Артур Конан Дойл

Письма молодого врача. Загородные приключения

Arthur Conan Doyle

THE STARK MUNRO LETTERS

BEYOND THE CITY

© Перевод. Е. Токарев, 2023

©ООО «Издательство АСТ», 2023

Письма молодого врача

Сборник из двенадцати писем, написанных Дж. Старком Монро, бакалавром медицины, своему другу и бывшему однокурснику Герберту Свонборо из Лоуэлла, штат Массачусетс, в период с 1881 по 1884 годы.

Отредактированы и подготовлены к печати Артуром Конан Дойлом

Письма моего друга мистера Старка Монро представляются мне составляющими столь единое целое и так ярко и доступно описывающими трудности, с которыми приходится сталкиваться молодому человеку в начале его профессиональной карьеры, что я решил передать их джентльмену, намеревающемуся издать их книгой. Два из них, письма пятое и девятое, нуждаются в некоторых сокращениях, однако надеюсь, что в целом их можно воспроизвести в их изначальном виде. Уверен, что ничто не было бы более приятно моему другу, чем знание того, что другой молодой человек, донимаемый заботами и неприятностями этого мира и снедаемый сомнениями касательно мира последующего, обрел бы силу и поддержку, прочтя о том, как его собрат миновал лежавшую перед ним долину теней.

Герберт Свонборо, Лоуэлл, штат Массачусетс

Письмо первое

Дома, 30 марта 1881 года

Мой дорогой Берти, очень по тебе скучаю после твоего возвращения в Америку, поскольку ты единственный человек на земле, с которым я мог бы быть до конца откровенным. Сам не знаю, отчего бы так – ведь если задуматься, то ты никогда не доставлял мне радости быть со мною столь же искренним. Но это, возможно, моя вина. Вероятно, ты не находишь меня сочувствующим, хотя я изо всех сил хочу быть таковым. Могу лишь сказать, что считаю тебя наделенным огромной долей понимания и сопереживания, пусть я и несколько обольщаюсь на этот счет. Но нет, интуиция мне подсказывает, что не наскучу тебе своими откровениями.

Ты помнишь учившегося вместе с нами Каллингворта? Весьма возможно, что нет, поскольку ты не принадлежал к сообществу спортсменов. В любом разе, я изначально приму, что не помнишь, и расскажу все с самого начала. Уверен, что на фотографии ты бы его узнал хотя бы потому, что на нашем курсе он был самым непривлекательным и неприятным на вид студентом.

Физически он был настоящим атлетом, одним из самых быстрых и решительных нападающих регбистов, которых мне доводилось встречать, однако он играл так грубо, что так и не вышел за пределы узкого круга. Роста он был почти метр восемьдесят, широкоплечий, грудь колесом, с быстрой и порывистой походкой. Голова у него была большая и круглая с короткими вьющимися черными волосами. Лицом он обладал на удивление неприятным, но непривлекательность его была того рода, что притягивает так же, как и красота. Его резко очерченные брови и нижняя челюсть выдавались вперед, крупный красноватый нос нависал над губами; маленькие и близко посаженные светло-голубые глаза постоянно меняли свое выражение, становясь то благодушно-веселыми, то чрезвычайно злыми. Над верхней губой красовались тонкие, закрученные кверху усики, а зубы у него были желтые, крупные и длинные. Прибавь к этому, что он редко надевал воротничок или галстук, что шея у него была шероховатой и цвета еловой коры, а голос и особенно смех напоминали рев быка – и ты получишь некоторое представление (если сможешь совместить все описанное воедино) о внешности Джеймса Каллингворта.

Но более всего достоин описания его внутренний мир. Я не претендую на знание того, что есть гений. Определение Томаса Карлейля всегда казалось мне очень ясной и четкой дефиницией того, чем гений НЕ ЯВЛЯЕТСЯ. Насколько я мог заметить, вместо безграничной способности прилагать усилия и старания, что считается главной чертой гения, гениальность состоит в том, что ее обладатель достигает результатов благодаря интуиции и чутью, в то время как остальные добиваются их упорным трудом. В этом смысле Каллингворт – величайший гений, какого я когда-либо знал. Похоже, он никогда особо не работал, однако получил премию по анатомии, опередив занимавшихся по десять часов в день. Возможно, это ничего не доказывает, поскольку он мог напоказ целый день слоняться без дела, а потом до утра сидеть над книгами. Однако стоило с ним заговорить на какую-либо тему, как ты тотчас замечал его оригинальность и силу ума. Заговори о торпедах – он схватит карандаш, вытащит из кармана какой-нибудь старый конверт и нарисует новое устройство для разрушения защиты корабля и его потопления, которое, несомненно, будет технически невозможно, однако, по крайней мере, выглядит вполне правдоподобно и новаторски. Пока он рисовал, его щетинистые брови смыкались, глаза сверкали от волнения, губы сжимались, а закончив, он хлопал по рисунку раскрытой ладонью и торжествующе вскрикивал. Можно было подумать, что цель всей его жизни – изобретать торпеды. Но если в следующее мгновение ты удивишься, как это египетским строителям удавалось поднимать каменные блоки на вершины пирамид, то снова появятся карандаш и конверт, и он с той же энергией и убежденностью начертит схему подъема. Эта его изобретательность сочеталась с исключительной живостью характера. Пока он порывисто расхаживал во время очередного прилива вдохновения, он брал патенты на свое изобретение, принимал тебя партнером в свое предприятие, открывал его во всех цивилизованных странах, намечал все возможные применения своему открытию, подсчитывал все вероятные прибыли, определял новые сферы, куда их можно вложить, и, наконец, уходил на покой с огромнейшим из когда-либо нажитых состояний. А ты, подхваченный потоком его слов, проходил вместе с ним каждый шаг и испытывал сильное потрясение, когда внезапно падал с небес снова на землю, опять становясь бедным студентом с «Физиологией» Кирка под мышкой и мелочью в кармане, которой едва ли хватит на обед.

