на меня нашло.

— Не знаешь? Или просто решил показать девчонке, где ее место?

— Что? О чем ты? — нахмурился юноша.

— Надумал осрамить ее в ответ, вот о чем.

— Нет, — просто ответил Бьярки, потирая висок. — Я увидел, как она гладит Усладу, и у меня перед глазами побелело от ярости. Она ведь все поперек мне делает, будто нарочно. А потом… Я вдруг забыл, о чем говорил. Забыл, на что сержусь. Словно начал падать в колодец какой, понимаешь? Ничего кругом не вижу, темнота, и дух захватывает, а она глядит на меня, и… — Юноша сглотнул и помотал головой, хватаясь за чуб. — Наваждение какое-то.

— А если б я не пришел?

Бьярки поднял на друга взор, и в нем была мука. Он вспомнил, как Гнеда сидела в углу, словно затравленный зверек, и ее слипшиеся от слез ресницы казались еще длиннее.

— Проклятая ведьма, — прошептал Бьярки, безнадежно скребя по дну своего сердца в поисках оставшейся ненависти и, к своему отчаянию, не находя ни капли.

26. Сметана и деготь

Когда Гнеда проснулась на следующее утро, первое, во что уткнулся ее взгляд, был плащ княжича, так и оставшийся лежать в ногах. Воспоминания тут же нахлынули, оживляя в памяти и то постыдное удовольствие, которое она испытывала от раскаленных прикосновений Бьярки, и холодный страх в животе от того звериного и неуправляемого, что проснулось в нем, что она сама невольно разбудила, не оттолкнув сразу же, дав себя заманить, отвечая и поддаваясь его касаниям.

Девушка зажмурилась так, что за веками полетели белые мушки. Если бы Стойгнев не появился, страшно даже подумать, что бы произошло. Да и без того стряслось немало. Как она теперь посмотрит в глаза обоим?

Гнеда сокрушенно понурилась. Неужели Бьярки настолько ненавидел ее, что готов был пойти на бесчестье? Но разве можно целовать того, кого ненавидишь? Все это никак не укладывалось в голове девушки, и она решила больше не думать о случившемся.

Гнеда велела Стороне отослать плащ своему спасителю, и каково же было ее удивление, когда чернавка вернулась с небольшим лукошком, наполненным отборными орехами и пахучей княженикой. Внимание Стойгнева тронуло Гнеду, но одновременно что-то тревожное, похожее на нехорошее предчувствие, кольнуло в груди.

В последнее время девушка много и часто думала о княжиче. О том, с какой неожиданной добротой он отнесся к ней на посиделках, утешив простыми, ласковыми словами. О кратких мгновениях в Завежье, с запоздалой благодарностью и по-новому глядя на его поступок. Вспоминала, как испугалась, когда он с неприступной бесстрастностью решал ее судьбу после глупого поединка с Бьярки. А еще возвращалась в мыслях к откровению Фиргалла о том, что Стойгнев должен был стать ее мужем. В той, другой жизни. Несостоявшейся. Которой она лишилась волей его отца.

Это были опасные, ненужные думы. Гнеда не могла позволить себе увлечься княжичем. Все чаще приходилось вспоминать, зачем она здесь, и подобные размышления отрезвляли. Целью являлся Войгнев, и жизнь, которой она нынче жила, была ненастоящей. Гнеда пряталась за личиной, обманывая даже тех, кто относился к ней хорошо, как Судимир и Славута. Нельзя разрешать себе пускать корни. Привязываться. И уж тем более — к сыну того, кого она пообещала убить. Отомстить за отца. За мать. За свою отнятую жизнь.

Но вся решительность Гнеды пропадала, стоило ей увидеть Стойгнева. Почти всегда мельком, мимоходом, отчего украденные полувзгляды делались только ценнее и желаннее. Да и сам княжич не облегчал положения, ловя, ища, отвечая на ее взоры, заставляя сердце девушки смятенно вздрагивать.

Гнеде временами становилось настолько страшно, что хотелось думать, будто она ошибается, подозревая, что стала видеть Стойгнева чаще обычного. Но и Славута между делом удивленно заметила, что княжич, кажется, поселился в их усадьбе. Мог ли он и вправду приезжать из-за Гнеды? Она сознавала, что была в его глазах лишь простолюдинкой, пригретой богатой семьей, и такому, как он, не пристало смотреть в ее сторону.

Но он смотрел.

Гнеда слышала от дворовых девушек, что иные мужчины из бояр и дружины не считали зазорным заводить себе подруг среди челядинок. Глупые говорили об этом мечтательно, а разумные — с горечью, потому что конец у таких связей был почти всегда один. В лучшем случае, назабавившись, их отправляли в дальнюю деревню. Редко когда дети от таких союзов признавались, и соблазненной девушке оставалось лишь воспоминание об отгоревшей любви. Иначе было с рабынями, у которых даже не спрашивали согласия, и Гнеда с состраданием думала о судьбе таких женщин.

Но сама она была свободна и могла выбирать. Стойгнев не заходил дальше взглядов, и иногда Гнеде казалось, что она выдумывает, а княжич смотрит на нее не чаще, чем на любую другую. Но как-то раз он заглянул в книжницу, где работала девушка, и за те несколько мгновений, что они провели наедине, душа ее успела уйти в пятки. Стойгнев с необычным для него смущенным смешком сказал, что искал боярина, но его слова звучали неубедительно, а глаза странно поблескивали в полумраке, и Гнеда смогла выдохнуть, лишь когда он, помедлив, вышел вон, извинившись, что напугал ее.

Зачем княжич так поступал? Разве имел он право обнадеживать ее, бедную девушку без семьи, столь далеко стоящую, как он думал, от него по происхождению? Разве не завлекал в ту же ловушку, из которой сам спас, вырвав из объятий побратима? Гнеда, наученная Фиргаллом осмыслять каждое собственное и чужое деяние, не могла не задавать себе этих вопросов. Но рядом с ней больше не было наставника, а она оставалась всего-навсего неопытной девушкой шестнадцати зим от роду, которой благоволил не просто сам княжич, а красивый молодой воин. Пытаясь оправдывать свои чувства, Гнеда говорила себе, что, сделавшись ближе к сыну, она приблизится и к отцу, что смотрит на Стойгнева только как на средство подобраться к князю. И в этом была бы доля истины, если бы девушка не просыпалась по утрам с надеждой на то, что княжич нынче приедет в поместье, взглянет на нее, промолвит слово. Если бы не выискивала его глазами и не трепетала бы, заприметив издали заветный багряный плащ.

Между тем Бьярки стал относиться к Гнеде еще хуже. Если раньше боярин делал вид, что не замечает ее, то теперь девушка все чаще ловила на себе его хмурый взор. К облегчению Гнеды, они не встречались с глазу на глаз с того злосчастного дня, но даже заметив юношу издалека, она содрогалась от нескрываемой им неприязни. Бьярки сделался настолько раздражительным, что вспыхивал по всякому мелочному поводу, и Гнеда даже слышала от Стороньки о его перепалке с княжичем, возникшей, по словам чернавки, на пустом месте.

Тем временем дорога пала[96], и, наконец, был назначен день отъезда. Судимир на прощанье наказал Гнеде пообещать ему не пропускать бесед, и девушке не оставалось ничего иного, как безропотно подчиниться. Благо парни приходили туда не так часто, а в отсутствие Бьярки любые издевательства снести было гораздо легче. Тем более что нападок в сторону Гнеды больше почти не случалось. Зато в первый же вечер к ней неожиданно подошла русоволосая избранница младшего Судимировича.

— Здравствуй, — проговорила она мягким нежным голосом и поставила рядом с девушкой светец. Гнеда заметила, что остальные боярышни притихли и с любопытством наблюдали за подругой, но та не обращала на них внимания. — Что же это ты опять в темноте сидишь? Так много не напрядешь, — заметила девушка, с еле заметной усмешкой кивнув на Гнедино рукоделие.

Гнеда не была тонкопряхой и знала за собой этот недостаток, но плохо скрытая снисходительность в голосе собеседницы покоробила ее.

— Спасибо тебе, сестрица, — поклонилась Гнеда, все же искренне благодаря за принесенную лучину. — Прости, не знаю, как тебя звать-величать.

— Звениславой, — улыбаясь, ответила девушка, разглядывая новую знакомую, и у Гнеды мелькнула глупая мысль, что и светец-то она принесла только ради этого.

Сама Звенислава вблизи оказалась еще краше. Сливочно-белая кожа светилась здоровьем, на круглых щеках играл легкий румянец, лучистые светло-карие глаза осеняли длинные пушистые ресницы. Такой красавице не нужны были украшения, но и в них недостатка не имелось. Ожерелье в три ряда, усерязи с цветными каменьями, крохотные перстеньки на маленьких тонких пальцах — все было при ней.

— А тебя, я слышала, Гнедой зовут.

— Верно, — кивнула Гнеда, ожидая, что еще скажет боярышня. Любопытство было объяснимо, но то, что из всех девушек к ней подошла именно подруга Бьярки, настораживало.

— Ты уж не журись, что мы такие неласковые, попривыкнуть дай. И на Брячко не гневайся, — добавила Звенислава, бросив на Гнеду острый быстрый взгляд, — он ведь добрый. И отходчивый.

Гнеда ощутила неприятный холодок какого-то неясного чувства и со странным злорадством подумала, что бы сказала эта уверенная в своем превосходстве боярышня, коли бы видела, как ее драгоценный Брячко…

Гнеда усилием воли оборвала мысль. Она ведь пообещала себе не думать больше об этом. Дверь вдруг отворилась, и в избу вошла статная высокая девушка. Непринужденно сбросив легкую шубку на лавку, она, не спеша охорашившись, подсела к подругам. Сказав им какую-то шутку, гостья сама заливисто засмеялась, тут же поддержанная хохотом подруг. Было что-то заставившее Гнеду задержаться на ней взглядом.

— Это Добрава, — шепнула Звенислава, тоже глядя на новую девушку. — Какова лебедушка? У нее в почетниках сам княжич ходит, — без зависти, но с уважением добавила она. — Того и гляди невестой назовет.

— Невестой? — не владея собой, спросила Гнеда сдавленным голосом.

Звенислава чуть удивленно покосилась на нее.

— Сватов еще не засылали, но если не Добрава, то кто? Вятше ее батюшки боярина во всем Стародубе не сыщешь, ну а остальное сама видишь. — Девушка выразительно приподняла пушистые брови.

Да, Гнеда видела. Добрава уже держала себя княгиней, до того была осаниста и величава. Гнеда никогда не смела подумать о себе как о невесте Стойгнева. То, что могло бы случиться, но не случилось, не в счет. Нынче она была сиротой из далекой деревеньки, а не дочерью князя. Но выбери Гнеда иную долю, оставшись с Фиргаллом, она могла бы попытаться вернуть свое имя. Будь она внучкой князя Аэда, разве не по-другому бы посмотрели на нее все эти люди? Разве зазорно было бы Стойгневу посвататься к ней? Но тут же девушка напомнила себе, что не внучка Аэда она, а дочь Ингвара. Дочь Яромира, истинного князя Залесья. И узнай княжич об этом, впору было бы подсылать бы не сватов, а убийц.

Бьярки стоял, затаив дыхание. Она медленно приближалась, не замечая его, и юноша приготовился. Боярин лишь краем сознания удивился тому, что девушка была без понёвы, совсем как тогда, в ночь Солнцеворота, и белая рубашка зловеще светилась в полумраке сеней.

Бьярки опустил взгляд к ее ногам. Опять босиком. Маленькие, изящные стопы едва выглядывали из-под подола, и он почувствовал сумасбродное желание прикоснуться к ним.

Гнеда поравнялась с его укрытием, и Бьярки сделал шаг из темноты.

Черные глаза уставились на него без страха. Юноша распознал в них лишь негодование и ненависть. И силу. Страшную силу над ним, сокрушавшую и не дававшую спать ночами. Бьярки хотел только одного — сломить ее и снова стать свободным. Боярин сгреб девушку в охапку, так что она едва успела придушенно пискнуть. На ощупь нашел дверь. Еще миг — и они уже в сыроватой прохладе клети.

Она не кричала, молча и ожесточенно вырываясь, но Бьярки лишь усмехнулся. Куда ей было тягаться с ним. Он брал волка и вепря, с рогатиной ходил на медведя, воевал со степняками. А она всего лишь тщедушная девчонка. Но ее возня раздражала, и Бьярки быстрым умелым движением схватил тонкие запястья одной рукой, а другой проворно намотал длинную косу на кулак, обездвиживая Гнеду и открывая шею, где бешено билась маленькая голубоватая жилка.

Она больше не глядела на него, замерев и закрыв глаза, обманчиво-покорно ожидая своей участи. Бьярки нахмурился и толкнул девушку на кучу сена в углу. Сорочка немного задралась, открывая смуглые лодыжки.

Он медленно подошел к ней. Теперь девушка не отрываясь смотрела на него, вызывающе вздернув подбородок. Не отказываясь от своей глупой гордости, даже валяясь у него в ногах. Можно было подумать, что девчонка спокойна, но он-то видел волны дрожи, пробегавшие по всему ее худому телу.

Бьярки присел перед ней на корточки и потянулся к завязкам на груди. Когда пальцы боярина почти коснулись ее, девушка бросилась вперед, пытаясь оцарапать ему глаза. Свирепея, юноша сжал ее предплечье, другой рукой шаря по шее. Девчонка дернулась, и вместо горловины рубахи в его горсти оказалась рябиновая нитка. Бьярки не успел остановить силу рывка, и ягоды прыснули в разные стороны кровавыми брызгами. Его рука замерла, а алые бусины все скакали, попадая ему в лицо, ударяя по губам, осыпаясь на пол. Вдруг тишину прорезал страшный, хриплый звук. Она смеялась, а ягоды все сыпались и сыпались, больно стегая Бьярки, отлетая от него в девушку, которая все сильнее заходилась сумасшедшим хохотом. Ее губа треснула, и из ранки сначала медленно, а затем все быстрее засочились гранатовые капли. Они смешивались с рябиной, падая на рубаху, расплываясь по кипенному полотну, и Бьярки зажмурился, не в силах смотреть на эту запятнанную белизну. Он вскочил, задыхаясь, и с содроганием ощутил под ногами целый ковер давленых ягод, перемешанных с чем-то склизким. Юноша сделал шаг назад, отступая, но поскользнувшись, беспомощно схватил рукой воздух и начал падать назад. Последнее, что он запомнил, был одуряющий, липкий запах крови и грохот ее смеха в ушах. Молодого боярина поглотила темнота, и он проснулся.

Бьярки рывком сел на постели. Это был сон, всего лишь сон. Слава Небесному Отцу!

Он провел ладонями по лицу, будто умываясь от страшной грезы. Взмокшая рубашка противно пристала к спине. За окном разливалась густая осенняя ночь. Бьярки вновь лег и прикрыл глаза, но сон больше не шел к нему. Слишком ярко стояла перед внутренним оком сверкающая безумными глазами Гнеда.

Бьярки часто думал о ней, слишком часто, и вот теперь она нагнала его и во снах. Как ни старался он забыть о том помутнении, что нашло на него в конюшне, не было ни дня, когда бы юноша не вспоминал, как пахла ее кожа — топленым молоком, таволгой и еще чуть-чуть чем-то мужским — дегтем, лошадью и железом, и этот лишний, неправильный запах дразнил и волновал.

Что происходило? Что она делала с ним?

Бьярки до конца не мог дать ответа на вопрос Ивара, что бы произошло, если бы он не подоспел вовремя. Боярину не приходилось принуждать ни одну девушку, но он почти никогда не слышал «нет». А если и слышал, то оно на самом деле означало «да». Но не в этот раз. Бьярки и сам не заметил, как ее податливость сменилась отторжением. Миг назад она таяла в его руках словно масло, а потом вдруг застыла, в то время как зубы Бьярки сводило от желания. У него было не так много женщин, но он никогда не хотел ни одну из них так сильно, как проклятую оборванку, там, в темном деннике, пропитанном лошадиным потом и навозом, и от этого Бьярки чувствовал беспомощность и отвращение.

Она приворожила его. Присушила. Только так можно было объяснить тоску в душе, томление в теле, необходимость смотреть на нее, скрываясь, будто ночной тать. Каждый день Бьярки приостанавливался у окна отцовой книжницы, только чтобы сквозь мутную пелену слюды увидеть очертания склонившейся над тусклым пламенем жировика тени.

Он разрешал себе постыдные несколько мгновений, в которые, оставаясь незамеченным, с другого конца усадьбы смотрел, как Гнеда играла с детьми в лапту, и ее мягкий смех посылал волну мурашек по спине.

Когда она, обмотавшись платком так, что открытыми оставались лишь глаза, чесала лен с дворовыми девками, Бьярки заставлял себя думать, какие у Гнеды, должно быть, мозолистые и грубые руки, но вместо этого нечаянно вспоминал бархат ее щеки и чувствовал, как не брезгливость, а нечто совсем иное накатывало на него, встревая в горле, не позволяя вдохнуть полной грудью.

Юноша избегал встречаться с ней, особенно в конюшне, но все-таки иногда в деннике Гуляя, любимого коня боярина, до него доносился звук скребницы, шуршащей по гладкому лошадиному боку, и ласковый шепот, которым она разговаривала со своим вороным, заставлял сердце сжиматься в необъяснимой тоске.

Бьярки ловил себя на мысли, что, когда он был занят однообразным делом, его думы неизменно возвращались к Гнеде. Он вслед за Иваром против воли с восхищением размышлял о том, сколько же мужества должно быть запрятано в этой невеличке, раз она пустилась в одиночку в такую дальнюю, опасную дорогу. Осмелилась сунуться на двор его отца. В конце концов, приняла бой с мужчиной. Одновременно подозрения Бьярки лишь усиливались. Слишком много здесь было необычного и странного, чтобы поверить, будто девчонка пришла в Стародуб случайно.

Но нечто иное терзало Бьярки еще сильнее. Между вахлачкой и Иваром что-то происходило.

Она смотрела на побратима, и ее взгляды заставляли кровь в жилах Бьярки стыть от необъяснимой ярости. А еще хуже было то, что Ивар отвечал ей. Это были короткие, тайные взоры, но Бьярки видел, как нежный румянец заливал щеки девушки, как блестели ее очи, когда она поспешно отводила их, как еле приметная улыбка блуждала на ее губах еще долго после встречи с княжичем.

Неужели у нее хватило наглости даже подумать об Иваре? Как она, эта мужичка, эта лапотница, смела? Но, к ужасу Судимировича, Ивар не только не поставил девчонку на место, а вместо этого стал чаще наведываться в усадьбу. Бьярки чувствовал себя преданным. Появление друга больше не вызывало у него радости, лишь подозрение и злость. Юноша был противен сам себе, но не мог ничего поделать со жрущим изнутри чувством, не дававшим дышать, названия которому он не ведал.

Бьярки пробовал одергивать себя, напоминая, что она просто девчонка, далеко не первая у его друга, но это не помогало. Ивар снова отнял ее, как тогда, в той затерянной деревеньке, где они отстали от охоты в канун Солнцеворота. Где же теперь были его отповеди? Разве она перестала быть бедной сиротой под опекой Судимира? Или вся разница состояла лишь в том, что к Ивару, в отличие от Бьярки, она шла добровольно?

Душу молодого боярина раздирали постыдные, недостойные мужчины муки, о существовании которых он раньше и не догадывался. Бьярки умолял отца взять его с собой в полюдье, только бы оказаться как можно дальше от этих двоих, но Судимир отказал, велев защищать дом и оставаться подле княжича. А словно чтобы сделать его жизнь еще более невыносимой, боярин завещал сыну присматривать за Гнедой.

Снег больше не таял и легким покрывалом лежал на заснувшей до весны земле. Ночи становились темнее и непрогляднее, и последние краски исчезли из мира, сделавшегося черно-белым, словно пепелище отгоревшего поминального костра осени.

С отъездом князя Гнеда могла вздохнуть спокойнее, и чувство вины немного ослабило свой гнет. Когда весь город собрался, чтобы проводить своего правителя в долгий путь, девушка впервые увидела Войгнева. Даже издалека сходство между отцом и сыном бросалось в глаза, что только лишний раз напомнило Гнеде о том, насколько нездоровыми являлись ее чувства к княжичу. Он был плотью от плоти ее врага, и ничто не могло изменить этого.

Войгнев казался ровесником Судимира, но в нем не было крепости боярина. Гнеда заметила, что, несмотря на все попытки скрыть это, князь слегка прихрамывал, и девушка сомневалась, что без сторонней помощи он бы сам взобрался на коня. Ему, должно быть, тяжело давалась и езда, и только сотни глаз, обращенных на Войгнева, заставляли его прилюдно покидать город верхом, как подобало сильному воину.

Стойгнев был тут же, рядом с отцом. Во всем его теле чувствовалось напряжение. Он не отрывал глаз от Войгнева и, оттеснив стремянного, сам подсадил князя в седло. Войгнев был сдержан и лишь сухо кивнул сыну на прощание, и Гнеда невольно задумалась, была ли эта скупость чувств вынужденной или наедине с сыном князь держался столь же холодно.

Но вот слова прощания были сказаны, поклоны отданы, и поезд выехал за ворота. Стародубцы во главе с оставшимся блюсти княжескую волю посадником Лютом Рознежичем провожали своего правителя в строгой тишине, а лица княжеского отряда вторили им сумрачной суровостью.

Без Судимира в усадьбе стало тише и печальнее. Вышеслава была молчалива, Судислав, оставшись за хозяина, разрывался между домом и княжеским двором, и даже дети присмирели, чувствуя настроение взрослых. Но жизнь шла своим чередом, и постепенно все вернулись к обычным делам. Гнеда, повинуясь данному слову, по вечерам ходила на беседы, преодолевая неохоту и робость. И хотя она все еще не доверяла Звениславе, приветливость знатной боярышни существенно облегчала жизнь, и остальные девушки стали терпимее относиться к чужачке. Гнеде даже нравилось работать в своем уголке, слушая грустные и нежные песни и вполголоса подпевая им. Только в те дни, когда ближе к ночи являлись парни, девушка тихо выскальзывала из избы, не желая встречаться ни с Бьярки, ни тем более со Стойгневом, страшась еще сильнее почувствовать свою неприкаянность и чуждость.

Так было и в этот вечер, когда в самый разгар очередной протяжной песни дверь растворилась и внутрь ввалилась веселая ватага разрумяненных морозом юношей. Воспользовавшись всеобщим смятением и радостной суматохой, Гнеда, прихватив теплый платок, вышмыгнула за дверь. Быстро слетев с крыльца, она попала на уже ставшую привычной тропинку, ведшую к выходу из усадьбы через небольшой яблоневый сад. Сюда едва доставали огни из окон, и изгибы темно-серых стволов причудливо преломлялись в скудном свете. Девушка услышала за спиной шорох, но, не отвлекаясь, поспешила дальше, решив, что кто-то просто опаздывает на посиделки.

Гнеда почти миновала рощицу, как вдруг остановилась, различив в стороне от дорожки две тесно стоящие тени. Девушка оказалась чересчур близко к ним, чтобы пройти дальше незамеченной, но, кажется, те были слишком заняты друг другом, чтобы обращать внимание на то, что творилось вокруг. Гнеда уже собиралась тихонько прокрасться к воротам, когда услышала приглушенный голос, без сомнения принадлежавший Стойгневу, и сдавленный девичий смешок в ответ. Гнеда вросла в землю, ухватившись рукой за ближайшее дерево в поисках ставшей враз необходимой опоры. Шепот княжича прозвучал еще вкрадчивей и горячей, и вслед за ним наступило молчание, бывшее красноречивей любых звуков. Гнеда медленно отступила за ствол, одновременно прячась и становясь чуть ближе к уединившейся паре. Сама не зная зачем, она осторожно выглянула из-за своего укрытия.

Стойгнев обнимал Добраву, окутывая их обоих плащом, укрывавшим когда-то плечи Гнеды. Он самозабвенно целовал девушку, казавшуюся совсем хрупкой на его широкой груди, и Гнеда видела, как крепко руки княжича сжимали стан боярышни. Добрава со смехом отстранилась, накрывая рот юноши своей маленькой ладошкой, шутливо, но властно удерживая его губы от нового поцелуя. Она слегка оттолкнула Стойгнева, игриво высвободившись из его объятий, и потянула за руку, увлекая в сторону избы.

Только когда они окончательно скрылись из виду, Гнеда тяжело привалилась к яблоне, позволяя себе выдохнуть. В этот миг сзади послышался треск разломившейся ветки. Быстро обернувшись и испуганно цепляясь за шершавый ствол, девушка увидела Бьярки. Он стоял немного поодаль и в упор смотрел на нее.

Гнеда уже давно не встречала боярина и удивилась его бледному осунувшемуся виду. Она даже могла бы испытать к нему жалость, если б не выражение лица Бьярки — несмотря на болезненность, презрительное и надменное, с примесью чего-то нового, чего Гнеда не замечала в нем раньше.

Бьярки сделал шаг вперед, не переставая смотреть на Гнеду с кривоватой усмешкой. Девушка затаила дыхание, лихорадочно проворачивая кольцо Катбада на пальце и чувствуя свежие ссадины от яблоневой коры. Она уже знала, боярин что-то заготовил, и душа сжималась в дурном предчувствии. Горечь, просвечивавшая сквозь ненависть и нарочитую развязность в его глазах, лишь сильнее настораживала. Девушке показалось, что руки Бьярки слегка подрагивали. Наверное, у него была лихорадка.

— Да на тебе лица нет, — промолвил юноша с притворным сочувствием. — Что, не глянулось?

Гнеда замерла, догадавшись, что он говорит о Стойгневе и Добраве. Бьярки все знал. Он заметил. И то, незнакомое, в его глазах было обвинением, упреком и…

— А ты разве не слышала, что щи дегтем не белят? На то сметана есть, — проговорил боярин с издевательским смешком, не давая ей домыслить, продолжая двигаться, обходя Гнеду по кругу. — Посмотри на себя, — он небрежно кивнул в ее сторону подбородком, — на свои обноски, шитые из вотолы[97]. На свою кожу, выжженную в поле. Где тебе до Добравкиной крови с молоком? Да тебя коснешься, пальцы занозишь. А волосы? Ее — струятся и блестят, словно шелк, а твои — жесткие, точно конская грива.

Гнеда почувствовала, как на лбу и над верхней губой выступили бисеринки холодного пота. Нужно было уйти, не слушая эти мерзости, но почему-то девушка не могла пошевелиться, как заколдованная продолжая внимать его оскорблениям.

— Разве твои руки, настолько грубые и неумелые, что ты и нитки-то как следует спрясть не можешь, сравнятся с ее нежными пальчиками? — Бьярки презрительно фыркнул. — А что у тебя под рубашкой? Женское тело или доска? Да кабы не коса, я и не понял бы, что ты девка.

Гнеда тяжело дышала, изо всей мочи стараясь справиться с комом, вставшим поперек груди. Обида, сдавившая сердце, была тем сильнее, чем яснее девушка понимала, что каждое слово Бьярки, злое, жгучее, унизительное, — правда. А он все ходил вокруг нее, меряя блестящими глазами каждый вершок, не упуская ничего.

— Одни кости, — брезгливо продолжал юноша медленную казнь. — А глаза? Черные, как у вороны. А ее — что цветные каменья. Неужели думаешь, он на тебя и правда позарится, когда есть Добрава? На тебя, неотесанную деревенщину?

Гнеда всхлипнула, пытаясь удержать рвущийся наружу поток, и кинулась в сторону, но Бьярки грубо поймал девушку за запястье, равнодушно глядя на потекшие по ее щекам слезы.

— Ведьма, — хрипло вымолвил Бьярки. — Что ты сделала со мной?

Девушка непонимающе сморгнула несколько раз, но парень резко тряхнул ее.

— Какую присушку подсунула мне, что я хожу за тобой как привязанный? Смотрю на тебя? Что потерял разум, словно мошник[98] на току?

Гнеда растерянно глядела на него сквозь слезы, и вдруг осознание отразилось на ее лице жутковатой улыбкой.

— Неужто думаешь, боярин, что, умей я ворожить да травами-отравами ведать, стала бы размениваться на приворотное зелье? — негромко, но отчетливо произнесла она, едва удерживаясь то ли от плача, то ли от хохота.

— Убирайся, — только и сумел выговорить Бьярки побелевшими губами.

Он резко отпустил ее руку, и Гнеда ринулась прочь, не видя и не слыша ничего, не разбирая дороги, чувствуя лишь морозный воздух, обжигавший легкие.

Не глядя в ее сторону, Бьярки вытер непослушными пальцами испарину со лба. Он постоял, будто собираясь с силами, а затем, оттолкнувшись от дерева, пошел прочь, немного пошатываясь, туда, где, озаряя ночную темень, приветливо мерцали окна избы и раздавался веселый смех посиделок.

27. Откровение

Было еще совсем рано, но, по обыкновению, в гридне уже засуетились. Давно проснувшийся Бьярки заставил себя подняться. Младший Судимирович, побратим и ближник княжича, всегда был на особенном счету, но и он послушно подчинялся заведенному в дружине порядку, не пропуская воинской науки и ежедневных учений. Пользуясь своим положением, он мог отлучаться домой куда чаще других, но в последнее время Бьярки ночевал в дружинной избе, избегая появляться в усадьбе.

Извилистое тело замерзшей Листвянки темнело в синевато-сером снегу, а от зияющих дыр прорубей и полыней, разбросанных возле берега, змеился легкий парок.

Бьярки безо всякого удовольствия умылся рыхлой пригоршней снега, оцарапавшей лицо, и присоединился к товарищам, разминавшимся неподалеку от общего костра. Под предводительством Борзуна, удалого княжеского кметя[99], славившегося недюжинной силой, отроки боролись, схватывались врукопашную и постигали прочие премудрости ратного ремесла. Борзун поддразнивал парней, то и дело пересыпая свою речь прибаутками, и тут и там слышались задорные крики и смешки. Утреннее учение шло весело и ненатужно, но нынче Бьярки не чувствовал себя частью братства, и возня на снегу, всегда так нравившаяся ему, не бодрила, а утомляла.

Ивар появился перед ним, когда дело дошло до мечей. Они давно уже не становились в пару, и нынче Бьярки хмуро принял протянутый другом клинок. Княжич смотрел спокойно и открыто, и лишь только очень близко знавший Ивара человек мог бы различить отсвет тревоги в прозелени его глаз.

Разогревшись несколькими привычными движениями, юноши начали сшибку. Вокруг них, молодых, но уже показавших себя и в отъезжем, и в ратном поле, постепенно стали собираться отроки и детские, а поединщики не замечали ничего вокруг. Меч Ивара мелькал перед лицом, и Бьярки распалялся все сильнее, а снисходительная невозмутимость названого брата лишь разъяряла. Пот стекал по лицу боярина, и он с досадой ощутил, что казавшиеся раньше легкими удары не даются, а мышцы утратили былую силу. Бьярки словно тянулся по привычке за верным ножом, но не находил его на положенном месте.

Проклятье!

Ивар незаметно перебросил меч в шуйцу[100].

— Не смей! — прорычал Бьярки, закусывая губу и набрасываясь на друга градом новых ударов, выматывающих, но почти бесплодных.

Власть над собственным телом утекала как вода сквозь пальцы вместе с необходимой осторожностью. Зрители притихли, замечая, что потешный бой перерастает в настоящий, и рядом с борцами вырос долговязый Борзун, готовый вмешаться при первой надобности.

Оба имели почти одинаковый рост, но княжич был крепче и гораздо шире в плечах гибкого поджарого Бьярки. Сила одного и ловкость второго обычно уравнивали их в бою, но нынче Судимирович видел свою слабость и оттого дрался особенно отчаянно. Ивар оставался внешне бесстрастным, но из-под налобной повязки вниз по вискам сбегали тонкие струйки пота. От взмокших на спине и груди рубах валил пар.

Бьярки все-таки удалось достать побратима, и, только когда на плече княжича заалело пятно, жадно расползающееся по белому полотну, боярин остановился, быстро моргая. Его впервые в жизни замутило от вида крови.

Трясущейся рукой отбросив в сторону меч, боярин развернулся и пошел прочь через строй безмолвно расступившихся отроков.

Ивар нашел Бьярки в оружейной клети. Он сидел на полу, привалившись к упертому в стену круглому щиту. Княжич опустился рядом.

— На, — сунул он побратиму в руки крынку с молоком. — Что в трапезную не пошел? На тебе скоро мяса совсем не останется.

Бьярки посмотрел на Ивара, виновато находя пятно уже засохшей крови, просочившейся даже через надетую позже верхницу.

— Пустое, — махнул рукой заметивший его взгляд княжич. — Зажило уже все. Что с тобой, Медвежонок? За что ты на меня взъелся? Облегчи душу, не держи на сердце. Словно червь тебя точит, с лица и тела спал, скоро люди узнавать перестанут.

Бьярки отставил нетронутое молоко в сторону и пристально посмотрел на друга.

— Ты зачем девке голову морочишь? — наконец спросил он, понимая, что пути назад не будет.

Ивар некоторое время удивленно взирал на побратима, слегка наморщив лоб, а потом тихо рассмеялся, покачав головой.

— Ах, вот оно что. А я думал, показалось. Думал, она тебе не люба.

— И не люба, — повысил голос боярин, словно отказываясь замечать взлетевшие брови и стиснутые от сдерживаемой усмешки губы Ивара. — Отец велел присматривать за ней. Ты что затеял? Другой не мог найти, или Добравы тебе мало?

— А когда ты ее в деннике зажимал, тоже присматривал? — усмехнулся княжич уже без дружелюбия.

Бьярки скрежетнул зубами.

— Помрачилось у меня в голове от похоти, будто не знаешь, как оно бывает, — зло процедил он. — Другое дело, кабы я это задумал да туда ее сам заманил.

— А что ж, я, по-твоему, заманиваю? — Ивар холодно прищурился.

— Зачем приезжаешь? Зачем смотришь? Разбередишь девке сердце, позабавишься, да и бросишь. — Голос Бьярки больше не звучал воинственно. Он весь поник, сдаваясь, признавая свое поражение, и Ивар смягчился.

— Я видел, что ты к ней неровно дышишь, но чтобы так, не знал. Я бы не стал… — Княжич неловко замолчал, упирая взгляд в сомкнутые руки.

— Как — так? — резко взметнув голову в его сторону, враждебно спросил Бьярки.

— А так, что весь высох. Будет тебе, Бьярки, не малое чадо, — с раздражением добавил Ивар, поднимаясь. — Зазнобила тебя девка, признай уж. Сказал бы сразу, я б в ее сторону и не взглянул. Было б еще на что глядеть, — скривился он.

— А не на что, зачем тогда привабливал? — с горечью спросил боярин, даже не отрицая слов друга.

— Со скуки, — коротко ответил княжич, не глядя на Бьярки. — Больше не стану. Забирай свою красну ягоду, любись.

Бьярки мрачно усмехнулся.

— Нет, Ивар. Наваждение это какое-то. Морок. Не может мне такая прийтись по сердцу.

Княжич только покачал головой.

— Я не желаю, чтобы промеж нами встала девчонка. Это — самое жалкое, что может произойти между двумя мужчинами. Морок, не морок, а нет сил смотреть на тебя, прозрачный стал, что вешняя льдинка. Сухая любовь только крушит. Или забудь, или возьми ее.

— Возьми ее, — упрямо повторила Славута, прикладывая нарядную красную рубашку к Гнеде. — Мне такую уже не надеть, а тебе в самый раз придется.

— Спасибо, — приняла подарок девушка.

Гнеда была полна отчаянного желания нарядиться в лучшее, чтобы назло всем показаться — со своей грубой и смуглой кожей, слишком маленькими и черными глазами, детской грудью и жесткой косой. Да, она не была ни знатной, ни красивой, но Стойгнев смотрел на нее, а Бьярки…

Гнеда споткнулась на мысли о юноше. Неужели он говорил правду? Про приворот и… Девушка никогда и подумать не могла, что Бьярки испытывает к ней что-либо кроме неприязни. Его нападки были для Гнеды не внове: совсем так же вел себя когда-то Завид. Но от младшего Судимировича и вправду исходило что-то иное помимо ненависти. Гнеда чувствовала тоску раненого зверя в его взгляде, но не могла и помыслить, что была причастна к этому.

Впрочем, времени на мрачные размышления не оставалось. Нынче на посиделках не было места ничему, кроме забав, игр и плясок. Свои уроки и девушки, и парни оставили дома, а в избу набилось столько народа, что все сидели впритирку друг к дружке, и даже Гнеда оказалась стиснутой с обеих сторон веселыми соседками. Многие молодцы держали на каждом колене по смеющейся красавице, у дверей и на полу расположились дворовые, которых никто не гнушался в вечер коляды. Гнеда с радостью увидела неподалеку от себя разодетую Стороньку с подружками, которая лукаво подмигнула ей.

Помимо завсегдатаев, примелькавшихся Гнеде и которых она различала по именам, здесь появилось немало и совсем новых лиц. Добрава и Звенислава, сидевшие в середине, сделались первыми участницами и заводилами любой игры, зато многих парней, приходивших раньше на вечерки, не было видно. Гнеда догадывалась, что они оказались в числе ряженых, которые обязательно должны были наведаться в их избу. Девушка не заметила промеж гуляющей молодежи ни княжича, ни Бьярки и рассудила, что они нынче тоже примкнули к стану окрутников[101]. Это была тревожащая мысль. Безличность и безнаказанность, сопутствующие ряженым, способны развязать руки всякому, так чего же можно было ждать от Бьярки, который и в обычную-то пору не стеснялся с Гнедой?

Девушка еще не успела побывать полноправной участницей колядных веселий. Минувшая ее зима прошла в Кранн Улл, среди сидов, где подобные забавы были не в чести, а дома, в Перебродах, Гнеда была еще слишком мала и наблюдала за игрищами взрослых только со стороны, в безопасности полатей. Однако ей хорошо помнился визг переполошенных девушек, которые не то со смехом, не то со страхом метались по избе от мохнатых чудовищ и полуголых, измазанных сажей чужаков.

Кажется, не только Гнеда с замиранием сердца ожидала появления колядников, потому что, когда дверь вдруг вышибли неистовым ударом и внутрь вместе с морозом и ворохом снежинок ворвалась пестрая, шумящая на все лады толпа, девушки мигом подняли вой и бросились врассыпную. Некоторые попытались было кинуться вон из избы, да засов уже подпирал дюжий молодец в вывернутой наизнанку шубе, намертво перегородивший выход. Гнеда, думавшая в случае необходимости тихонько улизнуть, почувствовала, как засосало под ложечкой. Пока что ничего худого не происходило, но от добра бы никто убегать не стал, и привратник бы не понадобился.

Надеясь оказаться никем не замеченной, Гнеда замерла. Не в силах побороть любопытства, она подглядывала из-под рукава дареной рубахи на готовившихся выводить кудесы вошедших. Бывшие в избе попрыгали на лавки, и разномастная пришлая ватага заняла все пространство. Некоторые прохаживались на руках, помахивая задранными кверху ногами, иные выделывали колесо, третьи высоко подскакивали. Здесь были и девушки с занавешенными клетчатыми платками лицами, и страшные кикиморы в белых рубахах — из-под надетой на голову корзины топорщились кудельные волосы — и с вымазанными мелом рожами. На длинной веревке вели огромного медведя с торчащим во все стороны мехом, и, хотя умом Гнеда понимала, что в этом обличье шел переодетый человек, сходство со зверем поражало и пугало. Подле медведя выхаживала страшная коза с огромными рогами, длинным высунутым красным языком и клацающей деревянной челюстью.

Ближайший к Гнеде окрутчик был обут одной ногой в валенок задом наперед, второй — в рваный лапоть. Его лицо сделалось неузнаваемым из-за плотного слоя сажи, а вывернутый наизнанку полушубок подпоясывал пучок соломы. Тут же был и живой сноп, перехваченный лыком, и старик с огромным накладным горбом и носом, и его старуха, у которой вместо грудей торчали коровьи колокольца, а лицо было нарочито румяно от свеклы. Кто-то держал ухват, иные — помело, все кругом стучало и бренчало. Скрежетали соударяющиеся печные заслонки, трещали шаркуны[102], привязанные к рукавам, невпопад гудела дудка, надрывно сипела волынка. Ряженые то подражали скромным движениям хоровода, то резко пускались в лихую присядку, то плыли павушками, то кувыркались и неистово подпрыгивали, и этот неожиданный переход от обычного к дикому и неправильному пугал.

Но самыми страшными Гнеде казались те, кто спрятался под берестяной личиной. Жуткие хари, разрисованные углем и мелом, расцвеченные красным клюквенным соком, вечно застывшие в одном, не меняющемся, зловещем выражении, одновременно завораживали и отталкивали своей бесстрастностью и нечеловечностью.

Наконец ватажники остановились. Дверь снова растворилась, и в избу вбежал малец с лукном, в котором обычно держали зерно на сев. Гнеда едва успела увернуться, потому как вместо семян парнишка начал обсыпать избу и всех подвертывающихся ему печной золой, перемешанной со снегом.

— Жито сею, жито вею, поднимись, хлебок, в во-от такой росток! — помогал себе задорной песней сеятель.

Со всех сторон раздался визг девушек, пытающихся спасти свои наряды, но парень был неумолим. Вслед за ним появился косец, имевший своим орудием кочергу, за ним вбежали двое ряженых, принявшихся с усердием убирать «урожай». Тут же на смену предыдущим труженикам возник детина с цепом, бросившийся молотить «хлеб», разбрызгивая вокруг растаявший грязный снег.

Но вот все разошлись, оставив посередине избы лишь косаря. Помахавши кочергой, он принялся точить ее об камень, выкрикивая:

— Косу точу, косу точу, баб, блинов хочу!

Дверь с треском откинулась, и на пороге появился парень, одетый в нелепое женское платье, волокущий в одной руке ступу со снегом, в другой — деревянное трепало. Потерявшие было бдительность девушки снова повскакивали с лавок, но их тут же принялись ловить и по очереди подводить к окрутчику-блинопеку. Тот, оглядывая упирающуюся жертву, принимался приговаривать:

— Что, блинцов захотела, на-ка, получи! — И с этими словами несчастная девушка принимала хлопок ниже спины, «подмасленный» немалым количеством снега на трепале-лопате.

— А-а-а, эта погорячей любит, ну-ка, подбавь-ка жару! — снова прикрикивал истязатель.

Некоторые счастливицы отделывались совсем легкими, шуточными ударами, иным доставалось изрядно, а наименее удачливым и вовсе старались закинуть снега под подолы, и Гнеда видела их плохо скрытую боль и обиду. Но не успела она посочувствовать другим, как сразу двое незнакомых ребят подхватили ее саму под руки и потащили к страшной бабище. Девушка пыталась сопротивляться, но не успела опомниться, как получила чувствительный, а главное, стыдный удар. Не зная, куда деваться от срама, Гнеда закрыла лицо руками и села на лавку рядом с другими подругами по несчастью, пунцовыми от принятого позора.

Наконец, когда все блины оказались испечены и косарь со своей «бабой» удалились, снова зазвучала на все нестройные лады оглушительная музыка и окрутники пустились в пляс. На сей раз главными действующими лицами стали ряженые звери. Коза принялась бодаться и брыкаться, трясти космами и лязгать зубами, норовя ухватить или толкнуть кого-нибудь из девушек. Те, надеясь откупиться от назойливого животного, бросали ей пряники, орехи и прочие лакомства, которые коза ловко подбирала и запрятывала под шкуру.

Вслед за козой на середину горницы выбежал медведь. Зверь прыгал на четвереньках, катался через голову и страшно рычал, подбадриваемый прибаутками своего вожака, державшего того на длинной веревке. Медведь расходился все сильнее, начав кидаться на застывших от страха девушек. Он старался облапить каждую, и, хотя присутствующие неряженые ребята посмеивались, Гнеда дрожала от страха и гнева. Она видела на лицах несчастных девчонок неподдельные испуг и беспомощность, и злорадство парней становилось особенно неуместным. Если какая-то из девушек оказывалась посильнее и ей удавалось отбиться от зверя, ее хватали и хлестали по спине, заставляя вновь подвергнуться страшному испытанию, и лишь когда медведь заваливал свою жертву на пол и несколько раз прокатывался с нею по земле, девушку, растрепанную и помятую, наконец оставляли в покое. Только нескольким удалось избежать жуткого валяния в объятиях медведя. Их загородили собою парни — видимо, почетники или женихи — и за то приняли на себя побои окрутников.

Гнеда надеялась, что сможет притаиться в своем углу, но ее чаяниям не суждено было сбыться. Вожак заприметил ее и натравил своего страшного питомца. Девушка замерла, зажмурившись и сжав на груди скрещенные руки, когда медведь, люто заревев, налетел на нее, сшибая с лавки и подминая под себя. Должно быть, звериный запах лишь причудился ей, но он был настолько отчетливым, а железная хватка — грубой и нечеловеческой, что Гнеда уже не понимала, мстится ли ей или же все происходит наяву. Она обмякла, смирившись и собравшись принять самое ужасное, когда вдруг почувствовала, что больше не находится в мерзких объятиях чудовища. Ее резко подхватили и поставили на ноги. Раскрыв очи, девушка с удивлением узрела, что медведь ворочался в нескольких шагах, а ее спаситель подставлял спину под жестокие удары батогами и плетьми. Попятившись, Гнеда не поверила глазам — от медведя ее защитил один из окрутчиков. Приняв положенное наказание, он сгреб в охапку ошарашенную девушку и потащил ее к выходу. Без малейших колебаний ряженый оттеснил в сторону воспротивившегося было придверника и вытолкнул Гнеду вон.

Девушка едва удержалась на ногах, в изумлении оглядываясь на своего не слишком-то ласкового избавителя, стоявшего напротив в жуткой берестяной харе и полушубке, надетом на левую сторону[103]. Из-за закрытой двери доносились вопли ряженых, хохот и девичьи крики, но Гнеда с облегчением думала, что благодаря незнакомцу больше не должна терпеть унижение и стыд. Но кто таился за страшным образом и зачем ему было выручать девушку? От несмелой догадки сперло дыхание, и Гнеда, не веря самой себе, потянулась, чтобы откинуть личину, скрывавшую внешность чужака.

Окрутник перехватил ее запястье, не давая приблизиться к своему лицу. Некоторое время он держал руку девушки на весу, словно в раздумье, а затем вдруг выпустил, безмолвно позволяя закончить движение. Гнеда с волнением прикоснулась к грубой коре и отодвинула ее, обнажая лицо ряженого. От неожиданности она невольно отступила назад.

— Что, не люб? — хмуро спросил Бьярки, заметив разочарование девушки. Пар от его дыхания отлетел вбок легким облачком.

Глупо было надеяться, что под личиной скрывался Стойгнев, но последним, кого Гнеда ожидала увидеть там, был его побратим.

— Зачем ты это сделал? — пораженно спросила девушка, и по лицу боярина пробежала быстрая тень.

— А тебе хотелось остаться? — усмехнулся он. — Можешь вернуться, как раз сейчас вытащат покойничка, велят оживлять. — На челе Бьярки отразилось отвращение.

Гнеда содрогнулась. Она была наслышана о том, что иной раз девушек принуждали целовать противного ряженого мертвеца, чтобы якобы вернуть к жизни, и страшные губы, из-под которых торчали огромные накладные зубы, вырезанные из репы, были самым безобидным местом, куда могли заставить приложиться.

Гнеда отчаянно замотала головой. Конечно, она не хотела возвращаться, но слова юноши все равно не отвечали на ее вопрос. В чем таился подвох?

— Почему ты помог мне?

Бьярки разомкнул было уста, но приготовленные слова так и не покинули их. Его лицо омрачилось, и он опустил взгляд.

— Я не мог видеть, как он хватает тебя, — парень сглотнул, преодолевая себя. — Все это такая мерзость. Незачем было приходить сюда, — добавил он осуждающе.

— А-а, — протянула Гнеда с внезапно проснувшейся злостью, не заметив, какого усилия ему стоило озвучить правду, — тебе больше по нраву самому мучить меня? Самому осыпать бранью и насмешками?

Бьярки поднял голову и остро посмотрел на девушку.

— Всю душу ты мне вытрясла! — прорычал он. — Что, или сама не видишь, как я, словно побитый пес, провожаю тебя взглядом?! Ну конечно, ты же в мою сторону и не глядишь, ты вон куда метишь! — Юноша прищурился, яростно сжимая кулаки.

— Что? — вымолвила оторопевшая Гнеда. — Я ведь простолюдинка, вахлачка, сермяжница[104], — она вспоминала все отвратительные ругательства, которыми он награждал ее, — неотесанная…

— …деревенщина, — закончил боярин за нее. — Будто я сам того не знаю! — горько воскликнул он.

— Ты ненавидишь меня, — растерянно пробормотала, разводя руками, девушка. — На беседах сидишь подле ног Звениславы…

— Уж не прикажешь ли сесть у твоих, у всех на виду? — с насмешливым изумлением спросил Бьярки. — Чтобы те, кто еще не догадались, увидели? Ославиться на весь Стародуб, что я, сын боярина Судимира, из всех выбрал безродную мужичку, супарня[105]?

Глаза юноши ожесточенно блестели, и Гнеда отшатнулась от него. Даже признаваясь в том, что девушка ему небезразлична, Бьярки умудрялся оскорбить ее.

— Как ты сам себе не противен? — с негодованием прошептала Гнеда, чувствуя, что ее трясет не то от озноба, не то от гнева.

Бьярки хрипло засмеялся.

— О, противен, еще как!

На щеках юноши выступили багряные пятна, а в тусклом свете, пробивающемся из окон, его глаза казались такими же черными, как у самой Гнеды.

— У тебя нет ни души, ни сердца, — отчаянно выдохнула девушка, — лишь одно высокомерие и гордыня!

— Да что ты знаешь о моем сердце?! — в исступлении выкрикнул Бьярки, и Гнеда, не выдержав, развернулась, чтобы убежать, но ее плечи стиснули сильные руки.

Боярин прижал девушку к себе спиной и проговорил ей в затылок совсем другим голосом:

— Нет, не уходи! Посмотри на меня. — Его слова, полные отчаяния и одновременно муки, звучали все тише. Гнеда почувствовала, как губы Бьярки коснулись ее волос, а горячее дыхание обдало шею мурашками. — Пожалей меня, — прошептал он, моля. — Полюби меня!

Бьярки осторожно развернул обомлевшую девушку лицом к себе, и Гнеду захлестнуло жалостью. Наверное, она впервые видела его настоящий лик, лишенный напускного равнодушия и наигранного презрения. Глаза юноши, чистые и искренние, до краев были наполнены болью, и Гнеда почувствовала, как начинает кружиться голова, будто она смотрела в небо, слишком большое и бескрайнее. Морозный воздух щипал ноздри, и она слышала легкий запах полыни, исходящий от боярина. Девушке стало страшно, и она заставила себя вспомнить о Стойгневе. Разве нарочно Гнеда причинила Бьярки страдание? Разве виновата была в том, что полюбилась ему? Разве его чувства оправдывали унижения и мучения, которым он подверг ее в ответ? Стойгнев не сделал ей ничего плохого, он защитил Гнеду, он сдержал свое слово, он был достойным любви. Он был ее суженым, не Бьярки. Она не могла любить парня, стоявшего напротив и жадно глядевшего в ее очи, ожидая своей участи.

Гнеда несколько раз моргнула, и заиндевевшие ресницы легонько царапнули веки. Она мешкала, прежде чем сделать вдох, чтобы ответить, но Бьярки вдруг разжал руки, выпуская ее на свободу. Гнеде показалось, что последняя кровь отхлынула от его щек, делая лицо боярина мертвенно-бледным.

— Доброе молчание чем не ответ, — глухо проговорил он, глядя куда-то под ноги.

Бьярки отошел на шаг назад и рывком снял с себя полушубок. Так же резко он накинул кожух на девушку, не касаясь ее, и туго затянул поясом. Только сейчас Гнеда осознала, что ее колотит от холода. Боярин вдруг громко свистнул, заставив девушку вздрогнуть.

— Жирко! — выкрикнул Бьярки, и в его голосе опять была обычная жесткость и властность. Он ни разу не взглянул на девушку, словно вместо шубы облачил ее в плащ-невидимку.

Из дровней, стоявших неподалеку от избы, появилась заспанная голова отрока в шапке набекрень. Он разгреб ворох шкур, под которыми лежал, и осипшим со сна голосом ответил:

— Я тут, господин.

— Отвези домой… — Бьярки осекся, будто бы имя Гнеды жгло ему язык, и он просто кивнул на девушку.

— Слушаю, господин, — живо ответил мальчишка, вылезая из саней и принимаясь запрягать лошадь.

Бьярки сорвал берестяную личину и отшвырнул ее в снег, а затем в два шага растворился в ночной мгле. Подошедший Жирко растерянно смотрел на то место, где скрылся его хозяин, а Гнеда никак не могла отвести взгляда от страшных, обведенных углем глазниц, уставившихся в усеянное крупинками звезд черно-синее небо.

28. Волчья свора

Скотий бог наконец отшиб рога зиме, и она, комолая и обиженная, начала отступать назад, в полуночные страны. Хозяйки напекли праздничных караваев, которыми угощали дожившую до весны скотину, а для домочадцев было от души наварено пива. Оживился и торг, за справедливостью которого тоже присматривали в эти дни высшие силы.

Всякий хозяин, ожидавший объягнения овец, старался раньше остальных зазвать в свой двор овчара, чтобы тот вечером окликнул показавшиеся звезды, попросив у них богатого приплода.

Даже самые нерасторопные девушки непременно поднимались до света, спеша позарнить пряжу на утреннем морозе, ведь без молчаливого благословения Денницы нитка никогда не бывала безупречно белой и ровной, а каждый рачительный хозяин выставлял заготовленное для сева зерно на три утра, чтобы урожай выдался обильным и спорым.

На взлобке у реки возвели высокие горки, и день-деньской ребятня, а к вечеру и по неделям[106] и молодежь забавились, съезжая с ветерком на рогожах и салазках. Нынче и Гнеда со Славутой отправились покататься с малышами. Бойкие близнецы лихо правили загодя выдолбленными и обмазанными скользким назёмом[107] корёжками[108], а маленькую Негашу мать не пускала на гору одну, и с ней в устойчивой и похожей на корыто лодейке спускалась Гнеда, давно не чувствовавшая себя так беззаботно и радостно.