Перечитал написанное и вижу, что не смог составить у тебя истинного представления о поистине демонической одаренности Каллингворта. Его взгляды на медицину были в высшей степени революционными, но позволю себе заметить, что если задуманное оправдает свои обещания, то я смогу много рассказать о них позже. С его блестящими и необычными талантами, его спортивными достижениями, его странной манерой одеваться (шляпа на затылке и голая шея), его громовым голосом, его гипнотически неприятным лицом он был самой яркой и незаурядной личностью, которую мне когда-либо доводилось встречать.

Ты, возможно, сочтешь, что я слишком уж распространяюсь об этом человеке, однако, как может показаться, если его жизнь переплелась с моей, то эта тема вызывает у меня живейший интерес, и я пишу все это с целью оживить свои несколько потускневшие впечатления, а также в надежде пробудить твой интерес и развлечь тебя. Поэтому я должен привести тебе пару случаев, которые смогут помочь тебе яснее представить его характер.

Было в нем что-то героическое. Однажды он попал в ситуацию, когда пришлось выбирать – или скомпрометировать даму, или выпрыгнуть из окна второго этажа. Ни секунды не колеблясь, он выскочил из окошка. К счастью, он упал сквозь пышный лавровый куст на мягкий после дождя газон, отделавшись легким испугом и царапинами. Если придется сказать о Каллингворте что-либо плохое, расцени этот инцидент со знаком минус.

Он любил грубые шутки и дурачества, но в них лучше было не участвовать, поскольку никогда нельзя было сказать, чем они закончатся. Характер у него был просто адский. Я видел, как однажды в анатомичке он на пару с сокурсником начал дурачиться, а через мгновение от веселости не осталось и следа, его маленькие глаза злобно засверкали, и оба они уже катались под столом, вцепившись друг в дружку, словно собаки. Каллингворта вытащили оттуда, задыхавшегося и лишившегося от злобы дара речи, со вставшими дыбом, как у бойцового терьера, курчавыми волосами.

Иногда воинственность его характера проявлялась во благо. Помню, как один видный лондонский ученый читал нам лекцию, то и дело перебиваемую ремарками сидевшего в первом ряду молодого человека, явно получавшего от этого удовольствие. Наконец, лектор обратился к аудитории.

– Господа, эти реплики невыносимы, – произнес он. – Кто-нибудь избавит меня от надоедливых комментариев?

– Придержите язык, вы, сэр в первом ряду! – протрубил Каллингворт своим бычьим рыком.

– Может, вы меня еще и заставите? – проговорил возмутитель спокойствия, с презрительным взглядом обернувшись к Каллингворту.

Тот закрыл тетрадь и, к великой радости трехсот зрителей, начал спускаться по ступенькам аудитории. Было отрадно видеть, как он аккуратно пробирался среди чернильниц. Когда он спрыгнул с последней ступеньки на пол, противник нанес ему жуткий удар в лицо. Однако Каллингворт вцепился в него бульдожьей хваткой и потащил прочь из аудитории. Не знаю, что он сделал с противником, но раздался такой грохот, словно наземь вывалили тонну угля, и вершитель закона вернулся со спокойным видом человека, выполнившего свой долг. Один глаз у него напоминал перезрелую сливу, но мы прокричали ему троекратное «ура», пока он возвращался на свое место. Затем все продолжили разбор опасности осложнений предлежания плаценты.

Пил он не очень много, но даже малая доза алкоголя действовала на него очень сильно. Именно тогда ему в голову приходили мысли одна фантастичнее и сумасброднее другой. А если он переходил черту разумного, то с ним приключались вещи поистине поразительные. Иногда его охватывала агрессивность, иногда страсть к проповедничеству, а временами его тянуло на шутовство. Случалось, что эти состояния сменяли друг друга, да так быстро, что сбивали с толку окружающих. Опьянение выявляло все его мелкие странности. Одной из них было то, что он мог идти или бежать совершенно прямо, однако всегда наступал момент, когда он бессознательно разворачивался и возвращался обратно. Иногда это производило странный эффект, как в случае, о котором я тебе расскажу.

С виду очень даже трезвый, но явно под влиянием винных паров, он однажды вечером отправился на вокзал. Подойдя к окошку кассы, Каллингворт самым вежливым тоном спросил, далеко ли до Лондона. Кассир было подался вперед, чтобы ответить, как тут Каллингворт пробил кулаком окошко и нанес тому сокрушительный удар по лицу. Клерк слетел с табуретки, на его полные боли и негодования вопли сбежались полицейские и железнодорожники. Они бросились вдогонку за Каллингвортом, но тот, быстрый и проворный, как борзая, оставил их позади и исчез во тьме, убежав по длинной и прямой улице. Преследователи остановились и сбились в кружок, обсуждая происшествие, но тут, подняв глаза, к своему изумлению увидели скрывшегося от них человека, который со всех ног бежал в их сторону. Понимаешь, проявилась одна из его странностей, и он бессознательно изменил направление бегства. Ему поставили подножку, навалились всем гуртом и после долгой и отчаянной борьбы притащили в полицейский участок. Наутро он предстал перед мировым судом, но произнес в свою защиту такую блистательную речь, что переманил судью на свою сторону и отделался пустяковым штрафом. После его приглашения свидетели и полицейские отправились вместе с ним в ближайшую таверну и «закрыли дело» обычными возлияниями виски с содовой.

Ну вот, если и после этих ярких примеров мне не удалось создать у тебя внятного представления об этом человеке – способном, притягательном, нещепетильном, интересном и многостороннем – то я должен отчаяться достигнуть этого впредь. Однако полагаю, что цели своей я добился, и продолжу рассказом, мой терпеливейший из слушателей, о своих личных отношениях с Каллингвортом.

Когда мы только с ним познакомились, он был холостяком. Однако в конце долгих каникул он повстречался мне на улице и громовым голосом со свойственным ему неистовым похлопыванием по плечам сообщил, что совсем недавно женился. Приняв его приглашение, я отправился к нему, чтобы познакомиться с его женой. По дороге он рассказал мне историю своей женитьбы, оказавшейся столь же необычной, как и все, что он делал. Я не стану ее тебе излагать, мой дорогой Берти, поскольку я чувствую, что уже и так слишком часто отклоняюсь от темы, но отмечу, что история эта была довольно шумной, где не последнюю роль сыграли запирание гувернантки в ее комнате и перекрашивание волос Каллингворта. Касательно последнего замечу, что ему так до конца и не удалось избавиться от следов покраски, и с тех пор к его особенностям добавилось еще и то, что его волосы начинали переливаться всеми цветами радуги, когда солнечный свет падал на них под определенным углом.

Так вот, я поднялся к нему в квартиру и был представлен миссис Каллингворт. Это была робкая невысокая сероглазая женщина с тихим голосом и мягкими манерами. Стоило лишь увидеть, как она смотрела на него, чтобы понять, что она полностью подчинена его влиянию: что бы он ни сделал, что бы он ни сказал – для нее это всегда было наилучшим. Она могла быть и упрямой, но тихо и ненавязчиво, и упрямство ее всегда подкрепляло слова или действия мужа. Однако об этом я узнал лишь немного позже, а во время моего первого к ним визита она произвела на меня впечатление самой милой и кроткой женщины из всех, кого мне доводилось знать.

Жили они довольно странно в квартире из четырех небольших комнат над бакалейной лавкой. Там была кухня, спальня, гостиная и четвертая комната, которую Каллингворт упорно считал очень нездоровой и рассадником болезней, однако я уверен, что это убеждение возникло у него из-за просачивавшегося снизу запаха сыра. В любом разе, он со свойственной ему энергией не только запер эту комнату на ключ, но и заклеил лакированной бумагой все щели в двери, чтобы не дать распространиться воображаемой инфекции. Мебели там был самый минимум. Помню, в гостиной стояло всего два стула, так что когда кто-то приходил в гости (думаю, что это был только я), Каллингворт усаживался в углу на высокую стопку ежегодников «Британского медицинского журнала». Я прямо вижу, как он подпрыгивает со своего низкого сиденья и расхаживает по комнате, ревя и размахивая руками, а его кроткая жена тихонько сидит в уголке и слушает, глядя на него любящим и обожающим взором. Заботило ли кого-то из нас, на чем мы сидим и как мы живем, когда в жилах бурлила юная кровь, а души пылали, окрыленные открывавшимися возможностями? Я до сих пор считаю эти богемные вечера в комнате с голыми стенами, пропахшей сыром, самыми счастливыми в своей жизни.

Я стал часто посещать Каллингвортов, поскольку получаемое мною удовольствие становилось еще сильнее от удовольствия, которое, как я надеялся, доставлял им своими визитами. Они ни с кем не общались и не хотели общаться, так что в плане социальном я, похоже, был единственным звеном, связывавшим их с внешним миром. Я даже попытался вмешаться в их семейную жизнь. В то время Каллингворт проникся уверенностью, что причиной всех болезней современной цивилизации является отказ от жизни предков на свежем воздухе, и вследствие этого держал окна открытыми день и ночь. Поскольку его жена явно обладала слабым здоровьем, но предпочла бы умереть, нежели выказать свое несогласие с ним, я решился высказать ему, что кашель, от которого она страдала, едва ли можно будет вылечить постоянным пребыванием на сквозняках. Он ужасно рассердился на это мое вмешательство, и я было решил, что мы поссоримся, но его злость выветрилась, и он стал более внимателен касательно проветривания комнат.

В ту пору наши вечерние занятия носили самый необычный характер. Знаешь, существует такая штука – амилоид – вещество, которое откладывается в тканях при некоторых болезнях. Патологоанатомы много спорили о том, что это за вещество и как оно образуется. Касательно этого предмета Каллингворт был твердо убежден, что амилоид на самом деле является тем же самым, что и вырабатываемый печенью гликоген. Но одно дело придерживаться какой-либо мысли, другое – быть способным ее доказать. Прежде всего нам было нужно некоторое количество амилоида, чтобы проделывать с ним опыты. Однако судьба благоволила нам самым волшебным образом. Профессор патологоанатомии стал обладателем превосходного образца амилоидной печени. Он с гордостью продемонстрировал орган сидящим в аудитории студентам, а потом велел ассистенту убрать его в холодильник, готовя его к работе под микроскопом на практических занятиях. Каллингворт увидел открывшуюся возможность и действовал мгновенно. Выскользнув из аудитории, он открыл холодильник, завернул в пальто жуткую блестящую массу, закрыл холодильник и незаметно ушел. Не сомневаюсь, что до сих пор исчезновение амилоидной печени остается самой непостижимой загадкой в ученой карьере нашего профессора.

В тот вечер, как и во многие последующие вечера, мы работали с тем образцом печени. Для наших опытов было необходимо подвергнуть ее сильному тепловому воздействию, чтобы отделить азотистую клеточную субстанцию от безазотной амилоидной. При нашем ограниченном инструментарии единственный способ, который мы смогли придумать, состоял в том, чтобы нарезать образец на тонкие куски и зажарить их на сковородке. Поэтому вечер за вечером можно было наблюдать любопытнейшее зрелище, в котором участвовали молодая красивая женщина и двое очень серьезных молодых людей, поглощенных приготовлением жуткого фрикасе. Из нашей работы ничего не вышло, и хотя Каллингворт считал, что неопровержимо доказал свое предположение, и написал несколько длинных статей в медицинские журналы, он никогда толком не умел излагать свои мысли на бумаге и, я уверен, создал у читателей весьма путаное представление о том, что пытался утверждать. И опять же, поскольку Каллингворт был всего лишь рядовым исследователем без научных публикаций, он почти не привлек к себе внимания, и я не слышал, что он обзавелся хоть одним сторонником.