Звонкий крик девочки разом скомкал всю легкомысленность мига:

— Стрыйко[109] Бьярки!

Бестрепетно откинув обнимавшие ее ладони Гнеды как что-то надоедливое, Негаша с радостным воплем кинулась в объятия своего дяди, который тут же взял ее на руки и, покружив в воздухе, принялся подбрасывать вверх. Отряхнув колени от снега, Гнеда подошла к стоявшей поодаль Славуте, с умилением взиравшей на заходящуюся в восторге дочь. Гнеда не могла заставить себя поднять глаза на Бьярки, словно была виновата перед ним. В последний раз она видела юношу краем глаза и издалека, когда он шел по двору в одной рубахе, мокрый и зардевшийся после купания в ледяной проруби, где с другими бывшими окрутниками смывал с себя скверну колядного ряжения.

— Покатай меня, Бьярки! — принялась упрашивать Негаша, и боярин, помешкав мгновение и мельком взглянув на Гнеду, подхватил племянницу.

— Ну, держись, озорница! — весело прикрикнул он, усаживаясь в лодейку и надежно устраивая девочку между своих колен.

— А ты что? — легонько толкнула в бок Гнеду Славута, когда хохочущая парочка умчалась вниз. — Катайся!

Гнеда лишь помотала головой. С приходом Бьярки веселье улетучилось. Против воли ее взор тянулся к нему, и на сердце отчего-то становилось тягостно при виде того, как юноша возится с девочкой. Под горой его заприметили племянники, и теперь Бьярки барахтался в снегу с детворой, а его заливистый смех разносился далеко по скованной льдом реке. К ним подошли несколько девушек, и по нарядным платкам и пышным шубкам Гнеда узнала стайку Звениславы. Раздались радостные возгласы, и подруги прыснули в дружном смехе, а звук мягкого, высокого голоса Бьярки среди них больно кольнул Гнеду. Славута, быстро посмотрев на девушку, окликнула слугу, велев ему бежать в усадьбу за санями, чтобы ехать домой.

Когда, наконец, после долгих увещеваний и посулов Славуте удалось уговорить детей оставить забаву и усесться, на горе уже начало смеркаться, и место малышни заняла молодежь, гулявшая не с меньшим задором и страстью. Слышалась шутливая ругань, смех и песни, с глухим треском стукались друг о друга юркие корёжки, и там и тут хлестко звенели поцелуи, которыми парни заставляли расплачиваться девушек за катание.

Гнеда садилась последней, и она едва успела поставить ногу на облучок[110], когда сзади прозвучал голос Бьярки:

— Сестрица Славута, дозволь мне самому нашу гостью проводить.

Гнеда краем глаза заметила подпрыгнувшие брови подруги и обернулась. Судимирович стоял, держа под уздцы Усладу, приветливо поводящую хорошенькими ушами. Бьярки, хотя и обращался к Славуте, смотрел на Гнеду. В его взоре была решимость и вместе с тем спокойствие. Былая хвороба, кажется, совсем оставила юношу, он держался ровно, расправив плечи, и здоровый румянец шел к его бледной коже.

— Ее саму испросить надобно, — ответила Славута, и Гнеда рассердилась, услышав в голосе подруги неподобающую игривость.

— Добро, — негромко, но отчетливо сказала она, слегка отталкиваясь от саней.

— Вот и ладно, — удовлетворенно согласилась Славута. — Трогай!

И их с разомлевшей, позевывавшей Негашей под хохот близнецов откинуло на спинку, когда лошадь резко дернула, поспешая домой.

Гнеда до последнего провожала взглядом удаляющийся возок, цепляясь за него, словно за соломинку, лишь бы не смотреть на боярина, молча стоявшего напротив. Но Бьярки надоело ждать.

— Садись, — велел он, подставляя руки, чтобы помочь ей взобраться на кобылу.

Девушка, усмехнувшись одним уголком рта, послушно поставила ногу в его ладони, и Бьярки легко подтолкнул ее в седло, словно Гнеда была не тяжелее Негаши.

— Не боишься, что засмеют тебя, боярин? Ужели не зазорно самому пешему идти, а березовоногую мужичку катать? — не смогла она сдержать язвительных слов.

Бьярки ничего не ответил, лишь прихлопнул Усладу по холеному боку и зашагал рядом. Гнеда заметила, что они отправились не по короткому пути, которым уехала Славута, а длинным, обходным.

Некоторое время юноша молчал, и это позволило девушке вернуть покинувшее ее было самообладание и успокоиться. Снег приятно похрустывал под копытами кобылки, которая шла мягче и плавнее Пламеня.

— Виноват я перед тобой, Гнеда, — вымолвил наконец Бьярки, когда дорога завернула и сделалась более уединенной.

Девушка недоверчиво покосилась на юношу и встретилась с его ясными глазами. Это был первый раз, когда он назвал ее по имени.

— Права ты была, пеняя на мою гордость. Ты задела меня за живое, а разве не я первый думал тебя на глум выставить? Ты отца не покинула в опасности, а я ведь до сей поры тебя не поблагодарил. — Молодой боярин остановился. — Спасибо тебе. — Он поклонился до земли, как когда-то его мать. — А что до всего прочего, — продолжил Бьярки, выпрямившись, — прости меня. И за речи мои несправедливые, и за обиды многие, и за то, — он на миг отвел глаза, — что в конюшне натворил. Клянусь, больше не трону тебя. Прости и не держи зла.

Бьярки замолчал и теперь смотрел на Гнеду, напряженно ожидая ответа. Костяшки его голых пальцев, сжимающих задубевший на морозе повод, побелели от холода, и девушка удивилась своему желанию коснуться покрытой царапинами, огрубелой кожи и согреть ее.

— Я не держу зла, — ответила она, с усилием отводя взор от ладоней Бьярки, и лицо юноши просветлело и разгладилось.

— Прощаешь меня? — недоверчиво спросил он.

— Прощаю, — кивнула девушка.

Бьярки облегченно вздохнул, словно с его плеч свалился тяжелый груз. Он быстро провел рукой по волосам и снова тронулся в путь. Некоторое время они двигались в молчании. Вдалеке уже показались островерхие крыши усадьбы, когда юноша вдруг снова остановился, и Гнеда увидела, что он опять помрачнел. Не глядя на девушку, Бьярки глухо сказал:

— Об одном прошу, забудь его.

Гнеда замерла. Все ее благостное спокойствие после примирения как ветром сдуло.

— Даже если и вправду люба ты ему, сама знаешь, не позволит ни батюшка, ни бояре взять тебя водимой[111]. — Он сжал зубы и смотрел себе под ноги. — А женищем[112] стать — совсем гордости не иметь. Коли прознает князь, прогневается, будет беда. А не прознает, то сам Ивар тобой наиграется и к другой переметнется. Не ты первая, не ты последняя.

— А ты всех от княжича отваживаешь или только обо мне так печешься? — сгорая от стыда и злости, спросила Гнеда.

— Только о тебе, — негромко ответил Бьярки, встречая ее взор.

— Вот спасибо за честь, боярин! Только ты тут княжича судишь-рядишь, а сам-то мне сватов что-то не заслал. — Голос девушки звенел насмешкой, но в глазах стояли слезы.

Бьярки сглотнул и, превозмогая себя, ответил:

— И за это тоже прости меня. Не напрокучу тебе больше.

Гнеда горько рассмеялась.

— Ну что ж, благодарствую за совет твой и за участие, господин мой Брячислав. А гордости, может, у меня и вовсе нет, так это и не твое дело. — Она словно не заметила блеснувший взгляд Бьярки. — А теперь трогай, прошу тебя, озябла я.

— Не в добрый час ты к нам пожаловала! — вырвалось у юноши. Он смял ворот рубахи, словно ему тяжело было дышать. — И хотел бы я больше тебя не видеть, да как подумаю о том!..

Бьярки стиснул в руке повод и, тряхнув русыми кудрями, быстро зашагал к дому.

Ветер свистел в ушах, и кровь стучала в висках, заставляя сильнее подстегивать Баюна, вороного мерина, который тоже опьянел от скачки и теперь безрассудно мчался вперед, яростно закусив удила, роняя на талый снег клочья белой пены. Ивар получал наслаждение от близости опасности, она возбуждала его, и княжич презирал тех, кто избегал ее. Он не боялся смерти, сознавая, что рано или поздно она настигнет всякого, и предпочитал быть убитым в честном бою, нежели лишиться рассудка от старости или быть заживо изглоданным болезнью. А может, каким-то звериным чутьем Ивар знал, что гибель его еще далека, потому и не ведал настоящего страха.

И все же лошади понемногу уставали. Их копыта вязли в рыхлом крупитчатом насте, и княжич уже понимал, что им не догнать сарынов на легких тонконогих кобылках. Тем более что чем дальше воины уходили за ними в поле, тем сильнее была вероятность попасть в подготовленную засаду. Уж Ивар-то знал. За свои два с небольшим десятка прожитых лет он успел хорошо познакомиться с народом, постоянно маячившим на границах княжества, и выучить его повадки.

Степняки были коварны. Да, пожалуй, если требовалось бы одно залесское слово, чтобы описать их, это было бы коварство. Их обещание, данное чужеземцу, ничего не стоило. О вероломстве этих плосколицых людей, самый прищур раскосых глаз которых говорил о природной хитрости, можно было слагать бесчисленные басни, и при дворе отца так и делали. Все свое княжение Войгнев провел на шатком мостке, где следовало удерживать равновесие, иногда мечом и секирой, иногда — подарками и лестью.

И нынче, когда княжич со своей небольшой, но отважной и верной дружиной гнался за наворопом[113] кочевников, на который они случайно наткнулись прямо посреди лова, Ивар уже прикидывал в уме, что все это значило. В их отношениях с Полем продолжалось длительное затишье, но кажется, сарыны подняли голову, не иначе как заслышав о нездоровье князя.

Нет, нужно было поворачивать. Они позволили себе чересчур увлечься погоней и заехали слишком далеко своим малым отрядом. Лазутчиков уже не догнать, а в беду по лихости попадать не следовало. Умение трезво рассуждать и вовремя остановиться даже в самом пылу отличало Ивара, и за это его уважали и слушались.

— Тпру! — закричал княжич, натянув повод, заставляя Баюна встать как вкопанного. — Отрыщь!

Воины, разгоряченные скачкой, неохотно подчинились, и лишь Бьярки, обогнавший всех прочих, некоторое время продолжал бег, пока его не остановили окриками и свистом.

— Поздно. Ушли они, — коротко бросил Ивар ожидавшим объяснения дружинникам.

Большинство было недовольно, ведь они, как и сам княжич, лишь разъярили кровь ожиданием сечи, но все безмолвно исполнили приказ. Ивар снискал свою славу не одним отцовским именем.

Лицо побратима было диким от еще бурлившего запала охоты, которая чуть было не приняла другой оборот, но и он лишь молча опустил голову перед княжичем, скрывая непокорный блеск глаз.

Весть о забредшем в Залесские пределы степном разъезде следовало немедля отнести в город, и спутники Ивара, не сговариваясь, пустили лошадей скорой метью[114]. Сарынская вылазка была для Стародуба предтечей большой беды, и нужно было как можно скорее предупредить людей.

Ивару, несущемуся во весь опор во главе дружины, показалось, что вмиг разболелось бедро, в которое при последней встрече с кочевниками его ранило стрелой, черной и злой под стать воину, ее пустившему.

Вся жизнь отца прошла в Поле. Он воевал со степняками с самой молодости, еще не будучи князем. Ивар, хотя и был тогда совсем малолеткой, хорошо помнил, как отец возвращался домой из походов, приводя за собой пахнущие чужим миром кибитки, груженные позолоченными кубками, коврами и саблями, маленьких пышногривых лошадей и, самое главное, полонян. Ивар во все глаза смотрел на запыленных иноземцев в диковинных одеяниях, с кожей цвета меди и блестящими соколиными очами, полными ненависти и презрения. Их женщины походили скорее на подростков, воинственные, гордые и некрасивые.

В доме у боярина Войгнева всегда было множество рабов из степи. Большая часть продавалась или раздаривалась, но некоторые становились домашними слугами. Впрочем, челядью кочевники были плохой. Непокорные и хитрые, они вечно норовили утечь обратно в свои голые поля, да еще и умыкнуть лошадей, которых почитали друзьями более близкими и надежными, нежели людей.

Воспоминание из далекого детства защемило грудь Ивара. Мало кто знал, но у княжича был еще один побратим. Жив ли он теперь? Каким стал? Ивар помнил его тощим черноглазым пареньком. Сам он был слишком мал, чтобы понимать: сыну знатного боярина не пристало водить дружбу с колодником, но достаточно велик, чтобы видеть, что с человеком делает несвобода.

Глаза Кучука[115] всегда оставались какими-то больными, даже когда они вместе играли в пыли в лодыжки или по пояс мокрые ловили раков в прибрежных камышах. Маленький сарын, в отличие от своего друга, никогда не забывал, на каком положении живет в доме боярина, да ему и не давали забыть.

Заметив неподобающую близость сына с маленьким рабом, Войгнев решил продать Кучука, и тогда Ивар сделал единственное, что ему оставалось. Он никогда не пожалел об этом — ни тогда, когда голодным просидел несколько дней в запертой клети, ни теперь, имея на руках кровь соплеменников степного побратима. Ивар помог Кучуку выкрасть из конюшни лошадь и бежать в поле. Только тогда, в неверном свете занимающегося утра и еще не поблекших звезд, он впервые увидел, как глаза Кучука загорелись и ожили, будто тот оправился от тяжелой хвори, а сам степняк вдруг стал выглядеть выше и взрослее. Он был наконец свободен и счастлив.

Ивар тряхнул головой, прогоняя нахлынувшие воспоминания. Ни к чему размягчать сердце, когда на пороге стоит опасность.

Лют принял новости холодно и спокойно, но княжич видел, как обескровело на миг лицо старого воина. Ивар был обижен, но не удивлен тем, что князь оставил Стародуб не на него, своего наследника, а на боярина. Отношения между отцом и сыном никогда не ладились, но, видят Небеса, вины Ивара в том было немного. Тем не менее княжич не тревожился и не усматривал в Люте Рознежиче соперника. Несмотря на молодость, Ивара любили в Залесье, пожалуй, куда больше Войгнева, и после смерти отца, которая — Ивар трезво сознавал — была не за горами, молодой князь Стойгнев получит поддержку людей. За ним стояла не только крепкая дружина, собранная из сыновей вятших семей, но и могучий род Бьерна во главе с Судимиром, его кормиличем.

Последним, припрятанным до поры, но от этого не менее действенным, как засапожный нож, оружием оставалась женитьба. Нужно было суметь выбрать так, чтобы род жены стал надежной подмогой ему и княжеству, и поиск супруги, угодившей бы всем — ему, отцу, боярам и залесцам, — был той горькой чашей, что Ивар все не решался испить. Судимир прочил ему союз с северянской княжной, стародубские бояре тянули каждый в свою сторону, надеясь сосватать княжичу дочь от собственного рода, а Ивара между тем больше занимал лязг мечей, нежели звон свадебного подгарника[116].

Ивар сдвинул брови, чувствуя, что мысли его вновь далеки от насущного. Вместе с наместником они договорились вборзе выслать в поле сторожевой отряд, чтобы упередить набег или хотя бы вызнать, где стоят сарыны и какова их сила. Князю же отправили самого быстрого гонца, но оба они отлично сознавали, что помощь прийти не успеет.

Ратникам велели оставаться начеку, чтобы в любой миг быть готовыми выйти против неприятеля. Людей же до времени решили не пугать, но кажется, слухи о кочевниках стали расползаться по городу, словно пламя по соломе. Вскоре в каждом дворе началось смятение и суматоха. Под плач сдернутых с печи детей увязывались пожитки и наскоро зарывалось в скудельных горшках в еще не оттаявшую землю серебро или иное добро. Часть жителей решило уходить в леса, часть — укрыться в городе, и вскоре княжеский двор наводнился толпой. Иные желали спрятаться за толстыми стенами детинца, другие требовали известий, а прочие, вооружившись кто чем сумел, явились под руку княжича, полные решимости оборонять свои семьи и дома.

В гриднице собралась дружина княжича, а следом подоспели отцовские бояре. Судимировичи были здесь же, насупленные и суровые, но все как один подобранные и сосредоточенные в своей мрачной решимости. Ивару любо было смотреть на эту троицу, среди которой он вырос и каждого из коих почитал за родного брата. Вот кто не подведет и не ударит в спину.

Остальная молодь, взбудораженная и с горящими глазами, слонялась по гридне, словно стая выжлецов[117], почуявших близость зверя. Казалось, еще немного, и они начнут поскуливать от нетерпения.

Совсем по-иному глядели мужи Войгнева. Их посеревшие лица были полны тревоги, глубокие морщины пролегли меж бровями. У каждого за спиной стояли большие семьи, челядь, деревни, и всякий из них знал, что значит для мирного люда набег сарынов. После скупых слов приветствия сразу перешли к делу.

— Не похоже это на них, в такую годину нападать, — недовольно сдвинув косматые брови, рассуждал Пирята, отец Добравы. — Нынче самая пора телиться да окатываться стадам, куда им на нас идти.

— И то верно, они, окаянные, лонись[118] в самую страду набежали, — согласился другой боярин с красным лицом и рыхлым, похожим на переваренную свеклу, носом. — Все подчистую пожгли, все повытоптали, возьми их Мать-земля!

Ивар усмехнулся про себя, презирая чужое малодушие. Все бы зарываться в свои норы — глядишь, и не заметят, и пройдет лихо стороной. Но вслух княжич ничего не сказал, как и Лют, молча и очень внимательно наблюдавший за происходившим. А Пирята, меж тем, расходился все сильнее:

— Где это видано, сарынам по снегу промышлять? Отродясь такого не бывало.

— Уж не к тому ли ты клонишь, боярин, что у княжича нынче помутилось зрение видячее и он зайцев за полян принял? — сквозь зубы спросил Бьярки, которому эти разговоры и проволочки были не по сердцу. Вынужденное бездействие не способствовало его вежливости.

Ивар же с неприязнью подумал о том, что Пирята в последнее время не в меру взял волю, видимо, уже почитая себя за княжеского тестя. Добрава была всем хороша, но, если в приданом у нее имелся властолюбивый старик, Ивару стоило присмотреться к другой, с родичами, знавшими свое место.

Судислав положил руку на плечо младшему брату, смиряя его гнев, и обратился к боярину:

— А ведь, с другой стороны, Пирогост Нездилич, сам посуди, князь с дружиной в отлучке, лучше и времени не сыскать. А что стада сарынские отощали да отяжелели, их воям не помеха. Для своих лошадей они лучшего пшена белоярого не пожалеют, а сами впроголодь жить станут, ведь знаешь их обычай. Стада с вежами[119] и женами они и в степи оставить могут, а ратники под наши стены пожалуют.

Боярин, кажется, хотел было вновь возразить, но его прервало появление запыхавшегося гонца. Он мог не раскрывать рта, потому что белое лицо, с которого пот тек градом, говорило само за себя. Найдя глазами Ивара, вестоносец бросился к нему.

— Княжич, сарыны от Суходола надвигаются. До заката под Стародубом будут! Видимо-невидимо их, а под конями земля дрожит.

— Земля дрожит, а мы не дрогнем, — отрезал Ивар, чувствуя одновременно облегчение от того, что положение прояснилось, и ток возбуждения по жилам. — Бейте в клепало[120], трубите в трубы! Нарубайте рать!

Он посмотрел на Люта и испытал прилив благодарности, увидев в строгих глазах одобрение. Ивар все равно бы сделал по-своему несмотря на то, что не его поставили наместником, но был признателен боярину уже за то, что тот не чинил препон.

— Приготовим незваным гостям достойный прием!

Когда княжич, уже полностью облаченный для боя, вышел на крыльцо терема, окруженный кметями своей дружины, многоголосый гомон разом стих, так что стало слышно, как побрякивают кольца в его длинной броне. Одна рука юноши покоилась на рукояти меча, в другой лежал блестящий шелом.

Остановившись, Ивар обвел взглядом толпу. Все они — воины-пешцы с высокими щитами, посуровевшие и убранные для сечи, горожане, стискивающие топоры и рогатины, селяне, похватавшие даже вилы и косы, перепуганные жены, прижимающие бледные дрожащие руки к груди — смотрели на него в ожидании. Серое, еще совсем зимнее небо угрюмо раскинуло над ними свой негреющий плат.

Отец-Громовержец, помоги выдюжить! Дозволь отстоять свое! Не дать сарынам порушить город, увести людей в чужедальнюю сторону. Не дозволь осиротить детей, оставить на погубу старцев. Дай силы, Отец Небесный!

— Братья и дружина! Мужи стародубские! — зычно молвил наконец княжич, и громкие слова раскатились по всему двору. — Беда у ворот. Не буйные ветры по насту тянут — рать черная, злая наши пажити топчет. Хотят залесской крови испить, дома наши на дым пустить, жен и чад в полон увести! Соберем же силу нарочитую! Помолотим до люби, до кровавого пота цепами булатными! Идем же со мной, и да поможет нам Отец-Небо и Мать Сыра Земля! Наволочить стяги! Вперед!

Княжич вывел дружину и собранных воев в долину, предварявшую подход к городскому валу. Лют настаивал на том, чтобы затвориться в детинце и держать оборону изнутри, но Ивар был несгибаем в своем решении принять бой вне городских стен. Укрепления давно не обновлялись, особенно много уязвимых мест было там, где стена пресекалась рекой, и княжич страшился того, что сарыны подожгут город.

Дрожь невольно прошла по спине Ивара, когда дубовые ворота тяжело закрылись за ними. Затылком он чувствовал взоры лучников, оставленных на забрале. Отныне он мог снова войти в Стародуб только победителем.

Ивар с лучшими кметями встал в челе, по обе руки от него пешую рать прикрыли вершники. Сарыны не заставили себя ждать. Едва залесское воинство успело построиться, как на западном окоеме появилась дикая конница. Они скакали к Стародубу по еще спавшим полям, разметывая жесткий снег, и облако пара, подымавшееся от вспотевших лошадиных крупов, висело над ними, словно колдовской морок.

Баюн беспокойно переступал под Иваром, взволнованный и нетерпеливый. Бьярки, подпиравший правый бок побратима, нахмурившись, вглядывался в надвигающийся строй. Его глаза сузились и поблескивали, словно две льдинки, а губы беззвучно шевелились, и Ивар с мимолетной теплотой пожалел, что не слышит, о чем сердито бормочет Медвежонок.

Кочевники приблизились настолько, что уже можно было различить лица, и в какой-то миг Ивару показалось, что они не остановятся, но вдруг раздался резкий окрик, и войско замерло. Обе рати разделяли всего два перестрела[121], и было видно, как ветер перебирает мех на шапках сарынских воинов.

Борзун, сидевший слева от Ивара на своем поигрывающем жеребце и державший княжеский стяг со вздыбленным и оскалившимся вепрем, усмехнулся, глядя на воинов в первых рядах степняков, лица которых скрывали железные личины:

— Да, Бьярки, рано ты свою рожу колядную скинул, нынче могла бы пригодиться.

Боярин жутковато улыбнулся, но Ивар перебил их отрывистым приказом:

— Борзун, Судислав, поедете около. Я буду говорить с ними.

— Княжич, — начал было старший Судимирович, подъехав ближе и молча оттеснив недовольного брата, — останься. Дозволь мне. Нет им веры.

— Нет, Судислав. Кому же еще ехать. Кто лучше меня их породу знает. Не тронут меня, будь спокоен. А теперь едем.

Ивар отдал Бьярки шлем, не глядя на своих спутников, уверенно тронул Баюна, и дружинники, словно две неотступные тени, двинулись за ним. Княжич остановился на середине разделяющего обе рати поля. Несколько мгновений кочевники медлили, но вот и от их войска отделились трое конников. Впереди неторопливо ехал молодой воин в короткой броне и высоком шлеме с кисточкой, одетый ярче и богаче остальных. Один из сопровождавших его сарынских витязей вез длинное копье, другой же держал древко, на котором реял пестрый стяг, а сверху красовалась искусно сработанная голова волка, украшенная конским хвостом.

Все трое остановились на почтительном расстоянии, которое позволяло услышать друг друга, не сильно повышая голоса.

— Я Стойгнев, сын князя Войгнева, властителя этой земли. Кто ты такой и почто привел своих людей под стены города моего отца? — спросил Ивар.

— Ты хорошо говоришь на языке моего народа, Стойгнев-бей. Мое имя Тарсук. Я из рода Волка, не знающего страха. Я пришел, чтобы взять город твоего отца, добром или силой.

— Я не знаю тебя, Тарсук, но мне знаком бунчук[122], под которым ты стоишь. Две зимы назад Акбуга приходил с ним в наши земли, но ушел с миром. Сабля и стрелы, что он подарил князю в знак дружбы, до сих пор висят на стене отцовской гридницы, а прекрасный степной конь стоит в конюшне. Скажи, неужели Акбуга забыл свои клятвы и нынче вздел броню и поднял на нас меч, которыми отдарился отец мой?

— Акбуга в последний раз взнуздал своего коня и отправился к нашим великим праотцам. Я сын его брата и отныне вожу наш курень. Отдай мне город добром, сын старого князя, или я возьму сам, но тогда пощады не жди.

— Верно говорят в Залесье, волку верь в тороках[123], — мрачно прищурился Ивар, и Судислав с Борзуном подъехали вплотную к своему княжичу, заметив, как ощерились телохранители сарынского вождя, услышав последние слова Ивара. — Отступись добром, Тарсук, сын брата Акбуги.

— Лук мой уже натянут, отчего бы мне не стрелять? — осклабился Тарсук.

— Коли так, быть сече! — отрезал Ивар, чувствуя, как ярость застилает глаза, и, быстро развернувшись, поспешил к своим полкам.

Надев шелом, он, оглядев своих воинов, воскликнул:

— Быть сече! Постоим за нашу землю! Прогоним собак сарынских! За мной!

Завыли трубы, грянули бубны. Княжич схватил копье и с силой метнул в стан врага, и Баюн сорвался с места, увлекая его в начавшуюся битву.

29. Пепел и кровь

Гнеда бежала по смятенному городу, и ветер обжигал ее лицо мокрым снегом, плясавшим в воздухе вперемешку с пеплом, поднимавшимся от пылавших городней там, где сарынам удалось поджечь Стародубскую стену. Их стрелы с привязанной тлеющей паклей перелетали через высокие валы, и стоило им попасть на соломенную кровлю или сухой дровник, как вспыхивал огонь, грозивший погубить не один двор.

Наверное, покинуть стены княжеского детинца, где нашли приют женщины и дети, и правда было безумием, но Гнеда не могла больше оставаться в бездействии.

Никто ничего не знал. Даже сюда не доходили точные известия, и по Стародубу уже гуляли всевозможные слухи о том, что город вот-вот падет, что княжич и его дружина разбиты или, напротив, что сарыны дрогнули. Неизвестность убивала, и Гнеда не могла смотреть на лицо Славуты, которая постарела за эти часы на несколько зим. Казалось, часть жизни покинула ее сразу после того, как Судислав, отведя семью в самое безопасное место в городе, ушел на битву, а она, не таясь и не стыдясь никого вокруг, повисла на шее мужа, не в силах разжать рук. Поэтому-то Славута, помутившаяся в своем горе, и согласилась отпустить Гнеду, пообещавшую разузнать новости. Лишь немного погодя боярыня опомнилась, осознав, что может ждать беззащитную девушку на улицах опустевшего, раздираемого врагом города, но Гнеды уже было не сыскать.

Та же, пытаясь расспрашивать встречных о судьбе залесского войска, получала столь противоречивые ответы, что до правды было не доискаться, а многие лишь отмахивались от нее или просто смотрели как на сумасшедшую. Единственным способом узнать истину было увидеть самой, и девушка решила бежать к стене.

Возле пылающих городней творилась суматоха. Люди носились от реки с ведрами и ушатами, пытаясь затушить пожар. Где-то поблизости раздавались стоны и рыдания. Гнеда принялась судорожно оглядываться в поисках любой посудины, в которой можно было бы удержать воду, но нашла лишь жалкий обгорелый ковшик, с которым и полетела вниз, к полынье. По дороге она едва не опрокинула бежавшую наверх бабу, а у реки чуть не угодила в прорубь, поскользнувшись на обледеневшей лаве[124].

Когда девушка, едва не плача, прибежала наверх, прижимая к груди свою жалкую ношу, к ее удивлению, прежней сумятицы и неразберихи как не бывало. Люди стояли цепочкой и передавали ведра на забрало, которое, кажется, и гореть стало меньше. Всем распоряжался маленький сухонький человечек, лицо которого показалось Гнеде смутно знакомым. Он же остановил метнувшуюся было наверх девушку и поставил ее в ряд к остальным тушившим.

— Шибче, шибче! — покрикивал он сорванным голосом, сам перехватывая тяжелое ведро и передавая его дальше. — Поднажмем!

Кажется, их слаженная работа приносила свои плоды, и через некоторое время пламя перестало полыхать, и теперь только дым, серый и зловонный, поднимался от тлеющей стены.

— Сдюжили, братцы, — объявил наконец их предводитель, тяжело утираясь рукавом и нашаривая рукой опору, чтобы присесть.

Горожане начали расходиться, и Гнеда, вспомнившая о цели своей вылазки, ринулась наверх.

Обычно охранявшаяся лестница нынче оказалась совершенно пуста, и девушка беспрепятственно вскарабкалась по ней, лишь оступившись несколько раз на наледи. Ее руки, черные от сажи, онемевшие после студеной воды, до сих пор тряслись от непомерного напряжения.

На месте поджога зияла уродливая черная дыра, крыша проломилась, но укрепления все еще держались. Поодаль лежал огромный чан, в котором на случай приступа врага готовился горячий вар, нынче весь израсходованный на усмирение пожара. Пол усеивали стрелы, камни и пепел. Воинов было немного. Кто-то приник к скважне[125], иные перебегали по пряслу[126] или полулежали, прислонившись к деревянному валу.

Гнеда, натужно дыша, сделала шаг, чтобы выглянуть наружу, когда рядом с ней в стену вонзилась стрела. Девушка замерла, боясь шелохнуться. В тот же миг кто-то грубо схватил ее за шкирку и с силой поволок вниз.

— Куда ты, бестолковая! — закричал на нее тот самый человек с пожара. — Али жизнь не мила? Там смерть, а она суется в самое пекло, дурища!

Он злобно оттолкнул девушку и сам пронырнул на стену. Тут Гнеду озарило. Ведь это был тот самый лекарь, что врачевал ее руку. Словно в подтверждение мыслей девушки, он появился, волоча за собой лучника. Глаза Гнеды расширились от ужаса, когда она увидела бледно-зеленое лицо воя и хвост стрелы, торчавший из груди. Воспоминания неожиданной волной едва не сбили с ног, и, чтобы устоять, девушка быстро прикрыла нос и рот, лишь бы не слышать сырой сладковатый запах крови.

— Что, занемогла? — с презрительной усмешкой бросил лекарь. — Посторонись!

— Я помогу, — сдавленно ответила Гнеда, не обращая внимания на его желчные слова.

Она была обязана взять себя в руки. Что сказал бы Фиргалл, видя, как она, дочь воина, малодушно лишается чувств при виде крови? Сделав несколько глубоких вдохов, девушка подхватила раненого с другой стороны. Теперь она видела, что тот был только подростком, не старше Жирко, худым и легким.

Оказалось, что внизу, чуть в отдалении, стояла телега, в которой уже лежало несколько человек, откуда, видимо, и доносились слышанные Гнедой стоны. Девушка догадалась, что лекарь собирал их, пока не был вынужден прерваться на тушение огня.

Погрузив стрельца к остальным, человек, не взглянув больше в сторону Гнеды, спешно принялся отвязывать лошадь.

— Господин, — позвала девушка, — прости, не знаю твоего имени. Однажды ты помог мне, хоть, должно быть, и не помнишь. Позволь нынче помочь тебе!

Человек смерил ее нахмуренным взглядом.

— Отчего же, я тебя сразу приметил. Ты та шальная девка, что на Судимирова медвежонка полезла. А звать меня Еловитом.

Гнеда почувствовала, как запылали щеки. Вот что, значит, люди про нее думают. А впрочем, какая разница.

— От подмоги я не откажусь, да только ведь работа эта не для девушки. — Его испытующий взгляд немного смягчился. — Язвы обмывать да телесные скорби видеть вековухам[127] пристало. Той, что новую жизнь подарить предстоит, должно дальше держаться от смерти.

— Дай мне дело, господин Еловит, — взмолилась Гнеда. — Невмоготу безропотно ждать своей участи, словно скот убоя.

— Ну что ж, добро. Едем на княжий двор. Если боги смилостивятся над нами, нынче раненым не будет числа.

— А если не смилостивятся? — непонимающе спросила девушка.

— Тогда сарыны возьмут город, и горе тем, кто выживет, — мрачно заключил Еловит и ударил кобылу хлыстом.

Попасть за тын Золотого Гнезда оказалось куда труднее, чем выйти из-за него, но, кажется, имя Еловита открывало многие двери. Лекарь распоряжался быстро и властно, как человек, точно знающий чего хочет, и вскоре они с ранеными устроились в гриднице, куда врачеватель велел доставить чистую воду, тряпье и свой запас целебных трав. Телегу Еловит вновь отправил за ворота с приказом собирать всех раненых и неможных.

Гнеда, выросшая с Домомыслом, который сам занимался знахарством, а после — воспитанная Фиргаллом, знавшим толк в том, как обходиться с ранами, к удивлению Еловита, быстро вникла в суть. Единственной препоной стала борьба с собственным естеством, и в дополнение к непрекращающейся тошноте девушка чувствовала, как потеют руки и кружится голова. Но Гнеда старалась не замечать этого, сосредоточившись лишь на деле, и постепенно слабость начала отступать.

Хворых набралось немного, и почти все имели нетяжелые раны. Несчастный же лучник был плох. Он впал в беспамятство и лишь горестно постанывал и метался по соломенной подстилке.

— Господин, — решилась спросить Гнеда, когда они присели для краткого отдыха, — ты был на стене. Скажи, ты видел, что там?

Еловит глубоко вздохнул и поднял на помощницу усталый взгляд. Некоторое время он смотрел в тревожные глаза девушки, и что-то вдруг потеплело в его взоре. Лекарь покачал головой и улыбнулся.

— Княжеские стяги реют, словно облака на небесах. Они выстоят. Разве может статься иначе?

Еловит коротко сжал руку девушки и отвернулся.

День между тем угасал. Узорчатые окна потемнели. Наступала ночь, а новостей все не приходило. Больные были обихожены, и вновь потянулись часы мучительного ожидания. Еловит велел Гнеде поспать, и нехотя она подчинилась. Устроившись в углу неподалеку от начавшего бредить лучника, с твердым намерением не смыкать глаз, девушка, накрывшись платком, свернулась калачиком.

Она проснулась от шума. Тусклый свет сочился серой дымкой, выхватывая из темноты бледные лики спящих. Гнеда вскочила. Сердце бешено колотилось. Крики и гомон приближались. Если это враги, то спасения уже не найти. Девушка подошла на ставших деревянными ногах к дверям, но не успела коснуться их, как створки распахнулись и на пороге возник Еловит. Бесцветное лицо не оставляло сомнений в том, что его ночь минула без сна.

— Князь пришел на подмогу! Они отступили. Сарыны отступили, — едва успел выдохнуть он голосом, в котором не было радости, как за его спиной показались люди.

Иные шли сами, других несли на руках. Гнеда невольно отшатнулась. Улегшаяся было накануне дурнота с новой силой накатила на девушку, стоило ей увидеть страшные увечья, причиненные сарынскими саблями, по сравнению с которыми застрявшая в груди стрела выглядела простой царапиной. Гридница быстро наводнилась ранеными, принесшими с собой смрадный дух крови, пота, боли и еще один запах, определения которому Гнеда еще не знала, — резкий, кисловатый, ни на что не похожий и пугающий.

Она даже не успела испытать счастья от долгожданных вестей о победе. Забот стало так много, что девушка сбивалась с ног, несмотря на то что Еловит привел на подмогу еще нескольких женщин во вдовьих одеяниях. Кровь, гной, талый снег и комья сырой, едва оттаявшей земли смешались здесь. Некоторые молча лежали, ожидая своей очереди или смирившись с собственной участью, но были и те, что кричали или стонали, звали к себе, бранились. Но самое ужасное заключалось в другом. Гнеда вдруг поняла, что до сих пор не знает, живы ли те, к кому весь этот проклятый день возвращались ее мысли. Стойгнев. Бьярки. Судислав. Их не было среди раненых, но не было и среди павших, которых также приносили в княжеский чертог. Из отрывков разговоров стало ясно, что княжич со своей дружиной бросился в преследование, когда войско кочевников двинулось обратно в степь, и о дальнейшей их судьбе никто не ведал.

Впрочем, времени на раздумья у Гнеды не оставалось. Работа была грязной и безотрадной. Еловит делал все, что было в его силах, но, увы, помочь можно было далеко не всем.

Вот как выглядела война. В ней не было ничего прекрасного и благородного, вопреки всем песням, сложенным мужчинами об этом жестоком ремесле. Смелость, доблесть, бесстрашие оставались лишь красивыми словами, а наяву была растерзанная плоть и покореженный дух. Изуродованные, плачущие люди, встречающие свой конец в муках и испражнениях.

Гнеда поднялась, чтобы проведать стрельца, но остановилась в растерянности. Его подстилка пустовала. Дыхание девушки сделалось прерывистым, и она тщетно открывала рот, судорожно пытаясь перехватить воздуха. Нынче Гнеда видела много смерти, но почему-то именно гибель этого незнакомого мальчишки переполнила какой-то предел. Не видя ничего вокруг и не помня себя, девушка ринулась к дверям. Она выскочила во двор и застыла, привалившись спиной к простенку.

От тлеющих пепелищ поднимался горький дым. В блеклых сумерках тихо и торжественно падал снег, наряжая Стародуб в скорбные белые одежды.

Сперва Гнеда подумала, что ей помстилось: уж больно были похожи на призраков люди, показавшиеся в воротах. Их было трое — того, что в середине, поддерживали с двух сторон товарищи. Усталость и изнеможение изменили поступь мужчин, но Гнеда впервые за эти бесконечные часы почувствовала трепетание радости в груди, потому что с их приближением стало ясно: это был княжич. Справа он опирался на Бьярки, человек же слева был облачен в иноземные одежды, и по темному раскосому лицу девушка с изумлением распознала в нем сарына. Сзади бежали слуги, но ни Бьярки, ни его мрачный степной помощник и не помышляли перепоручить им свою ценную ношу. Да, Гнеда теперь хорошо видела, что Стойгнев почти не шел сам, всецело положившись на прихрамывающих поводырей. Голова княжича была опущена, и ветер разметывал вороные пряди, перебирая их снегом.

Из терема навстречу им кинулись люди князя и, подхватив Стойгнева у еле держащихся на собственных ногах воинов, бережно переместили его в гридницу. Появление княжича мигом подняло дух раненых, которые приветствовали своего вождя восторженными восклицаниями.

— Куда вы несете меня? — раздался слабый, но властный голос.

— В твои покои, господин, — был ответ слуги. — Тебе нужен отдых, княжич, раны твои нуждаются в утешении.

— Нет, оставьте меня здесь, — приказал Стойгнев. — Я хочу быть среди моих братьев.

Челядь бросилась исполнять повеление княжича, и вскоре он уже лежал на самом лучшем месте возле очага, укутанный в меховые одеяла. Еловит подошел, собираясь осмотреть его, но Стойгнев остановил знахаря движением руки. Он закрыл глаза, призывая все оставшиеся силы, и с трудом размежил побелевшие непослушные губы:

— Это Сонкур[128], мой брат из степи. Он спас мне жизнь. Позаботьтесь о нем.

Выдохнув последние слова, княжич, сомкнув веки, откинулся на подушки, и Еловит тотчас бросился к нему. Гнеда посмотрела на молодого сарына, который дерзко встречал не слишком-то дружелюбные взгляды залессцев. Несмотря на заступничество Стойгнева, он по-прежнему оставался кочевником, пришедшим воевать их землю и полонить их родных.

Сонкур стоял, гордо подняв голову, которую венчала длинная черная коса, собранная на затылке. Узкие глаза степняка холодно поблескивали, и в его повадке было что-то от дикого зверя, в любой миг готовящегося отразить нападение или напасть самому. Гнеда ни разу до этого не видела кочевников, о которых слышала так много страшного, но теперь была вынуждена признать, что этот юноша с высокими скулами и смуглой обветренной кожей оказался по-своему красив.

Как и остальные, девушка недоумевала, что значили слова княжича и почему сарын вдруг решил спасти врага и пойти против своих соплеменников. Быть может, он рассчитывал на награду или богатый выкуп. Между тем люди безмолвствовали, и это молчание с каждым мигом становилось все более зловещим. Пожалуй, Сонкуру могло бы прийтись худо, если бы положение не спас Бьярки. Он сделал шаг вперед, заслоняя сарына собой.

— Брат моего брата — мой брат, — жестко сказал он, с вызовом оглядывая своих людей. Слышали, что велел княжич? Позаботьтесь о нем. Живо! — прикрикнул боярин.

Несколько слуг тут же кинулись устраивать ложе для чужеземца, и как раз вовремя, потому что Сонкур покачнулся и, если бы его не подхватили, непременно свалился бы наземь. Несмотря на всю показную воинственность, он был изможден и ранен.

— Гнеда, быстрее, сюда! — послышался зов Еловита, и девушка вздрогнула, встретившись вдруг глазами с Бьярки, который только теперь заметил ее.

На него страшно было смотреть. Из рассеченной брови к заплывшему глазу сбегала запекшаяся брусничная струйка, половина лица багровела, разбитая нижняя губа безобразно распухла. Его одежда под кожаным доспехом была изодрана, а сам он весь измазан в грязи и крови.

Несколько мгновений Бьярки взирал на нее с изумлением, словно Гнеда была последним человеком, которого он ожидал здесь увидеть, а потом его взгляд алчно вцепился в девушку, беспокойно пробегая по ее лицу и телу, недоверчиво и тревожно ощупывая всю ее с ног до головы. Его пальцы дернулись, и Гнеде почудилось, что сейчас Бьярки сделает шаг, чтобы дотронуться до нее, но лекарь снова окликнул девушку по имени. Она отвернулась от юноши и тотчас почувствовала, будто отняла руку, протянутую тонущему. Но нужно было спешить. Ее звал Еловит. Ее ждал Стойгнев.

Ивар очнулся от мокрого и теплого прикосновения ко лбу, и первым его порывом было выхватить меч, но руки, кажущиеся чужими, лишь беспомощно поймали воздух.

— Ш-ш-ш, — раздался сверху тихий шепот, и касание повторилось.

Ивар пришел в себя достаточно, чтобы распознать в нем нежность и заботу, но не настолько, чтобы понять, что рядом с ним делает мать, умершая в далеком детстве. Он попробовал открыть глаза, но в расплывающемся мороке сумел разглядеть лишь смутную тень.

— Тише, господин, тише, — настоял ласковый голос.

Ивар хотел спросить, где сарыны, верно ли, что он видел отца, и позвать Кучука, но издал лишь хрипловатый стон.

— Не говори, княжич, прошу тебя, — раздалось с мольбой.

Он знал этот голос.

Ивар сморгнул, и зрение немного прояснилось. Пятно перед ним постепенно собиралось в понятные очертания. Еще несколько движений веками, и из туманного марева возникло встревоженное лицо.

Что девчонка Бьярки делала здесь? Быть может, он в доме Судимира?

Ивар попытался приподняться, и действительность снова стала покидать его, но услужливые руки тут же подхватили княжича и осторожно положили голову на возвышение. Несколько мгновений юноша лежал с закрытыми глазами, выравнивая сбившееся от этих пустяковых усилий дыхание. Он давно не чувствовал себя таким беспомощным, но, кажется, постепенно сознание возвращалось к нему. Ивар снова приоткрыл очи, и взгляд его уперся в разноцветные щиты, висевшие в отцовской гриднице. Кажется, они были здесь еще во времена старого князя, которого он почти не помнил, но отчего-то именно теперь промелькнувшего в мыслях. Старый князь, умерший молодым.

Ивар слабо улыбнулся своим полубредовым думам и повернул голову. На соседней лежанке, беспокойно подрагивая, спал сарын. Значит, все правда. Отец въяве пришел им на помощь, а Кучук, выросший и принявший по обычаю своего народа новое имя, отбил княжича у сородичей.

— Бьярки? — позвал он, силясь посмотреть в другую сторону.

— Судимир забрал его.

Должно быть, Ивар насупился, потому что она поспешила добавить скороговоркой:

— Он в добром здравии, не тревожься.

— Пить, — только и ответил княжич и тут же почувствовал у своих губ прохладную глиняную кромку чаши. Никакое заморское вино не шло в сравнение с простой водой, чистой и сладкой.

Утолив жажду, Ивар отстранился и встретился с глазами девушки, блестящими и перепуганными, как у важенки[129]. Все это странным образом соединялось между собой — щиты на стенах, Кучук и глупая девчонка. Казалось, еще немного, и Ивар поймет что-то важное, ухватит нить, связующую все вместе, но ничего не получалось. Будто бы он искал слово, выскочившее из головы и вертящееся на языке, но оно никак не приходило на ум.

Ивар ощутил, как все перед ним закружилось, и упал на подушки, закрывая глаза. Позже. Он подумает обо всем позже.

Когда княжич распахнул очи, было светло и через изумрудно-зеленую слюду в гридницу впрыгивали веселые солнечные блики. В голове было ясно и легко, и Ивар вдруг задохнулся от радостного ощущения, распиравшего грудь. Он был жив. Он пришел с победой. Он продержался до прихода помощи и спас город.

Тепло разливалось по всему телу. Ивар глубоко вдохнул и почувствовал отголоски незнакомой боли. Верно, он ведь получил смявший броню удар копьем в бок. Ивар нахмурился, припоминая падение с лошади, бой врукопашную, а потом лицо сарынского воина перед собой, зовущего его домашним именем.

Княжич повел глазами, оглядывая гридницу. Людей было порядком, но многие лежанки уже пустовали. Тут и там мелькали скорбные лица вдов, ходивших за ранеными. Лекарь сидел у стола, склонившись над парящим котлом со снадобьем. Взгляд Ивара наткнулся на хрупкую тень возле окна, и сердце сделало неожиданный скачок. Княжич вспомнил темные тревожные очи и мягкие прикосновения. Девушка стояла, обняв себя руками, и в задумчивости разглядывала оружие, висевшее на стене.

Наверное, Бьярки можно было понять. В ней что-то цепляло. Внутренняя сила и в то же время беззащитность. Смелость и одновременно уязвимость. Строгая, скупая красота. Как горный вереск, она терялась со своей простотой и безыскусностью в сравнении с изящными цветами, но лишь вереск мог пробиться из-под снега и пронести свои незамысловатые искорки сквозь лютые морозы.

— Вижу, тебе, наконец, надоело спать, — раздался рядом хрипловатый голос.

— Кучук! — радостно воскликнул Ивар, резко поворачиваясь к побратиму, и тут же наказанный за свою поспешность пронзительной болью.

— Не зови меня больше так, — засмеялся кочевник, и улыбка разом превратила незнакомого степного воина в его маленького побратима. Казалось, только она не изменилась под влиянием минувших зим. — Я давно уже не щенок.

— Сонкур, — исправился Ивар. — Я в долгу перед тобой, брат мой.

— Ты сам знаешь, что это не так, — покачал головой сарын. — Когда-то ты дал мне больше, чем жизнь. Ты вернул мне свободу.

— Зачем ты пошел на Залесье? — с упреком спросил княжич.

Сонкур горько усмехнулся, сложив руки на груди.

— Много лун назад твой отец и его люди убили моего брата, схватили за косы мою мать, связали нас и как скот пригнали в этот деревянный город, где даже звезды чужие. Я был совсем мальчишкой, но до сих пор помню свои сны о степи, виденные в плену. — Сонкур помрачнел и отвернулся. — Наши люди издревле воевали друг против друга. Не мы с тобой это начали, не нам и заканчивать. Я собрался жениться, мне были нужны лошади и рабы, и я отправился с Тарсуком. И сделал бы это вновь.

— Оставайся у меня, — горячо воскликнул княжич. — Живи в моем доме! Я дам тебе рабов и всего, что пожелаешь. Иначе однажды мы убьем друг друга. Я не хочу этого.

— Нет, Ивар, — возразил сарын. — Если над моей головой нет тундука[130], я не могу назвать это место домом. И потом, — он улыбнулся, — я хочу вернуться в степь, к моей невесте.

Ивар усмехнулся. Он всегда считал привязанность неподобающей слабостью. На свете существовали незыблемые вещи, но это явно не относилось к женщинам. Сам не зная отчего, он посмотрел на Гнеду, которая склонилась над одним из раненых, и взгляд княжича не укрылся от побратима.

— Берегись, ее руки пахнут евшаном[131], — шутливо заметил Сонкур, и Ивар наморщил лоб, собираясь спросить, что тот имеет в виду, когда двери распахнулись и на пороге возник Судимир. Отрывистыми быстрыми шагами он уверенно направился к княжичу, и Ивар понял, что кормилич не в первый раз навещает его.

— Хвала Небесам! — с облегчением воскликнул боярин, останавливаясь возле Ивара и обдавая его знакомым с детства и защемившим грудь запахом усадьбы. — Ты наконец пришел в себя! Князь будет счастлив получить добрые вести.

Ивар хмыкнул, приподняв одну бровь.

— Князь предпочитает получать вести из вторых рук?

Он намеревался скрыть свою боль ядом, но вместо этого прозвучал как жалкий обиженный мальчишка.

— Не будь несправедлив к отцу, — сурово возразил Судимир и понизил голос. — Он совсем нездоров и не покидает своих покоев. — Боярин наклонился к самому уху княжича, так, чтобы их не могли услышать посторонние. — Это случится скоро, Ивар. Ты должен быть готов.

30. Мед и полынь

Гнеда медленно ехала по опушке леса, напряженно вглядываясь в заросли и время от времени издавая призывный свист, но тщетно. Она не видела Злого с конца зимы, а нынче на исходе был уже березозол. Должно быть, он улетел или, того хуже, вовсе не пережил морозов. Девушка безуспешно искала птицу уже несколько дней, не желая признавать, что ее маленький друг потерян безвозвратно.

Душа полнилась смятением и неизвестностью, и Гнеда отчаянно цеплялась за то последнее, что связывало ее с порой, когда жизнь была проста, понятна и честна. Девушке чудилось, что стоит отыскать пустельгу, и она приблизится, хотя бы в мыслях, к Айфэ, по чьему надежному, верному плечу Гнеда так тосковала, и все сразу встанет на свои места.

Наверное, стоило радоваться, ведь последние седмицы, полные страшных испытаний, наконец минули. Город, там, где он пострадал, отстраивался заново, и на месте звучавшего плача нынче раздавался веселый смех и стук топоров. Павшие были упокоены, раны залечены. Но вместо того чтобы испытывать облегчение, Гнеда чувствовала, что завязла, будто птица в кляпцах[132].

Месть, приведшая девушку в Стародуб, теперь была окончательно забыта. Как Гнеда ни старалась, у нее не получалось считать врагом больного, измученного человека, бросившего последние силы на защиту своих людей. Девушка никогда не знала ни мать, ни отца, погибших по вине Войгнева, но перед ней была Славута, которая, не помня себя от счастья, обнимала ноги мужа, вернувшегося живым благодаря князю. Перед ней были дети, не ставшие добычей диких степняков. Гнеда видела благодарность людей своему правителю, не оставившему их в беде. Хуже того, она сама разделяла эти чувства.

Другой же причиной раздрая в душе Гнеды был Стойгнев. Разве могла она помыслить о том, чтобы поднять руку на его отца? Сама выросшая в горьком сиротстве, желала ли она подобной участи другому? И не просто другому, а человеку, который занимал ее мысли и сердце.

Нездоровье княжича сблизило их, и нынче Стойгнев, оставивший было свои взоры и полуулыбки, вновь вернулся к прежнему. Поначалу, обессиленный, страдающий от боли, он казался ей уязвимым и нуждающимся в заботе, будто дитя. В те скоротечные дни Гнеда не испытывала ни малейшего стеснения, ухаживая за Стойгневом как за собственным братом. Но юноша быстро шел на поправку, и вскоре она не могла больше не замечать трепета, который рождался внутри нее всякий раз, когда девушка подходила к ложу Стойгнева. Остальных раненых постепенно забирали по домам, и Гнеда была только рада известию, что и княжича вскоре перенесут в его покои. К тому же Судимир уже присылал за ней, упорно настаивая на возвращении в усадьбу. Это был последний вечер, и девушка не смогла удержаться, чтобы не подойти к Стойгневу, полагая, что он спит и ее слабость останется незамеченной.

— Побудь со мной немного, — раздался голос княжича, тихий, но совсем не от немочи, и его рука поймала ладонь Гнеды.

Девушка испуганно распахнула глаза и едва не шарахнулась в сторону, на что Стойгнев лишь мягко рассмеялся и нежно погладил ее запястье.

— Не бойся. Разве я еще не заслужил твоего доверия?

Гнеда нахмурилась. Сердце билось, рвясь навстречу юноше, и казалось, радость должна была заполнить все ее существо. Не рядовой воин, а сам княжич, могучий витязь, отважно сражавшийся против врага и обративший сарынов в бегство, держал ее руку и говорил сладкие речи. Но его голос и взгляд, источавшие уверенность и спокойствие, тревожили девушку. Стойгнев не мог не чувствовать, как дрожат ее пальцы. Он без труда читал в сердце Гнеды. Она была легкой добычей, и княжич с улыбкой на устах смотрел, как девушка сама наступает в петлю силков.

Гнеда открыла глаза, возвращаясь в весенний лес. Она могла различить правильное от неверного, и происходящее между ней и Стойгневом должно было прекратиться.

Девушка свистнула со всей силы, вложив в зов свое отчаяние, но звук лишь бесплодно рассеялся по опушке.

— Он нашел себе пару, — раздался звонкий голос сзади, и Гнеда быстро обернулась.