В конце года мы оба сдали экзамены и стали дипломированными врачами. Каллингворты исчезли с моего горизонта, и больше я о них ничего не слышал, поскольку Джеймс гордился тем, что никогда и никому не писал писем. Его отец в свое время обладал большой и доходной практикой в Западной Шотландии, но умер несколько лет назад. Я смутно предполагал, основываясь на разрозненных замечаниях Каллингворта, что он отправился туда, чтобы разузнать, значит ли что-нибудь их фамилия в тех краях. Что же до меня, то, как ты помнишь из моего последнего письма, я начал практиковать как помощник отца. Однако тебе известно, что в самом лучшем случае такая практика приносит семьсот фунтов в год без всякой возможности расширения. Этого явно недостаточно, чтобы содержать двоих. Опять же, временами я замечаю, что мои религиозные воззрения раздражают моего дорогого старика. В целом у меня есть все причины, по которым, как кажется, мне лучше выйти из дела. Я обращался в несколько судоходных компаний и подавал заявления на по меньшей мере дюжину должностей семейного врача, но на это жалкое место с сотней фунтов в год царит такая конкуренция, словно на пост вице-короля Индии. Как правило, я просто получаю свои документы назад безо всяких комментариев. Это учит человека смирению. Конечно, очень приятно жить с матерью, а мой младший брат Пол – отличный парень. Я учу его боксу: ты бы видел, как он взмахивает маленькими кулачками и отбивает правой. Нынче вечером он дал мне в челюсть, и мне пришлось попросить на ужин яйца пашот.

Все это подводит меня к настоящему времени и последним новостям. Сегодня утром я получил телеграмму от Каллингворта – после девяти месяцев молчания. Отправлена она из Авонмута, города, где, как я и думал, обосновался Каллингворт. В ней говорилось просто: «Приезжай немедленно. Ты мне срочно нужен. Каллингворт». Разумеется, я поеду завтра первым же поездом. Телеграмма может означать что-то или вообще ничего. В глубине души я надеюсь и верю, что Каллингворт нашел для меня дело в качестве своего партнера или кого-то еще. Я всегда верил, что ему повезет, и он устроит и свою судьбу, и мою. Он знает, что если я не очень расторопен и талантлив, то уж точно уравновешенный и надежный. Вот к этому я и стремился, Берти, и завтра я отправлюсь к Каллингворту. Кажется, что мне наконец-то откроется дорога в жизни. Я описал тебе его и его привычки, так что ты можешь проявить интерес к развитию моей судьбы, чего тебе бы не удалось, если бы ты ничего не знал о человеке, протянувшем мне руку помощи.

Вчера был мой день рождения, и мне исполнилось двадцать два года. Двадцать два года я вращаюсь вокруг солнца. И со всей серьезностью, без тени легкомыслия и от всей души могу заверить тебя, что в настоящий момент я имею очень смутное представление о том, откуда я явился, куда иду и зачем я здесь. Все это не из любопытства или от равнодушия. Я изучил догмы нескольких религий. Все они потрясли меня тем, какому насилию я должен подвергнуть свой разум, чтобы принять догмы любого из верований. Их этика всегда великолепна. Столь же прекрасна этика английского общего права. Но план сотворения, на котором строится эта этика! Право слово, это самое поразительное из того, что я видел за время своих недолгих земных странствий – что так много способных людей, глубоких философов, дальновидных законодателей и светлых умов принимали подобное объяснение фактам жизни. Перед лицом их явного сходства во мнениях моему скромному мнению подобало бы затаиться в глубине моей души, если бы я не набрался смелости подумать, что столь же выдающиеся законодатели и философы Древнего Рима и Греции соглашались с тем, что Юпитер имел множество жен и любил выпить кубок доброго вина.

Заметь, мой дорогой Берти, что я не хочу принижать твое мнение о ком-либо из них. Мы, требующие терпимости, должны первыми распространить ее на других. Я лишь разъясняю свою позицию, как часто делал и раньше. И мне прекрасно известен твой ответ. Разве я не слышу твой мрачный голос: «Имей веру!» Твоя совесть тебе это позволяет. А вот моя – нет. Я очень ясно вижу, что вера есть не добродетель, а порок. Это коза, попавшая в стадо овец. Если человек намеренно закрывает глаза и отказывается пользоваться ими, ты, как и любой другой, тотчас скажешь, что это аморально и предает Природу. И вместе с тем ты станешь советовать человеку отказаться от куда более ценного дара, от разума, и отказаться от него при решении куда более сокровенного вопроса всей жизни.

«В этом деле разум не помощник», – ответишь ты. Я же возражу, что так говорить – все равно, что признать поражение, не начав битвы. Мой разум ОБЯЗАТЕЛЬНО мне поможет, а если не сможет, то обойдусь и без его помощи.

Уже поздно, Берти, огонь в камине погас, я дрожу от холода. А ты, я уверен, донельзя устал от моей болтовни и ересей. Поэтому до следующего письма.

Письмо второе

Дома, 10 апреля 1881 года

Ну вот, мой дорогой Берти, я снова в твоем почтовом ящике. Не прошло и двух недель с того дня, как я написал тебе длинное и пространное письмо, однако сам видишь, что у меня достаточно новостей для того, чтобы исписать очередную стопку бумаги. Говорят, что искусство писать письма утрачено, но, если количество может скомпенсировать недостаток качества, ты должен признаться, что (к своему греху) у тебя есть друг, сохранивший это искусство.

Когда я писал тебе в последний раз, я намеревался ехать в Авонмут к Каллингворту, надеясь, что он нашел для меня какое-то дело. Должен изложить тебе некоторые подробности этой поездки.

Часть пути я проехал с молодым Лесли Дунканом, которого ты, по-моему, знаешь. Он был весьма любезен и решил, что мое общество в вагоне третьего класса предпочтительнее одиночеству в первом классе. Тебе известно, что недавно он унаследовал состояние дяди и после первой безумной вспышки радости впал в глубокое и тяжелое уныние, вызванное тем, что у него есть все, чего только можно желать. Сколь абсурдны жизненные стремления, когда я думаю, что я, человек относительно счастливый и пытливый умом, должен бороться за то, что, как я вижу, не принесло Лесли ни выгоды, ни счастья! И все же, если я верно разумею свой характер, настоящей моей целью является не накопление денег, а возможность получить столько, чтобы не думать о повседневных заботах и быть способным к развитию. Мои вкусы настолько непритязательны, что я не могу представить себе никаких преимуществ, которые может дать богатство, – кроме, конечно, удовольствия от того, что помогаешь хорошему человеку или благому делу. Зачем людям требовать почестей за благотворительность, когда они должны знать, что иным образом не получат удовольствия от своих денег? На днях я отдал оказавшемуся на мели учителю свои часы, поскольку в карманах не оказалось мелочи, а мама не смогла определить, что же это было – проявление безумия или благородства. Я мог бы с полной уверенностью сказать ей, что это было ни то, ни другое, а скорее эпикурейское себялюбие с некоторой долей бахвальства. Могли ли мои часы доставить мне чувство полного удовлетворения, когда учитель принес мне квитанцию из ломбарда и сказал, что тридцать шиллингов пришлись очень кстати?

Лесли Дункан вышел в Карстейрсе, и я остался наедине с крепким седовласым пожилым католическим священником, который тихонько сидел в углу и читал молитвенник. У нас завязался доверительный разговор, продолжавшийся до самого Авонмута, столь интересный, что я едва не проехал свою станцию. Отец Логан (так его звали) показался мне образцом священнослужителя – чистым помыслами и готовым к самопожертвованию, со здоровой хитрецой и несколько наивным чувством юмора. Кроме добродетелей своего сословия он также обладал и недостатками, поскольку был крайне реакционен в своих взглядах. Мы страстно спорили о религии, и его богословские воззрения находились на уровне раннего плиоцена[1]. Он мог бы говорить об этом предмете со священником при дворе Карла Великого, и после каждого предложения они жали бы друг другу руки. Он это признавал и ставил себе в заслугу. В его глазах читалась уверенность и последовательность. Если бы наши астрономы, изобретатели и законодатели были столь же последовательны, где бы теперь находилась современная цивилизация? Неужели религия – единственная область приложения мысли, где отсутствует прогресс, где все время нужно соотноситься с нормами, установленными две тысячи лет назад? Разве богословы не видят, что человеческий мозг по мере своего развития должен обладать большей широтой взглядов? Несформировавшийся мозг порождает несформировавшегося Бога, и кто скажет, что наш мозг сформировался хотя бы наполовину? Воистину вдохновленный священнослужитель – это мужчина или женщина большого ума. Не тонзура[2] на макушке, а пара килограммов серого вещества, способного к избирательности.

Я прямо-таки вижу, Берти, как ты сейчас недовольно морщишь нос. Однако я сойду с тонкого льда, и теперь у тебя будут только факты. Боюсь, что рассказчик из меня так себе, поскольку первый малозначительный персонаж берет меня за руку и уводит в сторону, а рассказ мой становится путаным.

Так вот, до Авонмута мы добрались уже вечером, и когда я высунул голову из окна вагона, первое, что предстало моему взору, был старина Каллингворт, стоявший в круге света под газовым фонарем. Сюртук у него был нараспашку, жилет расстегнут вверху, шляпа (на этот раз цилиндр) сдвинута на затылок, спереди из-под нее выбивались жесткие волосы. Во всем, кроме разве что воротничка, передо мной был прежний Каллингворт. Увидев меня, он приветственно проревел, вытащил меня из вагона, схватил мой саквояж или, как ты его называешь, дорожный мешок, и через минуту мы уже шли по улицам.

Я, как можешь себе представить, дрожал от нетерпения узнать, что ему от меня нужно. Однако он об этом и словом не обмолвился, а я постеснялся спросить, и во время нашего долгого пути мы говорили об отвлеченных предметах. Помню, сначала о футболе, где у Ричмонда был шанс выиграть у Блэкхита, и о том, что в каждой новой игре закипают свежие страсти у ворот. Затем он заговорил об изобретениях и так разошелся, что ему пришлось сунуть мне в руки саквояж, чтобы он мог в подтверждение своих слов стучать кулаком по ладони. Я как сейчас вижу, как он умолк и наклонился ко мне, а его желтые зубы блеснули в свете фонаря.

– Дорогой мой Монро. – (Он так ко мне обратился.) – Почему перестали носить доспехи, а? А я тебе скажу, почему. Потому, что вес металла, защищавшего стоявшего в полный рост человека, стал больше, чем тот мог вынести. Но в наши дни воюют не стоящие во весь рост. Пехотинцы лежат на животе, и нужно очень мало, чтобы их защитить. А качество стали возросло, Монро! Появилась закаленная сталь! Бессемер, Бессемер и его конвертер! Очень хорошо. Сколько нужно металла, чтобы закрыть человека? Тридцать пять на тридцать сантиметров, пластины соединяются под углом, чтобы пуля срикошетила. С одной стороны – вырез для винтовки. И вот тебе, дружище, запатентованный портативный пуленепробиваемый щит Каллингворта! Сколько он весит? О, всего шесть с небольшим килограммов. Я все рассчитал. Каждая рота везет свои щиты на тележках, их раздают перед боем. Дай мне двадцать тысяч хороших стрелков, и я высажусь в Кале, а потом дойду до Пекина. Только подумай, дорогой мой, каков будет моральный эффект! Одна сторона попадает с каждого выстрела, а другая плющит пули о стальные пластины. Такого никакое войско не выдержит. Страна, которая первой заполучит такие щиты, подомнет под себя всю Европу. Все погонятся за этими щитами, все. Давай-ка посчитаем. Численность войск примерно восемь миллионов. Положим, щитами оснащена лишь половина. Я говорю «половина», потому что не хочу прослыть слишком кровожадным. Это четыре миллиона, и я возьму четыре шиллинга процентов при оптовой продаже. Как тебе такое, Монро? Примерно семьсот пятьдесят тысяч фунтов, а? Как тебе такое, дружище?