Сердце радостно подпрыгнуло. Удивительно, но на душе сразу полегчало, словно в ненастный день показалось солнце. Мог ли когда-нибудь Бьярки сделаться ей другом, как Айфэ?

Юноша выехал из перелеска и приблизился к Гнеде.

— Они поселились в старом сорочьем гнезде возле поля. Я покажу тебе.

Бьярки двигался молча, кажется, ни капли не тяготясь тишиной и не глядя на девушку. Гнеда же испытывала непонятное смущение, искоса рассматривая лицо боярина. Синяки и разбитая губа давно зажили, и только рубец на брови напоминал о его участии в битве.

— Тебе не следует бродить одной за пределами города. Это опасно, — буднично проговорил Бьярки, по-прежнему избегая смотреть на свою спутницу.

— У меня нет ни слуги, ни брата, который мог бы сопровождать меня, — пожала плечами Гнеда.

— Ты можешь попросить меня, — сухо заметил юноша и наконец поднял на девушку глаза.

— Ты изменился, — недоверчиво проговорила Гнеда, не зная, как воспринимать его предложение. Подумав, она продолжила: — Я не хочу лишних пересудов. Это лишь добавит к тому, что уже говорят про меня.

— И что же про тебя говорят? — хмуро спросил Бьярки. — Я заставлю пожалеть о своих словах всякого, кто скажет о тебе худое.

— Пристыдят тебя, боярин, что за вахлачку заступаешься. Давно ли тебе стала безразлична людская молва? — с язвительным удивлением спросила девушка.

— С некоторых пор, — без улыбки ответил юноша. Гнеда оторопело встретила его почти дерзкий взгляд, но Бьярки, видимо, не собирался вступать в дальнейшие рассуждения или пояснения. — Здесь.

Он остановил коня и показал на высокую сосну. Гнеда запрокинула голову и действительно смогла разглядеть гнездо, хорошо спрятанное в пышной хвойной кроне.

— Неужели это и вправду Злой? — спросила Гнеда, не отводя прищуренных глаз от верхушки дерева.

— Я никогда еще не жалел, что вернулся из боя невредимым, — неожиданно произнес Бьярки вместо ответа, и девушка похолодела, почувствовав себя голой под его проницательными очами. — Ты так смотрела на него. Боялась дышать, не замечая ничего вокруг. А я стоял и бессильно желал, чтобы я, я лежал перед тобой, окровавленный. Чтобы моя грудь была разодрана сарынскими копьями. Я отдал бы все, лишь бы оказаться на его месте.

Гнеда мучительно пыталась подобрать нужные слова, но те никак не приходили на ум. Бьярки опустил голову, и волосы скрыли его глаза. Через мгновение он снова посмотрел на девушку и невесело усмехнулся.

— Как месяц не свети, а все не солнышко, а? Едем в усадьбу, — отрывисто прибавил он и изо всех сил сдавил бока Гуляя, высылая его вперед.

Каким наслаждением было снова ходить, ездить верхом и держать в руках меч, получая удовольствие от каждого простейшего движения! В последний раз Ивар испытывал подобное в детстве, когда после долгой болезни, начавшейся зимой, он наконец в первый раз вышел во двор, с удивлением обнаружив, что наступила весна. С какой жадностью княжич вдыхал свежий благоухающий воздух после затхлого запаха душной горницы и смрадного жировика!

Так было и ныне, только во сто крат сильнее. Ивару казалось, что за спиной выросли крылья, а весь мир лежит подле его ног. Даже мысль о больном отце не могла омрачить счастья княжича. Ивар ехал по улицам города и купался в тепле людской любви и благодарности. Всюду он был желанным и дорогим гостем, каждый хотел попасть хоть на миг под сень его славы и удачливости. Ивар знал, что пир, созванный Судимиром во имя князя и свершившейся победы, на самом деле был его чествованием, и ехал туда с особенным воодушевлением.

Кормилич умел устраивать застолье, и всего было вдоволь — меда, кушаний, смеха и бесед, кубков, поднятых во славу витязей, павших и выстоявших. Были здесь и песни, и нарядные красавицы, и добрый огонь, и потешные игрища. Всякому гостю было весело, и Ивар жалел лишь, что отец отбыл сразу после первой здравницы, да Сонкур, умчавшийся в свою степь, как только оправился от ран, не мог разделить с ним это торжество.

Сердце каждой девушки в Стародубе принадлежало Ивару, стоило ему лишь улыбнуться, и княжич беззастенчиво пользовался своим оружием, заставляя славниц рдеть и мечтать о несбыточном. Впрочем, была одна, к которой его взгляд возвращался чаще других. Возможно, причина крылась в незримой связи, что установилась между ними во время его болезни. Но скорее дело было в том, что Гнеда, в отличие от всех остальных, не только не пыталась поймать случайный взор Ивара, но и, напротив, избегала его. Это раздражало и подстегивало одновременно.

Он вдругорядь взглянул туда, где сидела Судимирова чадь, и в этот раз наконец успел поймать ее вороватый взгляд, который девушка тут же поспешила опустить вниз.

Где же твоя хваленая смелость? Не прячь глаза, ведь я и так все знаю! Ты выбрала меня, а не его!

Ивар нахмурился. Нет, эти думы не принадлежали ему. Брага хозяйничала в голове. Княжич взглянул на Бьярки, который был непривычно молчалив и задумчив. В отличие от побратима, который едва успевал поставить кубок, как тот снова наполняли до краев, он почти не притрагивался к своей чарке. Было ясно как день, что здесь опять замешана девчонка, и мысль об этом злила Ивара.

Княжич отодвинул от себя чашу и поднялся. Он вышел на стемневший двор, где каждый камешек под ногой был знаком. Княжич вырос здесь. Отцом Ивара был воспитавший его Судимир, а не чужой постаревший человек, умиравший теперь в своей одинокой ложнице[133]. Ивар всегда был для князя лишь сыном постылой жены, ненужным и нежеланным.

Почему он думал об этом? Должно быть, потому, что размышлять о своих обидах было проще, чем признать, что сам Ивар нынче поступал подло.

Подло?

А как иначе можно назвать то, что он делал? Пообещав Бьярки оставить девушку в покое, Ивар вновь смотрел на нее, мучая брата и даря ей ненужные надежды.

Начавшись как игра, эта забава становилась все менее смешной. Если б не Бьярки, Ивар никогда в жизни не взглянул бы на угловатую девчонку второй раз. Ему всегда нравилась яркая, нарочитая красота. Ивар обратил на Гнеду внимание лишь потому, что его друг неожиданно сильно увлекся ей. Потому что на сей раз названый брат не собирался делиться или добровольно отходить в сторону, как всегда делал в детстве, стоило Ивару положить глаз на его новый плащ или нож.

Хмель взбаламутил рассудок княжича, поднимая со дна самые потаенные мысли. В глубине души Ивар знал, что, пытаясь присвоить себе то, что принадлежало Бьярки, он думал получить нечто совсем иное. Ведь ни оружие, ни безделушки, ни женщины не могли дать того единственного, чего княжич в действительности алкал. Отца и мать. Любовь и уважение. Семью. Дом.

Что же до самой Гнеды, то Ивар не простил ей унижения, которое испытал, будучи отвергнутым. Не забыл того, что она когда-то предпочла Бьярки ему. И даже теперь, когда сердце девушки, казалось, было вывернуто наизнанку, Ивар чувствовал, что эта любовь не настоящая. Ему вновь досталось что-то внешнее и незначительное, тогда как истинное содержимое по-прежнему принадлежало его брату.

Бьярки был прав, говоря, что девчонка принесет беду. Разве уже не пролегла между ними трещина? Разве сохранилось былое доверие? Ведь он стоит здесь, тогда как Бьярки сидит над нетронутой чашей, мрачный и погруженный в собственные, не поверенные побратиму думы.

— Ивар, — раздалось вдруг за спиной, и княжич вздрогнул. — Мне нужно поговорить с тобой.

Ивар уже не помнил, когда в последний раз бывал в покоях Бьярки, но, казалось, здесь ничего не менялось годами. Наверное, отпрыск одного из самых влиятельных семейств в Стародубе мог бы обставить свою горницу богаче, но Ивару даже нравилась эта строгость. Очаг, кувшин для умывания, узкая постель, убранная шкурой добытого Бьярки волка, который в память о себе оставил ему рубец на груди, щит, топор и лук на стене, старая облупленная скрыня[134] в углу.

Открылась дверь, и мальчишка-слуга ловко водрузил на стол корчагу и кубки, так же расторопно исчезнув, оставляя побратимов наедине. Бьярки разлил вино и, сделав рассеянный глоток и явно не заботясь вкусом, тут же поставил чашу на место. Ивар знал, что друг выпил в силу привычки. Бьярки с детства был обязан пробовать все, чем потчевали княжича.

Ивар же с удовольствием откинулся в кресле, потягивая напиток мелкими глотками, и молча глядел на Бьярки, вставшего у окна. Он видел, что другу нелегко начинать разговор, но помогать не собирался.

— Я решил жениться, — выпалил наконец юноша, поворачиваясь лицом к собеседнику.

Это было неожиданно и весело, и Ивар выразительно приподнял брови, ожидая продолжения. Но его не последовало, и княжич принужденно рассмеялся:

— Что ж, отец будет рад, он давно мечтает тебя охомутать.

Бьярки смотрел на друга без тени улыбки.

— Гром тебя разрази, отчего ты такой трезвый? С тобой невозможно разговаривать! — досадливо воскликнул княжич.

— Он не будет рад, — мрачно возразил Бьярки, пропуская упрек побратима мимо ушей.

— Почему? — нахмурился Ивар, начиная что-то подозревать.

— Я решил жениться на Гнеде.

— Что? Ты рехнулся? — изумился княжич, отставляя полупустой кубок. Опьянение мигом слетело с него.

— Может быть. Это дела не меняет.

— Девка вскружила голову, всякое бывает. Но не настолько же! Теперь я начинаю верить. Она и вправду ведьма, раз смогла свести тебя с ума!

— Ведьма или не ведьма, мне все равно. Но я точно сойду с ума, если она не станет моей.

— Бьярки, послушай. — Ивар подошел к другу и взял его за плечо. — Ты не можешь жениться на вахлачке без роду и племени!

Бьярки скривился, словно от зубной боли, и скинул его руку.

— Не называй ее так.

— Давно ли ты сам ее так величал! И так о ней будут отзываться все, потому что это правда. Если хочешь позабавиться с девчонкой, тебе никто слова не скажет. Но это… — Ивар запустил руку в волосы, глядя куда-то мимо побратима. — Зачем я только полез? Не останови я тебя тогда, ты бы утолил свою похоть и давно бы перебесился!

— Нет, — горячо возразил Бьярки, бездумно беря со стола нож и принимаясь суетливо крутить его в руках. — Если бы не ты, неизвестно, чем бы… Даже утоли я похоть, душевная тоска бы никуда не делась, я знаю. Я… — Голос Бьярки стал незнакомым и страстным, и Ивар с тревогой и недоумением уставился на побратима. — Нет, сами боги послали тебя. Я не успел нанести ей непоправимой обиды, значит, у меня еще есть надежда! Я хочу, чтобы она стала моей. Хочу, чтобы она тоже любила меня!

— И свадьба заставит ее полюбить тебя? — недоверчиво приподнял Ивар широкую бровь.

Клинок замер между пальцев боярина. Он опустил глаза и сглотнул, прежде чем ответить.

— Я хотя бы не буду больше чувствовать себя подлецом. Предложу ей кров и опеку, стану мужем, заступником, и тогда, быть может, когда-нибудь она посмотрит на меня по-иному.

Ивар помотал головой и тихо произнес:

— Не делай этого, Бьярки. Вожделение пройдет, а ты останешься один на один со стыдом и потерянными надеждами. Представь, как силен ты можешь стать, породнившись со Звениславой! Твоя семья не уступает в знатности княжеской. Любая дорога открыта перед тобой нынче, но многие двери затворятся навеки, если ты выберешь неверно. Люди отвернутся от тебя.

— А ты? Ты тоже отвернешься?

Взгляд юноши, пристальный и цепкий, был так не похож на старого доброго Бьярки, веселого и легкомысленного. Новый, незнакомый Бьярки больше не принадлежал Ивару, он повзрослел и отдалился, и княжич никак не мог смириться с этим.

— Ты знаешь, что я всегда останусь на твоей стороне. Ты — мой брат.

Глаза Бьярки немного потеплели, и он отбросил нож на стол.

— Жизнь лишь одна, Ивар, и я понял, что хочу прожить ее так, как вольно мне. Что, если бы я не вернулся из-под стены? Если бы погибла Гнеда? Кто знает, сколько нам отмерено? Я не хочу презирать себя за то, что мог бы сделать и не совершил, поддавшись собственной трусости и людским кривотолкам. Я позвал тебя не для совета. Это дело решенное, и тебе не отговорить меня. Я прошу иного: стань моим сватом.

Ивар замер, в неверии глядя на Бьярки. Это было уже слишком.

— Скажи мне, что шутишь? — Он пытливо посмотрел в глаза друга. — Нет, вижу, все взаправду. — Ивар провел рукой по лицу и вновь потянулся к чарке. Парой жадных глотков осушив сосуд до дна, он со стуком поставил его обратно. — Позволь полюбопытствовать, почему именно я?

— Кто, если не ты? — просто ответил Бьярки. — Ближе тебя у меня нет никого.

Княжич нахмурился, невесело размышляя, так ли это на самом деле. Он боялся признать, что сердце его побратима уже давно безраздельно принадлежало черноволосой ведьме.

— Бьярки, это плохая затея. Во всех отношениях. Это скверно кончится.

— Ты согласен? — спросил Бьярки, точно не слыша слов друга.

Ивар обреченно помотал головой.

— Да, Медвежонок. Но не говори, что я не предупреждал тебя.

Гнеда сразу поняла, что случилось неладное, когда в светлицу, где они со Славутой сообща ткали, вбежала Сторонька и, прикрыв ладонями раскрасневшиеся щеки, заговорщицким шепотом прошипела:

— Идут, идут!

Подруги непонимающе переглянулись, но не успели обмолвиться ни словом, когда снаружи послышались шаги. Дверь отворилась, и на пороге возник Судимир, а за его спиной — Стойгнев и Бьярки. Старый боярин одним взором выслал служанку вон, и та, оглядываясь на Гнеду и спотыкаясь, подчинилась.

— Зёв в бёрдо[135], хозяюшки, — улыбнулся Судимир, но Гнеда почувствовала в его ласковом голосе смущение. — Славута, дочка, поди передохни. А нам с гостьей нашей перемолвиться надобно.

Славута рассеянно поклонилась свекру и, бросив на подругу извиняющийся и одновременно взволнованный взгляд, удалилась.

Все трое вошли в горницу, затворив дверь. Гнеда поднялась из-за стана и, принужденно возвращая их приветственные поклоны, по очереди пробежала взглядом по лицам мужчин. Она видела, что всем им не по себе, но не имела ни малейшего понятия, что стряслось.

Судимир откашлялся и первым нарушил тишину.

— Видишь, какое дело, Гнеда. Пожаловал нынче сам княжич, говорит, в наш двор куничка забежала.

Стойгнев вышел из-за спины Судимира, и сердце девушки ушло в пятки. На его правом плече лежал рушник. Княжич поклонился Гнеде до самой земли.

— Здравствуй, славница. У меня охотник уж больно хорош, говорит, след сюда ведет.

Гнеда перевела расширившиеся глаза на Бьярки, наконец замечая, что все трое одеты чересчур нарядно.

Этого не могло происходить наяву.

— Уж я говорил ему, — вступился Судимир, видя, как обомлела девушка, — нет у нас ни куниц, ни лисиц.

— Охотник мой ошибиться не мог, — перебил Стойгнев, и в очах юноши Гнеде почудился шальной отблеск. — Глаз его меток, рука верна, собак, что давеча набегали, всех перебил, ни одной не оставил. Да вот не ест, не пьет, только об одной куничке помышляет. Брячиславом Судимировичем прозывается, может, слыхивала о таком. У вас куница, у нас охотник, чем же не пара?

— Гнеда, я не отец тебе, — мягко обратился к девушке Судимир, — и слово мое не закон. Как рассудишь, так тому и быть.

Она неверяще смотрела на боярина, который неловко мял в руках шапку, затем перевела взор на Стойгнева, глядящего неестественно залихватски. Наконец, Гнеда собралась с духом, чтобы поднять взор на Бьярки. Он был серый, как полотно, что лежало в кроснах[136], но в его очах, сияющих отчаянной решимостью прыгающего в пропасть, не было колебания.

Девушка сделала два порывистых шага к двери, и мужчины одновременно расступились, не осмеливаясь остановить ее. Раздался стон деревянного настила, затем жалобный писк половицы, которую давно пора было поменять. Все перед глазами замелькало, и Гнеда поняла, что бежит. Выскочив во двор, она юркнула на гумно и забилась в угол, тяжело осев на деревянную долонь[137], усыпанную прошлогодней мякиной. Сердце бешено стучало, а в ушах все звучали нелепые речи.

Неужели это не было насмешкой? Нет, Судимир не стал бы в ней участвовать. Значит, правда, Бьярки посватался к ней? Но почему Стойгнев? Решил, что княжичу она не сможет отказать? Захотел поглядеть на ее мучения? Сдался, переступив через собственную гордость, но напоследок замыслил унизить ее, растоптать?

Гнеда уткнулась в ладони, когда скрипнула дверь и послышались торопливые шаги.

— Вот ты где, — с облегчением сказал Стойгнев, подходя к девушке. Легко переборов ее сопротивление, он отвел руки от лица Гнеды и внимательно посмотрел на нее. — Ты плачешь? Да любая в Залесье умерла бы от счастья, если бы такой молодец просто в ее сторону глянул!

Гнеда всхлипнула, отнимая у него ладони и мотая головой, отказываясь слушать.

— Брось это! — Стойгнев нахмурился, и в его жестком голосе больше не было снисходительности. — Неужто думаешь, мне хотелось этого глумилища? Он решил взять тебя честью, а ты еще смеешь воротить нос! Впрочем, если откажешь, я буду только рад. Ты ему не ровня.

— Ах, вот как, — усмехнулась девушка, утирая рукавом слезы. Она вздернула подбородок, вызывающе глядя в карие очи, пересыпанные зелеными искрами. Больше всего на свете ей хотелось выплюнуть в его высокомерное, рассерженное лицо всю правду. — Скажи, княжич, а ты по-прежнему будешь гладить мне руки, когда я стану женой твоего побратима?

Он замер, и гнев вспыхнул в глубине черных зрачков. Гнеда безотчетно отпрянула, до боли вжавшись позвоночником в стену, когда княжич нагнулся к ней. Их разделяли только руки девушки, упертые в тяжело вздымающуюся грудь Стойгнева. Неужели она и вправду думала, что может тягаться с его волей? Против него девушка была былинкой на ветру.

Гнеда закрыла глаза, подчиняясь, и словно в награду ощутила на устах тепло дыхания Стойгнева. Предвкушение касания закружило голову, и она едва не подалась ему навстречу, но княжич вдруг резко отстранился. Гнеда прерывисто выдохнула, одновременно разочарованно и облегченно. Когда девушка решилась открыть глаза, она была совершенно одна, и лишь запах хмельного меда на губах напоминал о поцелуе, которого так и не случилось.

31. На краю

Когда Ивар вернулся в горницу один, покрасневший и растерянный, сердце Бьярки упало.

— Где она? — хрипло спросил он, но побратим, не глядя ему в глаза, неопределенно повел плечами.

И Бьярки побежал. Он знал, случилось что-то страшное. Гораздо хуже, чем просто отказ.

Первым делом боярин ворвался в конюшню, но вороной стоял на месте. В ее покоях тоже было пусто. Бьярки выскочил сначала во двор, потом на улицу. Он хватал каждого встречного за грудки, спрашивая, не видели ли они Гнеду, но люди лишь шарахались от него в стороны. Наконец он добился от одной перепуганной бабы, что та видела «чудную девку», спускавшуюся к реке.

Тревога, страх и бешенство обуяли его, пока он бежал под откос в быстро сгущавшихся сумерках. Только Небеса знали, чего Бьярки стоило смирить гордость и попросить Ивара и отца о сватовстве. Он всего лишь хотел жить по правде, и вот как Гнеда отплатила ему. Надумала вновь обесчестить, да так, что от этого уже никогда не отмыться. Показать всем, что лучше наложит на себя руки, чем разует его.

Бьярки выбежал на высокий берег и сразу увидел Гнеду далеко внизу. Стало почти темно, и ее белая рубашка ясно виднелась на густом шелке реки. Распущенные волосы черным плащом укрывали плечи девушки, и она медленно ступала на тускло поблескивающую гралицу[138], проложенную заходящим солнцем. Должно быть, со стороны зрелище казалось красивым, но Бьярки едва ли был в состоянии оценить его.

Юноша сжал зубы от досады и злости и, не глядя под ноги, кубарем покатился вниз.

Проклятье!

Он ненавидел ее так сильно, что руки невольно сжимались в кулаки. Он сам разорвет ее в клочья, лишь только достанет из треклятой воды!

Поскользнувшись на мокрой траве, Бьярки упал и тут же с громкой бранью поднялся. Лучшие порты и сорочка, надетые для нее, были в глине и зеленом соке. Он никогда еще не чувствовал себя таким униженным, даже тогда, после злосчастного поединка. Ему казалось, что это она, Гнеда, собственной рукой макнула его в грязь, как провинившегося кутенка в срам.

Бьярки уже не знал, чего хочет сильнее — спасти ее или отомстить.

— Стой! Не смей! — изо всей мочи гаркнул он, выбегая на вязкий сырой песок, но Гнеда даже не обернулась.

Девушка была в реке уже по пояс, как зачарованная, продолжая входить в воду.

Бьярки снова выругался и бросился за ней. Месяц-травень[139] только начинался, и Листвянка оказалась ледяной. Намокшая одежда облепила тело, сковывая движения, но юноша был полон сил, а ярость лишь придавала могуты.

Ему потребовалось несколько резких бросков, чтобы преодолеть упругое сопротивление потока и догнать девушку. Студеные брызги, разлетавшиеся из-под ног, обжигали сухую кожу, разъяряя боярина еще сильнее. Бьярки рывком схватил Гнеду. Послышался треск лопнувшей ткани, но ему было наплевать. Он притянул девушку за плечи и зло прокричал в ее лицо:

— Проклятая ведьма, что ты творишь! Решила утопиться, лишь бы не достаться мне?

Бьярки тряс ее, и мокрые волосы цеплялись за него, словно лапы подводного чудища. Глаза, блестящие и остекленевшие, смотрели без узнавания.

— Отпусти, — тихо проговорила она. И вдруг, сморгнув, Гнеда точно очнулась от оцепенения. — Отпусти! — сипло закричала она и неожиданно накинулась на Бьярки, хлеща его по лицу и царапаясь.

Зарычав, юноша подхватил ее и, одним махом перекинув к себе на плечо, двинулся в сторону суши. Гнеда продолжала колотить его ногами и руками, и Бьярки, свирепея, успел краем сознания удивиться, откуда в щуплой девчонке столько мощи и негодования.

— Я знаю, что у тебя на уме, — верещала она. — Заполучить меня в свою власть, чтобы сгноить в погребе! Чтобы и дальше измываться надо мной!

Бьярки хотелось отшвырнуть ее в воду и притопить, чтобы вода залила ей горло и заставила замолчать. Девушка неистово извивалась, и ему приходилось прилагать все силы, чтобы удержать ее на весу.

Бьярки уже ступил одной ногой на берег, когда Гнеде все-таки удалось извернуться и укусить его за предплечье. Юноша взвыл от неожиданности и боли и на мгновение разжал хватку, но вместо того, чтобы выпустить свою ношу, он лишь потерял равновесие. Влажный песок под ногами податливо просел, и они вместе рухнули наземь.

Оглушенная Гнеда сделала несколько слабых попыток выбраться, и Бьярки вдруг с отчетливой ясностью почувствовал под собой ее мокрое, неожиданно горячее тело. Насквозь сырая рубашка не скрывала, а лишь подчеркивала каждый изгиб, каждую пядь ее стана. Юноша был так близко, что мог рассмотреть капельки на кончиках длинных колеблющихся ресниц.

Девушка перестала ерзать и лишь затравленно дышала в шею Бьярки. Ее быстро вздымающаяся грудь упиралась в юношу, доставляя ему мучительное удовольствие, граничащее с болью. Он чувствовал острую клетку ее ребер, бешено колотящееся сердце и горячий провал живота. Непозволительная близость ее тела вместе с запахом влажных волос и раскаленной кожи ударили его наотмашь. Обещания, данные Гнеде, полетели в пропасть, туда же, куда неотвратимо срывался он сам.

Может быть, Ивар прав? Наконец совершить наяву то, что Бьярки делал много раз в снах и мечтах, и тогда, возможно, наступит исцеление. Ведь это Гнеда была виновата во всем. Ведьма, явившаяся из ниоткуда, превратившая его жизнь в пытку.

Искушение было слишком велико. Ярость, боль и обида рвались наружу, требуя выхода.

Его борьба была слишком короткой. Он знал, что обязан сопротивляться, но то звериное в нем, что Бьярки так долго пытался загнать в угол, высвободилось, ликуя и беснуясь. Юноша силой развернул ее лицо к себе, и сердце ухнуло от ощущения полета.

Цветочный мед и топленое молоко. И — лишь намеком — смолистый дым.

Он прильнул к ее губам так, как приникает к братине дорвавшийся до вина бражник[140]. Его пальцы лихорадочно шарили по телу Гнеды, а в голове билась единственная мысль: этого больше не повторится. От желания у него тряслись руки, но вместе с тем рассудок холодно и расчетливо подсказывал, что после случившегося он умрет для Гнеды, поэтому нужно получить все, и Бьярки презирал себя за это еще сильнее.

Он нашел рукой ее грудь, и девушка дернулась от прикосновения. Другая его рука подтянула бедро, сгибая ногу в колене. Дрожащие пальцы пробегали по коже Гнеды, знакомясь и одновременно прощаясь навсегда. Тело Бьярки нещадно ныло, требуя немедленного утоления, но он намеренно продлевал свою пытку, зная, что после все будет кончено.

Когда она начала отвечать ему? Это показалось столь естественным, что Бьярки сначала не заметил, как губы Гнеды стали двигаться ему навстречу, как ее руки больше не сопротивлялись, а, наоборот, обвили спину, крепко прижимая к себе. Она трепетала, и под подушечками его пальцев вздувались крошечные бугорки мурашек. Вдруг ладонь Гнеды легла на его щеку, и в этом движении было столько нежности и ласки…

Бьярки застыл. Понимание пронзило его, как стрела. Отрезвление было болезненным и ошеломительным, словно юношу кинули в ледяную прорубь. Бьярки отодвинулся от Гнеды, с влажным звуком разрывая незаконченный поцелуй, и посмотрел в ее сумасшедшие глаза. Девушка продолжала тянуться к нему, но Бьярки отстранился, прижимая ее руки к земле.

— Назови меня по имени, — приказал он охрипшим, непослушным голосом. — Как меня зовут?

Несколько мгновений она смотрела на него, и Бьярки видел, как поволока безумия медленно покидает ее взор. Гнеда тихо выдохнула и обессиленно опустила голову на песок, закрывая глаза и отворачиваясь. Она разом обмякла, а из-под закрытых век по скуле к уху скатилась слеза.

Бьярки все еще нависал над ней, дрожа от возбуждения и гнева. Ему хотелось ударить ее. Хотелось перегрызть горло, которое она словно нарочно подставила, сдаваясь. Стиснув зубы, он со злостью откинул ее запястья и, пошатываясь, поднялся на ноги. Его тошнило. Юноша забрел в реку и осел на колени. Он должен был отмыться от Гнеды, от ее запаха, от ее предательства.

Бьярки чувствовал себя уничтоженным. Раздавленным, убитым.

Юноша вылил на лицо несколько пригоршней холодной воды и тяжело поднялся. Он не останется здесь больше ни мгновения. Ни в усадьбе, ни в городе. Только не на той земле, где ступает она.

Бьярки медленно пошел вверх по тропинке, не глядя на застывшую без движения Гнеду. Он больше не ощущал ни страсти, ни ненависти, только изнеможение и пустоту. Юноша был на самом косогоре, когда смутное чувство неправильного приказало ему обернуться. Девушка лежала так же, как он оставил ее, и в положении нелепо раскинувшегося тела было что-то страшное.

Забыв про гордость, Бьярки в один миг слетел вниз.

— Гнеда! — воскликнул юноша, падая в траву рядом с ней.

Он прикоснулся к ее руке, но от его давешней грубости не осталось и следа. Бьярки бережно повернул девушку к себе и снова позвал по имени, но ответа не последовало. Его вдруг осенило, и он положил руку на ее чело.

— Какой же я остолоп, — пробормотал Бьярки, торопливо подхватывая безжизненное тело. — Потерпи, моя пташка, я отнесу тебя домой.

Когда Вышеслава осторожно вошла в горницу, Бьярки сидел, неподвижно глядя в одну точку перед собой. Брови боярыни сердобольно изогнулись, и, покачав головой, она приложила одну руку ко рту, будто стараясь удержаться от ненужных речей. На девушку, неподвижно лежащую под одеялом, Вышеслава не взглянула. Если бы что-то переменилось, она бы давно знала от Бьярки.

Вышеслава уже не пыталась образумить сына, втолковывая ему, насколько непристойным является то, что он днюет и ночует в покоях незамужней девушки. Вслед за Бьярки она уже отбросила всякое представление о приличии. Ей хотелось лишь одного — чтобы ее любимый сын наконец отошел от страшной спячки, в которую он впал в ту злополучную ночь седмицу назад. И если для этого требовалось выздоровление девушки, принесшей в их дом лишь худое, что ж, пускай.

В голове у боярыни не укладывалось, что Гнеда посмела отвергнуть Бьярки, да еще и такой ценой. Было до сих пор страшно вспоминать, как ее младший сын появился в воротах усадьбы, мокрый и грязный, держащий на руках бесчувственную девушку в разодранной одежде.

— Сынок, выпей, — ласково сказала она, протягивая ему чашку с горячим сбитнем и усаживаясь рядом.

Бьярки без слов принял напиток и не глядя выпил до дна, так же молча возвратив кубок матери.

— Верно говорят люди: не тот болен, кто лежит, а тот, кто над болью сидит, — сочувственно заметила Вышеслава, и юноша наконец посмотрел на боярыню, да так, что она тут же пожалела о сказанном.

— Бьярки, ты сделал все, что мог. И Еловита привел, хотя он от князя ни на миг нынче не отходит. Нет сил смотреть, как ты губишь себя…

— Не смотри, коли не любо, матушка, — оборвал ее Бьярки, и Вышеслава обиженно поджала губы. Она даже начала подниматься, но сын поймал ее за руки и зарылся в них лицом. — Я не знаю, не знаю, что мне делать, — быстро прошептал он в ее теплые ладони, и боярыня отняла одну, чтобы погладить его по голове.

— Слезами горю не помочь. Не в твоем норове сидеть без дела. Развейся. Посмотри, какое вёдро нынче стоит. Как соловьи заливаются.

Бьярки нахмурился и помотал головой. Она не понимала.

— Помнишь, когда Сбыша болела?

Вышеслава подобралась и недоверчиво поглядела на сына. Ей не нравилось, куда шла их беседа.

— Как не помнить. Вовек не забуду, — мрачно сказала она.

— Что ты делала тогда?

Вышеслава закусила губу, сложив руки на груди. Тяжело вздохнув, она ответила:

— Матери-земле молилась, сынок, что ж еще. Обыденную пелену соткала. Да еще, — добавила она, слегка оживляясь, — было у меня ожерелье. Золотое, каменьями-жемчугами усыпано. От матери моей досталось в приданое, а той — от ее бабки. Дороже ничего не было в моей семье, верили, что приносит оно удачу. Попросила я тогда у богов исцелить дочь, а взамен принять то ожерелье.

— И что же? — горячим шепотом спросил Бьярки.

— Пошла Сбыша на поправку в ту же ночь, — улыбнулась Вышеслава. — Так-то. — Она провела по коленям, будто сбрасывая с них крошки.

— У меня нет золотого ожерелья, — задумчиво проговорил Бьярки.

— У каждого из нас есть что-то очень дорогое, чем не погнушаются и боги, — возразила боярыня и тут же осеклась, заметив, как разжигается взгляд сына. — Нет, сынок, — всплеснула она руками, — не слушай, не слушай меня, старую дуру!

— Нет, мама, — улыбнулся Бьярки, но его лицо было сумрачным, — ты права. Есть кое-что и у меня. Но не тревожься, ты будешь только рада, если боги примут мой ничтожный дар.

Он посмотрел на Гнеду долгим взглядом, а затем встал и, поцеловав мать, тихо вышел вон.

Весенняя ночь обняла его удушливо-сладким благоуханием черемухи и теплым ветром с остывающих полей. Духота спирала грудь, но верхушки деревьев уже беспокойно шуршали, предвещая грядущий дождь.

Бьярки оставил лошадь у перелеска, ведшего в старую дубовую рощу. Сюда редко приходили люди, чувствовавшие себя жутко среди огромных деревьев, властно раскинувших мощные корявые ветви и безмолвно охраняющих подступы к холму. Дубы было запрещено рубить под страхом смертной казни, но едва бы нашелся такой смельчак или безумец, посмевший бы навлечь на себя гнев силы куда более неотвратимой и грозной, чем той, что располагал самый могущественный людской правитель.

Юноша поклонился до земли, прежде чем ступить под сень исполинских деревьев, и вытащил из-за пазухи заготовленный каравай и кожаные мехи. Преломив хлеб и окропив его вином на большом гладком камне, он прошептал невидимым привратникам слова приветствия и просьбу принять его подношение. Ветки над головой Бьярки одобрительно зашелестели, и молодой боярин поднялся, воодушевленный благим знамением. Едва он успел сделать несколько шагов, как сверху одна за другой мелкой дробью посыпались капли. Удары множились и нарастали, и вскоре дождь уже в полную силу забарабанил по навесу листвы. Дубрава наполнилась свежей прохладой и опьяняющим запахом мокрой земли и клейких почек.

Неожиданно небо осветилось, так что Бьярки на миг увидел серебристо-черные нити дождя и очертания холма впереди, а следом раздался громовой раскат. Юноша ощутил легкое пощипывание на коже от предчувствия опасности и близости цели.

Бьярки вымок до костей, пока взбирался по склону. Влажные волосы щекотали лицо, и боярин несколько раз по-звериному мотнул головой, стряхивая холодные брызги. Они с грозой двигались навстречу друг другу, и, когда юноша взошел на вершину холма, треххвостая плеть молнии исполосовала небо прямо над его головой.

Страха не было. Бьярки принес на священную гору вызревшее решение, поэтому не колебался. Припав на колени, боярин решительно достал меч из ножен и положил на ладони. Это был славный клинок, заказанный когда-то отцом у лучшего свеннского оружейника, клеймо которого холодно поблескивало в гаснущих сполохах. Сколько раз этот меч спасал Бьярки, сколько раз умывался человеческой кровью…

— Отец Небесный, — начал Бьярки, и его голос подрагивал от волнения, — крепко ты хранил меня от стрелы и от копья, от меча и ножа, от огня и железа, от дерева и от воды. Все ты видишь, все знаешь, и никогда доселе не просил я у тебя ничего. Ныне молю тебя. Не за себя. За девушку, именем Гнеда, что сгорает от злой лихоманки по моему скудоумию. Строгий, справедливый отче, возьми все, что есть у меня. Возьми этот меч, что во славу твою разил врагов. — Бьярки схватился двумя руками за черен и со всей силы вогнал клинок в землю. — И возьми мое слово. Я отступаюсь от этой девушки, ибо своей постылой любовью едва не сгубил ее. Возьми же меч мой и слово мое. Если надо, возьми жизнь мою, пусть только она живет.

Юноша вынул из-за пояса нож и скользнул им по руке. Приложив окровавленную ладонь к крестовине, он прошептал:

— Как руда моя горяча, как железо это крепко, так же крепко мое слово, отныне и до века.

Бьярки закрыл глаза и опустил голову, ожидая своей участи. Через смеженные веки он почувствовал, как холм озарился белой вспышкой и земля задрожала от отдаляющегося рокота.

Бог ответил ему.

Гроза уходила на север.

32. Новый князь

Славута внесла с собой в горницу запах горячего толокна и раздражения. Поставив еду рядом с кроватью, она тяжело вздохнула и опустилась на скамейку. Гнеда осторожно пошевелилась, стараясь забраться повыше на подушку.

— Спасибо, Славутушка, — проговорила она. — Что стряслось, рассердил тебя кто?

Молодая боярыня снова вздохнула.

— Да нет с ними сладу, — с горечью отозвалась она. — Как стрыйко Бьярки уехал, Негашка житья мне не дает своими вычурами! А сегодня так и вовсе на головах стоят…

Гнеда одеревенела. Это было первое упоминание младшего Судимировича за время болезни, и девушка не ожидала, что его имя так чувствительно отзовется в душе.

Она выздоравливала медленно. Гнеду долго не оставлял длинный, путаный сон, с одной стороны, страшный и тяжелый, но с другой — наполненный надеждой оттого, что рядом все время был кто-то сильный и добрый, не дававший в обиду. Сама Гнеда старалась не вспоминать события, предшествовавшие ее нездоровью. Они слились с тем мучительным сном, что принесла лихорадка, и теперь было сложно отличить действительность от болезненного бреда.

— Когда он уехал? — тихо, не глядя на подругу, спросила Гнеда.

— Да как только ты на поправку пошла, — буркнула Славута.

— Куда? — еще тише вымолвила девушка.

— На южный рубеж, возводить город от сарынов. — Боярыня и не думала скрывать упрека в голосе.

Во всем княжестве трудно было найти место опаснее.

— Не я его погнала туда, — прошептала Гнеда.

Славута полоснула ее злым взглядом.

— Натворила ты дел, ничего не скажешь, — мрачно проговорила она.

Между подругами хоть и витала заметная прохладца, но доселе жена Судислава не позволяла себе подобной откровенности.

— А ты бы пошла за нелюбого? — ожесточаясь в ответ, повысила голос Гнеда, встречая взгляд подруги.

— За нелюбого! — передразнила Славута, резко уперев руки в бока, отчего сердито звякнули обручья на ее точеных запястьях. — Много ты понимаешь! Вымахала кобылица, а умишки, что у моей дочки несмышленой! Да он тебя с того света вытащил! С ложечки отпаивал, сам в лес за березовицей[141] ездил, ночей не спал, тенью ходил, никого не замечая! А ты бы хоть разочек вспомнила о нем, хоть словечко б обронила! За нелюбого!

Гнеда опустила глаза. Она вспоминала о Бьярки каждый день. За время, что девушка провела в борьбе с лихорадкой, многое в ее мнении переменилось. И без слов подруги она уже относилась к Бьярки иначе. Отбросив глупые предрассудки, Гнеда нынче видела, что он пытался оказать ей честь. Что сватовство к безродной простолюдинке было со стороны боярина отважным поступком, а приглашение отца и княжича-побратима прибавляло его словам веса. Бьярки заслуживал достойного отказа, а не ее бездумной выходки. Но сделанного не воротишь.

— Что умыслила! К ней самый завидный жених в Стародубе — да куда там в Стародубе, во всем Залесье — княжеского сына сватом послал, а она — топиться!

Кажется, Славута наконец могла выговориться и жалеть Гнеду больше не собиралась.

— Я не хотела топиться, — слабо возразила девушка.

— Да? А что ж, купаться надумала? В травень-то месяц вода ай как хороша!

Гнеда еле удержалась от улыбки. Она и не предполагала, что мягкая и добрая Славута способна на такие язвительные слова.

— Не знаю, что на меня нашло… — запнулась девушка, понимая, что не сумеет объяснить своих чувств, которые и сама-то едва осознавала.

Славута только покачала головой.

— Ешь, — хмуро велела она, кивая на дымящуюся кулагу[142]. Некоторое время боярыня молча смотрела в одну точку, но постепенно ее лицо разгладилось, а зажатые плечи опустились. — Прости, — проговорила Славута без прежнего раздражения. — На сердце нынче уж очень муторно. Как старый князь умер, нет покою. Все в тревоге, Судислава днями не вижу, матушка сурова сверх меры.

Гнеда едва не выронила чашку из рук.

— Князь умер? — переспросила она.

Славута скорбно кивнула.

— Через несколько дней после… после сватовства.

Гнеда нахмурилась. Так просто? Ей не пришлось и пальцем о палец ударить.

Но почему она не чувствовала удовлетворения?

— Бояре присягнули Стойгневу, но наши им не верят, — продолжала Славута. — Они не покидают княжича, — боярыня осеклась и, прочистив горло, исправилась, — князя.

— Не верят? — нахмурилась Гнеда.

— Батюшка Судимир всех подозревает, — вздохнула Славута. — Есть те, что хотят раздора и смуты. Ты ведь знаешь, князь Войгнев получил престол не по праву крови… Время сложное. Угроза и внутри, и снаружи. Оттого-то Бьярки и поспешил, чтобы устроить заграждение от сарынов. Боятся, что те прослышат о наших бедах и воспользуются замешкой. Но его так не хватает и здесь, и в княжеском детинце!

Гнеда кивнула и отставила еду в сторону. Кусок не лез в горло.

— Прости, — повторила Славута, и ее голос вовсе растерял всякую враждебность. — Душа не на месте уж который день. А я-то! Накинулась на хворую, вот ведь нашла на ком отлаяться! — Брови Славуты жалобно изогнулись, она взяла Гнеду за руки. — Холодные-то какие! Ложись отдыхай. Утомила я тебя.

Суетливо подоткнув одеяло под подругу, боярыня, прошелестев подолом, выскользнула за дверь, оставив Гнеду наедине с новыми мыслями.

То, за чем она пришла в этот город, свершилось. Войгнев умер, и больше ни в Стародубе, ни в этом доме ее ничто не держало. Все пошло не так, как Гнеда задумывала, но итог один. Убийца ее отца мертв. Она жива. Пора возвращаться.

Но куда?

Домой.

Но где был дом?

Гнеда задумалась. Ей было хорошо здесь, у Судимира, в тепле и сытости, рядом со Славутой. Одни из лучших дней своей жизни она провела в Кранн Улл, подле Фиргалла и Айфэ. Гнеда могла представить, что Твердята — ее мать, а Пчелка — сестра. Но пожалуй, настоящим домом Гнеда могла назвать лишь Переброды. Там осталась ее Вежа, могила Домомысла, Катбад.

Единственное место, куда она могла вернуться, не навлекая беду на остальных, были Переброды. Гнеда станет жить в Веже, в стороне ото всех, и Кузнец будет в безопасности. И потом, она спокойно провела почти целый год в Стародубе. Ее либо не искали, либо не могли найти. Возможно, Аэд уже умер, и новый наследник без помех вокняжился в Ардгласе.

Как бы то ни было, оставаться здесь Гнеда больше не могла. Не должна была. Не имела права. Она боялась даже подумать о том, как посмотрит в глаза Судимиру и Вышеславе. Боялась встречи со Стойгневом, нынче облеченным княжеской властью. Девушку грызло лишь то, что она так и не попрощалась с Бьярки. Не объяснилась с ним, не извинилась. Но, наверное, это было к лучшему.

Решено. Как только Гнеда окрепнет, она оставит этот город, этот дом.

Чтобы уехать как можно скорее, необходимо было восстановить силы. Гнеда нуждалась в пище и движении и старалась не пропускать выти[143] и чаще вставать с постели. Поднявшись и заставляя себя делать несколько мелких шагов по горнице, девушка обнаружила, что сильно похудела. Одежда стала чересчур свободной, и казалось, сквозь истончившуюся кожу проглядывают кости. Пальцы болезненно ссохлись, и Гнеда с огорчением обнаружила, что потеряла перстенек Катбада. Наверное, это был знак, и девушка только утвердилась в решении вернуться в родную деревню.

Но стоило Гнеде неосторожно обмолвиться Славуте о намерении оставить усадьбу, как в тот же вечер Судимир разыскал ее. Стояло раннее лето, и девушка сидела на покатом берегу Листвянки. Внизу, на свежей пойменной траве паслись лошади. Работы были закончены, и по реке разносились радостные песни возвращавшихся с полей девушек и парней. Гнеда пригрелась на закатном солнце и теперь с неохотой думала о возвращении в поместье.

— Насилу нашел тебя, — послышался голос боярина, который с завидной для своего возраста ловкостью спрыгнул с коня.

Девушка подобралась. Она почти не виделась с домочадцами, стараясь незаметно оставлять покои для своих одиноких прогулок. Ей до сих пор было стыдно вспоминать о том, что произошло.

— Ты что же, решила нас покинуть? — сразу перешел к делу Судимир, усаживаясь рядом.

— Так будет лучше для всех, — сдержанно ответила Гнеда.

— Не дури, — жестко возразил боярин. — Куда тебе идти? Все переменилось за это время. Вряд ли кто-то ждет тебя в той веси.

Гнеда отвыкла от суровой прямоты боярина и несколько раз моргнула, но Судимир, не заметив, продолжал:

— Если это из-за Бьярки, то не тревожься. Он оправится. И потом, неизвестно, когда он сможет теперь вернуться. Если из-за боярыни, то и она скоро остынет. — Гнеда поежилась, подумав о том, что ее собеседник не иначе умел читать мысли. — А уж коли из-за меня, так и в голову брать не смей. Я обиды на тебя не держу. Жена Бьярки или нет, ты мне уже как дочь.

После увещеваний Судимира, слова которого согрели ее сердце, Гнеда разрешила себе задержаться в Стародубе. В конце концов, она на самом деле была еще слишком слаба. Отголоски болезни преследовали девушку, не давая жить в полную силу. Она гораздо быстрее, нежели раньше, утомлялась, подолгу спала и все никак не могла добиться того, чтобы одежда сидела на ней по-старому.

Наверное, это была слабость, но Гнеда позволила ее себе. Последнее лето.

И жизнь потекла по-прежнему. Резкие речи, которые вырвались у Славуты, развеяли тень разочарования и недосказанности, возникшую было между подругами, и молодая боярыня была вновь добра и ласкова. Вышеслава вела себя отстраненно, и Гнеда знала, что она не простила ей сына, но боярыня не была враждебна.

Кажется, постепенно тучи над Золотым Гнездом рассеивались, и все стали спокойнее. Должно быть, никто не осмелился оспорить право Стойгнева на престол, и чудилось, словно тетива лука, натянутая для выстрела, наконец расслабилась.

Несколько раз Гнеда замечала во дворе усадьбы свиту князя, которая теперь разрослась и неотступно следовала за своим господином, но самого Стойгнева девушка видела лишь однажды, да и то издалека. Гнеде показалось, что он сделался старше и значительнее, и вместе с тем к его облику прибавилось что-то еще. Поступь стала тяжелее, будто на плечах юноши вместе с княжеским корзно появилось бремя, придавливавшее к земле. Глядя на Стойгнева, Гнеда больше не могла представить его хохочущим на вечерних посиделках.

В середине лета безмятежные будни нарушило известие о том, что Бьярки на несколько дней приезжает домой. Но, вопреки опасениям Гнеды, о пребывании боярина в поместье напоминал лишь Гуляй, поселившийся в конюшне на своем старом месте. Почти все время младший Судимирович проводил при дворе нового князя.

Гнеду раздирали противоречивые мысли. С одной стороны, она была рада, что не видит Бьярки. Девушка не знала, как вести себя с юношей, что говорить, и едва ли положение дел между ними могло быть как-то выправлено. С другой стороны, в эти дни девушка часто вспоминала о нем, ловя себя на неожиданном и пугающем желании увидеть юношу. Осознание того, что Бьярки где-то рядом, но предпочитает не встречаться с ней, странным образом уязвляло Гнеду. Наверное, в ней говорило тщеславие, потому что девушке претила сама мысль о том, что боярин стал к ней равнодушен.

Утро выдалось теплое, но дождливое и пасмурное. Всю ночь по крыше стучал дождь, ветер гнул ветки, и Гнеда почти не спала, в тревоге глядя на мечущиеся за окном тени. Ее мучило предчувствие беды, и девушка едва удерживалась, чтобы не выбежать из горницы. Гнеду тянуло куда-то. Она вспоминала ощущение безопасности и покоя, накрывавшее ее иногда во время болезни, и отчаянно жаждала вернуть его.

Они со Славутой и Негашей сидели за шитьем, но девочка шалила, отвлекая мать. Гнеда же никак не могла отвести глаз от рубашки в руках подруги. По молчаливому договору они избегали разговоров о Бьярки, делая вид, будто его нет в доме, но Гнеда жадно ловила всякое случайное упоминание о юноше и нынче сразу узнала сорочку, которую чинила молодая боярыня.

Баловство Негаши закончилось тем, что она опрокинула поставец[144], перепачкавшись с ног до головы в нагаре, и Славута повела дочь переодеваться.

Некоторое время Гнеда пыталась вернуться к своему вышиванию, но в конце концов не выдержала и взяла с лавки оставленное подругой рукоделие. Зеленая и уже немного полинявшая от времени, рубашка была порвана у ворота. Девушка пробежалась пальцами по мягкой ткани и, повинуясь внезапному порыву, поднесла ее к лицу и вдохнула. Свежевыстиранная сорочка пахла золой и солнцем, но Гнеда распознала тончайшую дымку травяного полынного запаха. Она улыбнулась и, вытащив осторожно заткнутую Славутой иголку, принялась продолжать работу подруги.

Когда отворилась дверь, Гнеда не сразу подняла голову, ожидая, что это вернувшаяся Славута, но неизъяснимое ощущение напряженности заставило ее оторвать глаза от шитья. На пороге стоял Бьярки. Он был одет по-дорожному и замер, видимо, изумленный. Вновь обретя способность двигаться, юноша сдержанно поклонился.

— Я искал Славуту, чтобы попрощаться. Мне сказали, она здесь, — тусклым голосом произнес боярин.

Замешательство юноши не оставляло сомнений в том, что он действительно не ожидал встретить Гнеду. Значит, Бьярки уже уезжал. Уезжал, так и не повидавшись с ней.

— Она только сейчас вышла, — промолвила девушка, чтобы не молчать.

Помимо воли она разглядывала его. Бьярки изменился. Его волосы выцвели и сделались золотисто-соломенными. Юноша растерял былую холеность, его кожа загорела и обветрилась, и вслед за лучшим другом Бьярки стал выглядеть взрослее. Но дело было не только во внешности. Глаза юноши смотрели по-иному. Гнеда никогда не тешила себя надеждой, что сколько-нибудь близко знала Бьярки, но теперь перед ней стоял совсем чужой человек.

Боярин тоже рассматривал девушку, но делал это словно через силу, то опуская, то вновь поднимая взгляд. Меж его бровей пролегла складка, и Гнеда почувствовала: ему не нравится то, что он видит. Ее сердце похолодело, и она поспешно отвела взор.

— Ты до сих пор нездорова? — наконец спросил Бьярки.

Она вскинула на него очи. Юноша смотрел пристально, и Гнеда осознала, насколько подурнела. Девушка никогда не считала, что красива, но теперь казалась себе и вовсе уродливой, и подтверждение тому было написано на лице Бьярки. Он даже не сделал попытки скрыть свое отвращение, и Гнеде стало стыдно за то, что юноша видит ее такой и, конечно, радуется, что избежал позорной женитьбы. Наверняка по прошествии времени он понял, как заблуждался, и уже испытывал облегчение от ее глупого бегства.

Но ведь она не искала его расположения! Почему же сейчас под прямым взглядом Бьярки Гнеда ощущала себя голой и беззащитной? Почему ей было жаль его потерянной любви?

Неожиданно Бьярки сделал два резких шага вперед. Гнеда в изумлении воззрилась на него, но взгляд юноши был прикован к рубашке, лежавшей у девушки на коленях.

— Это мое. Кто позволил тебе касаться моей вещи? — Его голос был сухим, и девушка почувствовала, как по спине расползается холод.

Гнеда открыла рот, но сказать в свое оправдание ей было нечего. В тот же миг Бьярки потянулся и резко выхватил ткань из ее рук. Игла воткнулась ему в ладонь, но он даже не заметил этого.

— Кто ты такая, чтобы зашивать мою рубашку? Мать? Сестра? Может быть, невеста или жена?

Каждое его слово вылетало резко и страшно, словно удар хлыста.

— Я… я хотела бы иметь такого брата, — дрожащими губами произнесла Гнеда.

Лицо Бьярки пошло розовыми пятнами.

— Брата? — переспросил он ломким шепотом. — К лешему брата! — вдруг выкрикнул юноша и одним движением разорвал сорочку. — К лешему!

Он изодрал оставшиеся полотнища и швырнул их к ногам Гнеды, которая была едва жива от испуга и неожиданности, и вылетел из горницы.

Трясущимися руками девушка подняла лоскуты. Больше не имея нужды крепиться, она заплакала, и ее слезы падали на растерзанное сукно, туда, где багровели три крошечных пятна крови Бьярки.

Закончив чистить Пламеня, Гнеда достала из-за пазухи душистое яблоко, которое хитрец уже давно почувствовал и бессовестно выпрашивал всю прогулку. Это был новый урожай, и девушка поймала себя на мысли, что снова задерживается. Твердо решив уехать в конце лета, она дала Славуте уговорить себя дождаться подругу от родителей, где боярыня с мужем и детьми гостила с начала осени. Их возвращения ждали со дня на день, и у Гнеды все было готово к отъезду. Тем более что Судимир отбыл на Север по торговым делам, и можно было не бояться его недовольства или новых проволочек.

Гнеда только недавно почувствовала себя достаточно окрепшей, чтобы возобновить прогулки верхом, и очень уставала после них, но тело постепенно возвращало силу, чему девушка была несказанно рада.

Она уже собиралась закрывать денник, как заслышала голос ключника.

— Да вон она, вон! — приговаривал Жук, и Гнеда насторожилась, узнавая угодливость в его речах. Заперев засов, девушка развернулась, чтобы направиться к двери, но путь ей преградили.

Жук тыкал в Гнеду грязным пальцем, а за ним высились два рослых молодца в подбитых мехом шапках и с вышитым вепрем на свитах. У каждого на поясе висело по короткому мечу и топору. Княжеские слуги.

— Вот она, — снова залебезил ключник, хватая Гнеду за руку, словно предотвращая ее бегство, хотя девушка и без того стояла не шелохнувшись.