Право слово, именно так он и говорил, когда я об этом вспоминаю. Не хватает лишь странных пауз, внезапных переходов на доверительный шепот, торжествующих рыков, с которыми он отвечал на свои же вопросы, пожиманий плечами, хлопков и оживленной жестикуляции. Но за все время – ни слова о том, почему он послал мне срочную телеграмму, заставившую меня поехать в Авонмут.

Конечно, я терзался вопросом, добился он успеха или нет, хотя его веселый вид и оживленная речь говорили о том, что у него все хорошо. Однако я удивился, когда мы прошли по тихой широкой улице с огромными домами с участками по обе стороны, и он вдруг остановился и прошел в железную калитку, ведшую к одному из лучших особняков. Луна высветила остроконечную крышу и фронтоны на каждом углу. Когда он постучал, дверь открыл лакей в красных плюшевых бриджах. Я начал понимать, что мой друг наверняка добился колоссального успеха.

Когда мы спустились в столовую к ужину, там меня приветствовала миссис Каллингворт. Мне было очень жаль видеть, что она бледна и выглядит усталой. Однако мы поужинали довольно весело, как в старые добрые времена, и живость ее мужа отразилась на ее лице. Затем мы снова будто бы вернулись в небольшую комнатку, где медицинские журналы служили стулом, а не находились в огромном покое с обшитыми дубовыми панелями стенами, на которых красовались картины. Но так и не было сказано ни слова касательно цели моей поездки.

Когда ужин закончился, Каллингворт провел меня в небольшую гостиную, где мы оба закурили трубки, а миссис Каллингворт – сигарету. Он некоторое время сидел молча, затем вскочил, бросился к двери и распахнул ее настежь. Одной из его странностей была боязнь, что его подслушивают или строят против него козни, поскольку, несмотря на его показную открытость и откровенность, ему была свойственна странная подозрительность. Удостоверившись, что его никто не подслушивает и никто за ним не шпионит, он опустился в кресло.

– Монро, – проговорил он, тыча в мою сторону трубкой, – я хотел тебе сказать, что я полностью, безнадежно и непоправимо разорился.

Я покачивался на стуле, который стоял на задних ножках, и уверяю тебя, что в тот момент чуть не опрокинулся. Все мои мечты о грандиозных результатах моей поездки в Авонмут рухнули, словно карточный домик. Да, Берти, должен тебе признаться: мои первые мысли были о собственном разочаровании, и лишь последующие – о несчастье, постигшем моих друзей. Каллингворт обладал поистине дьявольской интуицией, или же мои мысли выразились на лице, поскольку он тотчас добавил:

– Прости, что разочаровал тебя, дружище. Вижу, ты совсем не это ожидал услышать.

– Ну, – невнятно пробормотал я, – это и вправду большой сюрприз, старина. Судя по дому, я подумал…

– Судя по дому, по лакею, по мебели, – продолжил он. – Ну, они-то меня и съели… всего, с потрохами… Мне конец, дружище, если только… – Тут я заметил в его глазах вопрос. – Если только не найдется друг, который позволит использовать его имя на листе гербовой бумаги.

– Я не могу этого сделать, Каллингворт, – ответил я. – Очень нехорошо отказывать другу, и будь у меня деньги…

– Обожди, пока тебя попросят, Монро, – оборвал он меня, состроив страшную гримасу. – К тому же, поскольку у тебя нет ничего и перспектив тоже, какая будет польза от твоей подписи на бумаге?

– Вот это мне и хотелось бы знать, – ответил я, все же чувствуя себя немного подавленным.

– Слушай, дружище, – продолжал он, – видишь стопку писем слева на столе?

– Да.

– Это требования кредиторов. А видишь документы там, справа? Так это повестки в суд графства. А теперь погляди сюда. – Он открыл конторскую книгу и показал мне три или четыре фамилии, написанные на первой странице.

– Это моя практика, – проревел он и принялся хохотать, пока на лбу у него не вздулись вены.

Его жена тоже от души рассмеялась, как могла бы и заплакать, если бы он того захотел.

– Вот такие дела, – сказал он, справившись с приступом. – Ты, наверное, слышал – я ведь и сам тебе об этом говорил, – что у моего отца была лучшая практика во всей Шотландии. Насколько я мог судить, способностями он не отличался, однако факт остается фактом – практика у него была.

Я кивнул и затянулся трубкой.

– Так вот, он умер семь лет назад, и практику его расхватали конкуренты. Однако, получив диплом, я подумал, что мне лучше всего будет вернуться в родные пенаты и посмотреть, смогу ли я снова восстановить практику отца. Имя должно чего-то стоить, считал я. Но не было смысла браться за дело с прохладцей. Совершенно никакого смысла. К нему обращались люди богатые, они должны были видеть зажиточный дом и лакея в ливрее. Каков был шанс привлечь их в дом с эркером за сорок фунтов в год и с чумазой служанкой у порога? Как ты думаешь, что я сделал? Дружище, я занял старый дом отца, который не сдавался внаем, тот самый дом, который он содержал за пять тысяч в год. Начал я роскошно и вложил последние гроши в мебель. Но все без толку, дружище. Долго я не продержусь. У меня два несчастных случая и эпилептик – двадцать два фунта, восемь шиллингов и шесть пенсов.

– И что же ты намерен делать дальше?

– Вот тут-то мне нужен твой совет. Поэтому-то я и вызвал тебя телеграммой. Я всегда уважал твое мнение, дружище, и подумал, что сейчас самое время его выслушать.

Меня поразило, что если бы он задал мне этот вопрос девять месяцев назад, то толку было бы больше. Что, черт подери, я мог сделать, если дела так запутались. Однако я был польщен, что такой независимый человек, как Каллингворт, обратился ко мне за советом.

– Ты и вправду думаешь, – спросил я, – что здесь держаться больше не за что?

Он вскочил со стула и принялся мерить комнату порывистыми шагами.

– Извлеки из этого урок, Монро, – сказал он. – Теперь придется начинать с нуля. Послушай моего совета и отправляйся туда, где тебя никто не знает. Люди довольно быстро поверят незнакомцу, но если они помнят тебя мальчишкой в коротких штанишках, которого лупили щеткой для волос за то, что он воровал сливы, то не доверят тебе свое здоровье и жизнь. Очень хорошо и приятно говорить о дружбе и семейных связях, но когда у человека болит живот, то ему нет до них никакого дела. Я бы вывел это золотыми буквами в каждой медицинской аудитории и высек бы на воротах университета. Если человеку нужны друзья, он должен идти к чужим людям. Здесь все провалено, Монро, и без толку советовать мне тут оставаться.

Я спросил его, сколько он должен. Всего набралось около семисот фунтов. Только за дом приходилось отдавать две сотни. Он уже занял деньги на мебель, и весь его капитал составлял менее десяти фунтов. Разумеется, посоветовать я мог ему только одно.

– Ты должен собрать вместе всех кредиторов, – сказал я. – Они воочию убедятся, что ты молод и полон сил, поэтому рано или поздно наверняка добьешься успеха. Если они загонят тебя в угол, то ничего не получат. Пусть они это поймут. Но если ты начнешь с нуля где-то в другом месте и добьешься успеха, то сможешь сполна с ними расплатиться. Иного выхода я не вижу.

– Я знал, что ты это скажешь, я и сам так подумал. Разве нет, Гетти? Ну что ж, тогда решено. Я очень признателен тебе за совет, так что на сегодня с этим делом все. Я выстрелил и промахнулся. В следующий раз попаду, и этого долго ждать не придется.

Неудача, похоже, не очень-то его тяготила, поскольку через несколько минут он рычал так же громогласно, как и раньше. Принесли виски с водой, чтобы мы могли выпить за успех его второй попытки.

Виски сослужило нам скверную службу. Выпивший пару бокалов Каллингворт дождался, пока жена вышла из гостиной, и завел разговор о том, как трудно теперь стало заниматься гимнастикой, когда целый день ждешь пациентов. Мы стали раздумывать, как можно заниматься гимнастикой в помещении, и перешли к боксу. Каллингворт достал из шкафа две пары перчаток и предложил побоксировать раунд-другой.

Не будь я дураком, Берти, я бы никогда не согласился. Это одна из моих многих слабостей: меня заводит любое упоминание о вызове, будь он со стороны мужчины или женщины. Но я хорошо знал характер Каллингворта, и в прошлом письме рассказал, какой у него темперамент. Тем не менее, мы отодвинули стол в сторону, повесили лампу повыше и встали друг напротив друга.

Как только я посмотрел ему в глаза, я сразу почуял неладное. Они сверкали злобой. Полагаю, он разозлился из-за моего отказа поставить подпись на гербовой бумаге. В любом разе, вид у него был злобный: нахмуренные брови, прижатые к бедрам кулаки (потому что его бокс, как и все остальное в нем, не был традиционным) и выдвинутая вперед, словно капкан, нижняя челюсть.

Я сделал шаг, и он принялся молотить меня обеими руками, хрюкая, как свинья, при каждом ударе. Я понял, что боксер из него никакой, он просто стойкий и упорный драчун. С полминуты я отбивался обеими руками, но потом меня чуть не сбили с ног и прижали к двери, так что я чуть не проломил ее затылком. На этом он не успокоился, хотя видел, что локтями я работать не могу, и нанес правой такой удар, который вынес бы меня в коридор, если бы я не увернулся и не выскочил на середину комнаты.

– Слушай, Каллингворт, – сказал я, – что-то бокса тут маловато.

– Да, я бью сильно, разве нет?

– Если ты снова на меня так набросишься, я тебе врежу, – ответил я. – Хочу драться несильно, если позволишь.

Не успел я закончить, как он бросился на меня. Я снова увернулся, но комната была маленькая, а он прыгал, как кошка, так что ускользнуть было невозможно. Он снова ринулся на меня, словно рвался к воротам, и чуть не сбил меня с ног. Не успел я опомниться, как левой он нанес точный удар, а правой заехал мне по уху. Я споткнулся о скамейку для ног и не успел встать прямо, как он снова попал мне по уху, и в голове у меня зазвенело. Он был очень доволен собой, выпятил грудь, хлопнув по ней ладонями, и занял позицию посередине комнаты.

– Скажешь, когда с тебя хватит, Монро.

Это было очень самонадеянно, если учесть, что я на пять сантиметров выше него и на десяток килограммов тяжелее, к тому же боксирую гораздо лучше. Его энергия и размеры комнаты были против меня, но я решил, что не ему одному наносить удары в следующем раунде.

Он снова бросился вперед, размахивая руками, как ветряная мельница. Но на этот раз я ждал. Я врезал ему левой в переносицу, а потом, увернувшись от его левой, дал ему боковым в челюсть, отчего он рухнул на коврик у камина. Когда Каллингворт снова вскочил на ноги, лицо у него было, как у безумца.

– Свинья! – крикнул он. – Скинь перчатки и дерись голыми руками!

Он начал стягивать свои перчатки.

– Давай-давай, тупой осел! – ответил я. – Из-за чего нам драться?

Он обезумел от злости и швырнул перчатки под стол.

– Ей-богу, Монро! – вскричал он. – Если ты не снимешь перчатки, я тебя достану, в перчатках ты или нет!

– Выпей содовой, – сказал я.

Он презрительно взглянул на меня.

– Ты меня боишься, Монро, – прорычал он. – Вот в чем все дело.