— Нам велено доставить тебя в княжеский терем, госпожа, — густым голосом проговорил один из мужей, — добром или силой.

Гнеда смотрела в его ясные голубовато-серые глаза и недоумевала собственному спокойствию.

— Я пойду добром, — ответила девушка и не глядя сбросила с себя пятерню Жука. — Прощай, Пламень, — прошептала она и двинулась к выходу.

Гнеду ввели в темный чертог, освещенный лишь огнем очага, и она не сразу увидела Стойгнева, сидевшего в глубоком кресле.

— Оставьте нас, — коротко приказал он слугам, и дверь бесшумно затворилась.

Поленья уютно потрескивали, обманчиво настраивая на мирный лад. Девушка медленно обвела взглядом покои. Стены и пол устилали узорчатые ковры, на столе лежали свитки, тут же стоял золоченый кувшин и кубки. Было жарко, тяжело пахло медом и вином.

Князь, облаченный в золотисто-черные одежды, молча смотрел на девушку, держа в одной руке чашу, и глаза его поблескивали в полумраке.

Если у Гнеды и оставались какие-то сомнения, то нынче стало ясно. Он знал.

— Бьярки видел тебя насквозь, — наконец произнес Стойгнев, словно продолжая начатый ранее разговор. — Он всегда чувствовал, что с тобой дело нечисто, а теперь я уверился в том, что ты не та, за кого себя выдаешь.

Девушка хотела сглотнуть, но во рту пересохло.

— Каково твое настоящее имя?

— Я Гнеда, сирота из Перебродов, — выговорила она.

— Сирота, — согласился Стойгнев, — но кем были твои родители?

— Я росла, ничего о них не зная, — начала было девушка, но князь перебил ее:

— Хватит изворачиваться! Я был ребенком, но хорошо запомнил твоего отца. И мать, — добавил он с отвращением. — Говори!

Отрицать было бессмысленно, да Гнеда никогда и не собиралась врать ему.

— Я узнала, кем были мои родители, не так давно, — негромко проговорила Гнеда. — Меня разыскал родич матери. Я воспитывалась в его доме с тем, чтобы со временем вернуться в страну сидов, но…

— Но в итоге оказалась здесь, — усмехнулся Стойгнев. — Да еще под чужой личиной.

Гнеда нахмурилась и помотала головой.

— Я всю жизнь прожила под этим именем и не имела другого. Не называй его чужой личиной.

Стойгнев слегка подался вперед, внимательно изучая ее лицо.

— Если я спрошу, зачем ты явилась сюда, тоже станешь отпираться?

— Мне больше нечего скрывать. Я приехала в Стародуб, чтобы отомстить Войгневу за смерть своих родителей, — ответила Гнеда, глядя в злые зеленые глаза.

— Отец не был причастен к их смерти, — резко вымолвил князь.

— Неправда! — смело возразила Гнеда, и на челе Стойгнева промелькнуло удивление.

— В ту пору Судимир уже посадил меня на коня, и я жил на мужской половине. Я был с ними в день убийства князя и видел лицо отца, когда ему принесли весть, — отчеканил Стойгнев, упрямо выставив вперед подбородок. — Он был его побратимом! Он назвал первенца в честь Ингвара!

— Это не помешало твоему отцу отнять и сгубить его жену, — перебила Гнеда, и Стойгнев поморщился, словно от оскомины.

— Мой отец волочился за княгиней, это правда, но уж если кто и погубил ее, так собственный муж. Отец не был хорошим человеком, но не был и убийцей. Вся его вина в том, что он плохо выбирал женщин. Хоть в чем-то мы похожи, — горько улыбнулся Стойгнев. — Если не веришь мне, то спроси Судимира. Он тоже был там.

— Кто же тогда, по-твоему, убил отца? — с вызовом спросила Гнеда.

Стойгнев пожал плечами.

— Доподлинно неизвестно, но отец и кормилич всегда считали, что это были братья Этайн, мстившие за сестру.

Гнеда растерянно нахмурилась, застигнутая врасплох новыми и неожиданными сведениями. Стойгнев заметил ее замешательство и недоверчиво усмехнулся:

— Разве ты не знаешь, как умерла твоя мать? — Князь внимательно посмотрел на смятенную Гнеду и, не дождавшись ответа, продолжил: — Она не сумела разрешиться вторым ребенком. Ей было далеко до срока, и что-то пошло не так. Это случилось после ссоры с Ингваром.

Голова закружилась, и Гнеда пошатнулась. Она не знала, как понимать слова молодого князя. Мог ли Фиргалл ошибиться? Мог ли лгать Стойгнев?

— Сядь, — приказал князь, и его голос прозвучал чуть мягче. — Я не знаю, как было на самом деле. Лишь слышал, что говорили люди. — Он перевел отстраненный взгляд на очаг, бездумно перебирая пальцами изумруды на кубке. — Отец был вне себя от горя, когда она умерла. Златокудрая ведьма околдовала его. Всегда улыбающаяся, всегда красивая. Бедная мать, куда ей было тягаться с ней. — Стойгнев будто забыл о присутствии Гнеды. — Даже через столько лет я закрываю глаза и слышу этот запах. Она всегда пахла цветами. Ландышами. Обманчиво приятный вначале, проклятый запах начинал душить своей приторностью до тошноты, до головной боли. — Стойгнев неожиданно посмотрел прямо на Гнеду. — Ты пахнешь иначе. Но сеешь раздор не хуже своей матери. Значит, ты собиралась убить отца?

— Да, — просто ответила девушка. Она не стала говорить, как почти сразу поняла, что не сможет этого совершить.

Князь мрачно кивнул.

— А теперь скажи, кто за тобой стоит.

Гнеда подняла на него глаза, растерянно моргая.

— Не притворяйся. Я никогда не поверю, что какая-то девчонка ни с того ни с сего смогла вдруг в одиночку проникнуть в княжеский дом, да еще и замышляла посягнуть на жизнь правителя! Теперь я вижу, что наша первая встреча не была случайной. Как и твое удивительное спасение Судимира. Кто-то помогал тебе, кто-то подстроил все так, чтобы ты оказалась в нужном месте в нужное время. Что вы задумывали? После убийства отца что было дальше в вашем замысле? Моя казнь? Захват престола?

— Я была одна, клянусь тебе. Я не надеялась, что останусь жива, и не размышляла, что будет после.

— Неужели ты полагаешь, я поверю? — Стойгнев порывисто встал, резко отставляя кубок, так что часть вина выплеснулась наружу. Кровавая струйка медленно устремилась по крутому боку к белой льняной скатерти. — Кто твои сообщники? Кто-то из бояр? Или чужеземцы? Ты сказала, что тебе помогал твой родич из сидов?

Гнеда почувствовала, как немеют руки и ноги. Он не верил ей. Стойгнев вел себя так, словно между ними не было этого года, наполненного взглядами и мимолетными прикосновениями. Словно не было ни плаща, накинутого на ее плечи, ни ласковых слов. Ныне он был князем, допрашивающим преступницу, и только. Девушка подспудно знала: что бы она ни сказала, не будет принято им на веру. Он подозревал ее тем сильнее, чем больше позволил себе обмануться в ней раньше. Стойгнев не был тем, кто дает вторые попытки, и, осознав это, Гнеда по-настоящему испугалась.

Почему-то девушке казалось, что она успела завоевать пусть маленькую, но часть его сердца и они могут говорить как друзья. Что сумеет объясниться с ним просто и открыто. Что встретит если не прощение, то понимание. Но все оказалось совсем не так. Случившееся разом поставило Гнеду за черту, которую стало невозможно переступить обратно. Она больше не была для Стойгнева девушкой, руку которой он мог погладить. Гнеда отныне являлась предательницей, слова которой ничего не стоили.

Перебарывая страх, колотивший ее ослабшее тело, девушка поднялась, встречая грозный взор князя.

— Клянусь, я не умышляла против тебя. Я была одна и хотела лишь отомстить человеку, сделавшему меня сиротой. Лишившему всего в жизни.

— Это ложь, — сквозь зубы прошипел Стойгнев.

— Это правда! — возразила Гнеда, опьяненная собственной смелостью. — Если бы мой отец остался жив, то не ты бы нынче сидел здесь, в этих покоях! На княжеском знамени вместо вепря реял бы сокол! Все было бы по-другому, и ты бы не смел говорить со мной так! Мы с тобой были бы…

Девушка осеклась, но Стойгнев прищурился. Он успел понять.

— Мы с тобой что? Были бы мужем и женой? — Князь недобро усмехнулся. — Да, мне известно, что с колыбели я был обручен с Яронегой. — Он наклонился к ней и произнес громким отчетливым шепотом: — Но княжна погибла.

От бессилия глаза Гнеды увлажнились, но Стойгнев лишь хмыкнул. Он не верил даже ее слезам.

— Стража! — крикнул Стойгнев, и почти сразу на пороге появился высокий гридин. — В холодную клеть! — Кивнув на девушку, князь снова взял кубок и сделал глубокий глоток. — Там ты быстро все вспомнишь.

33. Клетка

Гнеда успокаивала себя тем, что все могло бы сложиться куда хуже. Фиргалл в свое время рассказывал о страшных ямах-порубах, в которые бросали неугодных. Если они держались открытыми, туда засекал дождь и снег, ежели закрывались, то пленник находился в вечном мраке и духоте. В клети без окон было темно и зябко, но сквозь щели просачивался хоть какой-то свет, и, в конце концов, она не была врыта в землю.

Рядом с единственной лавкой на грязном, покрытом лежалой соломой и серым комковатым песком полу валялась толстая ржавая цепь, прикованная к стене, и, с содроганием глядя на железные крючья, Гнеда испытывала благодарность Стойгневу хотя бы за то, что он не заставил надеть на нее вериги.

Девушку не пытали и не били, ей даже оставили щербатый кувшин с водой и кусок хлеба, и Гнеда убеждала себя не терять присутствия духа. Но как бы ни были сносны ее условия по сравнению с тем, на что девушку могли бы обречь, темница оставалась темницей.

Больше всего изнуряла невозможность понять, сколько прошло времени. Иногда Гнеде казалось, что она лишь вчера разговаривала со Стойгневом, иногда чудилось, будто минула седмица.

Кроме мрачной старухи, появлявшейся, чтобы доставить еду и вывести пленницу в надетом на голову зловонном мешке по нужде, Гнеда никого не видела. Князь, очевидно, ждавший от девушки признания и выдачи приспешников, отчего-то больше не посылал за ней.

Между тем становилось ощутимо холоднее. Когда Гнеду схватили, на исходе был вересень[145], стало быть, нынче шла пора листопада[146]. Из одежды у девушки имелась лишь шерстяная верхница да исподняя сорочка — только то, что было при ней на прогулке с Пламенем. В углу клети она нашла кучу вонючего тряпья, к которой первое время брезговала и подойти, но стылые ночи заставили Гнеду перебороть омерзение и использовать ее как одеяло.

Чтобы согреться и не расхвораться вновь, девушка вынуждала себя двигаться. Она часами бродила, уже с нездоровой точностью зная, сколько шагов занимает путь от стены до стены, но с каждым днем ей приходилось прилагать все больше сил, чтобы сдвинуть себя с места. Первое воодушевление и желание бороться постепенно сменялись равнодушием и оцепенением. Пища была слишком скудная, вода — отвратительная и затхлая на вкус. Гнеда постоянно мерзла. Сознание теряло ясность, и девушка чувствовала, как сползает в трясину отступившей было болезни. Еще немного, и она признается Стойгневу в чем угодно, лишь бы выбраться из темноты и холода.

Гнеда презирала себя за слабость. Не такой хотел бы видеть ее отец. Не такой пытался воспитать Фиргалл. Но жалость к себе становилась все сильнее. Должно быть, Славута и Судимир уже давно вернулись, но ничего не сделали, чтобы вытащить Гнеду из заточения. Все отреклись от нее, обманщицы и самозванки.

Бьярки. Как же он будет рад, когда узнает, от чего его отвела судьба! Взять в жены ту, что замышляла зло против его побратима! Он оказался прав, и за свое провидение заслуживал от Стойгнева награды. Да, все получат свое. Стойгнев — княжество, Бьярки — красавицу Звениславу, а она, Гнеда, заживо сгниет в этих стенах. Последняя, слабая и бескрылая пустельга из опустевшего навек гнезда.

Бьярки!

Боярин загнал двух коней, пока добрался до дома. Он собирался возвращаться по зиме, после осенней распутицы, и письмо отца застало юношу врасплох.

Что все это значило? Судимир был краток и приказывал ему не мешкая ехать в имение, да по возможности скрытно. Не заезжать никуда, в особенности к брату. Конечно, Судимир имел в виду Ивара и опасался, чтобы этого не поняли чужие, случись бересте попасть не в те руки. Но почему? Откуда такая таинственность?

Что-то стряслось. Что-то очень скверное. Бьярки мчался без остановки, то и дело одергивая себя, не позволяя строить бесплодных догадок. Он въехал в родной двор глубокой ночью, и дожидавшийся его слуга со светочем не сразу распознал хозяина, закутанного в плащ, на незнакомой лошади.

— Господин ждет в повалуше, — запыхаясь, проговорил он, подстраиваясь под скорый шаг юноши, на ходу принимая мокрую, грязную одежду.

Весь день лил дождь, к вечеру сменившийся снегом. Ветер задувал под крыши, и пес тоскливо подпевал ему из своей конуры. Бьярки быстро шел по сеням, чувствуя, насколько за эти месяцы отвык от запахов и звуков дома, когда вдруг у самых отцовых покоев его перехватила Вышеслава.

— Матушка! — удивленно воскликнул он, растерянно принимая боярыню в объятия.

— Зачем ты приехал! — завыла она, не то плача, не то бранясь, утыкаясь сыну в грудь.

Бьярки нахмурился, собираясь попросить объяснений, когда дверь растворилась.

— А, наконец-то, — коротко, как всегда по-деловому обронил отец. — Заходи.

Вышеслава, вцепившаяся в сына, вошла вместе с ним.

— Как ты мог! — с ходу накинулась она на мужа. — Ты погубишь его из-за этой девки! Уезжай! — Это уже было обращено к Бьярки. — Сейчас же уезжай обратно!

— Полно, — устало сказал Судимир. — Выйди, прошу тебя, Вышата.

Бьярки непонимающе переводил глаза с отца на мать.

— Он никогда бы не простил, если бы мы не сказали ему. Мужайся, ну же, — ласково добавил Судимир и протянул руку, чтобы погладить жену по лицу, но та лишь злобно отвернулась. — Иди, — оставляя попытки увещевать Вышеславу, мягким, но не терпящим возражения голосом велел боярин, и она, поняв, что сопротивление бесполезно, подчинилась.

— Что стряслось, отец? — спросил Бьярки, лишь только дверь за матерью затворилась.

— Гнеда попала в беду.

Он знал. Он знал с самого начала. Но что могло произойти?

— Ивар посадил ее в холодную.

— Как в холодную? За что? — нахмурился Бьярки.

Судимир вздохнул.

— Этого в двух словах не рассказать. — Боярин потер висок и опустился в кресло. Бьярки безотчетно повторил действие отца, сев напротив, не отрывая от Судимира напряженного взгляда. — Помнишь, ты убеждал меня прогнать Гнеду, почитая ее за колдунью, что хочет навлечь на нас беду?

Бьярки коротко кивнул. Ему было неприятно вспоминать об этом, но он по-прежнему полагал, что был прав. Послушай тогда его отец, все нынче оборотилось бы по-другому. Хотел ли Бьярки этого? Хотел ли он никогда не проваливаться в эту пропасть? Повернул бы он время вспять, зная, что сможет избежать мучительной одержимости, что-то непоправимо изменившей в нем?

— Ты всегда утверждал, что эта девушка неспроста появилась в Стародубе, и твоя прозорливость воистину похвальна. Ты лишь ошибся, подозревая в ней ведьму. На самом деле истинное имя Гнеды — Яронега. Она дочь покойных князя Ингвара и княгини Этайн.

— Что? — Бьярки вскочил, едва не опрокинув кресло. — Гнеда — княжна? — Его губы дрогнули в мимолетной недоверчивой улыбке. — Быть того не может, — пробормотал он.

— Однако все сходится, — спокойно возразил Судимир. — Я и раньше полагал, что девочку вывезли родичи ее матери, и все ожидал, что рано или поздно мы услышим о ней. Как-никак, она — внучка могущественного князя Аэда. Но о Яронеге никто ничего не знал, и со временем само ее существование забылось. Однако год или два назад до меня вновь стали доходить слухи о том, что девушка жива, но для нас с князем это не было важным известием. Яронега не представляла ни угрозы, ни ценности для Войгнева. Тем не менее я собирал все имеющиеся сведения, и представь мое изумление, когда один из верных людей сообщил, что видел ее. Конечно, Гореслав не догадывался, что перед ним потерянная княжна, но известия, которые он передал, позволили сделать мне соответствующие выводы. Девушка ехала в обществе опекуна-сида, и, судя по рассказам, они чудом избежали беды. Пока Гореслав выхаживал обоих — и девушка, и ее спутник были ранены, — он заметил на шее своей гостьи весьма любопытную подвеску, крошечный желудь. Такой же носила покойная Этайн. Знак ее рода.

Бьярки стоял, закусив кулак. Его невидящий взгляд беспокойно метался по полу, пока он пытался собраться с мыслями. Наконец юноша спросил:

— Что было дальше? Куда делся этот сид? Зачем она явилась сюда, в Стародуб?

— Могу ответить только на последний твой вопрос. Гнеда приехала, чтобы отомстить за родителей и убить Войгнева. Она сама призналась в этом Ивару.

Бьярки в неверии вздернул голову.

— Ты же знаешь, до сих пор ходят слухи, будто именно он сгубил Ингвара, — развел руками Судимир.

— А как было на самом деле, отец?

Судимир положил ладони на подлокотники и, поджав губы, откинулся назад. Его переносицу пересекла глубокая складка.

— Убийца так и не был пойман, но я готов отдать голову на отсечение, что Войгнев тут ни при чем. Я хорошо знал их обоих. Да, между ними стояла женщина, но Войгнев никогда бы не поднял руку на своего побратима. Что же до власти, он не стремился к ней и получил престол скорее вопреки собственным желаниям и помыслам.

— Но она, — будто не слыша рассуждений боярина, проговорил Бьярки, глядя незрячими очами в пустоту, — она? Убить? Князя? Она?

Судимир прищурился и задумчиво постучал пальцами по дереву.

— Я не думаю, что Гнеда в самом деле смогла бы посягнуть на жизнь Войгнева. Не говоря о том, как сложно осуществить подобное, мне кажется, она слеплена не из того теста.

Бьярки снова сел, опустив тяжелую голову на руки. Знал ли он вообще что-то о девушке, которую любил? Как он кичился своим положением против ее безродности, и что же? Все это время она молча сглатывала насмешки, сама будучи выше его по происхождению! Он полагал, что Гнеда за свою жизнь не видела дальше печной заслонки, а она пережила, может, больше него самого. Он почитал ее за добрую и кроткую, а она вынашивала кровавые, мрачные замыслы.

— Подожди! — Бьярки вдруг озарило. — Когда ты узнал правду?

— Известия от Гореслава пришли летом, еще до ее появления здесь. Но когда я увидел Гнеду у нас в усадьбе, в мужской одежде, — Судимир неожиданно улыбнулся от воспоминания, — да, я понял, что это она. У меня мелькнуло подозрение еще в «Трилистнике», но после я уверился окончательно.

— Ты прикрывал ее, с самого начала! — негодующе проговорил юноша.

— Ты удивляешься, почему я не выдал ее Ивару? — усмехнулся боярин, поглаживая бороду. — Я должен был сам разобраться. Понять, что ее привело сюда. Почему именно моя усадьба. Кто ей помогает. Какую пользу наша семья может извлечь. — Он приостановился, спокойно выдерживая острый взгляд сына. — И потом, Ингвар был моим другом. А еще она и вправду спасла меня. Это не было подстроено, как считает Ивар.

Весь год, что девочка прожила у нас, я не спускал с нее глаз. За ней следили и не заметили ничего предосудительного — ни тайных встреч, ни замыслов, ни приготовлений. Я верю ей в том, что она действовала в одиночку. Во всяком случае, Гнеда так искренне полагала, что, конечно, не исключает стоящих за Гнедой тайных для нее самой сил.

— А тот сид, что был с ней?

Судимир пожал плечами.

— Откуда же Ивар узнал?

— Мне тоже очень хочется это понять, — нахмурился боярин. — Говорит, получил безымянное известие, но мне его не показал. Ивар сам не свой. Он стал очень жестким и подозрительным. Считает, что Гнеда — только часть большого заговора. Я пытался увещевать князя, что он чрезмерно суров к девочке. Из того, что я знаю, ее держат на воде и хлебе, едва ли не в исподнем и босиком. — Бьярки сжал зубы, но промолчал, не перебивая отца. — Я знал каждый ее шаг, и княжеская семья была в безопасности, им ничто не угрожало, но Ивару теперь не докажешь. Он несгибаем, а я не могу позволить себе слишком усердствовать в ее защите, не боясь подставить под удар вас. Мать страшится гнева и опалы, но я не мог не известить тебя. Ты сватался к этой девушке, Бьярки. — Судимир встал и, приблизившись к сыну, положил руку ему на плечо. — Тебе решать.

Отец неслышно вышел, а Бьярки все сидел, неподвижно глядя в одну точку перед собой. Дрова прогорели, повалуша утонула в синем сумраке, и лишь озябшие крупинки снега скреблись о слюду, будто просясь в тепло дома.

Со двора раздался хриплый крик кочета, и юноша дернулся, будто от резкого пробуждения.

Он поднялся и быстрым пружинистым шагом направился к себе. Здесь все еще пахло горечью, в которой он покидал усадьбу, и от этого перехватило в горле. Не зажигая света, Бьярки достал шерстяной плащ.

Решать было нечего. Все рассудительные доводы о том, что, быть может, Ивар прав в своих подозрениях, что, вероятно, заговор существует, что Бьярки должен быть на стороне своего брата и князя, разбивались о простую мысль. Гнеда сейчас одна, посреди холодной ночи, в заточении, словно какой-то душегуб. Маленькая, беззащитная, продрогшая.

Несмотря на ранний час, Бьярки без слов пропустили на теремный двор, но со стражниками у клети было труднее. Он знал их, и оба тотчас подобрались, завидев княжеского побратима.

— Пропусти меня, Безуй, — отрывисто приказал боярин тому, что заслонял собой дверь.

Гридни были в длинных меховых накидках и, пока Бьярки не подошел, приплясывали, согреваясь. Тот, к кому юноша обратился, нерешительно перехватил копье и покосился на товарища.

Второй откашлялся и несмело ответил:

— Господин, нам не велено никого пускать к пленнице. Сам князь распорядился.

Было видно, что стражникам не по себе. Все знали Бьярки. Он был десницей Ивара. Всегда рядом, как тень. Слишком мало времени минуло с тех пор, как старый князь умер, но порядки уже стали другие, и все-таки… Никто не смел бы отказать Бьярки, но даже эти два кметя чувствовали что-то в воздухе, которым был окутан боярин. Словно червоточина, вина, которую он ощущал перед побратимом, просачивалась сквозь одежду, выдавая его. Но Бьярки уже решился и отступать не собирался. Он был слишком близко к ней. Их разделяли только темные от времени бревна и двое неуверенных людей с рогатинами.

— Пропусти, — повторил Бьярки, высокомерно задирая подбородок, окидывая Безуя уничижающим взглядом. — Неужто думаешь, у меня нет княжеского дозволения?

— Хорошо, господин, — промолвил второй, Воила. Он кивнул напарнику, и тот принялся отворять тяжелый засов. — Но не гневайся, я все-таки доложу князю.

Бьярки сделал безразличное движение головой, и Воила тут же направился в сторону терема. Все внимание юноши теперь занимала лишь отпирающаяся дверь. Петли мерзко скрипнули, пустив по челюсти волну оскомины, и на него дохнуло сыростью, гниющими досками и мышами. Безуй, остановившийся на пороге, поднял светоч вверх, разгоняя кромешную темень клети.

Бьярки медленно зашел внутрь. В детстве они с Иваром часто играли, мечтая забраться в холодную. Представляли себя заточенными мятежниками или плененными князьями. Старались хоть одним глазком заглянуть в таинственный мрачный сруб без окон. Он будоражил их воображение и представлялся таким заманчивым.

Мальчишки. Что они тогда знали.

Бьярки огляделся. Клеть выглядела совершенно мертвой. Здесь не пахло жизнью. Слишком тихо и безнадежно. Он обернулся на Безуя и заметил в подрагивающем свете, как сквозь щели, мох в которых давным-давно истлел, влетают мелкие снежинки и оседают на полу тонкой серебристой пылью.

Взгляд юноши зацепился за кучу тряпья на лавке. Настолько крохотную и неподвижную, что Бьярки потребовалось несколько мгновений на осознание того, что это Гнеда. Ему хватило одного шага, чтобы добраться до нее. Боярин промешкал самую малость, не решаясь дотронуться до девушки, словно боясь, что от прикосновения она рассыплется в прах.

Бьярки осторожно раздвинул ворох ткани и нашел Гнеду. Она лежала, свернувшись клубком, и даже в слабом свете неверного пламени юноша рассмотрел, каким белым было ее лицо. На месте глаз виднелись синие провалы. Обкусанные, потрескавшиеся губы превратились в черную черту. И холод. Отчего-то Бьярки ожидал, что она будет такая же горячая, как в тот, прошлый раз, но кожа Гнеды оказалась ледяной. На мгновение ему почудилось, что девушка и правда мертва, и боярин быстро нагнулся к ее лицу, но она дышала, прерывисто и неглубоко.

Отбросив лохмотья, Бьярки бережно поднял Гнеду и обернул ее в свой плащ.

Однажды в детстве он нашел в лесу птенца. Тот был худой, почти без перьев, обтянутый розовато-прозрачной кожей, через которую просвечивали хрупкие кости, и Бьярки даже не смог понять, что это за птица. Птенец был отвратителен и беспомощен, но мальчику было ужасно жаль его. Бьярки так и не смог выходить беднягу.

Какого лешего он вспомнил проклятого птенца?

Голова Гнеды запрокинулась под тяжестью свесившейся косы, и Бьярки нагнулся, чтобы достать ее волосы. Девушка вдруг пошевелилась и издала что-то среднее между стоном и хрипом. Юноша замер, и она открыла глаза.

— Бьярки, — прошептала Гнеда, приподнимая голову и глядя неожиданно ясными очами, и он почувствовал, как дрожь прошибла тело от звука собственного имени из ее уст. Того самого, что боярин однажды запретил ей произносить.

И совсем без удивления, словно подтверждая загодя известную ей истину:

— Ты пришел.

Она слабо улыбнулась и снова закрыла глаза, возвращаясь на его грудь так, будто это самое надежное место в мире.

Бьярки застыл, страшась, что, если сделает хоть одно движение, что-то случится. Гнеда очнется ото сна или станет отталкивать, как тогда. Но она спокойно лежала в его объятиях, пока Бьярки тихонько баюкал ее, и истончившиеся руки девушки, провалившиеся ему за пазуху, начинали потихоньку теплеть.

Она сказала: Бьярки. Она понимала, кто он. Она ждала его.

Наверное, это было неправильно, но, сидя в затхлой темной клети, посреди клочьев паутины и въевшегося в стены отчаяния, держа на коленях истощенную, больную девушку, Бьярки чувствовал себя наполненным до краев счастьем.

— Что же ты наделала, — прошептал юноша, поглаживая Гнеду по голове и легонько покачивая, пока она лежала неподвижно, доверчиво прижавшись к нему всем телом, впитывая его тепло, — моя маленькая, глупая пташка, что же ты наделала.

— Он убил их, — тихо произнесла девушка.

Бьярки промолчал, продолжая ласково гладить ее, словно бредящего ребенка.

— Но я не хотела навредить Стойгневу. Не хотела и никогда бы не смогла, — почти задыхаясь, выговорила Гнеда, и Бьярки почувствовал, как холод змеей прополз по животу. — Ты веришь мне?

— Да. Я верю, — глухо сказал юноша, и его нутро стиснула железная лапа ревности.

— Мне так зябко, — пробормотала Гнеда после некоторого молчания, и голос ее был далеким.

— Я согрею тебя, — поспешил успокоить девушку Бьярки, ощущая неясную тревогу. — Отнесу в баню и не выпущу, пока ты не станешь горячей и мягкой. Я расчешу твои волосы. Напою огненным медом. Одену в шелк и аксамит и заверну во все меха, что найдутся в доме. Ты заснешь, а я буду рядом, стеречь твой сон.

Они не заметили, как пламя стало ярче, и Бьярки крепче обнял Гнеду, когда та вздрогнула, услышав за спиной голос:

— Господин, отпусти ее. Именем князя.

Боярин рывком обернулся и увидел давешнего стражника и еще троих воинов подле него. Безуй стоял совсем рядом, и языки пламени плясали в испуганных щурящихся глазах Гнеды.

— Князь велит тебе явиться к нему.

Наверное, что-то в очах Бьярки заставило гридня добавить почти умоляюще:

— Прошу тебя, оставь ее и отправляйся добром.

— Иди, — тихо выдохнула Гнеда ему в ключицу, но Бьярки лишь сильнее прижал девушку к себе.

Отчаяние быстро и неуправляемо поднималось вверх, точно пивная шапка. Четверо здесь и еще неизвестно сколько снаружи. Он мог бы попытаться. Но Гнеда? Бьярки не смел устроить потасовку здесь, возле нее. Даже если он каким-то чудом в одиночку раскидает этих, как им выбираться дальше? Едва ли она может хотя бы идти.

— Пожалуйста, ступай, — повторила девушка еще тише, и, взглянув на Гнеду, боярин увидел, как гаснут ее глаза.

— Она слишком слаба, — со злостью проговорил Бьярки в нахмуренное лицо воя. Юноша был бессилен и ненавидел за это человека, стоящего напротив. — Она умрет, если ее оставить здесь!

— Господин, я не хочу, чтобы пролилась кровь, — просто ответил кметь.

Немного помедлив, Бьярки поднялся и, плотно укутав Гнеду, присел перед ней на корточки.

— Я вернусь за тобой, слышишь? — Юноша взял ее лицо в ладони, обжигаясь о холодную кожу. — Я вытащу тебя отсюда, обещаю.

Отец был прав. С Иваром творилось неладное. Бьярки сразу понял это, едва войдя в княжеские покои. Все здесь было в беспорядке. Смятая одежда, разрозненные предметы — каждый не на своем месте, — книги, пятна, то ли от пролитых чернил, то ли от вина. Это было совсем не похоже на нрав Ивара. Когда в последний раз здесь убирались? Неужели он не доверял даже слугам?

Сам Ивар ходил взад-вперед по небольшому, не заваленному вещами проходу. Заметив, что побратим, как всегда, безукоризненно одет, Бьярки испытал некоторое облегчение, но оно тут же сменилось беспокойством, стоило князю повернуть голову и встретиться с ним взглядом.

— И ты, Бьярки?! И ты? — с гневным упреком воскликнул князь.

— Ивар, — спокойно попытался возразить боярин, выставляя руку вперед, то ли в защите, то ли в просьбе выслушать, но князь словно не заметил.

— За нее просит Судимир, которого я почитаю за отца! Который целый год пригревал гадюку на груди! А потом ты, приезжаешь впервые за несколько месяцев и первым делом бежишь к ней? — С каждым словом Ивар говорил все громче. — Что ты собирался делать? Выкрасть ее?

— Я не собирался красть ее! — тоже раздражаясь, ответил Бьярки. — Это всего лишь беззащитная девушка! Ты держишь ее, словно она — лютый зверь! Гнеда едва жива. Одумайся, Ивар! Посмотри на нее. Это заблудшее, потерявшееся дитя!

Ивар остановился и резко повернулся на пятках.

— Ах вот как! — Его глаза казались совсем зелеными от плещущейся в них злобы. — Дитя! — Он презрительно фыркнул. — Она добилась своего, ничего не скажешь. Сумела подкрасться. Да, куда уж ближе. Окрутила тебя так, что нынче голова у тебя не здесь, — он ткнул пальцем в свой висок, — а между ног! — Бьярки до скрипа стиснул зубы, но князь продолжал. — Потому что, будь иначе, ты бы пораскинул мозгами и сообразил, что к чему. Она ведь ко мне подбиралась! Смерть отца — только первая цель заговора. Она и ее сообщники задумали убить и меня, а следом захватить власть!

— Опомнись, Ивар. Она ходила за тобой, пока ты лежал раненый!

— И тот, кто допустил это, должен быть наказан, — пресек его князь.

— Да она свою жизнь за тебя отдаст! — выкрикнул Бьярки. — Или ты слепой?

— Это ты околдован ею и не видишь обмана. Околдован настолько, что готов изменить мне!

— Что? — Бьярки почувствовал, будто из него вышибли весь воздух.

— Стража! — крикнул Ивар, больше не глядя на побратима. — Уведите его.

Гнеда не понимала, сколько времени прошло, и ей начинало казаться, что появление Бьярки было лишь частью затянувшегося сна. Но она проводила огрубевшими, почти бесчувственными пальцами по шерстяному сукну, пахнущему сухими травами и надеждой, и сердце сразу успокаивалось, замедляя сбившийся было ход.

Когда дверь резко растворилась, впуская внутрь сноп холодного белого света и свист ветра, был лишь краткий миг, в продолжение которого девушка верила, что это он. Что он вернулся. Но шаги Стойгнева звучали совсем по-иному. Князь шел решительно и быстро, не заботясь о том, чтобы не испугать ее. В его движениях не было осторожного смятения Бьярки, только целеустремленность и пренебрежение.

Гнеда, съежившаяся на лавке, заставила себя сесть и плотнее закуталась в плащ, словно тот мог защитить ее от княжеского гнева. Из-за резкого подъема перед глазами помутилось, и девушка сделала над собой усилие, чтобы не упасть.

— Встань, — бросил Стойгнев, с презрением глядя на Гнеду. — Встань, или ты не видишь, что перед тобой князь?

Девушка медленно начала искать опору, чтобы подчиниться ему, но князь принял ее заминку за строптивость. Он отказывался замечать, что у Гнеды не осталось воли на сопротивление.

— Поднять ее, живо!

Двое стражников тут же бросились исполнять его повеление, грубо подхватив Гнеду под локти и ставя ее на подгибающиеся ноги.

— Говори! — отрывисто велел Стойгнев.

Девушка растерянно возвела на него глаза. Ее удерживали лишь недружелюбные руки гридней, без которых Гнеда бы давно распласталась на земле, возле его ног. Может, князь этого и хотел? Чтобы она ползала перед ним, целуя носки его сапог? Но разве Стойгнев не видел, что Гнеда уже сломлена?

— Назови остальных заговорщиков! — сквозь зубы приказал князь, и Гнеда еще раз посмотрела на него.

Неужели эти руки, нынче добела сжатые в кулаки, когда-то нежно касались ее? А глаза смотрели иначе, чем сейчас, с равнодушной жестокостью? Он ли шептал искренние слова утешения?

— Я была одна, господин, — проговорила девушка как можно громче, наперед зная, что он не поверит.

Брови князя сердито изогнулись.

— Значит, ты решила упорствовать, — сказал Стойгнев, и Гнеда почувствовала в его голосе стальной отзвук принятого решения.

Девушка неуклюже попыталась сильнее запахнуть темно-серые складки, и тут взгляд князя упал на застежку в виде медвежьей головы. Его глаза расширились, а ноздри гневно раздулись. Наверное, не будь на ней плаща Бьярки, все могло еще сложиться по-другому, но вид одежды побратима на ее плечах был толчком в спину, и Стойгнев полетел вниз, в пучину обиды, ярости и горечи.

Он сделал шаг к Гнеде и одним коротким рывком сдернул с нее плащ. Девушка всхлипнула, задохнувшись от страха и унижения, и серебряная запона[147], вторя ей, тоскливо звякнула, ударяясь о лавку, прежде чем отлететь на заиндевелый пол. Холод и стыд, объявшие Гнеду, заставили ее свести на груди руки, но князь лишь зло усмехнулся.

— Заковать, — велел он ледяным голосом, и кмети за его спиной переглянулись. Возникла тишина, в продолжении которой никто не двигался. — Не расслышали? — спросил князь, оборачиваясь и обводя стражей грозным взором, вмиг выведшим их из мимолетного непонимания.

Гнеда не успела опомниться, как ее подхватили и потащили к той самой стене, из которой торчали заржавленные крюки. Видно было, что воям нечасто приходилось проделывать подобную работу. Они действовали неумело и смущенно, не поднимая глаз ни на пленницу, ни друг на друга. Особенно долго им пришлось провозиться с наручами, которые оказались слишком широки для худых запястий Гнеды, так что в конце концов они сдавили оковы настолько туго, что на руках девушки проступили кровавые полосы.

Цепь растянули по стене, и Гнеда повисла на ней, обездвиженная и почти нагая. Закончив, гридни отступили, но никто из них не смотрел на девушку. Лишь Стойгнев с мрачным удовлетворением взирал на свою пленницу, будто не замечая, как дрожит ее истощенное тело.

— У тебя вся ночь на воспоминания, — ядовито прошипел он, и Гнеда подняла на него лицо.

— Клянусь именем своего отца, Ингвара Бориветрича, что никогда не замышляла против тебя, Стойгнев, и что прибыла в Стародуб одна, — собрав все оставшиеся силы, проговорила девушка с неизвестно откуда взявшейся твердостью.

Кажется, этот ее последний, прямой взгляд посеял тень сомнения в сердце князя. Он прищурился.

— Что бы ни произошло — хоть пожар, хоть потоп, — никого к ней не впускать! И глаз не сводить! — рявкнул Ивар, покидая темницу размашистыми шагами.

Гнеда опустила голову. Она позволила стону боли вырваться из груди, только когда на дверь упал железный засов.

Пробуждение было резким и неприятным. Он дышал, словно кто-то пытался вырвать его легкие, загнанно и надрывно, и стоило юноше подняться, темнота заволокла очи, а в висках отозвался болезненный гул.

Пить.

Рука потянулась к столу и схватила первую попавшуюся чашу. Он сделал жадный глоток, но тут же с отвращением закашлялся, выплюнув кроваво-черную жидкость.

Воды, неужели тут нет простой воды?

Ивар поднялся с постели, борясь с желанием позвать слуг. Он не хотел никого видеть. Он не хотел, чтобы видели его.

Сердце стучало так сильно, будто жило своей, отдельной жизнью, будто бежало куда-то, пытаясь позвать его за собой.

Князь наконец добрался до кувшина с водой. Не утруждая себя возней с поиском чистого кубка, он принялся пить прямо из горла, чувствуя, как с каждой каплей становится легче. Палящий жар, жгущий нутро, понемногу рассеивался.

Отставив почти пустой сосуд, Ивар снова сел на кровать. За окном было темно, и он подумал, как ненавидит позднюю осень, когда невозможно разобрать, ночь на дворе или утро.

Но самым тягостным было не похмелье, а чувство чего-то неприятного, довлевшего над ним на задворках разума. То самое, что накануне Ивар пытался залить вином. Рассудок тщетно пытался отсрочить эту мысль, но она беспощадно нагнала его.

Бьярки.

Князь закрыл глаза.

Небеса, что он наделал?

Это не терпело отлагательств, и Ивар велел позвать к себе Борзуна, нынче возглавлявшего дружину.

Когда воевода появился на пороге, его взгляд был настороженным. Он держался спокойно, но князь почувствовал подозрительность и напряжение.

— Что Бьярки? — с ходу спросил Ивар, заканчивая одеваться.

— В погребе, как ты и велел, князь, — ответил Борзун, продолжая пристально смотреть, ожидая. В его взоре не было обычной теплоты. Он глядел на Ивара как на чужого. Так, как люди смотрели когда-то на его отца. Как на князя.

Разве я не товарищ тебе больше? Сколько раз мы бились бок о бок!

— И? — заставил себя спросить Ивар, пытаясь не замечать тошнотворной боли в затылке.

Борзун бросил на князя быстрый цепкий взгляд. Бьярки был и его другом.

— Успокоился к утру, — нехотя выговорил он, опуская глаза.

Ивару не нужно было других подробностей. Он достаточно знал побратима, чтобы дорисовать их в своей голове.

— Освободи его и приведи ко мне, — отрывисто велел Ивар, и лицо Борзуна просветлело.

— Да, князь, — облегченно ответил он и мигом скрылся, оставив Ивара в начавшем возвращаться благодушии. Впрочем, оно тут же покинуло юношу, стоило ему увидеть Бьярки.

Друг стоял, не глядя на него. Его руки висели как плети, и Ивар видел разбитые в кровь костяшки. Сухие губы были плотно сжаты. Глаза и рот очерчивали синие тени.

— Бьярки, — начал было Ивар, но остальные слова скомкались от неожиданно подступившего к горлу чувства вины.

Юноша метнул на него колкий взгляд, оставаясь по-прежнему неподвижным.

— Я никогда не изменял тебе, ни словом, ни делом, ни мыслью, — сказал он охрипшим голосом. — Разве я давал тебе повод усомниться во мне? Но скажи, властен ли ты сам над своим сердцем? Можешь ли ты запретить себе дышать или слышать? Не заставляй меня выбирать. Не заставляй рвать душу пополам. — Он сглотнул и перевел дыхание. Позволь мне пойти к ней. Она больна и не опасна для тебя. Позволь хотя бы остаться с ней.

— Бьярки, разве ты не видишь… — начал было князь, но побратим оборвал его.

— Я вижу, Ивар, вижу гораздо больше тебя. Ты когда-нибудь представлял себя на ее месте? Пробовал? Ты не захотел бы того же? Не стал бы мстить за своих родителей?

— Мой отец не виноват! — вспылил Ивар, но Бьярки спокойно возразил:

— Так ли ты уверен в нем? Можешь ли поручиться, что он совсем не причастен к тому, что произошло с родителями Гнеды? Так ли хорошо ты знал его, Ивар?

— Я был тогда всего лишь ребенком, — защищаясь, проговорил тот.

— Да, ребенком. Как и она. Только тебе повезло, а ей нет. Ее отца убили. Она выросла без родителей. Без имени. Без рода.

— Как ты можешь оправдывать ее! — возмутился Ивар. — Она призналась, что хотела забрать жизнь моего отца. Твоего князя! Неужели это ничего не изменило в тебе?

— Я не оправдываю, я пытаюсь понять. Но да. Это ничего не изменило.

Бьярки замолчал и опустил глаза.

— А если бы она сделала это, Медвежонок? — сипло проговорил Ивар. — Если бы она убила?

— Не знаю, — покачал головой боярин, не поднимая взора.

Князь глубоко вздохнул и провел рукой по лицу, вытирая испарину.

— Как бы то ни было, — снова заговорил Бьярки, посмотрев на побратима с каким-то новым блеском в глазах, отчего Ивару вдруг стало не по себе, — вместо того чтобы повернуть дело в свою пользу, ты отбрасываешь возможность, пришедшую тебе в руки.

Князь нахмурился, не понимая, к чему тот клонит.

— Твое положение после смерти отца шаткое, и не по вине Гнеды. Но именно она могла бы помочь тебе.

— Что? — недоверчиво усмехнулся Ивар. — Как же? — спросил он, с подозрением глядя на Бьярки, который становился странно оживленным.

— Подумай сам. Что могло бы укрепить твои права на Залесье в глазах людей лучше, чем женитьба на пропавшей и так вовремя нашедшейся княжне? Связать два рода воедино. Разве не так сам Бориветер когда-то сел на престол?

Ивар почувствовал, что дыхание перехватывает. Краем сознания он отметил, как перекатились под кожей желваки Бьярки, когда тот сглотнул.

Князь никогда не смотрел с этой стороны. Видел в девчонке только предательницу. А ведь это было… Не лишено смысла?

Ивар сморгнул и уставился на Бьярки, снова сверлившего глазами пол. Именно это пришло ему в голову тогда, под утро? Это заставило его «успокоиться»?

— Но ты ведь… Ты хотел сам жениться на ней, — осторожно проговорил князь, не зная, как воспринимать слова побратима.

— Хотел, — вскинул голову Бьярки, и челка знакомо отлетела с голубых глаз, — и она мне отказала, если ты помнишь. Своеобразно, но недвусмысленно, — добавил юноша с усмешкой, но на дне его очей был лед.

Бьярки смотрел на него, раскрытый до предела, голый, выпотрошенный, и волна мурашек прокатилась от шеи к затылку Ивара.

— Ты на все готов ради нее, не так ли? — тихо проговорил князь. — И как же ты себе это представляешь? Будешь дружкой на нашей свадьбе? Станешь сторожить, когда нас сведут в клеть?

От ответа Бьярки спасла внезапно открывшаяся дверь. На пороге возник растрепанный, запыхавшийся Воила. Его глаза были широко распахнуты, а руки тряслись.

— Княже! Не вели казнить! Где твои ноги, там наши головы! — Он повалился на пол перед Иваром.

— Встань! Что стряслось? — резко спросил князь.

— Пленница… Ее… Она…

— Что? — взревел Бьярки, яростно хватая гридня за края накидки.

— Господине, пощади! Дозволь молвить! — Ивар положил руку на плечо Бьярки, заставляя друга выпустить Воилу. — Мы с Безуем пришли сменять ночную стражу, глянь, а никого у клети. Дверь на засове. Открываем, а там… Они… порубленные лежат.

— Что с девушкой? — прорычал боярин.

— Нет ее нигде. Только они там, все в крови… А ее нету.

Бьярки оттолкнул локтем заикающегося кметя, заслонявшего проход, и рванулся во двор. Стойгнев, нахмурившись, последовал за побратимом.

Возле холодной уже собрались люди, но все расступились, смолкая и опуская головы, завидев князя. Войдя в растворенную настежь дверь, Ивар увидел убитых стражников. Бьярки метался по клети, отказываясь признать очевидное. Ее здесь не было.

Судимирович остановился у стены, где болтались обрывки цепи. На одном из них в переплетении звеньев застрял клок белой ткани, по которому пробегала алая полоса незатейливой вышивки. Юноша выпутал его и сжал в кулаке. Он не смотрел на Ивара.

— У нас завелась крыса — кто-то открыл им ворота. Я соберу всех в гриднице, — раздался негромкий голос Борзуна сзади. — Они не могли далеко уйти. Велишь снарядить погоню?

Ивар молча кивнул, и Борзун так же неслышно исчез.

— Заблудшее дитя, а, Бьярки? — с горькой усмешкой спросил он побратима. — Одинокое и невинное?

— Ты заковал ее в цепи, князь? — тихо проговорил тот вместо ответа.

— Да, но даже они ее не удержали, как видишь, — с невольной издевкой вымолвил Ивар.

Бьярки не отрывал глаз от крючьев на стене.

— Прикажи мне поехать с ними.

— Ты уверен, что хочешь… — с сомнением начал Ивар.

— Да, — не дал ему договорить боярин. — Я найду ее.

— Как знаешь, — ответил князь, равнодушно поводя плечом.

Бьярки коротко поклонился и скорыми шагами вышел вон.

Ивар нагнулся, чтобы поднять с пола застежку, почти примерзшую к задубевшим доскам. Он покрутил ее перед собой, поглаживая плавные, знакомые с детства очертания. Странно, но только теперь он заметил, что медведь на пряжке оскаливается на него.

34. Под вороновым крылом

Тепло… Так тепло… Все меха, что найдутся в доме, так он сказал?

Гнеда улыбнулась, блаженно сворачиваясь под одеялом, притягивая коленки к груди. Она давно не спала так сладко и забвенно.

Открывать глаза совсем не хотелось.

В доме было жарко натоплено. Сладковато и свежо тянуло принесенными с мороза дровами. Ветер надсадно гудел в трубе, но огонь деловито шуршал в печи, и было особенно уютно знать, что там, за стенами, бушует непогода.

Дрема постепенно слетала с девушки, и она потихоньку прислушивалась к остальным звукам. Негромкие мужские голоса мирно журчали совсем поблизости. Один из них, низкий, с хрипотцой, другой — более звонкий и высокий. Гнеда не могла разобрать речей, но… Этот язык было невозможно спутать ни с чем иным.

— Фиргалл! — вскрикнула девушка, одновременно распахивая очи.

Свет был неяркий, но достаточный, чтобы позволить разглядеть человека, подошедшего на оклик и одернувшего занавесь, которой была отгорожена кровать Гнеды. Его лицо действительно чем-то напоминало сида. Серые внимательные глаза смотрели пытливо и с любопытством. Темные в рыжину волосы были собраны в косы у висков, как у Айфэ. Небольшой, но заметный рубец на щеке утопал в щетинистой бороде. На вид он был немногим старше Стойгнева.

— Нет, — сказал незнакомец с легкой усмешкой, чуть смягчившей грубость его черт, — здесь нет старого лиса. Только молодой ворон, — добавил он, улыбнувшись во весь рот, без стеснения наслаждаясь ее изумлением и страхом.

Гнеда рывком села.

Мысли в голове сбились в одну запутанную кучу. Ворон? Так это, должно быть…

— Ты — Бран? — выдавила она, с трудом оживляя в уме слова, от которых успела отвыкнуть за время жизни в Стародубе. — Как… Как я оказалась здесь?

Девушка принялась лихорадочно оглядываться. Она судорожно пыталась вспомнить хоть что-нибудь, и, видимо, безуспешные старания отразились на ее лице, поскольку Бран решил помочь.

— Для начала можешь поблагодарить меня. Мы пришли как раз вовремя. Еще бы несколько часов, и от моей прекрасной невесты остался бы окоченевший труп. — Гнеда не знала, что из услышанного испугало ее сильнее — слово «труп» или «невеста». — Ты была без сознания, так что можешь не стараться. Этот недомерок совсем не умеет обращаться с женщинами.

В его глазах снова мелькнула искра насмешки.

— Ты освободил меня? — наконец дошло до Гнеды.

— Я похитил тебя, — прохладно уточнил сид, — и потратил много сил и времени на то, чтобы ты по дороге не отошла к нашим общим достославным праотцам. А все остальное зависит от того, насколько уступчивой и благоразумной ты окажешься.

— Как это благородно с твоей стороны, — просипела Гнеда, натягивая одеяло на начавшие зябнуть плечи.

— О нет, — рассмеялся Бран, — я не скрываю своих намерений, и тебе они вполне известны, как я вижу. Увы, в них нет ничего благородного, только расчет.

— Неужели ты думаешь, что я соглашусь… — начала было девушка, но сид грубо перебил ее.

— Мне не нужно твое согласие. — Он чуть наклонился к ней, и в миг назад насмешливых глазах сверкнула угроза. — Я не для того столько лет ждал своего часа, рыская по горам и лесам, живя в лачугах, подвергая себя и своих людей опасности, чтобы ты мне теперь указывала! Ты обязана мне жизнью! Болезнь сожрала бы тебя, если б не я! Твой ненаглядный князишка, видно, совсем умом тронулся, едва не испортил мне все под конец!

Девушка забилась в угол кровати. Бран говорил неприглядные вещи, но в одном он был прав. Гнеда жива. Жива, и это главное.

Она закрыла глаза, и воспоминания о темной клети с цепями и срывающем с нее одежду Стойгневом хлынули в голову. Холод. Боль.

Гнеда посмотрела на свои руки. На ней была чужая, видавшая виды рубаха с зелеными узорами, похожими на извивающихся змей, каких не вышивали в Залесье. Девушка медленно отодвинула ткань. Запястья оплетали уродливые багрово-синие пятна.

— Что, — фыркнул Бран, следя за взглядом Гнеды, — хороши зарукавья[148] подарил он тебе напоследок?

Девушка, поежившись, вернула сукно на место, вновь пряча руки под одеяло.

— Где мы? — спросила она, стараясь придать спокойствие своему голосу, снова осматриваясь вокруг.

— В окрестностях Стародуба, — уже почти не враждебно ответил сид. — Пришлось спрятаться в одном укромном месте, пока ты не оклемаешься и не сможешь ехать сама. Твой дружок отправил нам вслед охоту, что не упрощает дела, — добавил он с досадой, поигрывая висящими на поясе ножнами.

— Но как тебе удалось пробраться в Золотое Гнездо? — спросила Гнеда, неожиданно находя, что говорить с Браном на удивление легко. Так, словно они давно знали друг друга.

— Не без труда, — ответил сид, вскидывая на нее насмешливый взгляд, в котором, впрочем, сквозило самодовольство. — Вытащить пленницу с княжеского двора оказалось проще, чем гостью из боярского терема. Старый медведь с тебя глаз не спускал.

Гнеда сморгнула. Каким-то чутьем она знала, что нельзя говорить с сидом о Судимире. И особенно о его сыне.

— Ты сказал, князь отправил за нами погоню?

— Да, — тут же нахмурился Бран. Видно, несмотря на показное равнодушие, это обстоятельство тревожило его. — Но это ничего. — Он тряхнул головой, будто отгоняя неприятные думы. — У меня достаточно дружины, чтобы отбиться.

— И куда ты везешь меня? — тихо спросила Гнеда, боясь спугнуть его откровенность. Но, кажется, Бран был чужд излишней таинственности.

— О! Конечно же в Корнамону, чтобы ты поглядела на мою великолепную родину, — ядовито осклабился он. — На болота и голые камни, на выветренные лысые холмы. На землю, где не растет ничего, кроме дрока и вереска. — Его зубы хищно сверкнули в злорадной ухмылке. — Там мы с тобой сыграем свадьбу, чтобы мужем и женой прибыть в Ардглас, на благословение к нашему дражайшему деду. — Гнеда слушала, затаив дыхание. — Надеюсь, хрыч доживет до этого времени. Пусть увидит, как его престол занимает внук ненавистного Мачешича!

— Это безумие, — помотала головой Гнеда, — куда тебе тягаться с ним? С Финтаном, который богаче и сильнее тебя?

Бран громко рассмеялся, и его хрипловатый голос был так не похож на звонкий смех Бьярки.

— Только потому, что у тебя кишка тонка, думаешь, остальные такие же малохольные? Впрочем, ты всего лишь девчонка, что с тебя взять. Хотя я до сих пор не понимаю, почему ты передумала? Почему сбежала? Мне пришлось потрудиться, чтобы найти тебя.

— Это мое дело, — недружелюбно ответила Гнеда, сводя руки на груди.

Бран ухмыльнулся.