Дело стало заходить слишком далеко, Берти. Я понимал всю абсурдность ситуации. Я думал, что смогу одержать над ним верх, но в то же время знал, что наши силы примерно равны, и мы оба можем сильно поколотить друг дружку безо всякой пользы. И все-таки я снял перчатки, решив, что так благоразумнее всего. Если Каллингворт подумает, что у него есть надо мной преимущество, то потом я могу об этом пожалеть.

Но судьбе было угодно задавить нашу свару в самом зародыше. В ту секунду в комнату вошла миссис Каллингворт и взвизгнула, увидев мужа. У него из носа сочилась кровь и стекала на подбородок, так что я не удивился ее реакции.

– Джеймс! – вскрикнула она и повернулась ко мне. – Что все это значит, мистер Монро?

Ты бы видел, какой ненавистью пылали ее кроткие глаза. Я ощутил безумный порыв подхватить ее на руки и поцеловать.

– Мы всего лишь немного побоксировали, миссис Каллингворт, – ответил я. – Ваш муж жаловался, что ему не удается заняться физическими упражнениями.

– Все нормально, Гетти, – сказал он, снова надевая сюртук. – Не глупи. Слуги уже улеглись спать? Ну, тогда пронеси мне в тазике воды из кухни. Садись, Монро, и закуривай трубку. Мне надо об очень многом с тобой поговорить.

На этом все и кончилось, и остаток вечера прошел спокойно. Но все-таки его миниатюрная жена всегда будет видеть во мне негодяя и забияку. Что же до Каллингворта… Довольно трудно сказать, что он думает об этом деле.

Когда я проснулся на следующее утро, он оказался у меня в комнате и являл собою довольно забавное зрелище. Его халат лежал на стуле, а сам он голышом выжимал двадцатикилограммовую гирю. Природа не наградила его лицо ни симметрией, ни приятным выражением, но фигура у него была, как у греческой статуи. Я с улыбкой заметил, что оба его глаза украшают синяки. Настала его очередь улыбнуться, когда я сел на кровати и обнаружил, что мое ухо по форме и на ощупь напоминает мухомор. Однако в то утро Каллингворт вел себя чрезвычайно дружелюбно и болтал в самой добродушной манере.

В тот день мне надо было вернуться домой, к отцу, но до отъезда я провел пару часов с Каллингвортом у него в кабинете. Он пребывал в прекрасном настроении и выдавал сотни хитроумных способов, какими я мог бы ему помочь. Его главной целью было, чтобы его имя попало в газеты. По его мнению, это являлось залогом успеха. Мне казалось, что он путает причину со следствием, но с ним не спорил. Я до боли в боку смеялся над его замысловатыми предложениями, которыми он буквально фонтанировал. Я должен был лежать без чувств на обочине дороги, чтобы милосердная толпа отнесла меня к нему, после чего лакей бросится разносить заметку по газетам. Однако существовала вероятность, что меня отнесут к врачу-конкуренту на другой стороне улицы. В разных ипостасях я должен был симулировать припадки у двери Каллингворта, чтобы дать газетчикам очередной повод обмолвиться о нем. Потом я должен был умереть, испустить дух, а вся Шотландия должна была трубить о том, как доктор Каллингворт из Авонмута воскресил меня. Его изобретательный ум придумывал сотни вариаций на одну тему, а нависавшее над ним банкротство поблекло в его голове под натиском несерьезных и вздорных задумок.

Но его веселость тотчас улетучивалась, он начинал скрежетать зубами и быстро расхаживать по комнате, рассыпая ругательства, когда видел пациента, поднимавшегося по ступенькам к двери Скарсдейла, его соседа напротив. Скарсдейл имел довольно неплохую практику и принимал на дому с десяти до двенадцати утра, так что я почти привык к тому, как Каллингворт вскакивал со стула и с проклятиями бросался к окну. Он сразу же ставил диагнозы и прикидывал гонорары за лечение, пока не начинал заговариваться.

– Вот! – внезапно вскрикивал он. – Видишь хромающего мужчину? Он приходит каждое утро. Смещение мениска в коленном суставе, там на три месяца работы. Он приносит тридцать пять шиллингов в неделю. А вот еще! Пусть меня повесят, если это снова не женщина в инвалидной коляске с ревматическим артритом. Она прямо вся тюленья кожа и молочная кислота. Просто тошнит от вида того, как валят к этому врачу. А что за врач! Ты его не видел, и тем лучше для тебя. Не знаю, чему ты, черт подери, смеешься, Монро. Не вижу, с чего бы мне веселиться.

Та поездка в Авонмут продлилась недолго, но мне кажется, что я запомню ее на всю жизнь. Видит Бог, что этот предмет тебя изрядно утомил, но когда я начал такой подробный рассказ, меня так и подмывало продолжать. Все закончилось с моим возвращением тем же днем, Каллингворт заверял меня, что соберет вместе своих кредиторов, как я ему и советовал, и сообщит о результатах через несколько дней. Миссис Каллингворт едва удосужилась подать мне руку, когда я с ней прощался, но от этого она понравилась мне еще больше. В Каллингворте наверняка много достоинств, иначе он не смог бы полностью завоевать любовь и доверие этой женщины. Возможно, где-то на заднем плане таится совсем другой Каллингворт – более мягкий и нежный, который может любить и пробуждать любовь. Если так оно и есть, то я и близко с ним незнаком. Возможно, я лишь постукивал пальцами по скорлупе. Кто знает? Если уж на то пошло, весьма вероятно, что он никогда не сталкивался с настоящим Джонни Монро. Но ты-то меня знаешь, Берти, и мне кажется, что на этот раз он порядком тебе надоел, а своими снисходительными ответами ты лишь поощряешь его словесные излишества. Что ж, написал я ровно столько, сколько почтовое ведомство сможет отправить за пять пенсов, так что закончу лишь тем, что отмечу – прошло две недели, а новостей из Авонмута нет, что совсем меня не удивляет. Если я что-то и узнаю, что весьма сомнительно