— Что, птицелов пришелся не по душе? Или седой прохвост хотел заставить тебя выйти за него самого?

— Что? — с отвращением спросила девушка.

— Не делай вид, будто не понимаешь, — закатил глаза Бран. — Какой прок было Фиргаллу возиться с тобой, если он не собирался занять княжий стол? И как это он тебя так просто отпустил? Еще немного, и Ардглас был бы его, — сузив глаза, продолжал свои размышления вслух сид. — Впрочем, плевать. Он промахнулся, ты у меня в руках, и дело за малым.

— Бран, подожди, — почти умоляюще сказала Гнеда, увидев, что он собирается уходить. — Я… Я не хочу… Должен быть иной способ…

Его глаза снова стали жесткими и непроницаемыми.

— Ты не поняла? Мне все равно. И скажи спасибо, что я нашел тебя раньше Финтана. А покуда мы в одной упряжке, лучше тебе быть покладистой, а то у меня тоже кнут наготове.

Он вышел, задернув за собой занавеску.

Гнеда была даже благодарна Брану за его грубоватую прямоту. По крайней мере, он открыто дал понять свои цели и место, отведенное ей в их достижении. Но это не меняло того, что Гнеда оказывалась бессловесным орудием, у которого не спрашивали ни согласия, ни мнения. Все, что сид хотел, — лишь воспользоваться ею, не заботясь ни о том, что она чувствует, ни о том, что будет с девушкой потом, когда он достигнет желаемого.

Нет! Она не позволит так обращаться с собой. Ни ему, ни кому бы то ни было другому. Но действовать сгоряча Гнеда тоже не собиралась. Она ощущала слабость и, когда попыталась встать, поняла, что Бран неспроста решил отсидеться. Девушка и вправду едва была в состоянии шевелиться, но уже знала, что пища и движение помогут оправиться быстрее.

Кроме того, прежде чем бежать, необходимо было понять, где они находятся и сколько людей в распоряжении Брана. Он охотно разговаривал с ней, и это нужно было повернуть в свою пользу. Поэтому следующие несколько дней Гнеда приглядывалась.

Бран каждый раз сам приносил ей и еду, и горькое, вяжущее питье, пахнущее дубовым листом и омелой, от которого девушке и в самом деле становилось лучше. Уходя и приходя, он каждый раз наглухо задергивал занавесь, не позволяя Гнеде ни рассмотреть дом, ни увидеть его сообщников.

Девушку мучил кашель, но Бран позаботился и об этом. В первый раз, когда Гнеда зашлась в особенно сильном приступе, сид появился перед ней с небольшой склянкой сероватой мази в руках. Без лишних предисловий он откинул одеяло и уже привычным движением потянулся к Гнеде, когда девушка опомнилась и в ужасе хлестнула по его руке, прежде чем он успел коснуться ее груди.

Удар был чувствительным, и девушка запоздало испугалась, но Бран не разозлился, лишь холодно заметил, что делал это много раз, пока Гнеда была без сознания. Он также бесстрастно сообщил, что не возит с собой чернавок и все это время ухаживал и переодевал Гнеду собственноручно. Девушка едва не сгорела со стыда, осознавая, в каком зависимом и уязвимом состоянии оказалась, в какой-то миг испугавшись, вдруг Бран скажет что-то унизительное о ее теле. Что Гнеда больше напоминает парня, чем девушку. Что он видел и покрасивее. Но сиду, кажется, даже не приходило в голову оскорблять свою невесту.

Что, впрочем, не мешало ему пользоваться ее беззащитностью. Бран отказывался вернуть Гнеде одежду, заявляя, что, пока она валяется в постели, та ей без надобности. Это был еще один способ держать пленницу на привязи, бесправную и беспомощную. Поэтому, почувствовав себя достаточно окрепшей, чтобы подняться, Гнеда вышла к столу, где сид сидел в окружении своих людей. Она ликовала в душе, увидев, как сползает ухмылка Брана. Оживленная дотоле беседа разом стихла, и Гнеда сделала над собой усилие, чтобы не сбежать обратно в свой угол, когда дюжина очей устремилась на нее, стоящую босиком, в одной рубахе.

Первым опомнился сам Бран, резко поднявшийся из-за стола. Он подошел к Гнеде, заслоняя ее собой, и злобно прошипел, оттесняя обратно:

— Ты бы еще нагишом заявилась!

— Верни мое платье, — невозмутимо прошептала в ответ Гнеда. — А то тебя твои гридни засмеют, что не умеешь невесту одеть, — добавила она с издевкой.

Кажется, Гнеда даже слышала, как клацнули зубы Брана, когда он впихнул ее за занавеску. И пусть в тот день девушка осталась без ужина, на следующее утро она нашла на лавке свою порванную, но выстиранную рубаху, верхницу и, к ее изумлению и неожиданной радости, плащ Бьярки. Но, сколько она ни обнимала его и ни пыталась принюхаться, заветный запах исчез.

За этим занятием Гнеду и застал Бран, как обычно без предупреждения ворвавшийся в ее закуток. Он покосился на серую груду ткани в руках девушки, но ничего не сказал.

— Смотрю, тебе лучше, — сухо заметил он. — Идем.

Они завтракали вдвоем в полной тишине. Закончив, Бран встал, вытерев рот. Он уже не усмехался и был сумрачен.

— Не вздумай больше играть со мной, — сказал сид негромко, но что-то в его голосе заставило ладони девушки вспотеть, — и не надейся меня обхитрить. — Гнеда опустила глаза, пытаясь незаметно проглотить ком, застрявший в горле. — Я вижу тебя насквозь.

В дружине Брана было около десяти человек. Они редко собирались все вместе и явно имели приказ господина не общаться с пленницей, кроме крайней необходимости, но Гнеда потихоньку пыталась их пересчитать и запомнить. Среди них девушка заметила одно лицо, показавшееся знакомым. Впрочем, она могла ошибаться.

Со временем Бран позволил Гнеде выходить на улицу, но она знала, что находится под неустанным надзором, даже если казалось, будто никого поблизости нет. Гнеда не сомневалась, что люди сида — хорошие воины. Хотя бы потому, что им удалось выкрасть ее из самого княжеского детинца и уже некоторое время успешно скрываться. Да и Фиргалл когда-то отзывался о Бране и его окружении как о суровых и отчаянных бойцах, так что Гнеда не обманывалась на их счет.

Бран, сильно тяготившийся затянувшимся бездействием, почти каждый день отъезжал на охоту. Оказалось, у него жил ловчий ястреб, которым он очень дорожил. Гнеда пробовала пошутить, что скорее ожидала увидеть его ручной птицей ворона, но сид болезненно воспринял ее безобидные речи, решив, что она потешается над ним.

— Ваши соколы годятся только для пускания пыли в глаза, а когда дело доходит до настоящей охоты, ни на что не способны. К чему эти пляски в воздухе? Там, где ястреб схватит в угон, любая другая птица отступит. Лучшего ловца не сыскать. — Бран с гордостью посмотрел на крупного ольшаного ястреба, сидящего у него на руке. Его наигранные[149], ярко-рыжие глаза светились умом и настороженностью. Пожалуй, было что-то неуловимо схожее между птицей и ее человеком. — А на что кречеты упрямы да неуживчивы, одна морока с ними! Много я птиц повидал на своем веку, но добычливей и вернее ястреба не сыскать.

Как бы то ни было, но не переводившиеся зайцы и рябчики на их столе красноречиво говорили в пользу птицы, к которой Гнеда испытывала невольное уважение. Однако дружба Брана и его ястреба напомнила девушке о Злом, оставшемся где-то на опушке Стародуба, а следом — о Пламени, ныне стоявшем в Судимировой конюшне.

Бьярки любит лошадей. Он позаботится о коне.

Эти мысли были невыносимы. Гнеда начинала рассуждать о себе так, будто умерла. Будто навечно исчезла и больше никогда не вернется в Залесье. Словно смирилась с тем выбором, что сделал за нее чужой человек. Нужно было действовать.

Задумывая побег, девушка плохо представляла, куда отправится. Гнеда еще раньше намеревалась уехать в Переброды. Стало быть, ее путь лежал туда.

Но Бьярки! Почему всякий раз ее мысли возвращались к нему?

Многое из того, что произошло с Гнедой в последнее время, было окутано туманом, дымкой, которая мешала отделить явь ото сна, но то, что касалось Бьярки, она помнила с отчетливой ясностью. Объятия, прикосновения, слова. Та их короткая встреча оголила часть ее души, откидывая все ненужное и наносное, заставляя признать, что…

Всякий раз, доходя до этого в своих мыслях, Гнеда принуждала себя остановиться. Это было опасно, это было ее слабостью. Той самой, которой непременно воспользуется Бран. Нельзя признаваться, даже самой себе.

Снег был таким глубоким и рыхлым. Зима пришла раньше обычного. Неужели не могла немного подождать?

Она заблудилась. Воодушевленная первым успехом, сумев каким-то чудом отойти от дома и вскоре упустив его из виду, Гнеда потерялась. Это было так глупо и так… ожидаемо? На что можно было надеяться, если она понятия не имела, где находится избушка?

Гнеда хотела сбежать. Что ж, она своего добилась.

Темнота. Снег. И снова холод.

Мысли путались.

Может, так даже лучше. И уж наверняка лучше, чем покорно ждать, пока ею распорядится кто-то другой. Пусть она замерзнет в сугробе. По крайней мере, это случится быстро и безболезненно.

Спать. Единственное, чего ей по-настоящему хотелось. И сон пришел, принося с собой теплые, долгожданные объятия. Желанные. Единственные.

— Просыпайся! — раздалось где-то над ухом, громко и резко. Чужой, свирепый голос, вырывающий ее из сладкой неги.

Гнеда попыталась отмахнуться от него, но вместо освобождения почувствовала железную хватку на плечах и грубую встряску.

— Вставай же! — сквозь зубы прорычал Бран, и следом на ее лицо обрушилась пощечина и поток слов, которым никогда не учил Фиргалл.

Гнеда ошарашенно открыла глаза, делая вдох полной грудью, выныривая на поверхность из темного омута.

Бран еще несколько раз встряхнул девушку, а затем, убедившись, что она пришла в себя, рывком забросил ее на плечо так немилосердно, словно Гнеда была мешком муки. Когда сид добрался до дома и так же безжалостно свалил девушку на пол, ее едва не вывернуло наизнанку. Тело ломило, голова раскалывалась, к горлу подступила тошнота, а щека полыхала огнем.

Бран — вспотевший, с всклокоченными волосами — яростно смотрел на Гнеду сверху вниз несколько бесконечных мгновений. Вдруг он замахнулся, и девушка зажмурилась в ожидании удара. У нее не было сил даже прикрыться руками.

Но ничего не произошло, и Гнеда, сжав зубы, открыла глаза, чтобы увидеть удаляющуюся спину сида.

35. Метель

— Ешь, — велел Бран, придвигая к Гнеде миску, от которой шел упоительный запах мяса, заставлявший желудок сжиматься. Ее рот против воли наполнился слюной, но девушка отвернулась.

Она отказывалась от пищи третий день, и сид, перебарывая себя, пришел к ней сам. Гнеда видела, что ему с трудом удается сдерживать раздражение, тогда как она, несмотря на мучающий ее голод, впервые за долгое время чувствовала себя сносно. Неожиданно Гнеда осознала свою силу и власть над Браном. И у него были уязвимые места.

Сид нуждался в Гнеде. Он мог обращаться с ней как с вещью, но ему важно было довезти девушку до Корнамоны живой и здоровой. Брану удалось надеть на нее ошейник, но это не значило, что Гнеда не станет упираться. Он мог применить силу, но такой путь требовал больших хлопот, нежели попытка по-хорошему договориться. И Гнеда не ошиблась. На этот раз Бран пришел с пряником.

— Ну и куда ты собиралась бежать? — спросил он недовольно, но беззлобно.

— Не твое дело, — не глядя на собеседника, буркнула девушка.

— Коли ты не совсем дура, то должна понимать, что тебя ждет, если снова угодишь к нему. Я ведь и правда спас тебя. Это не для красного словца было сказано.

Гнеда еле слышно хмыкнула, и Бран прищурился.

— Или я чего-то не знаю? — спросил он, пытливо глядя на девушку, будто его посетила какая-то неожиданная мысль. — Может, тебе и в самом деле есть куда идти?

Гнеда обернулась на Брана, и ей совсем не понравился его пристальный взор.

— Я собиралась вернуться в Переброды, — нехотя ответила она, пытаясь увести его с опасной дороги.

Сид кивнул, но подозрение не покинуло стальных глаз, и Гнеда видела, что он не поверил ей. Но Бран ответил как ни в чем не бывало:

— Ты не доберешься туда одна, зимой, по снегу. Либо замерзнешь в ближайшем овраге, либо тебя перехватят княжьи псы. — Он презрительно сморщил нос.

— Они ведь обложили нас? — внезапно догадалась Гнеда, и поджатые губы Брана подсказали, что она права. — Поэтому мы не едем?

— Дороги перекрыты, но они не смогут стеречь нас вечно. А этот дом им не найти, — самоуверенно заявил сид. — Тебе некуда идти, а то, что я предлагаю, не так уж и плохо.

— Ах вот как, — воскликнула Гнеда в возмущении, — предлагаешь? И позволь спросить, могу ли я отказаться?

— Многим ли выпадает такая удача, такая возможность! Стать княгиней Ардгласа! — негодующе возразил сид.

— Даже если бы тебе удалось провернуть свой замысел и остаться при этом в живых, скажи, неужели мне в самом деле уготовано хоть какое-то значимое место? — с упреком спросила Гнеда, складывая руки на груди.

— Мы могли бы договориться, — начал было Бран.

— Я тебе не верю, — отрезала девушка.

— Ты будешь жить как захочешь. Единственное, что от тебя требуется, — делать вид…

— Я не знаю тебя! По тому, что я могу судить, ты скорее напоминаешь лесного бродягу, чем наследника княжеского рода, а твои люди — шайку разбойников! Как я могу выйти за тебя замуж? Как могу доверять твоим словам? Что будет со мной, когда ты добьешься своего? Когда я стану тебе не нужна?

— Многие ли невесты вольны выбирать, за кого им идти? — тоже распаляясь, выкрикнул Бран. — В моих местах девушки благодарят родителей, если хоть немного знали жениха до свадьбы! Ты бесишься с жиру, и мне это надоело! Какая-то возгрячка[150] еще будет воротить от меня нос!

Бран одним махом сшиб с лавки уже остывшее жаркое, подаваясь к Гнеде. Ее рука сама потянулась к поясу, прежде чем девушка вспомнила, что нож отобрали еще в клети.

— Ничто не мешает мне сделать тебя своей женой прямо здесь, — с ненавистью проговорил сид в локте от ее лица.

— Обещаю, ты пожалеешь, если тронешь меня, — прошипела она. — Рано или поздно я убегу! А если не смогу, то лучше сделаю что-нибудь с собой, но не стану жить у тебя на привязи!

Какое-то время Бран продолжал свирепо смотреть на нее, что-то решая для себя, но его лицо понемногу расслабилось, а взгляд потух, и сид отодвинулся от девушки. Гнеда видела, как он бесновался внутри, желая сломить, проучить ее и одновременно не позволяя себе этого сделать. Бран все еще рассчитывал, что дело можно решить мирно, но девушка чувствовала, что его терпение на исходе.

— Я могу раздавить тебя одной рукой, — проговорил сид подрагивающим от гнева голосом, — не заставляй меня делать этого. Покорись моей воле, и я не потребую многого. — Он перевел дыхание. — В Корнамоне осталась моя хоть[151], и мне не нужна жена. Роди наследника, будь на людях моей княгиней, и я оставлю тебя в покое. Ты будешь иметь все — пищу, кров, одежду, богатство. Я не обещаю власти, но тебе она и не нужна, не так ли? Все равно выйдет по-моему, так что не делай жизнь горше ни мне, ни себе.

Они выехали на следующее же утро. Люди Брана разведали не самый надежный проход через горы, но сид предпочел столкнуться с трудностями в дороге, нежели промедлить еще хоть один день.

Путь действительно был нелегким. Лошади неохотно брели по глубокому снегу, и мужчинам нередко приходилось спешиваться, чтобы провести упирающихся животных между загромождающими тропу валунами, но по лицу Брана, мрачному и решительному, было видно, что отступать он не намерен.

Несколько человек выслали вперед, остальные ехали начеку, в постоянной готовности отразить нападение, но все было тихо. Чем дальше они уезжали от избушки, теперь казавшейся Гнеде почти домом, тем тягостнее становилось на душе девушки. Последние надежды таяли подобно ее дыханию, рассеивающемуся во влажном морозном воздухе.

Одну из ночей они провели в холодной пещере, и Гнеда почти не сомкнула глаз, прислушиваясь к заунывной перекличке поземки и ветра, задувавшего в щели. Она поймала себя на том, что ждет, когда в чуткой тишине раздастся звук шагов.

Бран не разговаривал с Гнедой с того самого вечера, но она часто ощущала на себе его недружелюбный подозрительный взор. Впрочем, с каждым днем, прошедшим мирно и позволившим им хоть немного продвинуться к Корнамоне, чело Брана становилось все более спокойным. Цель делалась ближе, и тревога постепенно покидала сида. Гнеда видела, как воодушевление возвращалось и к его дружинникам, тогда как сама она чувствовала себя все более угнетенной.

Лес, по которому спутники дотоле ехали, поредел, и, судя по повеселевшим лицам, опасность миновала. Девушка не имела представления о том, где они находились, но спрашивать Брана не хотелось. Да и вряд ли он стал бы отвечать.

На исходе пятых суток они набрели на пустую пастушью колыбу[152], где решено было провести несколько дней, чтобы как следует отогреться и передохнуть. Устроившись в укромном уголке, Гнеда завернулась в плащ и почти сразу заснула, даже не дождавшись ужина, убаюканная уютным шебуршением обустраивавшихся в доме людей и их грубоватыми, но умиротворяющими перебранками.

Когда Гнеда проснулась, то сразу поняла, что обстановка переменилась. Бран, полностью одетый и при оружии, вполголоса и отрывисто переговаривался с гриднем, кроме которого в доме больше никого не было видно. Гнеда привстала, настороженно наблюдая за ними, когда сид, почувствовав ее взгляд, посмотрел на девушку.

В его глазах было нечто новое, заставившее Гнеду похолодеть. Что-то стряслось. Сид был встревожен, но при этом испытывал… Торжество? Он смотрел так, словно получил какое-то неведомое преимущество, и Гнеда, еще не понимавшая, в чем дело, уже чувствовала, как на шее затягивается петля.

Она перевела смятенный взор на воя, стоявшего напротив Брана, и вдруг поняла, откуда его лицо казалось ей знакомым. Сейчас, в дневном свете, лившемся из открытой двери, девушка ясно видела, что он не был сидом. Гнеда вспомнила, что встречала его в Золотом Гнезде в те дни, когда ухаживала за ранеными. Это был человек князя.

Гнеда моргнула. Бран что-то приказал кметю, и тот, кивнув и бросив быстрый взгляд на девушку, вышел вон. Сид же направился к ней, бесстрастно наблюдая, как Гнеда торопливо поднимается с пола, наспех оправляя сбившуюся за ночь одежду. Она быстро провела рукой по лицу, убирая растрепавшиеся волосы, когда Бран остановился, глядя на нее с насмешкой. Он видел ее испуг и смаковал каждый миг.

— Что случилось? — спросила Гнеда, стараясь унять дрожь в голосе, не в силах больше терпеть безмолвную пытку. Она уже знала, что грянет удар, и оттягивать неизбежное не имело смысла.

— Кое-что любопытное. Я полагал, что мы оторвались от погони, но, кажется, ошибся.

Гнеда нахмурилась и скрестила руки перед собой, запахиваясь, будто так могла спрятать от него и свою душу.

— Хотя едва ли можно назвать погоней одного человека? — вкрадчиво спросил Бран.

Сердце подпрыгнуло.

— Этот недоумок либо слишком самоуверен, либо слишком глуп, но дозорные доложили, что при нем нет никого, кроме одного-единственного отрока. Подходы к хижине охраняются лучниками, и у них мой приказ убивать всех посторонних.

Гнеда не могла сделать ни вдоха. Грудь защемило от странной, неправильной смеси чувств. С одной стороны, ее захлестнуло счастьем, чистым и сильным, словно поток, срывающийся с горных вершин. Но с другой, подступили страх и отчаяние. Она была в руках сида, с потрохами.

Бран победно ухмыльнулся. Его мысли, бывшие доселе лишь догадками, подтвердились.

— Ну и ну. Значит, живя у боярина, ты успела снюхаться с его сыночком? Кто бы мог подумать. Я-то считал, ты метила выше.

Гнеда опустила глаза. Ей хотелось ударить. Ей хотелось убить.

— Не трогай его. Он здесь ни при чем.

— Ни при чем, говоришь? — воскликнул Бран, и сквозь показное безразличие проступила ярость. — Он пришел отобрать то, что принадлежит мне!

Гнеда рывком подняла голову, чтобы возразить, но слова застряли где-то под ключицами, и сид хорошо видел это.

— Я сделаю все, как ты хочешь, только не трогай его, — прошептала Гнеда, глядя в пол. Ее плечи ссутулились, словно на них взвалили неподъемное бремя.

— Что? — переспросил Бран, слегка поворачивая голову набок, будто в попытке лучше расслышать.

— Я поеду с тобой. Я выйду за тебя замуж. Я не стану убегать.

— Как? — с издевкой продолжил Бран.

— Я клянусь, что поеду с тобой и по доброй воле выйду за тебя, если ты отпустишь его, не причинив вреда! — крикнула Гнеда, сжимая кулаки и с ненавистью глядя в лучащиеся самодовольством глаза.

— Его жизнью? — Он пристально посмотрел на девушку, испытывая. Ожидая, что у нее не хватит мужества.

— Клянусь жизнью Бьярки, — подтвердила Гнеда, жалея, что вынуждена произносить его имя перед этим человеком.

— Я, может, и рад бы отпустить, да разве он теперь уедет, — с деланым сожалением заметил сид.

— Дай мне выйти к нему, — попросила Гнеда, чувствуя, как внутри все сжимается от волнения.

— И договориться о том, чтобы он вернулся с подкреплением? — язвительно возразил Бран.

— У него не будет и мысли возвращаться, — пообещала Гнеда, глядя ему в лицо.

Небеса ведают, что сид увидел в ее глазах, но через миг он коротко кивнул.

— Ты поклялась, — напомнил он ей. — И без глупостей. Когда будешь уговаривать своего ненаглядного убраться отсюда, помни, что на него с разных сторон направлены три стрелы. Один мой знак, и твой милый превратится в решето.

— Хорошо, — тихо проговорила Гнеда, делая шаг к двери, но Бран удержал ее за руку.

— Погоди.

Он снял со свой накидки потускневшую от времени и носки застежку в виде дубового листа и, небрежным хозяйским прикосновением собрав на груди Гнеды серые складки, отчего девушка едва не отпрянула, сколол их.

— Так-то лучше, — ухмыльнулся Бран, любуясь своей работой. — А теперь ступай. Он, поди, заждался.

Она проваливалась в сугробы почти по колено, и колкий, свежий запах снега щекотал ноздри. Гнеда бежала, потому что просто не могла идти. Не имела права потерять хоть несколько мгновений из той малости, что была им отмерена.

Девушка затылком чувствовала неотрывный взгляд Брана, но он был и одновременно последним, о чем она думала. Откуда-то в них целились сразу несколько стрелков, но со стороны лесная избушка выглядела совершенно заброшенной и безлюдной.

Бьярки быстро шел ей навстречу, бороздя белую искрящуюся целину. Он смотрел только на Гнеду.

Шаг, другой.

Ближе.

Совсем рядом.

Миг промедления, и вдруг их тела соприкоснулись с яростной силой, выбившей из Гнеды дух. Бьярки до хруста прижал девушку к себе, зарываясь лицом в ее надплечье, и тело тут же отозвалось тягучей, обжигающей истомой.

От него пахло морозом и тоской, и их объятие было единственной слабостью, которую Гнеда могла себе позволить. Ее как плащом мгновенно окутало теплом и запахом юноши, голова сладко закружилась, и Гнеда начала терять над собой власть. Девушка заставила себя разжать руки, и теперь они держались вместе лишь благодаря Бьярки.

— Зачем ты пришел? — выговорила Гнеда, разрешая пальцам в последний раз скользнуть по его телу, прежде чем безвольно повиснуть вдоль туловища.

— Разве ты не знаешь? — прошептал Бьярки в ее волосы, и голос, в котором не было ни капли притворства, полностью свободный от обычной игры, ранил Гнеду сильнее его самых грубых слов. Он отбросил последние личины и был перед ней как есть, обнаженный до костей.

Она отстранилась от юноши, опуская голову, не в силах встретить его взгляд, но он взял ее за предплечья. Нежно, требовательно, заставляя посмотреть на себя.

— Уходи, Бьярки. Уходи, или тебя убьют.

— Я не уйду без тебя, — твердо сказал боярин.

— Их много. Они держат тебя на прицеле. Как ты мог поехать в одиночку?

— Это была разведка. Я уже и не чаял найти тебя, — проговорил он, и в этих коротких словах она услышала всю безнадежность, стоявшую за его упрямыми поисками.

Погоня измотала Бьярки. Его не менянная несколько дней одежда была грязной и мятой, лицо осунулось и заросло щетиной. Беспокойные глаза, в которых отражались мечущиеся перья снега, стали льдисто-прозрачными, почти серыми. Он выглядел диким и совсем юным.

Почему именно сейчас, видя его, должно быть, в последний раз в жизни, Гнеда наконец поняла? Почему, только теряя, осознала, насколько он ей дорог? Только теперь призналась самой себе, что с самого начала, с того далекого Солнцеворота, это был он, только он. Всегда он.

Девушка задрала подбородок, встряхивая головой. Пора было переходить к делу.

— И куда же ты собрался везти меня? — надменно спросила она. — В Стародуб, на расправу своему князю?

Бьярки несколько раз моргнул, слегка приподняв брови, еще не понимая причины ее холодности, еще не подозревая предательства, и в этом по-детски трогательном замешательстве было столько уязвимости, что у Гнеды защемило грудь.

— Мы поедем, куда ты скажешь. — Он взял ее руки в свои ладони. Немного шершавые и очень горячие. — Я увезу тебя далеко, туда, где нас никто не знает, где никто не найдет. Где мы сможем начать новую жизнь. Вместе.

Гнеда хрипло рассмеялась.

— И ты думаешь, за этим я ехала в Стародуб, в вотчину моего отца? Чтобы закончить в далекой глухомани, безвестной и нищей?

Юноша нахмурился.

Он все еще не понимал.

— Нет, Бьярки. Я поеду с ними. — Девушка кивнула в сторону лачуги. — На родину своей матери.

— Но ведь они тебя похитили? Ты не могла уехать с ними без принуждения, не дождавшись меня, — уверенно проговорил Бьярки, крепче сжимая ее пальцы.

Взор юноши упал на грудь девушки, где вместо запоны в виде медвежьей головы красовался родовой знак Брана, и Гнеда заметила, как легонько дрогнули его брови. Она отняла свои руки.

— Да. Они искали меня уже давно. Но это похищение спасло мне жизнь, и ныне я еду с Браном добровольно. Теперь он — мой жених.

Взгляд Бьярки застыл. Он смотрел так, будто ожидал, что Гнеда сейчас возьмет свои слова обратно, что скажет, будто он ослышался, но девушка продолжала:

— Мой дед — князь, могущественный, властный и богатый человек, и мое место подле него. Бран тоже принадлежит к княжескому роду, мы объединимся, и, когда придет время, он возведет меня на престол. Конечно, я хотела Стойгнева, но не всем желаниям суждено сбыться. Тебе ли не знать.

Какая-то часть Гнеды извращенно упивалась тем, как менялось выражение лица Бьярки, пока она медленно, с оттягом вытаптывала самое лучшее в нем. Кидала грязь горсть за горстью в чистый, заповедный родник.

— Бран вытащил меня из темницы. Он снял с меня цепи. — Гнеда резко отодвинула рукав, поднимая до сих пор обезображенное запястье к глазам Бьярки, и он дернулся, невольно отступая на полшага. — Где ты был, когда я висела там, раздетая, униженная, оболганная? — крикнула она. — Ты обещал вернуться за мной и не пришел!

— Прости, — непослушным голосом проговорил Бьярки, но Гнеду было уже не остановить.

— Простить? Думаешь, я смогу тебя простить? Думаешь, я в самом деле забыла все то зло, что ты причинил мне? Забыла, как ты измывался надо мной? Как глумился над моей простотой и бедностью? — Слова выскакивали безо всякого усилия, и Гнеда с болезненным удовлетворением видела, что каждое из них влетает в Бьярки словно нож. — Как ты каждый раз показывал мне на мое место? Как лапал меня, будто свою рабыню? Боярский сынок, напавший на беззащитную девчонку, за которую некому было заступиться! Трус! О, я помню каждый твой смешок, каждую унизительную кличку, которой ты наградил меня!

По лицу Бьярки прошла судорога, словно она хлестнула его плетью.

— Я никогда не прощала тебя, боярин. — Гнеда ненавидяще скривила губы, но он вдруг схватил ее за плечи, сжимая вырывающиеся руки так, чтобы она не смогла двинуться.

— Нет! Ты ждала в холодной, ждала меня! Я знаю, — горячо шептал он, беспорядочно мечась глазами по ее лицу, безуспешно пытаясь найти хоть какой-нибудь след той Гнеды, из клети. — Это не было притворством! Не могло быть. Я знаю…

— Ждала? Тебя? — засмеялась Гнеда, перестав сопротивляться и спокойно встречая его взор. — Я просто хотела выбраться, и неважно, какой ценой. Да я бы Жуку на шею повесилась, приди за мной он. Твоя любовь мне постыла, боярин, разве ты сам не видишь? Она душит меня, словно повилика! — Девушка легко сбросила с себя больше не державшие ее руки Бьярки и отступила в сторону. — И теперь ты преследуешь меня и смеешь предлагать даже не боярский терем, а изгнание, нищету и забвение? Мне, княжеской дочери!

Бьярки сделал шаг назад и оступился, беспомощно пытаясь ухватиться за пустоту, с трудом удерживая равновесие. На нем не было лица.

— Да я вижу, ты сейчас расплачешься, маленький Медвежонок, — усмехнулась Гнеда с наигранным сочувствием, из последних сил сдерживая дрожь, начавшую колотить тело. — Знаешь, ты и в подметки не годишься своему побратиму. Уж он-то никогда не стал бы размазней из-за какой-то девки. — Она презрительно хмыкнула. — Уходи. Ты был прав с самого начала, ненавидя меня. Возвращайся к своему князю. Я пришлю ему весть, когда Ардглас присягнет мне.

Бьярки сделался настолько бледным, что его кожа казалась не ярче снега, все сильнее заходившегося в сумасшедшем хороводе вокруг них. Юноша смотрел на Гнеду так, словно она была страшным, непобедимым чудовищем, о которое сломались все его копья и затупился меч. Которое разбило вдребезги его щит, вспороло броню и теперь, нанеся злые, кровавые раны, зачем-то отпускало, не добив.

Даже вьюга, и та, казалось, была против него. Замирая у ног Гнеды, она подло, неожиданно срывалась, швыряя в лицо Бьярки ледяную крошку.

Он опустил глаза и, неловко развернувшись, двинулся назад, пошатываясь, увязая в рыхлых белых зыбунах, и в нем больше не осталось ничего от человека, который совсем недавно был готов отвоевать ее у всего мира.

Гнеда смотрела на его удаляющуюся тень, и боль, сочившаяся доселе по капле сквозь все заслоны, что ей пришлось поставить, вдруг хлынула свободным, яростным потоком, сбивая с ног, смывая все остальные чувства, опустошая.

Поднялся ветер, и деревья, осуждающе поскрипывая, гнулись, нехотя кланяясь друг другу.

О том, что Бьярки был здесь, напоминали лишь следы, которые уже жадно зализывала метель.

36. Корнамона

Гнеда почти не помнила, как они собирались, как выехали. События дальнейших дней слились для нее в бесконечную дорогу, пургу и тишину. Все вокруг потеряло цвета, сделавшись серым, и это хорошо отражало то, что происходило в душе девушки. Пустота, по которой гуляли сквозняки и снежные заверти.

Она старалась воскресить в памяти те мгновения, которые, теперь Гнеда могла разрешить себе признать, были счастливыми — прикосновения, взгляды, слова, — но видела только лицо Бьярки за миг до того, как он навсегда повернулся к ней спиной. Посеревший, разбитый лед его глаз. Безвольно опустившиеся руки.

А они все ехали. Лес окончательно остался позади, и теперь их поезд двигался по голой степи. Здесь зима еще не вошла в полную силу и лишь слегка посеребрила разметавшиеся пасма ковыля и ощетинившиеся кустики овсяницы. Нередко вдоль дороги им встречались мрачные каменные изваяния, изображавшие не то мужчин, не то женщин, но непременно держащие в сложенных перед собой руках кубок или чашу. Всякий раз при взгляде на истуканов Гнеду пробирал озноб, но Бран, кажется, совершенно не смущался их насупленных взоров и даже иногда подъезжал поближе, чтобы оставить под ногами идолов кусок хлеба или несколько капель вина.

— Жуткие, — хмуро промолвила Гнеда, когда они в очередной раз повстречали безмолвного степного стража, по соседству с которым сиду вздумалось заночевать.

Бран усмехнулся.

— Хоть кто-то заставил тебя говорить. — Он смотрел на девушку, все еще улыбаясь, но проницательные глаза пристально изучали ее лицо. — Каменный сарын все лучше живого.

— Пытаешься задобрить чужих богов?

— Это балбалы, пращуры. Они стерегут эту землю, и я не вижу ничего зазорного в том, чтобы немного их умаслить.

— Зачем мы свернули в степь? Разве ты не боишься сарынов?

— Неужели тебя стало волновать происходящее вокруг? Перестала оплакивать своего возлюбленного? — Его слова были едкими, но Гнеда не почувствовала за ними настоящего яда. Сид словно прощупывал ее. — Во-первых, у меня нет ни скота, ни людей, которых можно было бы превратить в рабов, ни уж тем более богатства. Во-вторых, сарыны уже должны были откочевать на зимовку к морю. И в-третьих, по мне, так лучше они, чем братец Финтан или твой князек. Сарыны с лаптежниками пусть грызутся, а я пока пойду своим путем.

Гнеда лишь покачала головой. Бран шел к цели упрямо и невзирая ни на какие препоны. Он был готов погибнуть, но только не смириться со своим положением.

— Бран, — подала девушка голос, зарываясь в одеяла, которыми обложил ее спутник, — что ты будешь делать, когда добьешься своего?

Сид покосился на нее словно на помешанную.

— Купаться в роскоши и власти, разумеется, — язвительно ответил он. — Почему ты спрашиваешь?

— Мне кажется, что, обретя Ардглас, ты потеряешь смысл собственного существования.

Бран фыркнул.

— Скоро мы прибудем в Корнамону, и ты поймешь, почему я всю жизнь положил на то, чтобы выбраться оттуда. Знак моего рода — дубовый лист, но думаешь, в Корнамоне растут дубы? Аэд и его братья ненавидели моего деда, — продолжал он с горечью, — ненавидели лишь потому, что он родился от другой жены, презрительно называя Мачешичем. Поделили лучшие куски между собой, загнав его в проклятые болота. Даже воздух там гнилой. Из восьми детей, родившихся у матери, выжил только я и две моих сестры.

Бран сплюнул и перевел нахмуренный взгляд за спину Гнеде, где копошились его люди. Всякий раз, стоило сиду заговорить о своей несправедливой, как он считал, доле, его заносило, и Брану приходилось прилагать усилия, чтобы одернуть себя. Он был предельно честен с Гнедой, но в его обиде и упрямых, граничащих с отчаянием попытках изменить злой рок было что-то детское, уязвимое, и сид знал за собой эту слабость. Поэтому нынче, вскочив на ноги, Бран обрушился на своих дружинников с незаслуженной строгостью.

На каждой стоянке он приказывал развести костер рядом с Гнедой. В степи почти не было деревьев, и сид заранее запасся дровами, расходуя их лишь на обогрев своей пленницы. Гнеда была бы тронута его заботой, если бы не знала, что за ней стоял исключительно холодный расчет. Жертвенное животное тоже берегли и кормили до поры до времени.

Только когда пламя затеплилось возле ног девушки, а в руках у нее оказалась чаша с подогретым вином и травами, Бран позволил себе расслабиться, устроившись неподалеку.

Гнеда рассеянно смотрела ввысь.

Такого неба, как в степи, она не видела никогда. Дегтярное и тугое, оно казалось бархатной подложкой под хрупчайшие самоцветы, остро блестевшие на густом полотне. Особенно ярко, кроваво-ало переливалась звезда в подмышке Охотника. Кто еще смотрел в эту ночь на небеса? Мог ли ее взгляд встретиться со взором Фиргалла там, на крохотной гранатовой искорке?

Все здесь было иначе, иначе пахло, иначе звучало. Ветер свистел заунывно и жалобно, и Гнеда несколько раз в тревоге оглядывалась, явственно слыша человеческий плач, но Бран спокойно и без удивления объяснил, что почти всем в поле с непривычки чудятся разные голоса.

Степной воздух доставлял особенные мучения, будоража и навевая неясную тоску. Сквозь морозную пелену настойчиво пробивались волнующие запахи, бывшие одновременно неуловимыми и призрачно знакомыми, связанными с чем-то очень важным, но Гнеда никак не могла нащупать то самое, главное, стоявшее за ними. Она проваливалась в дымку сна, и ей тут же мерещился Бьярки, но стоило девушке попытаться остановить миг, разглядеть его лицо, протянуть к нему руку, как он тут же развеивался, и ей оставались лишь снег и стужа. Гнеда просыпалась, а вокруг был только спящий стан и черная настороженная степь.

Но вот и бескрайние просторы остались позади. Спустя несколько дней Бран повернул на запад, и через какое-то время им все чаще стали попадаться деревья и камни. Сид не преувеличивал. Земля, в которую они въезжали, была безрадостна и угрюма. Густые стелющиеся кусты можжевельника сменялись жестким вереском, мхом и лишайниками. Редкий низкорослый лес не давал защиты от пронизывающего ветра, который, рождаясь на скорбных сопках, впитывал по дороге затхлую влажность болот, пробирающуюся под любую одежду.

Бран посмурнел, и вскоре сошли на нет даже его мрачноватые шутки, отчего Гнеде сделалось совсем не по себе. Он закутался в старый потрепанный плащ, так что были видны лишь мстительно поблескивавшие глаза, и все чаще прикладывался к засаленным мехам с крепким вином, отдававшим кислым ячменем.

Но в тот день, когда они наконец въехали в саму Корнамону, Бран был совершенно трезв. Накануне он велел Гнеде прихорошиться, и девушка покорно попыталась привести себя в порядок настолько, насколько это было возможно. Остальные их спутники также как могли отмылись от дорожной грязи, начистили пояса и бляхи и подобрались. Они возвращались на родину с малой, но победой, и пусть дальше Брана ждала нелегкая и упорная борьба, он ехал домой с долгожданной добычей.

Пустоши остались позади, и все чаще им встречались деревеньки. Маленькие и редкие, большей частью неухоженные, населенные суровыми и нелюдимыми жителями, которые тем не менее почтительно кланялись, признавая своего господина.

Когда всадники наконец добрались до цели своего путешествия, поначалу Гнеда решила, что они въехали в очередное село. Здесь было так же грязно и неуютно, по разбитым тропинкам, топчась в жиже и талом снегу, бродили одичалые, обросшие свалявшейся комковатой шерстью овцы, здесь же промеж них копошились чумазые дети и собаки. Но двор, возле которого они остановились, был все же шире и богаче, нежели любой другой, встреченный девушкой ранее в этой стране.

Возможно, появись солнце или увидь Гнеда Корнамону в любое другое время года, впечатление вышло бы мягче и здоровее, но нынче кругом была лишь серость и запустение, хмурые лица и косые, неприветливые взгляды.

Подворье, куда въехал Бран, а следом вся его дружина, было не меньше, чем у Фиргалла, но бедность и неустроенность сразу кидались в глаза. Необихоженный двор, подгнившие бревна, лужи, нерадиво разбросанная и сломанная утварь красноречиво говорили за себя.

Сразу у ворот все спешились, и Бран сам помог Гнеде выбраться из седла. Он не отпустил ее руки, и девушка почувствовала волнение. Все, о чем рассказывал сид, обретало плоть. Он обещал показать ей Корнамону, и вот она здесь, в самом ее сердце, и ничто из его слов не было преувеличением.

На крыльце долгожданных гостей встречали домочадцы, тут же стояли слуги, и Гнеда подумала, что, должно быть, родичи Брана надели самое лучшее, иначе их трудно было бы отличить от челяди.

Гнеда сразу распознала мать Брана Федельм. Сид еще по дороге предупредил девушку, чтобы та оказала ей должные почтение и уважение, и Гнеда, которой не нужно было его остережение, чтобы вести себя достойно с будущей свекровью, поняла, что мать имела большой вес для Брана.

Высокая и статная, с законченными, обострившимися чертами лица, когда-то она, наверное, была красавицей. Но те времена давно прошли, и теперь на них смотрела потрепанная жизнью, изъеденная тревогами, постаревшая до срока женщина.

Гнеда видела, как она жадно впилась глазами в сына, не отпуская его лицо из цепкого взора, пока не убедилась, что он цел и невредим. Следом она обратила свой пристальный взгляд на девушку, и Гнеда удивилась тому, как подпрыгнуло сердце, будто для нее действительно имело какое-то значение мнение этой чужой женщины.

В сизо-голубых, поблекших очах плескалось беспокойство. Федельм без стеснения разглядывала Гнеду, и чем дольше она смотрела, тем смятеннее ощущала себя девушка. Глаза женщины бегали по ее лицу, и Гнеда уже знала: что-то не так. Кажется, и Бран это почувствовал, потому что сильнее сжал руку Гнеды и сказал:

— Здравствуй, матушка. Посмотри, я привез тебе дочь, а себе невесту. Наследницу прекрасной Этайн, внучку достославного Аэда.

Очи Федельм стали большими, и Гнеда ясно различила в них страх. Девушка поклонилась, и ее движение вышло зажатым и деревянным.

— Добро пожаловать домой, сын мой, — вымолвила женщина глухим, грубоватым голосом, принимая Брана в объятия. — Добро пожаловать, дитя, — обратилась она и к Гнеде, прижимая к себе невестку, и девушка содрогнулась от холодного и отрывистого касания.

Только чтобы больше не смотреть на мать Брана, Гнеда отвела взор, который вдруг наткнулся на яростные голубые очи, глядевшие на нее с такой ненавистью, что у девушки захватило дух. Бледное лицо утопало в медных кудрях, по молочной коже, точно пшено, были рассыпаны золотистые веснушки. Незнакомая девушка, стоявшая в толпе Брановых домочадцев, не сводила с Гнеды немигающего враждебного взгляда.

Гнеда съежилась, но в это мгновение сид нетерпеливо потянул ее в дом.

Девушку препроводили в тесные и мрачные покои, и она едва не кинулась вслед за Браном, когда, велев невесте оправиться и передохнуть, он быстрыми шагами вышел вон. В рассеянном и невнимательном взгляде сида Гнеда читала: он выполнил свою задачу, довезя ее до дома в целости и сохранности, и на этом его забота заканчивалась. Наверное, здесь Гнеде тоже не дадут умереть от голода и холода, но на что-то большее рассчитывать не приходилось.

То, каким отстраненным стал Бран, лишний раз напомнило девушке, что ему нужно было лишь место Гнеды на родовой лестнице, и нынче у нее не будет даже их колких разговоров. Бран уже занялся иными хлопотами, сгрузив девушку со своих плеч, как добытое в походе золото. Такое ценят, берегут и защищают, но хранят в закрытом на три замка сундуке и достают, только чтобы изредка похвастаться перед соседом или перепрятать.

Гнеда убедилась в правоте своих догадок на пиру, данном в их с Браном честь. Она сидела рядом с ним, на почетном месте невесты, и сид принимал бесконечные здравницы и похвалы. Девушка с тревогой наблюдала, как разгорались глаза Брана, возбужденные вином и лестью, как он запальчиво и остроумно отвечал своим мужам, и гридница то и дело вздрагивала от ражего хохота и стуканья хмельных кубков и рогов.

За весь вечер Бран ни разу не взглянул на Гнеду, и она сидела потерянная, скукожившаяся в своем нарядном платье, в которое ее облачила приставленная сидом неразговорчивая служанка. Все было чуждо здесь, и девушка начала сознавать, что это лишь начало. Дальше жизнь потечет так, как обещал Бран. У нее будет крыша над головой и пища, пусть только на людях она изображает его преданную жену, а он оставит ее в покое. То есть просто не будет замечать, словно пустое место. Ах да. Она должна будет еще понести ему наследника.

Гнеда робко скосила на Брана глаза, впервые по-настоящему подумав о нем как о будущем муже. По-настоящему поняв, что если это и была игра, то теперь она закончилась. Бьярки больше не придет за ней, и до скончания дней она вынуждена будет влачить существование среди этих чужих безразличных людей.

Поцелует ли он ее перед тем, как…

Она споткнулась на этой мысли вместе с собственным сердцем, которое вдруг забилось еще сильнее, где-то у самого горла.

Расплетет ли косу, забавляясь с длинными черными прядями? Погладит ли по щеке? Проводит ли взглядом соскользнувшую с ее плеч подвенечную рубашку? Нет, едва ли. Ведь делать это вовсе не обязательно. Бран не будет жестоким, но и ласковым ему становиться незачем. Прошло то недолгое время, когда Гнеда имела хоть какую-то власть над ним, и теперь ни к чему распыляться на бессмысленные действия. Вроде поцелуев и ненужных прикосновений.

Но возможно, если она попробует? Угодить ему? Понравиться? Станет податливой и покорной. Возможно, Гнеда сумеет занять место в его душе и дождется доброго слова и участливого взгляда?

Небеса, какой жалкой она была!

Бьярки знал, что его могут убить, но все равно не хотел сдаваться. Он ушел не из страха за свою жизнь. Бьярки развернулся только тогда, когда Гнеда сломала его. С треском, словно сухую ветку.

Почему она не убежала с ним? Почему хотя бы не попыталась? Боялась за него. Или просто боялась?

Гнеда подняла помутившийся взор. Нет, если девушка казалась себе самой несчастной за этим столом, она ошибалась. Среди женщин, присутствующих на пиру, не было веселья. Федельм, сидевшая по правую руку от сына, строгая и молчаливая, была напряжена. Даже Гнеда, видевшая ее второй раз в жизни, чувствовала это. Федельм не понравилась невестка, и дело было не в женской неприязни или материнской ревности. Здесь крылось что-то иное, более значительное.

Остальные женщины сидели притихшие и словно невидимые. Гнеда несколько раз прошерстила глазами чертог в поисках странной рыжеволосой девушки, но ее здесь не было, и Гнеда почувствовала досаду и зарождающуюся тревогу. Этот взгляд, точно заноза, сидел в ней с самого утра, и лучше бы сразу выяснить, в чем дело.

Когда женщинам пришло время удаляться и к Гнеде подошла чернавка, чтобы отвести в опочивальню, Бран наконец удостоил свою будущую супругу взглядом, чтобы пожелать покойной ночи. Дабы соблюсти принятый обычай, а не из добросердечности, понимала девушка, но все равно не смогла удержаться от того, чтобы, пренебрегая всеми приличиями, вместо краткой условной речи и поклона горячо прошептать:

— Бран, пожалуйста, не оставляй меня! Мне так одиноко, я никого здесь не знаю…

Незаметно для себя самой она ухватилась трясущимися пальцами за его рукав, заметив свою оплошность только по брезгливому и недовольному взгляду сида. Ее убогое мямленье шло вразрез с его ликованием и радостью. Она докучала ему своим скорбным видом и слезящимися глазами. Жалкая женщина не могла вызвать ни сочувствия, ни сострадания у человека, выросшего в суровом краю, иссушивающем душу и плоть.

Сузив глаза, Бран, благодушно улыбаясь, проговорил:

— Добро пожаловать в Корнамону, любовь моя.

Сменяя друг друга, дни шли неразличимой чередой, и Гнеда не вела им счета. Она часами просиживала в своей каморке без единого окна, больше напоминавшей темницу. Девушке не разрешалось выходить за пределы грязного двора. Ей нельзя было иметь лошадь. Все это было небезопасно, объяснялось Гнеде. До свадьбы, точнее до поездки в Ардглас, угроза от Финтана все еще довлела над ними, поэтому Бран не желал и слышать о каких-то глупостях вроде прогулок. А уж когда девушка заикнулась о том, чтобы сопровождать сида на охоту, неосторожно проболтавшись, что в свое время ездила так с Фиргаллом, Бран пришел в бешенство, заявив, чтобы она раз и навсегда забыла и о подобных вольностях, и об имени своего бывшего опекуна.

Гнеда почти не видела Брана, и ей по нескольку раз приходилось просить свою не слишком-то дружелюбную служанку передать сиду, что она желает его видеть. Бран появлялся редко и неохотно, называя Гнеду избалованной и неблагодарной. Нет, он не упивался своей властью над ней. Скорее, сид нашел девушку назойливой, с удивлением обнаружив, что у нее есть желания и потребности. Бран выходил из себя, укоряя Гнеду тем, что только в ее покое топят очаг, и, как позже выяснила Гнеда, это было правдой. Дрова в безлесой Корнамоне являлись немалой ценностью, и сид, с таким трудом выходивший девушку из болезни, делал все возможное, чтобы сохранить ее здоровье. Во всяком случае, до Ардгласа.

Гнеда была в тепле, безопасности. Она ела горячее и спала на мягком, и Бран искренне считал все прочее прихотями. С приездом в усадьбу их временная близость, бывшая для девушки единственной отдушиной в пути, исчезла. Брану больше не требовалось ухаживать за пленницей. От его словоохотливости не осталось и следа, и, кажется, то уважение, которое он начал испытывать к Гнеде после того, как она отвадила Бьярки, постепенно рассеивалось.

Единственное, чего Гнеда сумела добиться от своего жениха, — это появление в ее клетушке прялки, кросен и даже полотна, которое загодя приготовила для будущей невестки рачительная Федельм.

По первости Гнеда думала, что их поженят сразу после приезда, но время шло, а ничего не происходило. Все чего-то ждали, и никто и не думал сообщить девушке, в чем причина отсрочки. Последнее, о чем Гнеда хотела говорить с Браном, была свадьба, но неизвестность мучила ее сильнее, чем возможная насмешка сида, и, собравшись с силой, девушка спросила его напрямик о своей судьбе.

Верный себе, Бран ухмыльнулся, сострив по поводу нетерпеливости своей невесты, но, видя страдальческое выражение лица Гнеды, сжалился и сообщил, что разослал гонцов в знатнейшие семьи сидов с приглашением на предстоящее торжество, ведь без присутствия их представителей само событие теряло смысл.

Свадьба должна была состояться через два месяца.

Мысль о рубашке пришла неожиданно. В Залесье было принято делать такой свадебный подарок жениху. Лен для него выращивали и выпрядали собственными руками, но вся работа Гнеды осталась в усадьбе Судимира. Зато у нее в распоряжении оказались прекрасные холсты, из которых можно было скроить сорочку, и Гнеда кинулась в это занятие с головой. И пускай девушке было далеко до умелиц, творивших тонкую, словно паутинку, пряжу или создававших немыслимые узоры, ее сноровки хватало, чтобы воплотить свой замысел.

Гнеда выбрала серое сукно, шершавое и пестрое от почти черного утка, делавшего ткань похожей на кору рябины, и ярко-красные, цвета давленой клюквы нитки. Рукоделие скрадывало безрадостность дней, и впервые за долгое время Гнеда чувствовала воодушевление. Теперь, просыпаясь по утрам, девушка вспоминала, что у нее есть цель, и осознание этого позволяло не унывать окончательно.

Если бы ее спросили, сколько времени прошло с их приезда, Гнеда затруднилась бы ответить. Она замечала только, что наступила настоящая зима и снег больше не таял. Девушка целиком посвятила себя шитью, выходя на улицу, только чтобы размяться и вконец не ослепнуть, ведь работать приходилось при слабом свете жировика и небольшого очага.

Был уже вечер, и Гнеда торопилась в свои покои, нетерпеливо предвкушая возвращение к сшитой рубашке. Нынче она разбрасывала по ней украсы, что будут не только радовать взгляд, но и крепко хранить владельца от меча и сглаза, от хвори и обмана, от предательства и грозы.

Отворив дверь, Гнеда застыла на пороге. На лавке сидела та самая голубоглазая незнакомка. Она поджидала девушку, по-свойски обосновавшись в ее покоях, поближе к огню. Взгляд чужачки не был яростным, она глядела с насмешкой и вызовом, вольготно раскинувшись на Гнедином одеяле, всем своим видом показывая, что считает себя хозяйкой положения.

Гнеда оторопела и не могла вымолвить ни слова, когда вдруг заметила в руках высокомерной чужачки свое шитье.

— Отдай! — крикнула она, подскакивая к нахалке и выхватывая рубашку.

Та засмеялась.

— У тебя не только руки корявые, но и глаз косой! Или не сумела мерки снять? Разве не видишь, что он никогда не втиснется в твое рубище?

Гнеда сглотнула, трепетно прижимая сорочку к груди. Сердце заходилось обидой и злостью, и она лихорадочно закусывала нижнюю губу. Рыжеволосая, очевидно, наслаждалась ее смятением.

— Не твое дело, — наконец огрызнулась Гнеда, не сразу сумев совладать с языком, который едва не подсунул ей залесские слова. — Кто ты такая? Зачем явилась?

Девушка слегка склонила голову набок, окидывая Гнеду уничижающим взглядом.

— Это ты явилась! — прошипела она, и на миг за показной дерзостью проступила горечь. — Явилась, вздумала отобрать его у меня! Еще была бы красавица, так ведь ни рожи ни кожи!

Гнеда стиснула зубы. Памятуя науку Фиргалла, она пыталась не поддаваться обуревавшим ее чувствам и сдержанно поразмыслить.

Явилась, чтобы отобрать. Отобрать его. Это Брана, что ли?

Гнеда прищурилась, еще раз оглядывая незнакомку с ног до головы. Как же она сразу не догадалась. Сид ведь обмолвился, что у него в Корнамоне кто-то есть. Что ему не нужна жена. Так вот она, эта его «хоть». Теперь ненавидящий взгляд и наглые речи обретали смысл.

— Как тебя зовут? — спросила Гнеда разом поблекшим голосом, в котором больше не звучало ни капли воинственности.

— Дейрдре, — надменно ответила девушка, но вызывающий взгляд стал менее уверенным. Переход соперницы от враждебности к равнодушию насторожил ее.

Гнеда кивнула, будто подтверждая собственную мысль.

— Уходи, Дейрдре, — сказала она устало.

— Не-е-ет, я не уйду, — протянула рыжая, хищно оскаливаясь и медленно, по-звериному, поднимаясь. — Думаешь, он станет твоим? — Ее зубы неприятно сверкнули, и быстрым, каким-то мужским движением Дейрдре выхватила из-за сапога нож.

Гнеда перевела неподобающе спокойный взгляд с лица девушки на оружие в ее руке и обратно.

— Не думаю, что Брану понравится, если ты перережешь мне горло. Даже скорее наоборот.

Дейрдре тяжело дышала, не отводя глаз от Гнеды. Волосы рыжей растрепались, и ей пришлось раздраженно сдуть кудряшку, лезшую в глаза. С отстраненностью Гнеда подивилась на собственное безразличие к тому, что произойдет дальше. Она не сомневалась в решимости своей соперницы, но все равно не испытывала страха.

— Может, ты не знаешь, но я не своей волей выхожу за него, — продолжала Гнеда, — и не по своей воле приехала сюда.

— Как же, — процедила Дейрдре, и ее взгляд налился уже знакомой ненавистью, — свадебный дар ты тоже по принуждению готовишь?

Гнеда растерянно поглядела на рубаху в своих руках и еле слышно вымолвила:

— Это не для него.

Дейрдре недоверчиво сощурила глаза.

— Я не хочу, — голос Гнеды пресекся, и она неловко откашлялась, — не хочу выходить за Брана. Я совсем не знаю и не люблю его, как и он меня. Разве тебе не известно, что ему от меня нужно?

На челе девушки мелькнуло сомнение, но она все еще не желала отступать.

— Я убью тебя, — пообещала Дейрдре, делая шаг вперед, но Гнеда почувствовала, что за ее словами уже нет истинного намерения.

Поэтому опустила руку с сорочкой так, чтобы не закрывать груди, будто подставляясь. Будто предлагая Дейрдре наиболее выгодное место для удара.

— Твой ворон украл курицу, чтобы та несла ему золотые яйца. Как думаешь, что будет с тобой, если ты задушишь ее, лисичка?

Лицо Дейрдре дрогнуло от наглости соперницы и сознания собственного бессилия. И, повинуясь женскому или животному чутью, она спросила, кивнув на рукоделье, безошибочно нащупав единственное уязвимое место противницы:

— Кто он?

Гнеда опустила глаза, в которых тут же умер затеплившийся было огонек, рожденный необходимостью защищаться. Она вновь вспомнила, что всего лишь жалкая и слабая предательница.

— Почему же ты не убежишь? — с неожиданным упреком спросила Дейрдре, которая, кажется, забыла о ноже, зажатом в ее правой руке. Наверное, она могла бы убить. И уж без сомнения, эта девушка не стала бы идти за постылого.

— Я поклялась Брану, что не убегу. Что выйду за него, — пробормотала Гнеда, не находя в себе сил взглянуть в глаза девушки, стоявшей напротив, которая, казалось, вдруг стала олицетворением совести, чести и остатков ее, Гнеды, достоинства.

Дейрдре нахмурилась, а губы ее неприязненно изогнулись.

— Поклялась? — презрительно переспросила она. Из ее уст это слово звучало как ругательство. — Ну и дура же ты.

— Уходи! — закричала вдруг Гнеда, сжимая кулаки так, что ногти до боли впились в ладони, а Дейрдре испуганно вздрогнула. — Убирайся!

Она явилась через несколько дней и принесла с собой кусок кроваво-красного полотна, из которого, и никак иначе, по ее утверждению, следовало сшить ластовицы[153]. Гнеде не оставалось ничего, кроме как признать правоту непрошеной гостьи и переделать работу.

Дейрдре выведывала о значении каждого неизвестного ей знака, что Гнеда оставляла на вороте, запястьях и подоле, и не спрашивала, для чего девушка шьет рубашку тому, кто никогда ее не получит. Она ни разу не назвала труд Гнеды бессмысленным, молча наблюдая, как снуют загрубевшие пальцы, оставляя за собой неожиданно красивые, трепетные узоры.

Оказалось, что Дейрдре была знакома с Браном с детства. Девушка принадлежала к не последнему роду в Корнамоне, но устремления Брана лежали за ее пределами, и, несмотря на все увещевания и мольбы возлюбленной, сид остался непреклонен, предложив ей либо терпеть, либо уходить.

Гнеда подумала, что это так похоже на Брана. Отсекать все ненужное. То, что не может принести пользу и послужить его цели. Может, думала Гнеда, она сама и вправду дура, но Дейрдре недалеко ушла от нее, сломив собственную гордость в угоду мужчине.

Девушки и сами не поняли, как стали проводить вместе почти все время. Бран, заметивший их странную близость, сначала насторожился, но, увидев, что обе его женщины каким-то образом нашли общий язык, успокоился, приняв это как должное.

Гнеда чувствовала, что Дейрдре не смирилась с положением второй, побочной, хоть и любимой жены, но знала, что та больше не замышляла против нее. Напротив, как ни удивительно, девушка прониклась судьбой своей невольной соперницы и пыталась всячески растормошить Гнеду, призывая ее к сопротивлению. Но Гнеда, обескровленная вынужденным поединком с Бьярки, знала, что ей некуда бежать. Даже если бы она не боялась нарушить клятву, данную его именем, Гнеда не видела смысла в противоборстве. Теперь, запоздало поняв, чего хочет, и одновременно сознавая, что никогда этого не получит, девушка не ощущала ничего, кроме всепоглощающего равнодушия, которое так злило страстную Дейрдре.

А время между тем неумолимо утекало, и однажды Гнеда обнаружила, что на полотне не осталось свободного места и рубашка полностью готова. Девушка смотрела на темно-серую ткань, изборожденную брусничными конями, птицами, знаками солнца и земли, звездами, рыбами и священными колесами, понимая вдруг всю тщету своего труда, всю невозможность бесплодных надежд.

Ей больше не увидеть его.

Словно в подтверждение мыслей Гнеды дверь распахнулась. На пороге стояла запыхавшаяся, растрепанная Дейрдре. Ее взволнованное лицо было настолько красивым, что Гнеда с сочувствием подумала, какой же болван Бран, раз не ценит свое сокровище.

— Гости пожаловали, — выдохнула девушка. — Первые гости на вашу свадьбу.

37. Убийца

Гнеда сама не знала, что толкнуло ее вон из мрачных покоев. Кого она ожидала увидеть, приникнув к мутному, затянутому бычьим пузырем окну, не пропускавшему толком даже света. Но она была уже подле него, а рядом — загнанно дышавшая Дейрдре, и ее пушистые, рыжие, словно разбушевавшееся пламя, волосы лезли в глаза, щекоча и мешая подсматривать.

Гнеда раздраженно дернулась и побежала дальше, вылетая в холодные сени, служившие проходом между разными половинами дома. Упав на колени, она притаилась за перилами и, не обращая внимания на ворох снежинок, взметнувшихся вокруг нее, жадно прильнула к проему, открывавшему вид на двор. Дейрдре тревожно глядела на лихорадочно блестевшую очами девушку, слишком непохожую на запуганную, безразличную ко всему тень, которую она знала до этого мига. А Гнеда все смотрела, схватившись за прогнившие балясины, не замечая щепок, до крови вонзавшихся в пальцы, смотрела так, будто важнее этого не было ничего во всем свете.

Снег валил крупными мохристыми хлопьями, скрывая уродство Бранова подворья и не давая рассмотреть чужака, а Дейрдре изо всех сил переполошенно тянула Гнеду обратно под кровлю, туда, откуда не было видно страшного гостя. Но она успела рассмотреть, как во двор въехал целый поезд, сердце которого занимали пышно украшенные, разубранные мехами и коврами сани. Всадники, окружавшие их, выстроились так, чтобы позволить своему господину беспрепятственно добраться до крыльца, скрывая от посторонних глаз и одновременно защищая, и девушка жадно ловила каждый шаг незнакомца, неспешно покидавшего повозку, запряженную тройкой холеных лошадей, какие и не снились правителю Корнамоны.

К вечеру Бран прислал служанку, одевшую Гнеду в лучшее платье и дольше обычного провозившуюся с ее волосами, а после явился сам, чего раньше не бывало, и девушке передалось его едва сдерживаемое, словно кипящая вода под крышкой, возбуждение.

Бран придирчиво оглядел невесту с ног до головы и остался недоволен. Он почти зло подставил ей руку, и Гнеда робко и невесомо ухватилась за теплое, крепкое предплечье. Сид не считал нужным объяснить девушке, куда и зачем они идут, и Гнеда, чувствуя обиду и поднимающуюся ярость, замедлила шаг, принуждая его приостановиться и посмотреть на себя.

— Что? — с раздражением спросил сид, будто она была надоедливой помехой на его пути.

— Это ты скажи что, — потребовала Гнеда, встречая в его глазах удивление. Бран уже и не думал, что она сохранила какие-то остатки воли. — Что происходит?

По лбу сида пробежала рябь, пока он обдумывал, сколько может ей рассказать, но, быстро все взвесив, Бран ответил:

— Приехал гость, которого я не звал, — глаза сида сердито блеснули, словно сама Гнеда без спроса пригласила его, — и он утверждает, что должен сообщить мне нечто важное, но требует и твоего присутствия. Можешь слушать, но не вздумай встревать, — добавил Бран с угрозой, пока Гнеда судорожно соображала.

Сид был встревожен. Если бы Гнеда верила, что он умел бояться, то даже решила бы, что Бран напуган. Во всяком случае, происходило нечто непредвиденное и неприятное. Он выглядел растерянно, совсем как тогда, во время их сухой и неловкой встречи с Федельм.

Гость, которого он не звал.

Финтан?

Гнеду прошиб холодный пот, а ноги сделались свинцовыми. Даже Фиргалл не мог тягаться с ее могущественным двоюродным братом. Она вспомнила давешние сани, заваленные роскошными мехами, и целую свиту, сопровождавшую незнакомца.

Финтан приехал, чтобы договориться с Браном. Сейчас посулит ему что-нибудь, и тот продаст ее, и продаст недорого.

Кажется, Гнеда пошатнулась, потому что сид подхватил ее за пояс.

— Просто помалкивай, — сквозь зубы проговорил он, увлекая девушку дальше, отказываясь замечать, как она обмерла.

Гнеда была так слаба, что не могла сопротивляться, и, пока Бран тащил ее, чересчур сильно стискивая под ребрами, отрешенно думала, что выглядит как овца, которую волокут под нож. Только овца хотя бы упирается.

Мысль о бойне вызвала волну тошнотворного удушья, и Гнеда почти клюнула носом дверь, но Бран резко дернул девушку, заставляя остановиться. Он смотрел на нее свирепо и презрительно.

— Имей хоть каплю достоинства! От тебя требуется лишь сидеть и держать рот на замке! — прошипел сид.

Лицо Брана расплывалось, и Гнеда прикрыла веки, пытаясь продышаться и собраться с духом.

Тот, самый первый страх, сковавший когда-то всю ее у Вежи, почти ласково лег на плечи. Сколько раз она убегала от него, но, видно, их дороги рано или поздно должны были сойтись. Что ж, может, так даже лучше, чем всю жизнь провести в рабстве.

Только сожаление о Бьярки проскочило где-то на краю сознания шальным зайцем, но тут же исчезло.

Открыв прояснившиеся глаза, она кивнула Брану, и тот толкнул дверь, впуская невесту.

Гнеда никогда доселе не бывала в покоях, где хозяин Корнамоны принимал гостей, и свет, необычно яркий для этих убогих стен, ударил в глаза, привыкшие к полутьме сеней. Проморгавшись, девушка увидела посередине не слишком просторного чертога жарко пылающий огонь, а по правую руку от него — кресло, в котором сидел гость. Сначала Гнеда смогла разглядеть лишь очертания прямого стана и две тени за ним. Не слезы — пелена, словно от сильного ветра, — все еще застилала глаза, и ей пришлось несколько раз хлопнуть ресницами.

Если это смерть, должно хотя бы увидеть ее лицо.

И вдруг земля качнулась и просела. Ноги и руки стали одновременно мягкими и непослушными, как бывает, когда делаешь глоток вина натощак. Когда съезжаешь с крутой горы на салазках. Когда зависаешь на качелях в высшей точке за миг до обратного движения к земле.

Ястребино-рыжие глаза мерцали с противоположного конца повалуши, заставляя сердце забиться в бешеном торжестве, и лишь рука Брана, крепко сжавшая ее и напомнившая о том, где она находится, удержала Гнеду от того, чтобы кинуться к Фиргаллу.

Бран подвел ее к другой стороне очага и, надавив на плечи, усадил в кресло. Сам опустился рядом, переводя блестящие подозрением и звериной настороженностью глаза с девушки на гостя.

Ликование в душе Гнеды мешало думать. Она была спасена, и все остальное не имело значения. Эти сани приехали за ней, и страхи мигом растаяли. Девушка не могла отвести глаз от опекуна, которого не видела больше двух зим, и даже то, что сам Фиргалл не встречал ее взора, полного щенячьего обожания, не смущало Гнеду. Сид бесстрастно взирал на Брана, точно окаменевшего в напряженном, недоверчивом ожидании.

— Ты доволен? — наконец прервал затянувшееся молчание корнамонец, слегка кивая в сторону девушки.

— Вполне, — криво усмехнулся Фиргалл, словно не замечая грубости в голосе собеседника. — Ее это тоже касается.

Сид по-прежнему не смотрел на Гнеду, и она начинала чувствовать себя как ребенок, судьбу которого решают при нем двое взрослых, не считая нужным поставить дитя в известность или позаботиться о его мнении.

Девушка беспокойно поерзала на месте, переводя встревоженный взгляд с одного на другого. Слуги за спиной сида стояли не шелохнувшись.

Почему Фиргалл не поздоровался с ней?

Это в его духе, успокаивала себя Гнеда. Она вспомнила потасовку в дубовой роще и то, как сид вел себя с собственным сыном. Но тогда он был зол на Айфэ. Чем же Гнеда провинилась на сей раз? Неужели он держал на нее обиду все это время?

— Так выплюнь, не жевавши! — уже плохо скрывая нетерпение, потребовал Бран, отрывисто постукивая пальцами по подлокотнику.

Фиргалл улыбнулся одним уголком рта, без веселья, но явно развлекаясь видом выведенного из равновесия, сидящего как на иголках Брана, из последних сил напускающего на себя образ человека, владеющего положением.

— Возьми. — Сид властно-небрежно протянул какую-то трубочку, и один из рынд тут же послушно доставил ее Брану, так же бесшумно возвратившись на свое место за спиной хозяина.

Нахмурившись, Бран развернул свиток, быстро пробегая глазами по строчкам. Гнеда не отрываясь смотрела на лицо жениха, пытаясь по его выражению разгадать содержимое послания.

— Это верительная грамота, — снисходительно пояснил Фиргалл, заметив, что Бран снова и снова перечитывает письмо. — Она удостоверяет меня как посла Аэда, что, как, надеюсь, тебе известно, наделяет меня правом неприкосновенности. Что бы я ни имел передать тебе именем князя.

Бран стрельнул в Фиргалла недобрым взглядом поверх пергамента.

— С каких пор ты втерся в доверие старикану? — спросил корнамонец сквозь зубы, приподнимая правую бровь, и Гнеду покоробило от его дерзости.

Но Фиргалл лишь равнодушно пожал плечом.

— Должно быть, с тех самых, как мой сын обручился с его внучкой, — холодно ответил он.

Свиток замер в пальцах Брана, и он уже не мог продолжать изображать безразличие, подавшись вперед и сведя гневливые брови на переносице.

— Мальчишка, — презрительно изрек Фиргалл, и в животе у Гнеды зародился мерзкий холодок, — неужели, увидев ее, ты хоть на миг поверил, что это и есть Яронега? Насколько надо быть слепым, чтобы разглядеть в ней хоть что-то от сидов?

Гнеда вжалась в кресло, пытаясь не слушать.

Какую бы игру ни вел Фиргалл, он явно обставил Брана.

— Что ты хочешь сказать? — хрипло спросил молодой сид.

— Только то, что ты заглотнул приманку, — усмехнулся Фиргалл, — и скогтил не ту птичку. Думаешь, я отдал бы тебе истинную Яронегу? Вот так просто, на блюдечке?

Бран зажмурился, словно у него резко разболелась голова, и ему потребовалось некоторое время, чтобы вновь посмотреть на своего собеседника.

— Ты хочешь сказать, — медленно начал он, и Фиргалл услужливо продолжил:

— Что девушка, которую ты выкрал, — всего лишь дочь рабыни, не имеющая ни малейшего родства с Этайн.

Сид откинулся на спинку, удобнее располагаясь, получая видимое удовольствие от оцепенения Брана, по-прежнему не глядя на Гнеду.

— Ты лжешь, — упрямо и зло возразил Бран, но Фиргалл только надменно скривил губы.

— Настоящая дочь Этайн все время жила рядом со мной, надежно укрытая, спрятанная и опекаемая. Я поселил ее в принадлежащей мне деревне, в хороший дом. Первое время я надеялся, что Аэд одумается и примет внучку, но этого так и не произошло, и тогда я решил воспитать девочку как подобает. Пусть она и не знала об истинном происхождении — ради своего же блага, — зато ни в чем не нуждалась. У нее была семья, которую она почитала за родную, надежный покровитель и друг, воспитание, ничем не уступающее княжескому. Она росла в безмятежности, не ведая ни горя, ни лишений. Это то малое, что я мог сделать для единственного дитя Этайн.

Но потом все в одночасье переменилось. Аэд остался без наследников, и зашевелились вы, — Фиргалл презрительно кивнул подбородком в неопределенную сторону, — княжата и изгои. Дождались своего мига, вспомнив о девочке. Когда я понял, что Эмер грозит беда, то принялся искать возможности обезопасить мою воспитанницу. Тогда-то я и подумал о ней.

Сид наконец посмотрел на Гнеду, и во взгляде, полном горечи, трудно было узнать Фиргалла.

Эмер.

Голубой камешек на груди Айфэ.

— Перед смертью Ингвара я действительно пообещал ему позаботиться о его дочери. Об обеих дочерях, потому как он просил и за ту, что была рождена не законной супругой, а презренной рабыней. Но я не собирался хлопотать о его вымеске. Вывезя дитя из охваченного смутой Стародуба и оставив его на поруки старцу в заброшенном селении, я считал свой долг перед усопшим исполненным. Но узнав, что девчонка не умерла и по-прежнему живет в той же веси, понял, что она может послужить моему замыслу. Я собирался вновь вступить в переговоры с Аэдом, дабы убедить его в том, чтобы он признал внучку и взял ее под защиту, но мне нужно было развязать себе руки, и я решил навести врагов на ложный след.

Оставалось только подкинуть нужные слухи в нужном месте, направив обе ваши своры в одну сторону, подальше от Эмер, и я выиграл время на то, чтобы уломать упрямого старика. Но при дворе Аэда все получалось не так гладко и скоро, как мне хотелось, поэтому я был вынужден зайти дальше, нежели собирался.

Фиргалл невесело усмехнулся сам себе, потому как его слушатели хранили ошеломленное молчание.

— Все пошло не так, как я ожидал, но главная цель оказалась достигнутой. Мы смогли убедить Аэда согласиться хотя бы мельком взглянуть на Эмер, а это была, почитай, победа, ведь девочка выросла как две капли воды похожая на свою мать. Стоило старому князю увидеть внучку, как сердце его растаяло.

— Нет! — прерывающимся голосом перебила его Гнеда, борясь с подрагивающей челюстью. Ее руки, добела вонзившиеся в подлокотники, ходили ходуном. — Отец любил ее! Ты сам говорил! Рабыня… Он не мог… Не мог!

Фиргалл направил на девушку горящий взгляд, который утратил всякую отчужденность и холодность.

— Не верится? Твоя правда. Надо было быть бездушным нелюдем, чтобы так поступить с ней! И самое подлое, что это говоришь ты, ты, дитя той проклятой связи, погубившей ее! Но твой отец получил по заслугам, видят Небеса!

Гнеда затряслась еще сильнее, и вдруг ее словно обухом ударило. Девушка замерла, не отрываясь от глаз сида, горящих возмездием, которое вмиг стерло его возраст, искрящихся так же, как, должно быть, восемнадцать зим назад, когда он… Когда он…

Гнеда не заметила, как сорвалась с места, будто ее подхватил ураган, и очи, ненавистные, желтые, как налитый солнцем янтарь, оказались совсем близко.

Фиргалл даже не моргнул, словно предвидя и даже желая этого, не сдвинулся с места, и только тени за его спиной быстро метнулись, заслоняя собой, мешая, не позволяя разорвать в клочки. Раскромсать. Изодрать. Растерзать. Перекусить…

Девушка с раздражением почувствовала навалившуюся тяжесть.

Кольцо, намертво сжавшее руки, не дававшее дотянуться.

— Тише, тише, — хрипел Бран ей в ухо, а может, он просто шептал, а хрипела она, Гнеда.

Задыхаясь, Гнеда с отстраненным омерзением распознала на губах ржавчину. Она была сильной, но Бран куда сильнее, и Гнеда потихоньку сдавалась. Она трепыхалась, как пойманная птица, но каждое следующее движение лишь ослабляло ее, не приближая к свободе.

— Тише, — повторил Бран где-то близко, слишком близко, но она ничего не могла с этим поделать. — Я первый бы посмотрел, как ты перегрызешь глотку старому ублюдку, но ценой такой потехи будет Корнамона, стертая с лица земли. Сукин сын основательно подготовился.

Но Гнеда не слушала его шепот. Она вывернулась так, чтобы видеть Фиргалла, и Бран прошипел от досады, из последней мочи удерживая взбесившуюся девушку.

— Ты убил его! — просипела Гнеда. — Ты!

— Да, — спокойно ответил Фиргалл. — И это один из немногих поступков в моей жизни, о котором я не жалею.

Гнеда рванулась и тут же простонала от беспомощности и боли. Корнамонец заломил ей руки, и малейшее сопротивление причиняло страдание. Оттого что Бран, как и она, обманутый Фиргаллом, выступал на его стороне, девушка чувствовала себя еще более преданной.

— Ты солгал!

— Ты не должна была доверять мне, — хладнокровно возразил сид. — Разве ты забыла то утро, когда проснулась одна посреди леса?

— Но это был урок! — борясь с комком в горле, выкрикнула Гнеда.

— Да. И ты не усвоила его, — отрезал Фиргалл.

Гнеда снова трепыхнулась, и Бран, окончательно выведенный из терпения, окликнул слуг.

— Отведите госпожу в ее покои, — резко приказал он, передавая замолчавшую, разом осунувшуюся Гнеду подоспевшим гридням.

Жар, охвативший девушку миг назад, отхлынул, оставив после себя лишь намокшую, холодившую теперь спину рубашку и чувство унижения. Гнеда сгорбилась и поникла, напоминая скорее нахохлившегося птенца, чем разъяренную соколицу. Она уставилась в пол, и после всего пережитого прикосновение чужих рук, осторожно, но неотвратимо направляющих ее к выходу, показалось почти нежным.

Фиргалл не смотрел на Гнеду, когда ее выводили. Он не мог позволить себе отвлечься на посторонние чувства. Главное дело было еще не закончено.

— Так, значит, ты не только благородно примирил внучку и деда, но и устроил ее счастье, выдав за своего сына? — ощерившись, спросил Вороненок, который, кажется, решил, что ему больше нечего терять.

— Я не мог бы пожелать ей лучшего мужа, будь она моей собственной дочерью, — ровно ответил Фиргалл, оставляя без внимания безыскусное подначивание. Он не собирался давать зарвавшемуся молокососу поколебать свое спокойствие. — Я приехал не для того, чтобы упражняться с тобой в остроумии, — почти утомленно продолжал сид. — Аэд хочет мира. Присягни ему и дай клятву, что не станешь покушаться на престол, и он, в свою очередь, забудет тебе то, что ты пытался похитить его внучку.

Губы Брана дернулись, а блестящие очи забегали по лицу собеседника, пытаясь напасть хоть на какую-то слабину. Корнамонец оказался загнан, но Фиргалл был опытный охотник и не хотел, чтобы тот перед концом загрыз хортицу[154].

— И освободи девчонку, — добавил сид как будто промежду прочим, но серые глаза Брана вспыхнули оживлением. Как затравленный зверь, он кожей чуял дуновение воздуха из крошечной лазейки, по которой можно было выбраться из норы.

— Какое тебе до нее дело? — усмехнулся Бран, снова растекаясь по креслу, словно от того, сколько он занимает в нем места, зависит весомость его слов, и у Фиргалла промелькнула непрошеная мысль о том, что мальчишка далеко пойдет.

— Тебе все равно не получить выгоды. Продать ее Залесцу не удастся, она ведь не Яронега. — Челюсти Брана сжались, и Фиргалл понял, что не ошибся насчет его намерений. — Или, быть может, за это время ты прикипел к ней и в самом деле женишься?

Но попытка Фиргалла скрыть за грубостью речей истинные побуждения не удалась.

— Может, и женюсь, — развязно ответил Бран. — Крапивник в руке лучше непойманного журавля, разве не так говорят?

— Оставь девчонку в покое, — жестче, чем собирался, произнес сид.

— А с чего ты так печешься о ней? Будь я тобой, то после нынешнего бы к ней спиной лишний раз не поворачивался.

— Она спасла мне жизнь, — сдержанно ответил Фиргалл. Это было правдой и должно было удовлетворять представлениям Ворона о долге. — Я не оставлю ее тебе. Назови свою цену.

Бран несколько мгновений кряду не сводил с него стального немигающего взора так, словно они играли в гляделки, и Фиргалл вдруг понял, что недооценил противника.

Молодой сид победоносно прищурился. Старый лис был уже не тот, и Ворону удастся клюнуть его напоследок.

— Кранн Улл, — медленно и отчетливо произнес Бран.

Он терпеливо дожидался, пока стражники переговаривались друг с другом, удостоверяясь в верности приказаний хозяина, прежде чем пропустить его. Наконец, постучав, они распахнули перед сидом дверь. Фиргалл даже успел подивиться учтивости этих дикарей.

Ах да, она же была невестой их господина.

Гнеда, предупрежденная о его приходе, сидела в углу на голой лавке, скрестив перед собой руки. Девушка была напружинена, как перезревшая недотрога, и казалось, только коснись, и вся она разорвется на маленькие злые кусочки.

Фиргалл, не стесненный более ничьим посторонним присутствием, улыбнулся. Ее воинственный и в то же время беззащитный вид заставил что-то в душе щемяще сжаться.

Он заметил, как легонько вздрогнули ее плечи, когда открылась дверь, и знал, что Гнеда приложила усилия, чтобы не повернуть головы. Сид по-прежнему читал ее как открытую книгу, но девчонка изменилась. Да она больше и не была девчонкой.

Гнеда выросла. В ее глазах, которые еще вчера смотрели на него с такой беззаветной верой и восторгом, уже не было почти ничего ребяческого, что так забавляло Фиргалла раньше. Она не стала краше, но теперь за чертами Северянина проглядывало что-то и от ее матери, и эта смесь выходила по-своему привлекательной, если бы не болезненная худоба и неестественная бледность.

Кто сделал это с ней? Бран? Или глупый стародубский кошлок[155]?

Ничего, поживет седмицу-другую в Кранн Улл и вернет свой смуглый румянец.

Ах да. У него больше не было Кранн Улл. Как и не было Гнеды. Она никогда больше не захочет иметь с ним ничего общего, и Фиргалл не мог ее в этом винить.

— Здравствуй, Гнеда, — поприветствовал он, проходя внутрь жалкой клетушки.

Сид почти услышал звук мысленного замка, лязгнувшего и закрывшегося на три оборота. Он сел напротив так, чтобы видеть ее лицо.

Девушка подняла красные, но совершенно сухие глаза. Некоторое время она молча смотрела на него, и в ее взоре, вопреки ожиданию, не было ни горечи, ни обвинения, ни ожесточения. Она уже все это пережила, и теперь в темных очах отражалось лишь спокойствие и вновь обретенное достоинство. Гнеда взирала на него так, как дети изучают незнакомцев, со смесью любопытства и презрения.

Вдруг вершинки широких бровей подпрыгнули.

— Скажи, Айфэ… — начала Гнеда, но Фиргалл, не дав ей докончить, покачал головой.

— Нет. Он не знал.

Сид, сам того не замечая, болезненно сощурился. Это были не те воспоминания, к которым Фиргалл хотел когда-либо возвращаться, но, как назло, он отчетливо видел перед собой мечущегося сына, его растерянное лицо, искаженное вестью о предательстве и необходимостью сделать невозможный выбор. Для Айфэ то, что сотворил отец, было вероломством, которому нет прощения.

Почему-то Фиргалл полагал, что в свое время сын поймет. Простит, потому что, в конце концов, такова была цена жизни его любимой женщины. Но сид ошибался.

— Вот почему ты никогда не одобрял нашей дружбы! — кричал Айфэ. — Ты не хотел, чтобы я привязывался к ней, как в детстве не позволял дать имя барашку, выбранному на заклание к зимнему пиру!

— Не только тебе, но и себе. Посмотри на это иначе. У зверей и птиц все происходит похоже. Разве не выживает в орлином гнезде только один птенец, выпихивая и заклевывая собратьев?

Брови Айфэ взмыли вверх.

— Да, только вот у соколов другой обычай, — проговорил он ледяным голосом.

Фиргалл встряхнулся, выныривая из воспоминаний.

— Айфэ ничего не знал, — глухо повторил он.

Гнеда кивнула и, чуть помедлив, протянула ему руку, в которой был зажат маленький предмет. Что-то холодное и увесистое скользнуло Фиргаллу на ладонь. Гнеда быстро отняла пальцы, избегая касания, и сид увидел перед собой крошечный серебряный желудь.

— Ты решил выдать меня за Яронегу с самого начала. На всякий случай. Ведь Войгнев и правда мог искать ее первое время. А коли бы нашел меня, невелика потеря.

— Едва ли он стал бы вредить тебе, — сам не зная зачем, возразил Фиргалл, но Гнеда лишь усмехнулась, покачав головой. Они оба знали, как неправдоподобно это звучало. — Ты свободна ныне и вольна ехать, куда знаешь. Бран не станет держать тебя, — сообщил сид, переходя, наконец, к цели своего посещения.

Гнеда недоверчиво вскинула голову.

— Бран просто так отпустит меня? — с сомнением переспросила она.

— Не просто так, — сухо возразил Фиргалл. — Я выкупил тебя.

— А, значит, теперь я — твоя рабыня, — с горечью рассмеялась девушка.

Фиргалл молча проглотил ее упрек.

— Я же сказал, ты свободна. Но знай, что Айфэ ждет тебя в Ардгласе.

Глаза Гнеды почти с испугом метнулись к лицу сида. В них больше не было насмешки.

— Ждет меня?

— Он сказал, что его дом — твой дом и ты всегда будешь ему сестрой. Айфэ хочет, чтобы ты жила рядом с ними.

— Нет, — торопливо пробормотала девушка, глядя вниз и мотая головой, — я не могу поехать туда. Только не туда.

Фиргалл улыбнулся.

— Он сказал, ты так и ответишь. Айфэ будет ждать. И Эмер тоже, — добавил он осторожно. — Она надеется с тобой познакомиться. Ведь ты ее сестра.

Гнеда быстро посмотрела на Фиргалла так, что у того сжалось сердце.

— Я не могу поехать туда, — тихо повторила она, наконец разъединяя руки и поглаживая ткань на своих коленях.

— Куда же тогда?

— Домой, — промолвила Гнеда, но немного неуверенно, словно испрашивая у него совета. Нет, она никогда больше не станет советоваться с ним. Это просто отголоски старой привычки.

Сид кивнул.

— Станешь снова жить в Веже и ворошить старые книги?

Против его намерения слова прозвучали язвительно. Гнеда недружелюбно посмотрела на Фиргалла, но ничего не сказала.

— Я провожу тебя до Залесских земель.

Девушка нахмурилась, собираясь возразить, но сид продолжал:

— Нам с тобой по пути. Я еду в Стародуб, к молодому князю. Я ведь действительно посланник Аэда, и мое поручение — сообщить о переменах в Ардгласе. Кроме того, мне должно объясниться с ним в отношении тебя. До этих пор, живя во владениях Ивара, ты не будешь в безопасности.

— Хорошо, — кивнула Гнеда после некоторого раздумья. — У меня тоже есть дело в столице.

38. Возвращение

Погода не дала им уехать так скоро, как бы этого хотелось Гнеде. Сечень[156] принес в Корнамону полуночные ветры и вьюги, но Фиргалл тоже не намеревался задерживаться, и они выехали на свой страх, поймав в череде метелей и буранов окно затишья.

Гнеду до последнего не покидало опасение, что Бран что-то выкинет. Передумает, подстроит, спутает. Произошедшее настолько потрясло ее, что девушка никому не верила. Единственное, чего ей хотелось, — спрятаться от всего мира и наконец почувствовать себя защищенной. Только было ли на свете такое место?

Но пришел день, и после недолгих приготовлений и прохладных прощаний сани унесли их от мрачной, убранной снегом усадьбы, и сжатое тревогой сердце Гнеды постепенно отпустило. Она смотрела назад, и долго еще трепещущие волосы Дейрдре горели прощальным костром, превращаясь в крошечный рыжий огонек, а потом и вовсе погаснув в белой дали.

К облегчению Гнеды, Фиргалл избрал прямой путь, и им не пришлось снова брести через степь. Большую часть времени девушка лежала, зарывшись в пушистый мех, бездумно глядя на низкое серое небо и проплывавшие над ней деревья, ветки которых были похожи на огромных черных птиц. Она не могла надышаться свежим морозным воздухом и, убаюканная мерным скрипом полозьев, засыпала самым здоровым и спокойным сном за все последние месяцы. С каждой убежавшей назад верстой Гнеда чувствовала прилив сил. Только теперь она по-настоящему исцелялась.

Словно зверь, с мясом вырвавшийся из кляпцов, Гнеда оставила в Корнамоне часть себя, но это была нездоровая, отмершая плоть, и, как бы ни было больно ее обрубить, нынче она ощущала облегчение.

Гнеда не заметила, в какой миг раздался голос Фиргалла. Она и не думала слушать или отвечать, а сид говорил о лесе, через который они ехали, о том, какая лютая в этих краях бывает зима, припоминал о своих странствиях, далеких землях и замерзших морях, и вдруг девушка обнаружила себя раскрывшей от удивления рот, с замиранием сердца внимающей рассказам о пазорях[157], двухсаженных белых медведях и нескончаемой северной ночи. Гнеда жадно потребовала подробностей, позабыв, что дала себе зарок не говорить с Фиргаллом. Отчего-то ей думалось, что теперь, открыв свою истинную сущность, сид переменится, превратится в чудовище, может, даже обрастет шерстью и клыками, но Фиргалл был совсем такой, как раньше: терпеливо объясняющий то, чего она не понимала, незаметно поправляющий шубу, съехавшую с ее ног, безупречный и насмешливый, умный и сдержанный.

И вот она уже сама пересказывает все, чем жила эти два года, с изумлением отмечая, что немалая часть ему и так известна. Гнеда намеревалась утаить от Фиргалла хотя бы то, что касалось Бьярки, но он задавал кажущиеся безобидными вопросы, уточняя то тут, то там, кивая, умело распутывая клубок ее мыслей и чувств, и в конце концов девушка перестала сопротивляться. Впервые она могла свободно поверить кому-то свои переживания, которые слишком долго держала в себе. Фиргалл внимательно слушал, не перебивая, и исповедь снимала с ее души тяжелый камень.

В то же время между ними пролегла незримая черта, переступить которую было нельзя. Гнеда не могла спросить сида об отце и матери. Не только потому, что больше не верила ему, хотя и это тоже. Девушка чувствовала, что словами о прошлом разрушит хрупкое равновесие, необъявленное перемирие, после чего ей придется попытаться либо простить, либо отомстить, и ни того ни другого Гнеда сделать не могла. Но ответы были ей нужны, нужны как воздух. Поэтому она и ехала в Стародуб.

Судимир являлся единственным человеком, который мог рассказать правду. Нет, не правду — в ее существовании Гнеда уже сомневалась, — но свой взгляд на те далекие события. У боярина не было известных девушке причин обманывать ее, поэтому он мог поведать, кем была мать и что на самом деле произошло между ней и князем.

Да что между ними могло произойти, глумился внутри Гнеды насмешливый едкий голос. То же, что едва не случилось с тобой. Помнишь, в конюшне?

Рабыня.

Гнеда не могла смириться с этой мыслью. Ей, проведшей в сиротстве всю жизнь, было почти немыслимо привыкнуть к тому, что ее мать звалась княгиней. Теперь же девушке предстояло принять куда более тяжелую правду. И то верно говорят люди, полынь после меду горше самой себя. Фиргалл занес Гнеду слишком высоко, и свержение вниз вышло болезненным.

Кем была эта женщина? Дочерью, проданной разорившейся семьей в холопки, или пленницей из чужедальней страны? Обошелся ли князь с ней по-людски, или все случилось в пьяном дурмане, где-то в темном углу?

Ингвар, благородный и смелый, боготворящий свою прекрасную жену, вдруг превратился в обычного мужчину, кому было не чуждо все человеческое, и низкое в том числе. Презренная рабыня, так сказал Фиргалл. Гнеда мало знала об исподе жизни, но князь явно мог подыскать себе наложницу более высокого происхождения. Стало быть, отец оказался совсем неразборчив.

Могла ли она вообще звать его отцом? Не был ли он извергом, насильно взявшим мать, не запомнившим ни ее лица, ни имени, который и о рождении незаконной дочери-то и не знал?

Но ведь сид сказал, что Ингвар просил за нее перед смертью. Выходит, знал. Но…

Гнеду грызла эта неопределенность. Она во что бы то ни стало должна узнать о родителях.

Судимир не откажет, но как решиться пойти к нему? Как она посмеет после всего, что произошло? Даже показаться в Стародубе? От мысли о возможной встрече с Бьярки ее ладони становились холодными и мокрыми. Могла ли Гнеда все еще объясниться с ним? Рассказать, что он был единственным светом в ее жизни?

Фиргаллу только предстояло встретиться со Стойгневом, и как знать, удастся ли ему отозвать княжескую опалу. Сид успокаивал Гнеду, уверяя, что найдет способ смягчить правителя, но, когда спустя две седмицы они подъехали к городу, оставил девушку в близлежащей деревеньке, не решаясь везти ее сразу в Стародуб.

Утром он долго и тщательно одевался, обстоятельно отдавал распоряжения и выглядел совершенно невозмутимо, но Гнеда никак не могла унять беспокойства, а когда сани тронулись, увозя величественно расположившегося в них сида, от тревоги принялась метаться, не зная, куда себя деть. За весь день она едва присела, бродя из угла в угол по горнице. Наступил вечер, а Фиргалл все не возвращался. Гнеда, гонимая волнением, слонялась за околицей, но огни в домах гасли один за другим, а единственным звуком, нарушавшим тишину, был хруст снега под ее ногами.

Лишь под утро, когда девушке удалось кое-как задремать, поезд сида въехал на подворье.

Он очень устал. Даже мороз не придал цвета бледному лицу, и нынче Гнеда вдруг заметила, как Фиргалл постарел. Ранение не прошло бесследно, и что-то в сиде надломилось навсегда.

Он отослал людей и, утомленно сбросив плащ и перчатки, опустился на лавку с чашей вина в руке. Сделав глоток, Фиргалл блаженно закрыл глаза, и девушка подумала, что это, должно быть, его первая настоящая пища за весь день.

Веки сида дрогнули, и он посмотрел на Гнеду.

— Все обошлось. Можешь быть спокойна, Ивар не тронет тебя.

Его голос звучал глухо.

— Что ты сказал ему? — шепотом спросила девушка, усаживаясь напротив.

Фиргалл слегка приподнял брови, а потом изможденно провел рукой по лицу.

— Правду. Что ты была обманута и действовала, влекомая ложными посылами. Что, хотя и не Яронега, приходишься сестрой будущей княгине Ардгласа. Что ты, пусть незаконнорожденная, но дочь Ингвара, и в тебе течет княжеская кровь Бориветричей.

Сид снова сделал глоток и замолчал, направив невидящий взор перед собой.

— Спасибо, — тихо сказала Гнеда, несмело тронув его за рукав, и Фиргалл вздрогнул. Он отодвинулся от нее.

— Ты благодаришь меня? — криво усмехнулся он, и тусклые глаза озарились болезненным свечением. — За что же? За то, что использовал тебя как наживку, как манную пташку? За то, что вторгся в твою жизнь, как лихоимец в приютивший его дом? Подверг опасности, оставил на расправу? За что именно?

Фиргалл буравил ее яростным взором, и девушка опустила руки под стол, чтобы сид не увидел, как они трясутся. Гнеда хотела ответить, но слова встали поперек горла, как рыбья кость.

— Ты всегда защищал меня. Если бы не ты, Финтан давно бы…

— Если б не я, Финтан бы и не думал тебя искать! — громко, словно был пьян, заявил сид.

— Ты увез меня от Брана, — пробормотала Гнеда, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Фиргалл ткнул в ее сторону пальцем, украшенным перстнем с яхонтом, точно обвиняя:

— Ты попала к нему из-за меня! Не смей благодарить меня, дочь Ингвара! Я убил твоего отца, и этого не забыть ни тебе, ни мне.

Фиргалл залпом допил оставшееся вино и, громыхнув кубком об стол, тяжело поднялся, направившись к выходу. У самого порога он остановился, посмотрев на девушку вполоборота.

— Ты хотела видеть Судимира. Послезавтра он будет ждать тебя в усадьбе.

Гнеда подняла взгляд, но успела увидеть лишь хлопнувшую за сидом дверь.

Она никогда еще не одевалась так долго. Фиргалл привез вещи, которые когда-то подарил ей в Кранн Улл, и нынче Гнеде впервые хотелось облечься в эти одежды, завеситься украшениями, завернуться в прохладные блестящие ткани. Она надевала непривычные наряды как воин, наглухо затягивающийся в броню перед решительным сражением. Гнеда снова чувствовала себя самозванкой в парче и серебре, но нынче была рада этому ощущению, надеясь скрыться за ним, притвориться кем-то иным, чтобы больше никто не сумел добраться до ее настоящего нутра. Хотя бы из этой, последней схватки ей хотелось выйти невредимой.

День выдался морозный и ясный, и ветер ворошил ворсинки меха у ее лица. Встречные останавливались, провожая сощуренными от яркого солнца глазами незнакомые сани, но Гнеда не замечала ничего. Чем ближе они подъезжали к усадьбе, тем сильнее колотилось сердце, и девушка не знала, чего боялась сильнее — слов Судимира или встречи с его сыном.

Когда они въехали в поместье и стражники Фиргалла, сопровождавшие девушку, помогли ей выбраться, Гнеда застыла в нерешительности, смаргивая слезы, набежавшие от быстрой езды. Она пыталась оглядеться, но глаза слепило пронзительной белизной снега и солнечными искрами, многократно отраженными блестящей наледью крыш и игрой капели. К гостье подоспели слуги Судимира и с почтением, которого она не знала дотоле, препроводили в дом.

В глазах Гнеды зарябило. После залитого ярким светом двора под веками вспыхивали красные пятна, и, если бы не провожатый, которого она толком не разглядела, девушка едва бы удержалась на ногах. Кто-то помог ей раздеться, и без тяжелой шубы на плечах она почувствовала себя голой.

Но мгновение слабости минуло, и Гнеда заставила себя опамятоваться. Окинув отрезвившимся взглядом покои, девушка поняла, что находится в книжнице. Судимир выбрал это место, зная, что здесь Гнеда будет чувствовать себя покойно, и в груди потеплело от ненавязчивой отеческой заботы.

Девушка медленно подошла к столу, рассеянно проводя рукой по лежавшим на нем книгам.

— Здравствуй, Гнеда, — раздалось за спиной, и девушка обернулась.

Боярин смотрел на нее, слегка прищурившись. Поглаживая бороду, некоторое время он разглядывал девушку со сдержанной благожелательностью. Наконец Судимир кивнул и улыбнулся, но голубые глаза остались колючими. Так, словно обычаи гостеприимства вынуждали боярина принять девушку, но он не желал бы пускать ее за матицу.

— Спасибо, что дозволил приехать, господин, — ответила Гнеда, кланяясь.

Жесткие складки сковывали движения, а усерязи и рясна издавали тонкий серебряный перезвон при малейшем шорохе.

— Да ты настоящая боярышня, — теплее улыбнулся Судимир. Гнеда виновато посмотрела на него, ожидая упрека, но в очах боярина было искреннее одобрение. — Садись. Так с чем же ты пожаловала к старику? — спросил он, располагаясь напротив.

— Господин, ты всегда был так добр, — начала девушка. — Скажи, ты не держишь на меня обиды?

— Ты не сделала мне ничего дурного. Напротив, спасла мою жизнь.

— Я обманула тебя, — возразила Гнеда.

— Но ведь и я не был до конца честен, — усмехнулся боярин. — Я догадался, что ты дочь Ингвара, но ничего тебе не сказал.

В ответ на изумление девушки Судимир пересказал ей то же, что когда-то поведал сыну.

— Но когда третьего дня чужеземец, что назвался твоим опекуном, сообщил, как все обстояло на самом деле, признаться, даже я был озадачен, — закончил боярин. — Тебе должно быть нелегко нынче, девочка, — добавил он, глядя на опустившую голову Гнеду.

— Только ты можешь помочь мне, господин, — не скрывая мольбы в голосе, ответила она. — Прошу, расскажи правду! Что ты знаешь о моей матери? О ней и об отце?

Судимир нахмурился, откидываясь на спинку кресла, устраивая вытянутые руки на подлокотниках. Он задумчиво поглядел на девушку.

— Ингвар когда-то был мне другом, — наконец изрек боярин после продолжительного молчания, — но ко времени этих событий мы уже отдалились. Он никогда не был со мною так же близок, как с Гуннаром. Войгневом, — поправился Судимир. — Не хочу тебя разочаровывать, но мне известно немногое. Я не был поверенным в делах твоего отца. — Он мягко улыбнулся. — О твоей матери я знаю и вовсе крохи. Отец Войгнева привез ее из степи вместе с большим полоном. Она была сарынкой.

Сердце Гнеды на миг перестало стучать.

Сарынкой?

— А мы, совсем юнцы, — боярин усмехнулся, расправляя пальцами усы, — о чем только думали… — Судимир снова умолк, покачивая головой. Его лицо разгладилось, словно воспоминания о молодости стерли с него морщины. — Уж не знаю, как Ингвар заметил ее. Извини, коли мои слова обидят тебя, но я не особый охотник до сарынской красоты. Должно быть, случай свел их. Прости, я плохо помню. Слишком уж был занят. Не один княжич в те поры превращался в мужчину. Я ведь не думал, что через столько лет его дочь станет учинять мне допрос. — Он беззлобно засмеялся, заставив и побелевшую Гнеду через силу улыбнуться. — Да и сам Ингвар никогда не распространялся об этой девушке. Наши родители были строги. Да, то были совсем иные времена, не то что нынче. Если бы отец Ингвара узнал, что его сын, княжич, спутался с пленницей, им обоим пришлось бы несладко, поэтому он таился ото всех. Но Войгнев знал. Ведь она была рабыней его отца, и Войгнев помогал им.

— Помогал им? — сдавленным голосом спросила девушка. — Ты говоришь так, словно… Словно у нее был выбор.

Судимир снова улыбнулся, приподняв брови.

— Думаю, был. Твой отец знал ее истинное имя, а это дорогого стоит. Да, пожалуй, он мог бы не считаться с ней и взять то, что хотел, силой. Небеса видят, мало кто осмелился бы отказать княжескому сыну. Но Ингвар предпочел завоевывать твою мать, а не неволить. Для степняков нет ничего важнее свободы, и они готовы на все, лишь бы ее вернуть. Он приручал девушку как строптивую лошадь, пока она не перестала дичиться. Никто, кроме него, не знал ее настоящего имени. Кыз, так она прозывалась, но по-сарынски это значит всего только «девчонка». Не знали и того, какого она рода. Кыз никому не сказала. Никому, кроме Ингвара, но он тоже хранил ее тайну. Твой отец был так увлечен девушкой, что даже хотел жениться, но по тем временам это было невозможно, и, когда старый князь все-таки узнал, гневу его не было предела. Ингвара отправили в дальние страны, а сарынку то ли продали, то ли услали подальше от Стародуба.

— Как же тогда… — начала Гнеда.

— Погоди, это еще только зачин, — усмехнулся боярин. — Ингвар долго путешествовал, пока, наконец, спустя несколько лет не вернулся, да не с пустыми руками, а с новостями о помолвке. Его отец одобрил сделанный сыном выбор, и вскоре в Залесье прибыла будущая княгиня, прекраснейшее дитя сидов, княжна Этайн. — Судимир помолчал. — Она и вправду была красавица, каких свет не видывал, и тот осудит Войгнева, кто сам не узрел ее дивного лица и не услышал волшебного голоса. Он безнадежно полюбил супругу своего побратима. Да. Пожалуй, во всем княжестве этого не замечал лишь сам Ингвар. Войгневу же казалось, что князь недостаточно ценит доставшееся ему сокровище, и, быть может, в этом был прав. Наверное, он полагал, что если Этайн увидит, как муж пренебрегает ею, то обратит свой взор на него самого. Не ведаю. Но как бы то ни было, Войгневу каким-то способом удалось разыскать Кыз. И его расчет вышел верным. Старая любовь не ржавеет, и сердце Ингвара вспыхнуло заново. Он жил, разрываясь между двумя женщинами, и добром это закончиться не могло. Этайн, страшно оскорбленная и самим предательством мужа, и тем, что ее соперницей оказалась рабыня, не могла этого снести. Даже рождение наследницы не вернуло любви Ингвара. Последним ударом стала весть о том, что и сарынская наложница принесла князю дочь.

Ингвар был в отъезде, когда все произошло. Кыз неожиданно слегла и вскорости умерла, а дитя едва удалось спасти. Князь примчался, но, увы, слишком поздно. Ходили слухи, что она была отравлена, и, кажется, Ингвар поверил им. Была ли Этайн причастна к этой смерти, или же злопыхатели воспользовались стечением несчастных обстоятельств, мне до сей поры неизвестно. Но между княжеской четой вправду произошел разлад, и вскоре после этого княгиня выкинула дитя, которое носила, а вслед за тем умерла и сама.

Боярин тяжко вздохнул и свел руки перед собой.

— Что было дальше, тебе ведомо. Случилась сумятица, в которой князь погиб, а его дочь исчезла. Никто не принимал в расчет ту, что была рождена от рабыни, ведь Ингвар не признал ее. Но вот ты здесь, передо мной, и я действительно рад, что ты осталась жива, Гнеда.

— Скажи, почему, если она так много для него значила, отец не освободил ее? — совладав с дрожью в голосе, спросила девушка.

— Я не знаю, Гнеда, — развел Судимир руками. — Он оберегал ту женщину от посторонних, и почти никто ничего не знал ни о ней, ни о чаде. Возможно, она уже была свободна. Так или иначе, Кыз не могла выйти из тени, и в той же тени ей суждено было закончить свои дни. Я думаю, это неважно, Гнеда. Важно лишь то, что ты свободна и жива. У тебя есть покровитель, ты не одна, и, насколько я понимаю, тебя ждут в Ардгласе.

Судимир сложил руки на груди и замолчал. Гнеда быстрым движением стерла набежавшие слезы. Она почувствовала себя задержавшейся гостьей, злоупотребляющей радушием хозяина. Очевидно, боярин сообщил все, что знал или предпочел сообщить, и теперь ждал, пока девушка откланяется.

— Спасибо тебе, господин, — шумно втянув носом воздух, проговорила Гнеда, одновременно расправляя плечи. — Я никогда этого не забуду. У меня осталась лишь одна просьба, — продолжила она, и тут же заметила, как в расслабившееся было лицо Судимира стала возвращаться прежняя настороженность. Девушка поняла, что он с самого начала ждал этого и теперь, вероятно, жалел о том, что пустил ее на порог. Но Гнеда должна была спросить. — Я бы хотела перемолвиться словом с твоим сыном, господин.

Судимир выпрямился, и его глаза холодно блеснули, так что сердце девушки кольнуло от сходства боярина с Бьярки.

— Оставь его, Гнеда. Незачем ворошить то, что едва успело улечься, — твердо проговорил он.

— Мы плохо расстались. Я обидела его, но не по своей воле и хочу объясниться с ним, — упрямо ответила Гнеда, с отчаянием замечая, как боярин делается все отстраненнее.

— Не знаю, что произошло меж вами, и знать не желаю, — раздражаясь, оборвал ее на полуслове Судимир, — но когда он вернулся… Я покойников краше видал! Многое случалось на моем веку, и тебя осуждать я не вправе, но и ты оставь моего сына! Бьярки, может, и наворотил дел, но то от глупости и молодости, не со зла. Он не знал, что попадет в такие жернова, что перетрут и косточки целой не оставят. — Судимир сверкнул недобрым взором на Гнеду. — Только оживать парень стал, и тут ты… Полно! Оставь его, Гнеда, честью прошу, оставь!

Девушка стояла, стиснув зубы.

Неужели она так просто уйдет? Даст старому медведю заговорить себя?

Она должна была хотя бы попробовать оправдаться.

— Господин!

— Он согласился жениться, — веско сказал Судимир, будто извлекая свое последнее оружие. — Что бы там ни стряслось, хоть раз о нем подумай, не об одной себе. Дай ему забыть, не баламуть воду!

— На Звениславе? — тихо спросила Гнеда, чувствуя, как красиво переливается имя на языке.

Боярин кивнул в ответ.

— Я уеду, уеду навсегда. Я не помешаю. Только позволь мне сказать ему два слова. Только чтобы он знал, — прошептала девушка.

Они смотрели друг на друга одно долгое мгновение, и наконец Судимир моргнул, сдаваясь.

— Будь по-твоему. Я передам ему, а там уже пускай сам решает.

Боярин тяжело поднялся и сердитой поступью удалился.

Гнеда вскочила. Кровь прилила к лицу, сердце бешено застучало. Что она скажет Бьярки? Столько раз девушка мысленно проговаривала эту речь, но нынче та показалась бессмысленной и косной, не объясняющей ничего. Гнеда принялась ходить взад и вперед по книжнице, заламывая руки и сбивчиво шепча, лихорадочно пытаясь привести мысли в порядок.

Дверь скрипнула, и девушка судорожно обернулась.

Судимир стоял один. На его суровом лице были написаны мрачное торжество и облегчение.

Гнеда открыла рот, но хозяин лишь покачал головой.

— Он не хочет тебя видеть.

— Что он сказал? — едва слыша саму себя, спросила девушка, и глаза боярина смягчились отблеском сострадания.

— Что поныне сыт твоими давешними словами.

Она опустила голову, и дурацкие рясна неуместно весело прозвенели по вискам.

— Уезжай, девочка, — почти ласково проговорил Судимир. — Так будет лучше для всех.

Он стоял, прислонившись плечом к столбу гульбища, бесстрастно взирая на то, как челядь выводит из конюшни вороного и грузит в повозку какие-то узлы. Наверное, вещи, до сих пор остававшиеся в Сбышиной горнице. Или дары, которыми отец хотел откупиться от девушки, лишь бы та поскорее убралась из усадьбы.

Его взгляд не выражал никаких чувств, и Бьярки мог бы гордиться равнодушием, с которым провожал глазами не то слуг, не то воинов, сопровождавших богатые сани. Но Бьярки удалось сохранять спокойствие только до того мига, как с крыльца принялась спускаться, неловко опираясь на услужливо протянутые руки, девушка в расшитой шубе.

Сердце споткнулось на мгновение, прежде чем продолжить бег с удвоенной скоростью. Словно оно тоже заметило ее и принялось отчаянно рваться навстречу, чуя, вопреки его злому окрику, что лишь подле нее могло найти покой. Словно смеясь над хозяином, который в гордыне решил бросить вызов самому себе.

Разве вправду он верил, что сможет спокойно смотреть на нее? Хотел испытать себя? Или это был только предлог, чтобы вновь увидеть Гнеду?

Бьярки ловил каждое движение девушки. Как неуверенно она принимала помощь слуг. Как зябко поправила огромный песцовый воротник, которому бы позавидовала любая боярская дочь. Как беззащитно подрагивали опущенные вниз ресницы. Как царапали скулы серебряные подвески.

Обложенная подушками и укутанная мехами, в огромных санях Гнеда выглядела потерянным ребенком, и Бьярки пришлось приложить усилия, чтобы возродить в памяти совсем другое ее лицо, когда она хладнокровно швыряла в него те слова…

Он все сделал правильно. Ему только не следовало выходить сюда и смотреть на нее. Исподтишка. Снова.

И жалким и отчаянным, единственным, на которое у него оставалось воли, усилием Бьярки заставил себя отвернуться. Он стоял, тяжело дыша, глядя себе под ноги, борясь с раздирающим грудь желанием посмотреть назад. Бьярки знал, что не простит себе, если продолжит глазеть, если подметит что-то новое в ее лице, запомнит золотой узор на алом шелке, поворот головы, блеск перстней, которых она не носила раньше. Если увидит, как поезд увозит ее. Как закрываются ворота.

Бьярки шумно выдохнул и сделал шаг. Что-то внутри взвыло и натянулось, но юноша уже не мог остановиться. Там, в глубине, раздался звук оборванной тетивы, и горячее и вязкое хлынуло, обжигая.

Но он победил.

Он ушел первым.

39. Дом

— Ты не передумала? — негромко спросил Фиргалл, не глядя на девушку, и сильнее запахнул плащ.

Снежинки, носившиеся в воздухе, затевали дикую пляску с ветром, словно пытаясь отхватить побольше жизни в преддверии скорой гибели. Стоял мороз, но это были последние холода. День удлинился, и тепло далекой еще весны уже чувствовалось в лучах осмелевшего солнца. Но нынче дело шло к вечеру. Они остановились на росстани[158].

— Нет, — покачала девушка головой.

Сид кивнул.

— Приглашение Айфэ и Эмер бессрочно. Они будут ждать тебя. Приезжай, когда тебе надоест искать среди теней прошлого то, чего там нет.

Гнеда пристально посмотрела на Фиргалла. Насмехался ли он над ней или просто хотел разозлить и заставить поменять решение? Ведь сид не мог не понимать, почему Гнеда не ехала. Вся дорога сюда, до Перебродов, стала для нее мукой. Девушка не в силах была смотреть на него, потому что всякий раз задавала себе вопрос: не он ли убил и ее мать?

Гнеда не хотела знать.

Фиргалл был ей ближе умерших родителей. Сид сделал много злого и доброго, воспитал и изменил ее, предал и спас, и одно было неотделимо от другого. Она любила его как отца и ненавидела как злейшего врага.

Это было невыносимо, и единственным убежищем, где она могла спрятаться, оставались Переброды. Кузнец, которому своим появлением она больше не могла причинить вреда. Вежа с пыльными книгами. Могила Домомысла.

— Я буду рядом с ними, в Ардгласе. Когда придет время мстить за отца, ты знаешь, где меня искать.

Фиргалл сдержанно кивнул, и лошади тронулись, увозя его прочь. Гнеда смотрела поезду вслед до тех пор, пока, окутанный снежным облаком, он не исчез в темнеющем лесу. Наступившая тишина тяжело навалилась на плечи. Пламень переступил по хрустящей крупке, нетерпеливо подковыривая ее копытом.

Гнеда вздохнула, но тут же улыбнулась. Совсем скоро она увидит Катбада.

Не оглядываясь, девушка повернула маленькие легкие сани, которые напоследок подарил ей сид, и направила Пламеня по знакомой дороге.

Домой. Наконец-то домой.

Но когда из-за деревьев показались первые крыши, Гнеда ничего не почувствовала.

Девушка въезжала в родную деревню, ожидая, что возвращение всколыхнет душу, — радостью, теплотой или грустью, — но не было ничего. Она с пугающим равнодушием смотрела на знакомые с детства, ничуть не изменившиеся дворы и проулки. Только Вежа, укоризненно глядящая на нее сверху вниз, как старая мать на заблудшее чадо, тронула сердце Гнеды. Лишь древние шершавые стены чувствовались родными. Ведь так было всегда. Как она могла забыть это ощущение? Как могла обманываться и называть Переброды домом? Вежа была маленьким островком в чужом море, но теперь даже она глядела холодно и бесприютно.

На двери висел незнакомый замок, но дорога оказалась расчищена. Гнеда безразлично подумала, что селяне наверняка устроили в Веже житницу, как всегда и хотели. Но нынешняя цель девушки была иная, и она продолжила путь.

По пустым улицам гулял ветер, подхватывая и растрепывая дым, едва успевавший высунуться из труб. Снег шел не переставая, и Гнеда с предвкушением думала об уютной избушке Кузнеца, куске душистого хлеба и теплом боке Грома. А больше всего — о крепких объятиях друга, ободряющем смехе, о том, как после всего услышанного он погладит ее по голове большой ладонью, печаль отступит, и все былое покажется лишь сном.

— Ба, да кто же это! — раздался смутно и неприятно знакомый голос, выведший девушку из задумчивости.

Пламеню пришлось остановиться, поравнявшись с дровнями, ехавшими навстречу. На горе заиндевелых бревен возвышался рослый детина в лихо заломленной шапке, румяный от работы и мороза. Огромными удивленными глазами он разглядывал Гнеду, и вместе с узнаванием его лицо от уха до уха озарила улыбка.

Девушка была одета куда скромнее, чем в своей поездке к Судимиру, но и этот наряд, как видно, произвел большое впечатление на парня, в чьем взгляде читалось искреннее восхищение.

— Ты ли это, Гнеда? — изумленно спросил он.

— Здравствуй, Завид, — сухо ответила девушка. Вот уж кого угораздило встретить.

— А мы-то думали, ты сгинула, — засмеялся он, кажется, даже не подозревая о том, как неучтиво звучат его слова, продолжая восторженно оглядывать лошадь, упряжь и сани. — Значит, все-таки нашла? Родителей, говорю, нашла? — добавил он, когда Гнеда неприязненно нахмурилась.

Она покачала головой.

— А это тогда ж откуда? — простодушно махнул рукой Завид на Гнеду. — Родичи?

— Родичи, — нетерпеливо согласилась девушка, собираясь ехать своей дорогой, но Завид поспешно окликнул ее.

— Не иначе, в Черноречье путь держишь?

— В Черноречье, — кивнула Гнеда, начиная раздражаться назойливостью парня.

Завид многозначительно присвистнул и глупо улыбнулся.

— Так ты не знаешь, — изрек он с бесхитростным удовольствием, явно предвкушая действие, которое новость должна произвести на собеседницу. — Кузнец-то, — он хитро приподнял брови и ухмыльнулся, нарочно оттягивая конец своей речи, — тю-тю.

Девушка почувствовала, как внутри все похолодело.

— Что? — оставив выдержку, грубо переспросила она.

— Был да сплыл, говорю, кузнец-то, — осклабился Завид, но Гнеда больше не слушала его. Она встряхнула вожжи и громко прикрикнула, высылая Пламеня вперед.

Этот болван не мог говорить правду! Просто хотел досадить ей по старой памяти, вот и все.

Гнеда гнала и гнала, пока не показались запорошенные белым мостки. Она резко осадила Пламеня, заставив его обиженно всхрапнуть, и выскочила из саней. Но уже отсюда было ясно, что Завид не соврал. Не зарастающая ни летом, ни зимой тропа в Черноречье была занесена огромными сумётами[159], и Гнеда едва могла шевелиться в глубоком снегу. Если бы Катбад жил здесь, отсюда уже виднелся бы свет. Да и разве бывало, чтобы над домом кузнеца не вился дым?

Но Гнеда отказывалась верить. Девушка ринулась вперед, увязая в сугробах, прорываясь через завалы, но чем ближе подбиралась к избушке, тем страшнее становилось. Пустой дом надвигался черной безжизненной громадой, и Гнеда замерла там, где когда-то был низенький забор. На том месте, где стояла конура Грома, возвышался горбик снега.

Девушка застыла, не в силах отвести взгляда от жутких пустых окон, и это было хуже, чем замок на Веже. Чем Фиргалл, приглашающий убить себя. Чем Бьярки, отказавшийся выйти к ней.

Сзади раздался хруст шагов и сбивчивое дыхание Завида. Он остановился рядом с девушкой и почесал в затылке.

— Уж вторая зима пошла, как он пропал. Поначалу думали, вернется, да куда там. Никому не сказался, как сквозь землю провалился.

Гнеда медленно повернула голову. Ей хотелось обвинить кого-то в своих бедах, и трудно было найти более удобного человека, чем Завид. Но он переминался рядом и совсем не походил на злого мальчишку, невольно положившего когда-то начало ее дружбе с Кузнецом. Завид никогда не любил Катбада, как и все остальные в деревне, считая его чужаком — непонятным, опасным, сомнительным. Но и не был причиной исчезновения ее друга.

— Идем. — Парень неожиданно потянул Гнеду за рукав, отчего та вздрогнула. — Нечего тут стоять. Черноречье нынче совсем одичало, в морозы сюда и волки забредали. Заночуешь у нас. То-то все удивятся!

Еще вчера Гнеда бы ни за что не поверила, чем закончится для нее первый день в родной деревне. Последнее, где она ожидала оказаться, был дом старосты, отца Завида, где все от мала до велика собрались вокруг девушки и принялись расспрашивать о том, где она пропадала и зачем вернулась обратно. Они без стеснения разглядывали Гнеду, строили свои бесхитростные догадки и изумлялись, не веря ни одному ее слову.

Худо-бедно удовлетворив всеобщее любопытство и стараясь не сообщить при этом ничего существенного, девушка наконец удалилась в выделенный ей закуток в большой общей избе. Давно уже стихло кряхтение стариков, возня малышей и бабий шепот, а Гнеда все никак не могла заснуть. Староста почти ни слова не сумел прибавить к рассказу сына о Кузнеце, и оставалось только гадать, что стряслось с Катбадом. Ушел ли ее друг намеренно, или с ним приключилась беда? Была ли Гнеда причастна к случившемуся, или Кузнец имел свои причины исчезнуть из Перебродов? Наверное, какие-то отгадки можно было обнаружить в Черноречье, но девушка и подумать не могла о возвращении в выхолощенную избу.

Гнеда куталась в серый плащ, но и он больше не приносил утешения, превратившись в обыкновенную вещь, уже почти не имеющую ничего общего с Бьярки. Когда-то суровое сукно помнило прикосновение его тела, а складки хранили запах своего истинного хозяина, но все это было и прошло. Как и то, что Бьярки чувствовал к ней. Ведь если бы что-то еще теплилось, он вышел бы. Непременно вышел.

Гнеда проснулась резко, будто кто-то толкнул ее в бок, но все спали, и лишь большуха[160] тихонько возилась у печи, раздувая угли и двигая тяжелую дежу.

Твердята. У нее оставалась еще Твердята.

На этот раз Гнеде не было нужды таиться и брести окольными тропами по лесу, как когда-то с Катбадом, так что в Завежье она въехала к концу дня. Зима преобразила все кругом, но девушка без труда отыскала нужную ей избу на высоком берегу Листвянки.

Больше всего Гнеда боялась, что и здесь ее будет ждать какое-то ужасное разочарование, но, вопреки страхам, дверь открыла сама Твердята. Ей потребовалась пара мгновений, чтобы узнать молочную дочь. Лицо женщины изменилось, и с радостным смехом она заключила девушку в крепкие объятия.

— Батюшки, Гнеда! Живая!

Твердята потянула ее в дом, и вокруг гостьи тут же собралась вся семья. Гнеду принялись раздевать, усаживать к печи, угощать и снова обнимать. Даже Вячко и дед, невозмутимо плетшие на конике лапти, с любопытством глядели на вошедшую. Только когда девушка оказалась согрета, напоена и накормлена, Твердята разогнала детей по полатям и позволила себе устроиться напротив. Она погладила Гнеду по лицу.

— Гнедушка. Выросла-то как. Уж и не чаяли мы тебя увидеть. Чего только не передумали тогда. Словно леший тебя уволок, — укоризненно покачала она головой, подпирая щеку рукой.

— Прости, не по своей воле я ушла, не попрощавшись, не поблагодарив вас за хлеб, за доброту.

— Боюсь и спрашивать, дочка. Пришла к нам с Катбадом о ту пору, почитай, в одной рубашонке, а нынче как княгиня въехала, в каких санях, в какой справе!

Твердята провела рукой по плечу Гнеды и тревожно прикусила губу.

— Не бойся. Неправедно нажитого я в твой дом не принесла. Я… я узнала о своих родителях. — Гнеда не сдержала улыбки, когда Твердята изумленно расширила глаза и накрыла обеими ладонями рот. — Мой отец… — девушка запнулась, подбирая подходящие слова, — мой отец был не последним человеком. Он жил в городе, и я смогла разыскать людей, что еще помнят его. Они помогли мне.

— Неужто ты в самом Стародубе побывала, дочка? — никак не могла поверить хозяйка.

Гнеда, как сумела, поведала ей о своих странствиях, и Твердята лишь охала и качала головой, узнав, что названая дочь успела пожить и в землях сидов, и в усадьбе знатного боярина. Она причитала, слушая о набеге сарынов, и восторженно удивлялась тому, что девушке повезло видеть издали самого князя. Гнеда подозревала, что, несмотря на всю свою простоту, ее молочная мать чувствовала, что девушка многое недоговаривает, и по достоинству оценила чуткость кормилицы, не принявшейся допытываться большего.

Пришел черед и Гнеде расспрашивать о Твердятином житье-бытье, и та с готовностью принялась делиться всем, что произошло за это время в ее семье. Главным событием, разумеется, стало замужество Пчелки, случившееся минувшей осенью.

— Вот только были у нас на блинах с Гораздом, — приговаривала Твердята, — малость самую вы разминулись. А уж как он на нее глядит! Ну прямо два голубка, — умилялась кормилица.

Про судьбу Кузнеца здесь знали не больше, чем другие.

— Чует моя душа, не увидеть нам уж Катбада, — печально повторяла Твердята. — По нем и дороженька запала, и молва загасла.

— Оставайся, — подытожила она, когда уже совсем глубокой ночью укладывала Гнеду спать. — Конечно, до боярских хором нам далеко, но уж не побрезгуй. Оставайся, дочка. Ты нам родная. — Твердята погладила девушку по голове. — Горемычная ты моя. Находилась по чужим людям, да счастья своего так и не нашла. Оставайся. — Она говорила нараспев, не переставая перебирать волосы Гнеды, и девушка почувствовала, как спокойствие накатывает на нее мерными волнами. — Приедет Пчелка нас навестить, глядишь, и тебе жениха привезет справного. Спи, моя касаточка, отдыхай, — было последним, что Гнеда услышала, прежде чем провалиться в крепкий глубокий сон.

В семье Вячко и Твердяты Гнеду приняли с радушием и простотой, и единственное, чего девушке недоставало, было общество Пчелки. Впрочем, дети не давали заскучать гостье, которая одарила каждого — кого ожерельем, кого платком, кого пояском, — отчего ребята были вне себя от восторга. Девушка пыталась отдать Твердяте часть своих нарядов, но та была непреклонна.

— Такое приданое! — возмущенно ворчала она. — И не вздумай разбрасываться! Еще за князя тебя выдадим.

Зима подходила к концу, и не успела Гнеда освоиться в Завежье, как со всех сторон подступили заботы. Пора было готовиться к пашне, чистить и убирать хлев и повети, выгонять скотину. Все словно очнулись после спячки, завертевшись в весенних трудах.

Гнеда, успевшая забыть, что такое тяжелый хлебопашеский быт, не помнила себя от усталости. Твердяте приходилось одергивать названую дочь, чтобы та не надорвалась с непривычки, но девушка была рада хлопотам, позволявшим отвлечься. Она старалась не дать себе ни одного незанятого делом мига, потому что иначе к ней начинали приходить мысли о Бьярки.

Теперь, когда жизнь вошла в более-менее размеренное русло, Гнеда все чаще думала о нем. Остальное просочилось сквозь нее, как вода через решето — Корнамона, предательство Фиргалла, мать и отец, исчезновение Кузнеца, — и только он остался золотыми искрами на дне.

Бьярки приходил к ней во сне и наяву, с неизменно холодным взглядом, полным враждебности и неприязни. И если раньше что-то всегда заслоняло ее чувства, то нынче они оголились во всей своей полноте, изумившей и испугавшей Гнеду.

Чем больше девушка старалась вообразить себе лицо Бьярки, тем сильнее его облик распадался на множество разрозненных осколков. Гнеда отчаянно цеплялась за воспоминания, перебирая в уме каждую черту Бьярки, его одежду, горбинку на носу, тонкий рубец, пересекавший бровь, родинку на шее, синие пятнышки в льдистой голубизне очей. Звук его голоса, когда он сердился. Смеха, когда играл с Негашей. Руки, обвитые вокруг ее плеч. Запах полыни, костра и речной свежести. Но воспоминания ускользали, не даваясь, и Гнеда уже не была уверена, что ей мнилось, а что на самом деле было частью Бьярки.

Он мучил ее, снясь короткими, полными обещания ночами, но еще сильнее — когда не являлся седмицами. Тогда Гнеда доставала сшитую для юноши рубашку и разглядывала ее так, словно она действительно принадлежала ему. Нужно было избавиться от бесполезной, бередящей сердце вещи, сжечь, выкинуть, подарить, но девушка не могла решиться и всякий раз бережно складывала сорочку, убирая на дно коробьи, обещая себе больше не прикасаться к ней, зная наперед, что не сдержит слова.

Твердята, замечавшая, что с Гнедой творится неладное, несколько раз мягко спрашивала, в чем дело, но, не добившись ответа, отступила. Ей приходилось едва ли не силой выпроваживать девушку на улицу, где в конце утомительного дня собиралась молодежь, но если Гнеда и выходила, то в одиночку отправлялась на угор или к броду, тому самому, где когда-то в первый раз встретила Бьярки.

— Ходишь как вдовица в черном! — сердилась Твердята, негодуя на невзрачную одежду названой дочери. — Нарядов полна укладка, а она в обносках! Хоть бы колечко надела аль монисто, ленту бы заплела!

Но все было напрасно. Гнеда равнодушно пожимала плечами, продолжая носить старую рубаху и понёву. Ее не прельщали веселые посиделки, потому что в лице каждого парня ей мерещился Бьярки, и девушка предпочитала коротать вечера с детьми, рассказывая им небылицы и нянча малышей.

На праздник Солнцеворота приехала Пчелка, и Гнеда была несказанно рада увидеть подругу. Та лучилась счастьем, с гордостью неся рогатую кичку[161]. Ей повезло жить душа в душу со своим Гораздом, и Пчелка хотела, чтобы все кругом разделяли радость, переполнявшую ее саму. И как Пчелка ни допытывалась у подруги причины ее грусти, скрыть которую не получалось, Гнеда не могла рассказать о Бьярки, будто стоило единожды произнести его имя, как развеялись бы по ветру оставшиеся крохи чего-то очень ценного, принадлежащего лишь ей одной.

Пчелка погостила недолго. Лето было в самом разгаре, подоспел сенокос, и все, кроме деда, отправились в поле. Гнеда, помнившая, как в былые времена не могла дождаться этой радостной поры, когда после знойного трудного дня, облачившись в лучшие наряды, девушки и парни собирались у реки, пели песни, смеялись, играли и жгли до утра огни, теперь засыпала в шалаше подле старших, убаюканная мерным перезвоном отбиваемых кос.

Как-то вечером, увидев, как девушка снова устраивается на ночлег под пологом, Вячко хмыкнул:

— А Ждан-то не иначе станет сторожить тебя нынче у костра. Ай не видала, как он зенки косил, когда ты зарод[162] метала? Думал, дырку прожжет. Верно, работницу присматривает, — засмеялся он в бороду, но Твердята тут же ткнула мужа в бок локтем.

— И то правда, Гнедушка, шла бы ты, погуляла, песни послушала, — ласково принялась уговаривать она.

— Утомилась я, — только и ответила девушка, опускаясь на душистую постель из свежескошенного сена.

Ноги гудели, спину тянуло, но Гнеда радовалась, ведь это значило, что ее быстрее сморит сон. Девушка даже не помнила, как выглядит Ждан. Она закрывала глаза, но перед мысленным взором появлялась лишь белая рубаха в алых узорах и размашистые движения рук, да вскоре и они растворялись, постепенно превращаясь в еле держащегося на ногах человека в разорванной, окровавленной одежде, с лицом, искаженным ранами и болью, одними глазами умоляющего ее остаться. Но она ушла. Ушла. Ушла…

— Гнеда, Гнеда! Просыпайся! — раздался беспокойный голос откуда-то сверху.

Девушка размежила веки и уперлась взглядом в перепуганную Твердяту, тормошившую ее за плечо. Она в тревоге закусывала губу, подпирая рукой щеку, и казалось, будто у нее болят зубы.

— Какой-то чужак. Спрашивает тебя.

Гнеда поднялась на локтях и посмотрела мимо кормилицы, туда, где стоял спешившийся всадник. Она вгляделась, и сердце разом ускорило бег.

На щите, притороченном к седлу, чернел оскалившийся вепрь.

40. Дары

Она успела несколько раз пожалеть, что не отказалась. Хотя едва ли такая возможность предполагалась. Скорее, посланный гонец позволял ей загодя подготовиться к неизбежной встрече.

Гнеда с самого утра не находила себе места. Она вымыла волосы, от которых теперь исходил тонкий травяной запах, и нарядилась в новую сорочку и верхницу. Пригодились и дорогие зеленые бусы, и серебряные усерязи, и расшитый шелковый поясок, и Твердята сквозь страх, который не уходил, несмотря на все уверения девушки, что ничего дурного не случится, наконец-то смотрела на молочную дочь с одобрением. Страшно было подумать, что было бы, случись Твердяте узнать, что в гости они поджидали не просто вельможу из Стародуба, а самого князя.

Но Гнеда волновалась, и ее названая мать, вернувшаяся с ней по такому случаю из поля, угадывала это.

Зачем приезжал Стойгнев? Лихорадка, в которой девушка едва не сгорела после заточения в холодной клети, навсегда выжгла из ее сердца любые добрые чувства к нему, и теперь Гнеда понимала, что за мнимой тоской по Стойгневу прятала то настоящее, что на самом деле испытывала к его побратиму. И все же Гнеда не могла думать о молодом князе равнодушно.

Действительно ли Стойгнев лишь охотился неподалеку, или у него была скрытая цель? О чем они могли говорить после всего, что произошло? Не держал ли князь камня за пазухой? Быть может, вопреки словам Фиргалла, он все еще лелеял обиду или месть? Но в глубине души Гнеда знала, что сид бы не уехал, если бы у него оставались хоть малейшие подозрения.

Девушка не понимала, для чего Стойгневу нужна встреча, и это заставляло ее строить самые разные догадки. Она не испытывала страха, но неожиданное появление князя в ее устоявшейся жизни взбудоражило и вселило тревогу. А самое главное, Гнеда умирала от неведения, гадая, будет ли Бьярки в свите названого брата.

— Едут, едут! — переполошенно крикнула Твердята, вбегая в дом, и девушка подскочила с лавки, где сидела, теребя изумрудную ленту в косе. Она заставила себя улыбнуться, успокаивая их обеих, но уголки рта непослушно дрогнули.

Гнеда коротко пожала кончики пальцев молочной матери, подбадривая то ли ее, то ли саму себя, и вышла за порог. Голова кружилась, а сердце стучало, словно готовилось вот-вот выскочить наружу, и Гнеда положила ладонь на грудь, стараясь утихомирить его.

В ворота въезжало пятеро всадников. Она сразу увидела Стойгнева, но взгляд девушки не задержался на нем, торопливо следуя дальше, к его спутникам. По левую руку князя держался рыжеватый незнакомец, помогавший своему господину выбраться из седла. Чуть поодаль — широкоплечий гридин, которого Гнеде уже приходилось видеть в Стародубе. Четвертый — высокий кметь из княжеской стражи, чье имя девушка от волнения не могла вспомнить.

Внутри похолодело, и что-то больно зацарапало под ребрами. Живот скрутило в тугой комок, и Гнеду затошнило, но в этот миг показался последний из спутников, и она узнала Бьярки.

Воздух куда-то делся, и Гнеде потребовались все силы, чтобы сделать новый вдох. В висках загрохотало.

Он был здесь. Совсем рядом.

Спешившись и привязав коней, гости направились к дому.

Гнеда вздрогнула, когда ей на поясницу легла рука Твердяты.

— Батюшки мои, — боязливо прошептала она.

— Здравствуй, хозяйка, — громко поприветствовал подошедший Стойгнев и поклонился. — Здравствуй, Гнеда Яромировна, — перевел он улыбающиеся глаза на девушку, которая оцепенела, впервые услышав имя отца подле своего собственного. Краем глаза Гнеда заметила, как медленно повернулась к ней Твердята. Догадалась ли?

Они возвратили поклон.

— И ты будь здоров, господин, — ответила Гнеда, сделав все возможное, чтобы голос ее звучал ровно.

— Проходите, гости дорогие, отдохните с дороги, разделите с нами хлеб-соль, — засуетилась Твердята, но князь остановил ее.

— Спасибо, хозяюшка. Проездом я. Дозволь нам словом перемолвиться, да и пойду я прочь с твоего двора, не стану докучать.

Твердята рассеянно попыталась снова зазвать гостей в дом, но Стойгнев заметил лавку, стоявшую в отдалении на пригорке над рекой.

— Сделай честь, Гнеда, посиди со мной немного, — попросил он, и девушка почувствовала, как что-то съежилось внутри под его слегка насмешливым и грустным взором.

Она кивнула и бросила быстрый взгляд на Бьярки. Юноша с безразличным видом смотрел себе под ноги.

Из дома выскочила Твердята с рушником и крынкой кваса, принявшись хлопотать возле гостей, и Гнеда поспешила вслед за Стойгневом. Они устроились на разных концах лавки вполоборота друг к другу.

— Не думала ты меня еще увидеть? — спросил Стойгнев, и девушка лишь покачала головой. — Неподалеку лежит мой ловчий путь, с которого мы однажды сбились. Помнишь?

Их взгляды встретились.

— Надо же, — промолвил князь, изучая ее лицо, — как я раньше не замечал в тебе сарынской крови.

Гнеда сглотнула.

— Я не хочу, чтобы ты держала на меня зло. Я простил тебя, Гнеда, и ты меня прости. Мы не в ответе за дела наших отцов, но в наших руках исправить то, что было совершено неверно.

Стойгнев поднял ладонь, сделав знак своему человеку, и вскоре тот явился с увесистым ларцом в руках. Когда слуга удалился, князь отщелкнул замок и поднял крышку, разворачивая содержимое укладки к девушке.

Первое, что она заметила в обитом аксамитом коробе, был нож в потертом кожаном чехле с рукоятью, покрытой тонкой сканью[163]. Он не выглядел богато, но производил впечатление добротно сделанной и часто использовавшейся вещи. Тут же лежали витые серебряные гривны, черненые позолоченные наручи, широкий пояс, усеянный тусклыми бляхами. Внизу поблескивали узорчатые ткани.

Гнеда вопросительно подняла глаза на Стойгнева.

— Это принадлежало твоему отцу, князю Яромиру. А значит, ныне принадлежит тебе.

Девушка снова поглядела на содержимое ларца. Помолчав, она ответила, разлепляя пересохшие губы:

— Думаю, этим должна владеть Яронега. Я… — она осеклась, — я даже не знаю, каково было мое настоящее имя.

— И все же ты его дочь.

— Но не та, что была наречена тебе в жены, — ответила Гнеда, удивившись собственной храбрости.

Кажется, Стойгнев немного опешил, но неожиданно на его лице появилась странная тень улыбки.

— А что, — его голос зазвучал тише и вкрадчивее, — что, если мне это неважно?

Гнеда нахмурилась. По ее коже пробежала змейка дрожи.

— Что, если мне неважно, что решили промеж собой наши отцы? Если я хочу решать сам за себя.

— Я дочь рабыни, — сдавленно проговорила Гнеда, уцепившись за бока укладки.

— Ты — дочь князя, — возразил Стойгнев, — и достойна стать княгиней.

Он пристально смотрел на девушку, и зеленые искры в его глазах сияли, как светлячки.

Гнеда судорожно вздохнула. К чему он вел? Неужели намекал на женитьбу?

В ее жилах действительно текла кровь Бориветричей, и тех, кто пытались поставить под сомнение законность прав Стойгнева на престол, можно было усмирить таким союзом. Кроме того, сестра Гнеды должна была вскоре стать правительницей Ардгласа, что помогло бы заручиться поддержкой влиятельных соседей. Что же до сарынского происхождения девушки, то и тут Стойгнев мог бы использовать его во благо себе в отношениях со Степью.

Все эти догадки быстро пронеслись в голове девушки, ошеломив неожиданным откровением. Должно быть, она и вправду была выгодной невестой молодому князю.

Гнеда растерянно посмотрела на Стойгнева, который не спускал с нее глаз, наблюдая за меняющимся вслед бегу мыслей выражением лица девушки.

Но…

Неужели все повторялось? Неужели ей снова была уготована судьба, которой Гнеда чудом избежала? Князь смотрел на девушку во все глаза, но хотел получить лишь незримую метку крови, связывающую ее с именитыми родами. Он не желал Гнеду. Ему нужна была только дочь Яромира и сестра Яронеги.

Девушка против воли перевела взор туда, где остались спутники князя. Бьярки стоял чуть поодаль, не глядя в их сторону.

— Он женится осенью, — с холодной усмешкой произнес Стойгнев, и Гнеду словно обдало ледяной водой. Князь прищурился, и из его очей исчезла всякая теплота, отчего девушка сразу вспомнила клеть и цепи.

Значит, осенью.

Она опустила глаза и прошептала:

— На месте предательства, лжи и жестокости не бывать ничему хорошему. Мы простили друг друга, но разве может вырасти здоровое дерево из гнилого корня? Вепрь бежит по земле, а пустельга летит по небу. У них разные пути.

Стойгнев некоторое время испытующе смотрел на Гнеду и вдруг улыбнулся, и в его очи вернулась капля сердечности.

— Истинно повезет тому, кому достанется такая мудрая жена.

Гнеде показалось, что в словах князя, несмотря на отголосок гнева, прозвучало облегчение. Они помолчали, глядя на серебрящуюся внизу реку.

— Ты можешь вернуться в Стародуб и жить при княжеском дворе. Это ведь и твой дом. Я хотел бы воздать за несправедливости, произошедшие в твоей жизни.

— Благодарю, господин, но мне хорошо и здесь.

— Тогда скажи, что я могу еще сделать для тебя.

Девушка на мгновение задумалась.

— Вежа, в которой я выросла. После смерти Домомысла она принадлежит общине, но я хотела бы вернуться туда, чтобы никто не…

— Она будет твоей, — кивнул Стойгнев, не давая ей договорить. — Это все?

— Да, мой князь.

— Добро.

Стойгнев коротко хлопнул по коленям и поднялся, и Гнеда последовала за ним. Когда они подошли к дому, гридни замолчали, с ожиданием взирая на князя.

— Помни, что Стародуб — и твой дом, в котором тебе всегда найдется место, — повторил Стойгнев. — Едем, — коротко кинул он свите и направился к своему коню.

У нее была последняя возможность, и Гнеда отчаянно окликнула прерывающимся голосом:

— Бьярки!

Стойгнев, уже забравшийся в седло, тихо хмыкнул.

Плечи Бьярки окаменели, и он медленно обернулся, в первый раз встречаясь с Гнедой глазами. Его взгляд был полон удивления и недоверия, и сердце девушки болезненно сжалось.

— Мы будем ждать тебя в становище, — обратился Стойгнев к побратиму. — Прощай, Гнеда Яромировна. Не поминай лихом.

С этими словами он и его спутники умчались со двора, оставив девушку наедине с Бьярки.

Он смотрел так, как глядят на потревоженную гадюку, со смесью настороженности и отвращения, и Гнеда почувствовала во рту собирающуюся горечь.

Юноша не двигался, будто пригвожденный к месту, и Гнеда, перебарывая себя, сделала несколько шагов к нему. Наверное, она подошла слишком близко, так что, кажется, Бьярки потребовалось усилие, чтобы не отступить назад. Девушка не могла не видеть, как ему неприятно ее присутствие, но желание оказаться рядом победило гордость. Остановившись, она принялась жадно рассматривать Бьярки, вбирая в память каждую его черту, и торопливо, как вор награбленное, запихивала в ларец памяти все, что видела.

Он выглядел взрослее. Старше. Его волосы были острижены чуть короче, чем обычно. В уголках глаз и над переносицей появились едва заметные морщинки. Но очи, смотревшие холодно и недружелюбно, почти как в ее снах, были такими же пронзительно-голубыми.

Гнеда поняла, что, если сейчас ничего не скажет, Бьярки просто уйдет, и лихорадочно принялась подбирать хоть какие-то слова.

— Здоровы ли батюшка с матушкой? — хрипло спросила она.

На миг Бьярки недоуменно свел брови, но тут же его лицу вернулось прежнее отстраненное равнодушие.

— Они в здравии, — негромко ответил он, и звук его голоса, не слышанного Гнедой с того самого зимнего дня, едва не заставил задохнуться.

Надо было промолвить что-то еще, чтобы оправдать эту задержку, чтобы заглушить окаянную тишину, но девушка не могла выдавить из себя больше ни слова. Она была не в силах отвести от Бьярки взора, и единственное, чего ей хотелось, — это сделать шаг, прижаться к нему и вдохнуть его запах.

От виска юноши вниз тянулась тонкая запекшаяся струйка крови, и Гнеда вспомнила, что они возвращались с лова.

— У тебя рана, позволь, я…

Не давая себе времени подумать, девушка безотчетно потянулась к его скуле. Глаза Бьярки расширились в неверии, и с мимолетным запозданием он перехватил ее кисть у самого своего лица. Краткое прикосновение прожгло кожу каленым железом, и Гнеда вспыхнула от стыда.

— Она уже зажила, — проговорил Бьярки сквозь зубы, усмиряя участившееся дыхание. Он держал ту руку, которой отвел запястье Гнеды, чуть на отлете, словно измарал ее в чем-то липком и вязком, вроде смолы. — Я заставляю князя ждать, — нетерпеливо произнес боярин, и девушка почувствовала прилив ужаса.

Сейчас он уйдет, и она так ничего и не скажет! Мысли в голове забегали, как ошалевшие белки, и Гнеда выпалила:

— Я слышала, ты женишься. Я… — Она начала заикаться, увидев, как застыло его лицо. — Я… у меня есть для тебя подарок. Прошу, подожди.

Гнеда со всех ног бросилась в дом. Влетев в избу, она закрыла руками лицо, ощущая, что щеки полыхают огнем.

Дура! Какая же она дура!

Гнеда кинулась к своей укладке и принялась суматошно выбрасывать в разные стороны наряды, что лежали сверху. Наконец, перерыв сундук вверх дном, она вытащила рубаху.

Дрожащими пальцами девушка залезла в кожаную сумку, висевшую на поясе, и достала клочок бересты и писало. Резко опустившись за стол, она принялась быстро процарапывать на коре буквы. Закончив, Гнеда свернула грамотку и положила ее на сорочку. В следующий же миг сокрушила трубочку в кулаке и выкинула прочь. Выхватив из груды валявшихся на полу вещей первый попавшийся холст, она бережно завернула в него рубашку и крепко увязала концы. Прижимая узел к груди, девушка ринулась во двор, уже и не чая увидеть там Бьярки. Почему-то Гнеде казалось, что боярин уехал, едва она исчезла в дверях.

Но Бьярки стоял на том же самом месте, опустив голову.

— Вот, — запыхавшаяся Гнеда протянула сверток, и юноша, подняв на нее взор, не глядя принял подношение. — Будь, — пытаясь справиться с подрагивающим подбородком, проговорила она, — будь счастлив.

Искра оживления промелькнула в очах Бьярки, но этот блеск не был здоровым. Он криво улыбнулся, губы шевельнулись, но слова так и не покинули уст. Бьярки мотнул головой, словно отказываясь верить чему-то, и молча развернулся, направившись к Гуляю.

Гнеда стояла, бессильно повесив опустевшие руки, и смотрела, как он отвязывает коня, как одним рывком вскакивает в седло, как, бросив короткий взор на нее, выезжает со двора.

Твердята подошла совсем тихо, и Гнеда повернулась к ней, стягивая с головы серебряный венец с нежно позвякивающими ряснами. Девушка улыбнулась в тревожное лицо кормилицы и проговорила, сама удивляясь тому, насколько безмятежно прозвучал голос:

— Уехали. Можно возвращаться в поле.

Он сто раз пожалел о том, что не остался. Ивар бы понял и не стал принуждать. Зачем он поехал?

Испугался насмешки побратима? Не отважился признать, что боится встречи с ней?

Всю дорогу обратно Бьярки чувствовал, как грудь, подле которой лежал проклятый сверток, нещадно печет, будто огнем.

Он был мягкий. Он хранил тепло ее рук. И наверняка запах.

Ему так хотелось приникнуть к ткани, понюхать, развернуть, и Бьярки еще сильнее ненавидел себя за слабость, но больше — ее.

Подарок?

Что там могло быть? Полотенце, пропитанное ядом?

Когда Бьярки увидел Гнеду, одетую так, словно в тех самых мечтах, когда он еще глупо надеялся на их свадьбу, на то, как усыплет ее шелками и жемчугом, его душа захлебнулась жгучей ревностью к людям, в чьей семье она жила, к высокомерному сиду, назвавшемуся ее покровителем, к побратиму, который приехал, чтобы помириться с ней.

Она была на расстоянии вытянутой руки, но одновременно далека как никогда. И эта подачка…

Бьярки сам не заметил, как оторвался от остальных, и только Жирко скакал поодаль, не упуская хозяина из виду ни на миг. Все, чего хотел боярин, — это забыть сияющие глаза, вновь затягивающие его в прежний омут, из которого не было спасенья. В котором он не мог дышать. Однажды Бьярки назвал их вороньими, но это было неправдой. Очи Гнеды походили на спелые вишни, красивые и блестящие.

Бьярки стиснул зубы. Горячий воздух хлестал по лицу, но юноше казалось все мало, и он гнал и гнал Гуляя, желая скинуть с себя ее образ, туманивший рассудок, пытаясь рассеять по ветру звук ее голоса, стоявший в ушах, оставить в ковылях саднящую ломоту, сковавшую тело, упрямо жаждущее ее прикосновения.

Он рывком сунул руку за пазуху и, выхватив узел, с размаха метнул его в сторону.

Жирко, державшийся позади, с сомнением проводил взглядом куль, исчезнувший в кустах, и неодобрительно покачал головой.

Конь уносил Бьярки все дальше, но вместо ожидаемого успокоения он ощутил лишь пустоту и мгновенное раскаяние.

Чем реже Бьярки бывал дома, в усадьбе, тем приятнее становилось каждое возвращение. Обычно с лова он приезжал повеселевшим и бодрым, но в этот раз удовольствие было украдено, и юноша не мог найти себе места, расхаживая взад и вперед по ложнице. Он жалел о том, что поехал в проклятую деревеньку, где когда-то и началось все это умопомрачение. Жалел о том, что остановился, будто самый ее голос имел над ним безоговорочную власть. Жалел, что протянул руку, но больше всего жалел, что, поддавшись порыву, вышвырнул злополучный подарок.

Отчего-то теперь ему казалось, нет ничего важнее, чем узнать, что лежало внутри, и досада и разочарование грызли Бьярки, не давая покоя.

Он был уже почти готов, превозмогая унижение, велеть седлать лошадь, чтобы отправиться обратно на поиски, наперед зная, что это иголка в стоге сена, когда в дверь знакомо постучали.

— Войди, — отрывисто бросил Бьярки, чувствуя облегчение оттого, что слуга отвлек его от безрассудных мыслей.

Жирко, появившийся на пороге, нерешительно замялся, откашливаясь. Бьярки нахмурился и раздраженно спросил:

— Ну?

Отрок переступил с ноги на ногу и вдруг достал что-то из-за спины.

— Не гневайся, господин. Ты обронил дорогой, — проговорил он, глядя в пол.

Бьярки с изумлением перевел взгляд на потрепанный узел в руке мальчишки.

— Ты… — голос Бьярки задрожал от злости и радости, — да как ты…

Он выдернул сверток.

— Брысь! — прошипел боярин, и Жирко, проворно затворившего дверь за собой, как ветром сдуло.

Бьярки отбросил подарок Гнеды на кровать и с ненавистью воззрился на него. Теперь, когда его чаяние осуществилось, он снова чувствовал себя прижатым к стене. Что же, она повелевала не только им, но даже его людьми? Разве это не было волшбой?

Подарок на свадьбу.

Бьярки зарычал и ударил рукой в стену.

Стоило ему прикрыть глаза, как из темноты тут же проступало ее лицо. Теперь-то она отбросила все личины, и больше не было нужды притворяться бедной простушкой. Где сейчас валялась рябиновая низка? Нынче на ее шее красовались сверкающие каменья. Нынче она была в серебре и шелке, и для переоблачения ей не понадобился Бьярки. Он больше не мог лелеять гордыню, мечтая, что даст ей то, чего у нее никогда иначе и не появится.

Пусть она стала другой. Это ничего не изменило в сердце Бьярки. Тоска никуда не ушла, и проклятая встреча лишь разбередила затянувшуюся было рану.

Он прижался спиной к деревянным брусьям и запрокинул голову, смежая веки.

— Уходи, — прошептал Бьярки, — уходи, уходи!

За окном послышался девичий смех. Теплый вечер так и гнал за околицу, в благоухающие вечерние луга, во влажный остывающий лес, звал купаться в парном молоке реки и любоваться розоватой дымкой заката. Но Бьярки некуда было идти. Все казалось пустым, если там не было Гнеды.

Нет, это не могло так продолжаться.

Он должен был вытравить ее из своей головы, из своего сердца, из жизни.

Летние сумерки оседали на город тонкой паутинкой. Бьярки быстро спустился в конюшню и сам взнуздал Усладу. Единожды решившись, он ощутил облегчение, и теперь боярину не терпелось поскорее добраться до места.

Дом стоял на выселках Поддубья, небольшой деревни неподалеку от столицы. Когда-то Бьярки здесь знала каждая собака, но нынче он даже не был уверен, что ему откроют дверь.

Юноша остановил лошадь возле невысокой изгороди и порывисто спрыгнул вниз. Цветы, росшие у плетня, уже закрывались, но в воздухе все еще витал тонкий сладковатый запах, напомнивший о прежних приездах.

Незнакомый кобель, выскочивший из конуры, принялся кидаться на Бьярки, но боярин прошел мимо разъяряющегося от собственного лая пса, словно не заметив. Он уже был почти у порога, когда дверь отворилась и в проеме показалась статная молодая женщина, кутавшаяся в шерстяной платок. Хозяйка тревожно нахмурилась, но узнав в госте Бьярки, мгновенно преобразилась и вальяжно прислонилась к косяку, сложив на груди руки. Женщина смерила юношу нескромным взглядом с ног до головы. На ее щеках заиграл легкий румянец, и она усмехнулась.

— Давненько ты не наведывался, боярин. Совсем дорогу забыл.

За насмешкой слышалась обида, и Бьярки облизнул губы, рассматривая женщину в ответ не менее откровенно.

Звана была все так же хороша собой. Она никогда не носила вдовьего наряда, приставшего бы ее положению, и, как Бьярки отлично знал, под ее повойником лежала лишь одна коса красивого соломенного цвета, шелковистая и блестящая.

Ее лицо было слегка тронуто солнцем, но пухлые руки оставались так же белы, как, он не сомневался, и остальное тело под рубашкой. Голубовато-серые глаза смотрели с прищуром, тонкие брови были вызывающе вздернуты, щеки так и норовили еще больше округлиться от сдерживаемой улыбки.

— Не рада? Неужто прогонишь? — спросил Бьярки, упирая одну руку о стену в вершке от ее плеча.

Очи Званы заблестели. Она кинула быстрый взгляд за спину юноше, убеждаясь в отсутствии зевак, и, схватив Бьярки за ладонь, проворно втянула его в сени.

— Обожди, кобылу твою сведу в скотник, — прошептала хозяйка и вынырнула во двор. Она вернулась так быстро, что Бьярки не сдержал тихого довольного смеха.

— Соскучилась?

— А то, — улыбнулась женщина, подходя ближе. — Уж не чаяла тебя больше увидеть, Брячко.

Она стояла вплотную к нему, и Бьярки видел, как вздымается высокая грудь. Звана раскраснелась, и несколько прядей выбилось из-под косынки, красиво окаймляя лицо.

Юноша положил руку на ее покатый бок и по-свойски притянул к себе. Округлая и мягкая, вмиг разомлевшая от одного его присутствия, Звана пахла хлебом и липой.

Бьярки перестал бывать в Поддубье, когда Гнеда заняла все его помыслы, но теперь он явился сюда наперекор себе. Пытаясь забыться. Надеясь заставить себя поверить, что объятия другой женщины смогут дать ему желаемое. Что Гнеду можно заменить на любую. Что ему все равно.

Звана прерывисто вздохнула и ухватилась за его руку, увлекая за занавеску. Очутившись в полумраке, она присела на краешек постели и повела покатыми плечами, одним красивым движением скидывая платок. Избавившись от повойника, Звана высвободила косу, давая ей рассыпаться по спине золотыми волнами.

Бьярки провел ладонями вверх по ее бедрам и поясу, собирая в складки понёву, тут же поспешно развязанную Званой, и попутно любуясь здоровым, развитым телом, с благодарностью встречая жар, зарождающийся внутри.

Оставшись в одной исподней сорочке, Звана прильнула к Бьярки, в нетерпении поддевая подол его рубахи, и юноша, не отрывая взора от лихорадочно блестящих глаз, снял пояс и поднял руки, позволяя ей раздеть себя.

— Ох, как я скучала, — проговорила она ему в шею, и горячий шепот вздыбил волоски на его коже.

Теплые ладони Званы легли на ключицы Бьярки, и он замер в ожидании поцелуя, когда вместо прикосновения у его лица раздался хрипловатый голос:

— А она не в обиде будет?

Боярин нехотя открыл глаза, не понимая, о чем толкует Звана. Она пьяно улыбалась из-под длинных ресниц, но отчего-то по спине Бьярки пробежал холодок.

— Что? — сипло спросил он.

— Та, что дала тебе это, — сказала Звана, поднося к глазам юноши тонкое колечко, висевшее на его шее, продетое на кожаную нить.

Бьярки несколько мгновений смотрел на украшение в пальцах Званы, бессмысленно моргая так, будто видел его в первый раз.

Кольцо Гнеды было единственным, что он посмел взять на память о ней, когда, дав себе зарок оставить девушку в покое, Бьярки уехал в Степь. С тех пор оно, казалось, приросло к коже. Бьярки давно не ощущал перстенька подле груди, словно тот стал частью его самого. Но теперь, когда кольцо поблескивало в руках женщины, за лаской которой он пришел, юноша удивленно осознал, что все еще продолжает носить его.

— Нет, — ответил Бьярки, сглотнув подступивший к горлу ком, чувствуя, как огонь, миг назад опалявший нутро, безвозвратно тухнет, придавленный прохладной тяжестью маленького кусочка серебра. — Ей все равно.

— Что ж у ней, камень вместо сердца, такого молодца не любить? — дразняще улыбнулась Звана и потянулась губами к Бьярки, но тот резко отвернулся, и женщина неуклюже ткнулась в его скулу. — Да что ты? — попыталась продолжить она тем же беззаботным голосом, но в ее словах зазвучала тревога. — Ай обиделся? — Звана улыбнулась, но ее красивые глаза беспокойно забегали по лицу юноши.

Бьярки отстранился, с опустошением ощущая, как на месте едва вспыхнувшей страсти расползается ледяная корка.

— Сними его! — потянулась Звана к его шее, но Бьярки, не глядя на нее, быстро надел не успевшую остыть рубашку. — Забудь о ней, иди ко мне! Ты обо всем забудешь! — отчаянно залепетала Звана, цепляясь за него, но боярин осторожно, но твердо убрал от себя ее руки.

Звана всхлипнула.

— Прости меня! Прости бабу глупую!

Ее обнаженность враз перестала казаться уместной, и Звана скрестила на груди руки в неловких попытках прикрыться.

— Нет. Это я, — отрывисто проговорил Бьярки, торопливо опоясываясь и не встречая растерянного взгляда Званы, — это я дурак.

Он поднялся и, быстро поцеловав ее в растрепанную макушку пересохшими губами, вышел вон.

41. Рубашка

Остаток лета Бьярки провел на южном рубеже, где за этот год его усилиями были возведены укрепления, которые в Стародубе теперь именовали Засекой[164]. Оттуда удобно было следить за степью, и в случае необходимости цепь мелких дозоров позволяла быстро доставить до столицы весть о поднимающейся опасности. Последний набег многому их научил.

Сарынам не очень-то нравилось новое соседство, и время от времени они ввязывались в стычки с залесцами, надеясь вытурить их со своих границ, но пока все обходилось малой кровью.

Ивар хорошо понимал важность Засеки и всячески поощрял Бьярки и его людей, присылая им лучшие припасы и щедро награждая за опасную службу. Что же до самих побратимов, то, кажется, обоих устраивало разделявшее их отныне расстояние.

Трещина пролегла между ними с тех пор, как Гнеда появилась в Стародубе, но после холодной разлом превратился в пропасть. Мост все еще соединял два берега, но былой близости уже не могло существовать. И хотя во всем княжестве нельзя было сыскать человека, более преданного Ивару, чем Бьярки, что-то очень важное, связывавшее их раньше, исчезло, и боярин знал, что возврата не будет.

Он приехал с началом осени и особенно остро ощутил то, каким чужим стал в городе. Люди здесь жили совсем иначе. Они не испытывали на своих шкурах ежедневного гнета витавшей в самом степном воздухе опасности. Их кожа не была опалена суховеем и покусана злым южным солнцем. Тут даже пахло по-другому, и Бьярки поймал себя на том, что скучает по терпкому запаху трав и потрескавшейся земли.

По случаю их приезда Ивар созвал громкий пир, и Бьярки был удивлен, когда оказался усажен справа от князя, на свое старое место, которое, как боярин знал, во время его отсутствия занимал Судислав.

Не один кубок был поднят во славу молодого правителя, его храброй дружины и смелого отряда Бьярки и не одна песня спета, прежде чем Ивар разговорился с побратимом. Он подробно расспрашивал его о жизни на Засеке, о каждой заварушке с сарынами, о лошадях и засухе. Их разговор, поначалу натужный и спотыкающийся, все больше напоминал беседу двух старых друзей, но лишь до того мига, пока Ивар не завел речь о Звениславе.

— Когда же сговор? — беззаботно спросил князь, делая глоток из золоченого кубка.

— Как только вернется отец, — нехотя ответил Бьярки.

Судимира ждали со дня на день. Он держал путь из страны свеннов, куда ездил сватать правителю Стародуба северную княжну. Впрочем, кажется, Ивар был совершенно равнодушен к собственной судьбе. Он уже успел удивить бояр своим выбором, которого не простила ему Добрава, но, судя по всему, принятое решение сняло камень с души князя. Свадьба для него была лишь досадной необходимостью, отвлекавшей от других, поистине значительных дел.

— Твой последний отъезд в степь был скорым. Больше похожим на побег, — задумчиво добавил Ивар, постукивая пальцами по оправе, в которой зеленел изумруд. — Мы даже толком не успели поговорить.

— О чем? — хрипло спросил Бьярки, подобравшись и нахмурившись.

— Ты так и не утолил моего любопытства, — усмехнулся Ивар. — Для чего же она тебя задержала?

Не было нужды пояснять, кого он имел в виду.

— Чтобы пожелать счастья, — сухо ответил Судимирович, не глядя на побратима.

Брови князя удивленно взмыли.

— И только? — испытующе спросил он.

Бьярки поднял подозрительный взгляд на друга.

— И только.

— И что же, она и словом не обмолвилась о нашем с ней разговоре?

Бьярки лишь помотал головой и торопливо отхлебнул меда. Ему хотелось уйти. Он жалел, что вообще пришел сюда.

— Что ж, тогда скажу я, — после короткого молчания продолжил Ивар, и на его лице больше не было ухмылки. — Я предложил ей разделить со мной Залесский стол, и она отказалась.

Князь поджал губы, с ожиданием глядя на побратима. Бьярки медленно поднял на него недоверчивый взор.

— Не смотри на меня так, — воинственно проговорил Ивар, сведя брови, — я последовал твоему совету.

— Но ты… в самом деле… — растерянно произнес боярин.

— Как бы то ни было. Она не пожелала, — усмехнулся князь, но его голос прозвучал недостаточно равнодушно.

— Она… Она не захотела тебя? — запинаясь, спросил Бьярки, видимо, с трудом примиряясь со смыслом услышанного.

Князь громко вздохнул не то со смехом, не то с раздражением.

— Ни меня, ни Залесья.

— Это невозможно, — прошептал Бьярки, глядя расширившимися глазами перед собой. Некоторое время он сидел, оцепенев, пока значение слов Ивара медленно просачивалось в него. — И ты говоришь мне это только теперь? — взвился он, наконец пораженный осознанием.

— Я собирался, но ты предпочел уехать к сарынам, — пожал плечами Ивар.

Бьярки лишь растерянно кивнул. Все теперь было между ними иначе, и он уже научился ценить и то, что в былые времена принималось как само собой разумеющееся.

— Я… Мне нужно… — Юноша провел нетвердой рукой по лицу и поднялся, держась за стол. Обретя власть над собой, он встретил взгляд нареченного брата. — Прошу, дозволь мне…

— Иди, — отмахнулся князь, поняв его с полуслова.

Бьярки благодарно сжал руку побратима и, поклонившись, стремительно вышел из гридницы.

Он не помнил, как очутился дома. Не видел ничьих лиц. Все, что происходило вокруг, было лишь мазками, подобными мелькающему полю во время быстрой скачки. Бьярки опамятовался, только когда оказался в опочивальне. Он подошел к своей старой скрыне, сработанной из крепкого северного ясеня, доставшейся в наследство еще от деда. Откинув тяжелую крышку, юноша сразу увидел то, что искал. Сверток лежал сверху, и Бьярки быстро справился с несложным узлом.

Он развернул рубашку и застыл, держа ее перед собой на вытянутых руках. Алые узоры рассыпались по серому шадровитому[165] полотну, словно горсть рябиновых ягод. По рукавам, вороту и подолу плыли утки, бежали кони, катились громовые колеса. Пылали маки и танцевали кочеты.

Бьярки почувствовал, как кровь прилила к лицу.

Такой подарок он мог получить только от одной девушки. Своей невесты.

Мысли путались в голове. Он все еще не мог поверить в то, что Гнеда отвергла Ивара. Это могло значить лишь, что она…

Бьярки провел пальцами по выпуклой вышивке, следуя за завитками.

Если приглядеться, можно было различить мелкие несовершенства — где-то стежки вышли неровными, где-то грубоватыми. Звенислава бы выполнила такую работу куда лучше, без огрехов.

Боярин поднес рубашку к лицу и, помедлив мгновение, закрыл глаза и втянул ноздрями воздух.

Чужой дом и намек на душицу, которой женщины обычно перекладывали сундуки. Уютный, летний запах. Но Гнеда пахла не так.

Злость переплелась в душе Бьярки с растерянностью и замешательством. Он сопоставлял между собой произошедшие события, вертел их, пытаясь приладить хоть какое-то объяснение, но ничего не склеивалось. Слабую надежду, забрезжившую на самом краю, Бьярки безжалостно задавил. Он не даст этому повториться.

Как Гнеда могла отказать Ивару? Разве не его она хотела? Почему, когда ей в руки пришла долгожданная возможность сделаться княгиней, получить богатство, знатность, восстановление попранного имени и желанного мужа, Гнеда отвергла ее? Мог ли тот знатный сид, что приезжал в Стародуб, предложить ей лучшую долю? Но если судьба Гнеды лежала во владениях сидов, почему она до сих пор оставалась в Залесье?

И самое главное, для чего Гнеде понадобилось делать этот странный подарок? Что ей могло быть после всего до Бьярки?

Ответ лежал на поверхности, но юноша не мог позволить себе надеяться.

Была ли это вызывающая жестокая дерзость или нарочный предлог, который девушка сама вложила ему в руки? Бьярки не мог сказать. Но решил узнать правду, чего бы это ни стоило.

Наступила ранняя осень, и, хотя вечера были еще теплые, пропахшие дымом и яблоками, сырые туманы, поднимавшиеся от реки, не давали засиживаться допоздна.

Ночь постепенно густела, и в вышине уже напружинилась белая кибить[166] месяца. Темные очертания Вежи были отчетливо видны на синем, убранном ранними звездами небе, и Бьярки остановился, глядя на тусклый желтоватый огонек окна. Когда две ночи назад испуганная женщина с худыми руками в синеватых жилках скороговоркой пробормотала, что Гнеда больше не живет в ее доме, боярин едва не потерял почву под ногами. Всю дорогу он готовился к встрече, тщательно укладывая правильные и до вершка отмеренные слова, словно стрелы в берестяной тул, древко к древку, и, еще не постучав в дверь, уже натянул невидимую тетиву.

Непомерное напряжение, не нашедшее выхода, обессилило его. Те несколько мгновений, пока Бьярки полагал, что Гнеды больше нет в Залесье, вымотали, как хорошая вылазка сарынов. Но и облегчение, последовавшее за скомканным объяснением, что девушка вернулась в родные Переброды, оказалось неимоверным. Не все было потеряно.

Он видел Вежу в первый раз, но сразу проникся ее мощью. Громада, зиждившаяся над миром со времен Первых Князей, задолго до его, Бьярки, рождения, и, вероятно, просуществующая еще немало лет после его смерти, не могла оставить равнодушным. Что-то в ее спокойной крепости, в снисходительной жесткости внушало уважение. У этого места была своя собственная, не зависящая от людей воля, и она вызывала почтение.

В ночной тишине мягко прошуршали по песку копыта Гуляя. Оба они — человек и конь — одновременно замерли, и Бьярки бесшумно соскользнул вниз. Привязав лошадь, юноша взошел по щербатым ступеням и остановился напротив тяжелой двери. На уровне его глаз висело большое железное кольцо. Бьярки потянулся к нему, и ржавые струпья сухо царапнули пальцы. Он стукнул, и гулкий звук нехотя потек по холодному нутру Вежи. Не дожидаясь его окончания, боярин ударил еще два раза, сильнее и нетерпеливее.

Долгое время ничего не происходило. Бьярки даже мог бы усомниться, что внутри кто-то есть, кабы не свет в окне, свидетельствующий об обратном. Он уже подался вперед, чтобы вновь постучать, как вдруг без всякого предупреждения послышался глухой скрежет засова, и дверь, дрогнув, отворилась.

Когда до Гнеды донесся звук, которого она не слышала так давно, что вначале даже не осознала его природу, девушка, медленно отложив перо, выпрямилась. Было так поздно, что вся деревня спала. Послышалось? Гнеда снова опустила голову, стараясь унять волнение, по воронке раскручивающееся в глубине живота, и попыталась вернуться к прерванной работе. Но в тот же миг стук повторился, уже куда настойчивее, развеивая любые ее колебания.

Наверное, так же неожиданно был отвлечен когда-то от своих занятий Домомысл. В ту ночь, когда Фиргалл…

Мог ли это быть он? Или Айфэ? Или…

Та пора, когда она каждый день ждала и надеялась, миновала. Все сроки давно вышли, и, если бы он хотел… Если бы понял…

Девушка поднялась, внутренним чутьем ощущая нарастающее раздражение человека внизу. Негоже заставлять гостя ждать.

Она легко сбежала по гладким ступеням, держа в нетвердой руке жировой светильник, боясь, что услышит требовательный зов в третий раз. Отчего-то ей даже не пришла в голову мысль о том, что в столь поздний час стоило бы поостеречься лихоимцев.

Гнеда не без усилий отпихнула увесистую задвижку, едва не прищемив ставшие неуклюжими пальцы, и толкнула дверь.

Несколько мгновений они стояли, опешив, глядя друг на друга.

Бьярки смотрел пристально и одновременно растерянно, так, словно девушка каким-то образом обманула его ожидания. Гнеда так и не научилась выдерживать этот беззастенчивый, оголяющий взор. На место оторопи невесть откуда пришло смущение. Последнее, о чем следовало думать, — это как она выглядит в его глазах, но девушка со стремительно растущей неуверенностью осознала, что он изучает ее с ног до головы — босые ступни, белеющие из-под старой темной понёвы, за которую ей выговаривала еще Твердята, разоренную к вечеру косу, перекинутую на грудь, руки, испятнанные чернилами. Столько уже было всякого между ними с тех пор, как он в последний раз назвал ее сермяжницей, но нынче Гнеда стояла словно в первый раз — грубая мужичка перед знатным вельможей. Она не успела подготовиться и надеть парчовую броню.

Непрошеная мысль посетила ее неожиданно и больно. Взял ли он уже за себя Звениславу?

Глаза Гнеды отчаянно заметались по лицу и одежде Бьярки. Несправедливо. Мужатую сразу видно по наряду, но поди отличи холостого от женатого.

Зачем он здесь?

Гнеда не замечала, как холодеют пятки на ледяном камне, как обжигает руки распалившийся жировик. Она смотрела в очи Бьярки, надеясь найти ответы на свои немые вопросы, но вместо этого услышала:

— Так и будешь держать на пороге?

Его сухой голос прорезала нечаянная хрипота, как бывает после долгого молчания или от волнения, и боярин немного смешался. На мгновение он отвел взгляд, но тут же снова посмотрел на девушку, спокойно и уверенно.

Сердце Гнеды стучало в самом горле, не давая сделать вдох. Она не была ни в чем перед ним виновата. Почему же тогда покорно склонила голову, отступая в сторону и пропуская юношу, безмолвно признавая за ним право на высокомерную холодность?

Бьярки прошел так близко, что его запах полоснул Гнеду по лицу почти осязаемой пощечиной. Ей пришлось опереться свободной рукой о шершавую стену, чтобы сохранить равновесие. Боярин поднимался наверх так, будто шел по собственному дому, и, тряхнув головой, чтобы прийти в себя, Гнеда поспешила за ним.

Когда она нагнала боярина, он уже стоял посреди писчей, без стеснения оглядываясь кругом, и Гнеда поежилась, подавляя невольное желание загородить все, что оказалось теперь перед его бесстрастными очами. Она была застигнута врасплох и боялась, что какая-нибудь нечаянно оставленная вещь предаст ее.

Сглотнув, Гнеда затравленно принялась следить за скользящим взором Бьярки, стараясь посмотреть на привычные ей предметы его глазами.

На столе, занимавшем середину писчей, высилась груда книг, тут же громоздились свитки, стопки пергамена, перья, пузырьки. Вдоль стола тянулись голые лавки без украс. Старые, высокие, давно не беленые стены. Пучки трав, венки скукожившихся грибов и золотистых луковиц на стропилах. Их взоры замерли одновременно, сойдясь на маленькой постели в углу.

Подстилка топорщилась свеженабитым сеном, ее прикрывали новая овчина и вышитое одеяло, Твердятины подарки, а сверху… Сверху, сползая небрежными складками на пол, покоился серый шерстяной плащ, которым девушка по-прежнему укрывалась каждую ночь.

Взгляды, преломившиеся в одной точке, теперь встретились. В просиявших гневом глазах Бьярки больше не осталось хладнокровия, и Гнеда поняла, насколько напускным и ненастоящим оно было.

Свет заколебался, заставляя тени на стенах пошатнуться, и девушка быстро поставила жировик на стол, пряча руки за спину.

— Зачем? — Голос Бьярки был сиплым, и боярин уже не делал попыток совладать с ним. — Зачем ты мучаешь меня? Для кого ты на самом деле сшила ту рубашку?

— Для тебя, — удивленно прошептала Гнеда.

— Для меня? — Его голос неблагозвучно дрогнул, как задетая неумелой рукой струна. — И что же я, по-твоему, должен был с ней делать? Надеть на венчальный пир? А моя жена бы сняла ее, шитую тобой, в нашу первую ночь? Так ты задумывала?

Боярин трясся всем телом. Самообладание осыпалось с него одним махом, как снег с задетой ветки.

Моя жена.

— Я скроила ее, пока ждала свадьбу с Браном, — тихо, не находя смелости взглянуть на Бьярки, проговорила девушка. — Представляла, что выхожу не за него, а за тебя.

Все произошло так быстро, что Гнеда и не поняла, как Бьярки вдруг оказался совсем близко. Он схватил ее за плечи и встряхнул, принуждая посмотреть на себя. Пламя испуганно колыхнулось, словно пытаясь вступиться за девушку, но вместо страха или боли Гнеда почувствовала наслаждение от его прикосновения. Ей хотелось, чтобы Бьярки сжал ее крепче, до синяков, до багровых отметин на коже, которые останутся, даже когда он уйдет.

Словно прочитав эту нездоровую мысль в ее взгляде, Бьярки опомнился и ослабил хватку. А она продолжала упиваться его близостью, запахом выжженной на солнце полыни, голубизной осеннего неба в злых глазах.

— Ты хотела его! — яростно прошипел Бьярки, и его речь была приправлена обличающей горечью. — Хотела престола и власти.

— Я хотела, чтобы ты ушел, — возразила Гнеда, боясь пошелохнуться, боясь, что он вспомнит о забытых на ее предплечьях руках и отдернет их, как тогда, в Твердятином дворе. — Если бы ты стал упорствовать, Бран убил бы тебя. Я пообещала ему, что сделаю так, что ты уйдешь. Пообещала, что добром стану его женой, если он отпустит тебя. Я не хотела говорить тех слов. Но еще больше я не хотела твоей смерти.

Они смотрели друг на друга один долгий миг.

— Все, что ты сказала тогда, — начал Бьярки, и голос снова подвел его, прервавшись. — Все это — правда. Трус, измывающийся над беззащитной девчонкой, вот кто я такой. Видят Небеса…

Он наконец отпустил ее руки, отступая, и Гнеду захлестнуло чувством невосполнимой потери. Она бесстрашно рванулась к Бьярки, но его взгляд, одновременно измученный и предостерегающий, остановил девушку в полушаге.

— Все, что я тогда сказала… В ложь легче поверить, когда она переплетается с правдой. Да, было всякое. Ты обидел меня, но нашел силы признать свою вину, и я простила тебя в тот же миг. Клянусь! — горячо проговорила Гнеда, и что-то неуловимо изменилось в очах Бьярки. Словно из лапы животного вынули занозу, и острая боль прекратилась. — Клянусь, я давно забыла о тех временах и помню иные твои поступки. Как ты избавил меня от позора на колядках. Как храбро сражался с сарынами, защищая свой город и семью. Как хотел взять меня в жены, невзирая на то, что был бы за это осмеян. Ты выходил меня из болезни. Ты хотел спасти меня из темницы и разыскал в плену у Брана, за что едва не поплатился жизнью. То, что ты сделал для меня, мог совершить только благородный, отважный, добрый человек.

Лицо Бьярки преобразилось изумлением, но он все еще внутренне боролся с собой, не решаясь верить.

— Почему ты отказала Ивару? — проговорил юноша так тихо, что она скорее прочла вопрос по движению губ.

Они безмолвствовали, стоя друг напротив друга, и Гнеде показалось, что тень Стойгнева крадется вдоль стен, прячась в темных углах.

— Знаешь, — наконец начала девушка, — ученый старец, заменивший мне отца, был переписчиком старых книг. Он рассказывал, что ему встречались диковинки, в которых сквозь верхние строки проступали иные, те, что когда-то были начертаны снизу. Оказывается, случалось так, что изначальные слова становились неуместными, а может, неугодными, и, соскабливая их, книжник наносил новые прямо поверх стертых. Но те, прежние письмена навечно въедались в кожу и были тут же, внизу. — Гнеда невольно коснулась правой рукой груди. — Так случилось и со мной. Может, ты станешь смеяться, но мне не забыть мига, когда ты в первый раз дотронулся до меня. Когда я в первый раз почувствовала твой запах и увидела цвет твоих глаз.

Бьярки смотрел на Гнеду не отрываясь, забыв дышать.

— Я до сих пор могу закрыть веки и ощутить яркий свет солнца и брызги на лице. Твой смех. Вкус давленой земляники. Это отпечаталось в моей душе навсегда. Навечно.

Бьярки судорожно сглотнул.

— Стойгнев был одним из немногих, кто проявил ко мне участие. Сострадание. Я много раз обманывалась в людях. Как бездомного щенка, меня достаточно было поманить пальцем и почесать за ухом. За одно это я готова была отдать душу.

Княжич казался тем самым новым словом, которое помогло бы мне вымарать тебя. Он был женихом, нареченным Яронеге в детстве, и мне чудилось, будто мы предназначены один другому судьбой. — Она усмехнулась и со стыдом опустила голову. — Я начала что-то понимать уже после твоего сватовства. Когда оправилась от болезни. Когда впервые призналась себе, что хочу увидеть тебя. — Гнеда вздохнула. — Там, на празднике Солнцеворота, ты поманил меня и, сам того не подозревая, подарил надежду, которой не суждено было исполниться. Ты возненавидел меня, а Стойгнев утешил. Он был рядом, когда ты гнал от себя.

А потом… — продолжала она, едва справляясь с ослабшими связками. — Та лихорадка выжгла во мне что-то. Я лежала и думала. Не о нем. О тебе. Когда все случилось, когда Стойгнев узнал, кто я… Я все поняла, но было поздно. — Гнеда не осознавала, что ее мелко трясет. — Там, в темнице, когда мне казалось, что наступила одна долгая, нескончаемая ночь, я звала тебя, только тебя…

Леденящий пот прошиб Гнеду, и в тот же миг Бьярки смял ее в объятиях.

Ничего больше не имело значения. Они вдруг очутились там, в холодной, где Гнеда умирала от озноба и страха, и он снова был рядом, обезоруженный и беспомощный.

Бьярки обхватил Гнеду, прижимая, вдавливая в себя, пряча ее голову на своей груди, и судороги, пробивавшие тело девушки, передались ему.

Нет. Нынче все по-другому. Бьярки не отпустит ее.

Он сжал зубы. Юноша хотел сказать, что он-то никогда бы не причинил ей зла. Не тронул бы пальцем. Не дал в обиду. Но Бьярки помнил, как нападал на нее с мечом. Как радовался ее унижению. Как ушел, оставив в темнице. И, словно прочитав мысли боярина, Гнеда подняла голову и посмотрела в голубые глаза.

— Не жалей о минувшем. Ты — лучший из всех людей, кого я когда-либо знала. — Девушка высвободила руки из стального кольца его объятий и взяла лицо Бьярки в свои ладони. — Мой единственный. Мой желанный. Мой любый.

42. Рассвет

Гнеда смотрела на Дорогу, петлявшую среди деревьев и полей. Ту самую, по которой когда-то попала сюда за пазухой Фиргалла.

В деревне уже пропели первые петухи, но рассвет был еще далеко. Наступала осень, и совсем скоро день сравняется с ночью.

Она сидела, забравшись на холодный подоконник, поджав под себя ноги и закутавшись в серый плащ, снова пахнувший Бьярки. Гнеда жадно прижала к лицу сукно и сделала глубокий вдох. Она вдруг поняла, что может сейчас просто соскочить вниз, сделать два шага до своей постели и уткнуться носом в живого, теплого Бьярки, и ощущение безграничного счастья захлестнуло девушку, как река, вышедшая из берегов.

Жировик давно погас, а месяц укрылся за набежавшим облаком, и писчую освещало лишь мерцание желтых зерен, рассыпавшихся над Перебродами. Но глаза Гнеды привыкли к темноте, и, отвернувшись от ночного неба, она посмотрела в угол, служивший ей опочивальней.

Бьярки спал на животе, раскинув белеющие во тьме руки по узкому ложу безмятежно и беззащитно, как дитя. Одеяло сбилось, обнажая его спину, и в мягком сизом сумраке Гнеда видела, как еле заметно очерчиваются ребра при каждом размеренном вдохе, как утопает в тени плавная борозда позвоночника и темнеет ямка у поясницы. В горле перехватило от щемящей нежности, и лишь боязнь разбудить юношу удержала Гнеду от того, чтобы встать и дотронуться до него.

Было невероятно, что кожа Бьярки оказалась такой шелковистой. Что она покрывалась мурашками, когда Гнеда проводила по ней пальцами, что живот подбирался, будто от холода…

Успокоившееся было сердце вновь начало заходиться при одной мысли о прикосновении к нему. Гнеда закрыла глаза, впервые позволяя себе нырнуть в воспоминания этой ночи, еще не закончившейся, но уже свершившейся.

Когда что-то начало меняться между ними? Когда его объятие, защищающее, почти братское, вдруг стало чем-то иным? Когда Гнеда ощутила перемену в его теле? В себе?

Это было неожиданно и оглушительно, словно вместе они ухнули с обрыва или оказались захвачены мощным водоворотом. Гнеда смотрела в глаза Бьярки и с упоительным ужасом наблюдала, как они меняются, наполняются чем-то уже виденным, звериным, неуправляемым и в то же время прекрасным. Она откуда-то знала, что ее очи сейчас отражают то же самое, что они с Бьярки соединены друг с другом куда крепче, чем молодые, связанные свахой рушником.

Девушка поднялась на цыпочках, чтобы дотянуться до его губ, приоткрытых в удивлении, словно Бьярки до последнего не верил в возможность такого исхода. И Гнеда, воспользовавшись его замешательством, захватила власть над юношей. Растерянность боярина опьянила и вселила ложную уверенность в собственном всемогуществе, и Гнеда все меньше чувствовала себя отдельно от него, погружаясь в нечто бездонное, бесконечное, не имеющее ни названия, ни цвета, ни глубины.

— Станешь ли моей? Разуешь ли меня? — прошептал Бьярки, не выпуская ее из своих рук, но одновременно не решаясь пошевелиться, и Гнеда, возвращая его дыхание, быстро проговорила:

— Да, да, да…

Она робко и в то же время отчаянно поцеловала его в краешек рта, в нижнюю губу, наконец добралась до тонкой расселинки, трепеща от распирающего изнутри безудержного счастья, возбуждения и смелости. Гнеда не могла понять, почему Бьярки застыл в оцепенении, почему смотрит на нее испуганными глазами, почему не отвечает на ласку. Девушка чувствовала, что он прилагает все оставшиеся силы, зачем-то сопротивляется, хотя его тело гудит, как улей, полный разъяренных пчел.

Гнеда знала, что заслонка, которую Бьярки из последней мочи держал, вот-вот рухнет, и удвоила напор, прижимаясь, вминаясь всем телом, сведенная с ума его запахом, хлынувшим со всех сторон, жаром, мелкой дрожью, пробиравшей юношу с головы до ног.

Девушка коснулась губами шеи Бьярки, и он дернулся, на миг прикрыв глаза не то от боли, не то от удовольствия. Подчиняясь наитию, заставившему забыть о смущении, Гнеда обвила стан юноши руками, будто стараясь вобрать его в себя, влепить, сделаться с ним единым целым, и ощутила, как окаменели все его мышцы, как взмокла рубаха на спине.

И вдруг он оттолкнул ее. Не грубо, но беспрекословно, и внутри Гнеды с резким свистом лопнуло какое-то сухожилие, больно и гулко. Она попробовала рвануться обратно к Бьярки, но он выставил одну руку, не давая ей приблизиться, зажимая себе рот тыльной стороной другой, точно в попытке стереть с себя ее поцелуй, и это стоило ему таких усилий, что на лбу выступила испарина.

— Не так. — Боярин замотал головой, и пряди потемнели от пота. — Я справлю тебе самую славную свадьбу. Достойную княжеской дочери. Одену в самые дорогие наряды. О твоем пире будут слагать песни через года. Я хочу, чтобы все видели тебя. Все, кто смел пренебрегать… Все станут свидетелями… Все убедятся…

Гнеда смотрела в его расширившиеся, почти безумные глаза и читала все, что Бьярки не сказал, каждое не произнесенное им слово. Что он хотел подарить ей, незаконной дочери, не знавшей ни отца, ни матери, не ведающей даже своего настоящего имени, первый в ее жизни обряд, введший бы Гнеду в мир. Родивший бы ее заново и честно в его семье. Приравнявший бы, наконец, к остальным людям. Он хотел сделать все по правде. Хотел отплатить за обиды, что нанес когда-то, за которые, уже получив прощение Гнеды, до сих пор не мог простить себя сам.

Бьярки все еще думал, что это что-то значило для Гнеды.

Странно, но она тоже так полагала. Совсем недавно. А теперь в одночасье поняла, что все это не несет никакого смысла. Что незаметно для себя обрела свободу. Что ценность имеет лишь он и она, их переплетенные руки, переплетенные взгляды, переплетенные души.

Гнеда сделала шаг.

— Наши свидетели — Небо и Земля, и мне не нужны другие.

Не отрываясь от очей Бьярки, перебарывая сковывающее ее стеснение, она развязала пояс. С тихим шелестом понёва опустилась к их ногам, и юноша проводил ее недоверчивым взглядом. Девушка сглотнула и, переступив через ворох темной ткани, подошла вплотную к боярину. Бьярки по-прежнему не двигался, и под его немигающим взором Гнеда чувствовала, как лицо становится пунцовым.

Она ждала его касания. Огня, зажигающегося в глубине глаз. Улыбки. Одобрения. Но он стоял как истукан из степи, каменный и холодный.

Гнеда коснулась своих волос, чтобы распустить их, но подрагивающие руки не слушались. Она замерла, всеми силами сдерживая накатившее на нее отчаяние. И вдруг с кратким отрывистым выдохом Бьярки отвел ее ладони и принялся сам расплетать косу. Звено за звеном он разбирал вороные пряди, слегка нахмурившись и сжав губы, сосредоточенно и очень осторожно, не поднимая глаз от своего занятия. Закончив, Бьярки чуть отодвинулся, чтобы оценить свою работу, и невесомо провел костяшками пальцев по щеке девушки, будто желая приободрить.

Несмотря на внешнее спокойствие, боярин был бледен и взволнован. Последняя внутренняя узда еще сдерживала его, и он не позволял себе коснуться Гнеды по-настоящему, но девушка уцепилась за его руку и стиснула в своей.

Одно бесконечное мгновение они смотрели друг на друга в полутьме, которую уже не мог рассеять почти потухнувший светильник. Бьярки пытался устоять на самом краю своих пошатнувшихся представлений о правильном и должном, но Гнеда уже ступила в пропасть, безжалостно увлекая его за собой.

Ни один из них не знал, как в точности все должно происходить, но будто звери, безотчетно ведавшие обычай, они безошибочно исполняли свое таинство.

Взявшись за руки, оба подошли к постели, и Бьярки сел, не отпуская взора Гнеды, ухватившись за незримую нить, ставшую вмиг не менее крепкой и жизненно необходимой, чем пуповина для матери и чада.

Он положил руки на бедра Гнеды и бережно притянул к себе, прижимаясь лицом к животу девушки, слегка потираясь о тонкую ткань сорочки, вдыхая запах. Гнеда провела по его волосам, и, поймав ладони девушки и неспеша поцеловав каждую, Бьярки мягко отстранился, подавая безмолвный знак. Поняв его, Гнеда опустилась на колени.

Девушка облизнула пересохшие губы и потянулась к его стопам. Волосы черной завесой скользнули вниз, и Бьярки наклонился, чтобы откинуть их с ее лица.

Он хотел видеть.

Гнеда сняла его правый сапог. Боярин сидел не шелохнувшись, и в этом странном, принужденном бездействии сквозило нечто жуткое. Он не был младенцем или немощным старцем, но Гнеда разувала его, а он смотрел сверху вниз, не помогая и ни на мгновение не отрываясь.

Покорность, с которой она склонялась перед ним, граничила с унижением, и только от Бьярки зависело, где будет пролегать эта межа. Следуя издревле заведенному порядку, Гнеда признавала его совершенную власть над собой, и в той жадности, с которой он внимал происходящему, было что-то жестокое.

Гнеда с удивлением поняла, что именно это неосязаемое мгновение ее слабости против его силы, уязвимости против превосходства, подношение девушки, которое Бьярки принимал, не отнимая при этом ее достоинства, а не то телесное, что должно было свершиться после, повязывало их, делая мужем и женой. Она испытала болезненную, неизведанную доселе смесь стыда и желания.

Гнеда стянула второй сапог и несмело, так, будто была в чем-то виновата перед Бьярки, посмотрела в его глаза. И в тот же миг он нагнулся, подхватывая ее, словно колдовские чары, сковывающие юношу прежде, разом перестали довлеть над ним. Он усадил девушку к себе на колени и сжал так, что у нее перехватило дыхание.

Гнеда, которая едва не поверила в его отчужденность, ощутила неимоверное облегчение. Она не заметила, как по щекам полились слезы, и Бьярки, перепуганно держа в ладонях ее лицо, сцеловывал их, шепча что-то невнятное сбивчивым, хриплым голосом.

Он обнимал Гнеду, гладил по волосам и рукам, будто ему было необходимо убедиться в ее вещественности. Она перестала плакать и почувствовала, как от ласк юноши, его теплых пальцев и горячих губ по телу разносится огонь, как он делается все нестерпимее. Кожу пробрал озноб, и, словно в лихорадке, ей стало холодно и горячо одновременно.

Их обоих колотило. Гнеда жалась к Бьярки без стыда, без малейшей мысли о том, как выглядит со стороны. Ее трясущиеся руки шарили по его телу, губы искали его уста.

Боярин рывком снял с себя рубашку и отшвырнул в сторону. Прикосновение к его голой коже едва не заставило Гнеду отдернуть пальцы, но Бьярки не позволил ей, крепко прижимая к себе за поясницу, заставляя тонуть в своем запахе и жаре, в сухом, обжигающем степном ветре и шуршании травы, в небесной синеве глаз.

Невесомое полотно ее исподницы, разделявшее их сейчас, показалось жесткой рогожей, и, будто прочитав мысли Гнеды, Бьярки нетерпеливо дернул завязки. Сгребая в горстях ослабшую ткань, он стянул ее с плеч девушки порывистым, почти грубым движением.

Прохладный воздух обжег руки и грудь. Бьярки замер, все еще сжимая не до конца снятую рубашку на запястьях Гнеды. Он слегка отстранился, чтобы рассмотреть девушку, и она не могла понять выражение его расширившихся глаз.

В них не было ни капли смущения — напротив, то же алчное внимание, с каким боярин смотрел, когда она разувала его. Зато Гнеде стало невыносимо неловко, и, высвободив руки, она попыталась скрестить их перед собой, чтобы прикрыться, но Бьярки удержал ее. Он покачал головой, едва заметно, одним уголком губ, улыбнулся и прошептал:

— Краса моя.

В следующий миг Бьярки поцеловал ее между ключиц, и против воли Гнеда издала странный звук, который должен был быть вздохом, но прозвучал как стон. Боярин провел губами по ее шее, плавно спустился к левому плечу, продолжая покрывать кожу девушки короткими горячими прикосновениями, пока не остановился возле локтя. Резко, словно споткнулся.

Гнеда рассеянно дотронулась до руки в том месте, где только что чувствовала жаркое дыхание юноши, и нащупала гладкий, безволосый кусочек. Рубец от раны, что Бьярки нанес ей в тот памятный день в усадьбе, кажется, вечность назад.

— Прости меня, — прочертили его губы по коже, нежно, почти неосязаемо, и Гнеда ощутила, как по телу сладкой волной предвкушения разбегаются мурашки.

Она потянулась к Бьярки, обвивая его шею, и боярин ухватился за скомканную у девушки на поясе ткань, стаскивая ее вниз по бедрам. Гнеда помогла ему, выкручиваясь из сорочки, как змея из выползка.

Бьярки навис над девушкой, упершись ладонями о постель, и короткие пряди упали ему на лоб, почти закрывая лихорадочно блестящие глаза. Боярин медленно — слишком, мучительно медленно — опустился, все еще держа свой вес на руках, позволяя их телам соприкоснуться, и Гнеда почувствовала, как, будто сухой трут, ее кожа вспыхнула, отвечая на близость Бьярки.

Он целовал ее шею, грудь, губы, и девушка не успевала различать вспышки цвета — яркого, алого, рыжего и солнечно-желтого, словно волшебные цветы, распускающиеся перед глазами. Ладони Бьярки скользили, повторяя каждый изгиб, каждую пядь, лаская, гладя, исследуя такие закоулки, где Гнеда даже в самых смелых мыслях не могла представить чужой руки. Бьярки не ведал пределов, но каждое движение полнилось нежностью и почтением, словно ее тело было долгожданной и наконец обретенной святыней.

Бьярки, гибкий, до предела напряженный, был совсем таким же, как в первый день — поджарый хищный зверь, и в его глазах почти не осталось человеческого. Не в силах противостоять чему-то несоизмеримо более сильному, чем собственная воля, Гнеда раскрылась, принимая его, и Бьярки, наконец обрывая опутывающие его постромки разума, подался вперед.

Все существо Гнеды, ее душа и каждая частичка, способная чувствовать, оказались в одном месте, где сошлись два противоположных мира, где она соединилась и стала целым с другим человеком.

И вдруг… Боль. Резкая и так не соответствующая красоте этого мига.

Прикрытые в упоении глаза Гнеды широко распахнулись, сталкиваясь с синими, как грозовое небо, очами Бьярки. Он, только что ласкавший и боготворивший, теперь причинял Гнеде боль, что-то неисправимо изменяя в ней.

Гнеда попыталась сделать судорожный вдох, но Бьярки опять качнулся, вызывая новую волну страдания, и вдруг слуха девушки достиг его гортанный, утробный стон. Она никогда не слышала ничего приятнее и откровеннее этого первобытного, чистого, замешанного на боли сладострастия.

Гнеда уперлась в Бьярки руками, краем сознания замечая, как по вискам, одна за другой, проскользнули две быстрые слезы. Юноша замер, и Гнеда догадалась, каких усилий ему стоит задержка. Его расширившиеся, сумасшедшие глаза смотрели пусто и неистово. Он все еще был внутри нее, и сквозь боль и обиду обманутых ожиданий Гнеда ощутила подспудное желание, чтобы Бьярки не обращал внимания на ее немое сопротивление и продолжал. Что-то в ней, глубоко и виновато, надеялось на его черствость, чтобы иметь возможность упиться собственной мукой.

Но Бьярки застыл, и саднящее жжение притупилось.

Его глаза были по-прежнему пьяными, но губы прошептали:

— Тебе больно?

Гнеда почувствовала, что ком, застрявший в груди, мешает дышать.

Слова Бьярки, озвучившие чувства Гнеды, казавшиеся ей настолько неважными для него в такой миг, тревога в его надтреснутом голосе заставили сердце девушки сжаться от жалости к самой себе и одновременно от переполняющей душу нежности к нему.

Бьярки понял: то, что дарило ему удовольствие, приносило ей боль. Понял, даже находясь на вершине блаженства. Понял и остановился.

И Гнеда, глядя в его глаза, до краев полные сострадания и похоти, ощутила прилив вожделения.

Она желала его, несмотря ни на что.

Она желала Бьярки еще сильнее, потому что ей стоило лишь попросить, и он бы больше не прикоснулся к ней.

Вместо ответа девушка потянулась к Бьярки, чтобы поцеловать, одновременно заставляя его проникать глубже, и с облегчением осознала, что передышка, которую он ей дал, позволила телу немного приспособиться. Юноша закусил губу и попробовал отстраниться, но Гнеда крепко сжала его бедрами, притягивая за шею руками.

— Нет, нет, нет, — умоляюще прошептала она в его уста. — Будь со мной! Будь со мной, Бьярки!

Гнеда видела, как юноша разрывается между виной и наслаждением, как пелена страсти на его глазах истончается, уступая место боязни ранить ее, и, повинуясь наитию, легонько толкнулась к нему.

Брови Бьярки болезненно взмыли, и он со стоном прикрыл веки.

— Мне хорошо, — на выдохе проговорила Гнеда, и это было правдой.

То, что происходило с ними, было чем-то большим, нежели телесное соединение. Они освободились не только от одежды, но и от всего наносного. Две обнаженные души, два сердца, стучавшие в полном созвучии так, что боль одного была болью другого. Наслаждение тоже стало единым.

Гнеда купалась в незримом, но ярко и полно ощущавшемся свете, в мощном искрящемся потоке, названия которому не ведала. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы Бьярки был счастлив, и, если требовалось, она была готова отдать для этого всю себя.

Ее тело вновь расслабилось, и Бьярки после некоторого промедления сделал осторожное движение вперед, не отрывая взгляда от лица Гнеды, боясь пропустить хоть малейший знак, сосредоточенно прислушиваясь к ней. По его напряженной, жилистой шее вниз к груди скатилась капля пота.

Но резкой боли больше не было. Ей на смену пришло ноющее свербение, за которым Гнеда уже различала отголоски возможного — нет, она уже знала наверняка — будущего удовольствия. Бьярки тоже уловил перемену в ее теле. Стараясь оставаться бережным и нежным, он мерно качался над ней, и постепенно робкие прикосновения становились все более смелыми. Его очи вновь затягивались темной поволокой, и Бьярки стал подаваться чаще и сильнее. Гнеда видела, что ему все труднее владеть собой, и не хотела, чтобы он сдерживался. Приближался важный, высший миг.

Бьярки ловил поощрение в глазах Гнеды, в ее касаниях и ласках. Его движения делались все резче, горячее рваное дыхание опаляло лицо. Надвигалось мощное и неотвратимое. И вдруг внутри Бьярки что-то задрожало, словно раскручивалась огромная, сдавливаемая годами пружина. Он выгнулся, и ночную тишину прорезал его крик, высокий, звонкий, ликующий. Пламя, которое они вместе высекали, наконец родилось, и Гнеда ощутила, как огонь, обуявший юношу, перетекает в нее, охватывает тело и заставляет содрогаться вместе с ним.

Бьярки все еще потряхивало, когда он в изнеможении опустился на Гнеду, уткнувшись лицом ей в шею. Он лежал, навалившись на нее всем весом, мокрый и горячий, пахнущий потом, сеном и чем-то резким и незнакомым, и его тяжесть, этот животный, влекущий запах, усталая беспомощность наполняли Гнеду необъятным счастьем.

Юноша обессиленно поцеловал Гнеду и осторожно перекатился набок, привлекая ее к себе. Не выпуская девушку из объятий, Бьярки дотянулся до одеяла и накрыл их обоих. Гнеда чувствовала лопатками, как судорожно ходит его грудь, пока он старается успокоить дыхание, зарываясь лицом в ее волосы. Миг назад до невозможности напряженная, Гнеда теперь ощущала, как отяжелевшие веки сами собой слипаются, и едва удерживала равновесие на кромке яви и полусна.

— Спи, моя радость, — проговорил Бьярки ей в закосье дремотным, охрипшим голосом и погладил по голове, — спи, моя маленькая пташка.

Гнеда вздрогнула, резко выдернутая из омута воспоминаний чужим присутствием. Бьярки стоял в двух шагах от нее, нахмуренный, растрепанный и совершенно голый. Нимало не смущаясь собственной наготы, он подошел к девушке вплотную.

— Почему ты сидишь здесь? — с подозрением спросил боярин. — Я проснулся, а тебя нет. — Его ладони, словно живя отдельной жизнью, нашли ее плечи и плотнее запахнули складки плаща. — Что стряслось?

— Ничего, — поспешно ответила Гнеда, глядя в его обеспокоенные очи, простирая к юноше руки, не в силах противиться желанию скорее коснуться его. — Я просто боялась разбудить тебя.

Так, словно это было самым естественным движением на свете, Бьярки нырнул под плащ, обхватывая ее за пояс и притягивая к себе. Его глаза немного смягчились, но все равно были замутнены тревогой. Несколько мгновений боярин молча и пристально смотрел на Гнеду, безотчетно поглаживая пальцами ее голую спину.

— Я не обидел тебя? — наконец спросил он.

Гнеда удивленно покачала головой.

— Пообещай, что, если я сделаю что-то не так, ты сразу скажешь.

Девушка негромко рассмеялась, но Бьярки напряженно смотрел на нее, ожидая ответа.

— Обещаю, — прошептала она, с облегчением наблюдая, как расслабляется его лицо и разглаживается складка между бровями. — Обещаю, только если и ты будешь поступать так же.

Бьярки недоверчиво хмыкнул, но девушка требовательно смотрела, пока он не сдался.

— Обещаю, — кивнул юноша и обнял Гнеду.

Запах — теплый, травяной, родной — ворвался в ноздри, и она в блаженстве закрыла глаза, утыкаясь в горячую ложбинку между его ключиц.

— Светает, — тихо проговорил Бьярки, потираясь носом о волосы Гнеды.

Потревоженные ветром, тихонько скрежетали по стене жесткие листья плюща. Деловито шуршали и посвистывали ласточки, заканчивая последние приготовления к отлету. У реки всхрапывали сонные лошади.

Мир просыпался.

Начинался новый день.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/proza-letter

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/prose

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Анна Устинова

Литературный редактор Елена Музыкантова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Галина Ересина

Иллюстрации на обложке, форзаце и нахзаце, оформление блока Nictorien

Леттеринг Вера Голосова

Корректоры Наталья Воробьева, Юлия Молокова, Екатерина Назарова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2024

Примечания

1

Вежа — здесь: башня, дозорная вышка.

2

Падун — водопад.

3

Воз — одно из славянских названий созвездия Большая Медведица.

4

Понёва — традиционная женская одежда у славян, род запашной юбки, обычно состоящей из трех полотнищ.

5

Запястье — браслет.

6

Сколотыш — внебрачный ребенок.

7

Посконный — сшитый из поскони, конопляного волокна.

8

Пряслень — грузик для утяжеления веретена и закрепления на нем пряжи.

9

Живица — смесь смолистых веществ, выделяющихся из стволов хвойных деревьев в местах повреждений, надрезов; упрощенно — смола.

10

Чужлик — сосуд из бересты, сделанный на скорую руку, использовавшийся для питья, сбора ягод и т. д.

11

Повойник — головной убор замужних женщин у славян.

12

Выпрыгнуть в понёву — обряд, обозначавший у славян вхождение девочки в пору девичества.

13

Зимусь — прошлой зимой.

14

Орать — то же, что пахать.

15

Жаворонок да жаба уж давно песни поют — одна из примет, по которой выгадывали сроки пашни.

16

Очелье — налобная повязка.

17

Дресва — мелкий щебень, крупный песок.

18

Березозол — одно из славянских названий апреля.

19

Бучение — вываривание в щелочном растворе, стирка с использованием бука, золы.

20

Пральник — деревянный валек для стирки белья; отсюда произошло слово «прачка».

21

Столбушка — игра, затевавшаяся на беседах.

22

Посолонь — по ходу солнца; здесь: по часовой стрелке.

23

Супрядки — совместное прядение, вид помочей.

24

Усерязи — височные кольца; серьги.

25

Тенетник — паук.

26

Осека — обнесенное изгородью место для пастбища в лесу.

27

Полуница — то же, что земляника.

28

Привабливать — приманивать, подзывать вабилом, о хищной птице; здесь — привлекать.

29

Дежа — деревянная емкость для замеса теста, хлеба.

30

Бусый — темно-серый, пепельный.

31

Аксамит — бархат, дорогая шелковая ткань.

32

Мездра — внутренняя сторона кожи или шкуры, изнанка выделанной кожи.

33

Куколь — капюшон.

34

Матица — основная балка, поддерживающая потолок в избе. Матица у славян несла культовую, сакральную роль, разделяя внутреннее пространство избы в физическом и духовном смыслах. Обозначала условную границу, за которую посторонним вход был запрещен. С матицей был связан ряд поверий и примет.

35

Поприще — старорусская путевая мера для измерения больших расстояний; здесь: расстояние в один день пути.

36

Налучье — чехол для лука.

37

Недолетка, недолеток — подросток.

38

Чадь — домочадцы.

39

Повалуша — горница, неотапливаемая спальня, холодная кладовая; помещение для пиров и приема гостей.

40

Наручи, наручень, наручье — браслет.

41

Гридница, гридня — большое помещение в княжеских хоромах, где собирались дружинники князя, гридни, устраивались пиры и торжества.

42

Вятший — знатный, родовитый.

43

Корзно — плащ, который носили знатные люди, князья.

44

Рига — хозяйственная постройка с печью для сушки и обмолота зерновых.

45

Клобучок — колпачок, надеваемый на голову ловчим птицам.

46

Перемытиться — о ловчих птицах, перелинять; мыть — линька.

47

Емь — лапа хищной птицы.

48

Должик — часть амуниции для охоты с ловчими птицами, ремешок, крепящийся к опутенкам, при помощи которого птица пристегивается к перчатке.

49

Ведренный — ясный, солнечный, сухой (о погоде).

50

Кострика — одревесневшие части стеблей, получаемые при мятье и трепании льна.

51

Кормилич — воспитатель, опекун княжеских детей, лицо, заменяющее знатному мальчику отца.

52

Зверолов — созвездие Ориона.

53

Стожары — одно из названий созвездия Плеяд у славян.

54

Кичига — одно из названий Пояса Ориона у славян. Изначально кичига — орудие в крестьянском быту, молотило для зерновых.

55

Речь идет о Туманности Ориона.

56

Речь идет о созвездии Плеяд.

57

Фиргалл придерживается взглядов на астрономию, созвучных Клавдию Птолемею, отраженных в классическом труде «Альмагест», в частности шаровидности земли и геоцентричности Вселенной.

58

Бусенец — мелкий моросящий дождь.

59

Пугач — филин.

60

Дожинки — праздник завершения жатвы, сбора урожая у славян.

61

Вощечка — дощечка с нанесенным на нее слоем воска, используемая как поверхность для письма.

62

Сулица — короткое метательное копье с металлическим наконечником.

63

Писало — стилос, приспособление для письма, стержень из металла, кости или дерева.

64

Поветь — хозяйственное помещение под навесом; сарай, чердак.

65

Челиг — самец ловчей птицы.

66

На брезгу — на рассвете, ранним утром.

67

Некретница — одно из славянских названий Полярной звезды.

68

Лемех — острый наконечник плуга.

69

Веретье — возвышенная сухая гряда среди болот.

70

Сплавина — зыбун, заросшее корневищными растениями место водоема.

71

Кокора — дерево, вывороченное вместе с корнем.

72

Исподница — нижняя рубашка.

73

Скудельный — глиняный.

74

Тул — колчан.

75

Яшник — пирог из ячневой муки.

76

Поруб — темница.

77

Гость — купец.

78

Застреха — нижний нависший край крыши с внутренней стороны.

79

Убрус — старинный русский женский полотенчатый головной убор, покрывало.

80

Рясна — женские низанные (обычно жемчугом) подвесные украшения, прикрепляемые к головному убору и свисающие на висках.

81

Навершник — предмет праздничной женской одежды в Древней Руси, длинное платье с короткими рукавами наподобие туники.

82

Дворомыжка — тот, кто дворомыжничает, побирается по дворам, нищенствует.

83

Сыта — вода, подслащенная медом, или медовый отвар на воде, обычно употреблявшийся после еды.

84

Горлопятина — гадкая, противная пища, которую пятит из горла.

85

Пожильный сноп — последний собранный в поле сноп злаковых, имевший ритуальное значение у славян.

86

Дежень — старинное холодное русское блюдо из овсяного или ржаного толокна, замешанного на молоке, сметане, сыте или квасе.

87

Полюдье — объезд князем и дружиной подвластных земель для сбора дани.

88

Верхница — устаревшее название верхней одежды; одежда, надеваемая поверх другой.

89

Колты — древнерусское женское украшение, полая металлическая подвеска, прикреплявшаяся к головному убору и часто украшенная зернью, сканью, эмалью, чернью.

90

Верея — один из столбов, на которые навешиваются створки ворот.

91

Почетник — парень, с которым девушка составляла пару в играх, на посиделках; юношеская дружба, которая могла со временем перерасти в любовный союз. Почетникам было принято обмениваться подарками, быть вместе на играх и беседах, заступаться друг за друга, оказывать знаки внимания.

92

Замашный — то же, что посконный, сшитый из конопляного волокна.

93

Первопуток — первый зимний санный путь.

94

Мужлатка — мужеподобная женщина.

95

Размужичье — женщина, похожая по наружности, приемами, голосом на мужчину.

96

Дорога пала — установился зимний путь.

97

Вотола — грубая ткань.

98

Мошник — глухарь.

99

Кметь — термин, широко распространенный у славянских народов и имевший различные значения. Здесь: опытный, искусный воин, витязь, дружинник.

100

Шуйца — левая рука.

101

Окрутники — ряженые.

102

Шаркун — бубенчик.

103

Надет на левую сторону — наизнанку.

104

Сермяжница — простолюдинка; сермяга — грубое домотканое неокрашенное сукно.

105

Супарень — мужиковатая девушка.

106

Неделя — старое название воскресенья, дня, в который ничего не делают.

107

Назём — навоз.

108

Корёжка — доска, залитая и замороженная, для катанья с горки.

109

Стрыйко, стрый — дядя, брат отца.

110

Облучок — гнутая жердь или доска, образующая края саней или телеги.

111

Водимая — законная жена.

112

Женище — незаконная жена, наложница.

113

Навороп — здесь: разведка, передовой отряд.

114

Метью — здесь: галопом.

115

Кучук — тюркское имя, означающее «щенок».

116

Подгарник — набор из колокольчиков и бубенцов, который подвешивали лошадям на шею.

117

Выжлец — пес гончей породы.

118

Лонись — в прошлом году.

119

Вежа — здесь: шатер, кибитка кочевых племен.

120

Клепало — подвешенная к чему-либо металлическая пластина или деревянная доска, в которую били для подачи сигнала, аналог колокола; било.

121

Перестрел — мера расстояния, равная полету стрелы.

122

Бунчук — у тюркских народов — длинное древко с шаром или острием, прядями из конских волос и кистями на верхнем конце, используемое в качестве стяга, знака власти.

123

Торока — ремешки у задней седельной луки для привязывания поклажи, добычи.

124

Лава — мостки для полоскания и стирки белья.

125

Скважня — бойница.

126

Прясло — участок крепостной стены между двумя башнями.

127

Вековуха — одинокая женщина, не бывшая замужем; старая дева.

128

Сонкур — тюркское имя, означающее «сокол».

129

Важенка — самка оленя.

130

Тундук — то же, что и шанырак; конструктивный элемент, увенчивающий купол юрты у тюркских народов в виде решетчатой крестовины, вписанной в обод. Предназначен для удерживания боковых элементов купола и создания проема для попадания солнечного света и выхода дыма от очага. Имеет сакральный смысл. С тундуком у тюрков связано множество обрядов и поверий, как у славян с матицей.

131

Евшан — степная полынь.

132

Кляпцы — ловушка, капкан.

133

Ложница — спальня.

134

Скрыня — ларец, короб, сундук.

135

«Зёв в бёрдо!» — традиционное приветствие ткачихам; бёрдо — орудие труда для ручного ткачества, род гребня; зёв — промежуток между нитями основы.

136

Кросна — ручной ткацкий станок.

137

Долонь — утрамбованное ровное место для молотьбы, ток.

138

Гралица — отражение на водной глади солнечного или лунного света, «лунная дорожка».

139

Травень — одно из славянских названий мая.

140

Бражник — пьяница.

141

Березовица — березовый сок.

142

Кулага — восточнославянское народное кисло-сладкое блюдо из муки и солода, мучная каша.

143

Выть — здесь: прием пищи.

144

Поставец — здесь: подставка для лучины, то же, что и светец.

145

Вересень — одно из славянских названий сентября.

146

Листопад — одно из славянских названий октября.

147

Запона — застежка, пряжка.

148

Зарукавье — браслет.

149

Наигранные глаза — сокольничий термин; речь идет о цвете радужной оболочки глаз ястреба: с возрастом из бледных глаза становятся насыщенно-желтыми; говорят, что они стали наигранными, то есть выглядят более цветными, выразительными, осмысленными.

150

Возгрячка — соплячка.

151

Хоть — любимая, жена, наложница.

152

Колыба — хижина, шалаш, временное жилище пастухов.

153

Ластовица — вставка под мышкой в мужской рубахе для удобства движения рук.

154

Хортица — сука борзой собаки, использующейся для лова и травли.

155

Кошлок — молодой бобер.

156

Сечень — одно из славянских названий февраля.

157

Пазори — северное сияние.

158

Росстань — перекресток.

159

Сумёт — сугроб.

160

Большуха — хозяйка, старшая женщина в доме.

161

Кичка — древнерусский женский головной убор с рогами, род повойника.

162

Зарод — плотно уложенная куча сена или соломы продолговатой формы.

163

Скань — филигрань, узор из тонкой проволоки, кружево из тонкой крученой металлической нити.

164

Засека — оборонительное сооружение из деревьев, поваленных рядами или крест-накрест вершинами в сторону противника.

165

Шадровитый — щербатый, рябой, пестрый.

166

Кибить — дугообразная часть лука, предназначенная для натягивания тетивы.

Content

Ксения Скворцова
Пташка

Информация от издательства

1. Вежа

2. Незваные гости

3. Кузнец из Черноречья

4. Побег

5. Семья

6. За ягодами

7. Солнцеворот

8. Всадник в хорошем плаще

9. Родители

10. Встречи приятные и не очень

11. За перевалом

12. Сокол и горлица

13. Друзья

14. Урок

15. Прощание

16. Оттепель

17. Кровь на руках

18. В лесной избушке

19. Решение

20. Стародуб

21. Поединок

22. Медвежья берлога

23. На чужой стороне

24. Посиделки

25. Конюшня

26. Сметана и деготь

27. Откровение

28. Волчья свора

29. Пепел и кровь

30. Мед и полынь

31. На краю

32. Новый князь

33. Клетка

34. Под вороновым крылом

35. Метель

36. Корнамона

37. Убийца

38. Возвращение

39. Дом

40. Дары

41. Рубашка

42. Рассвет

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания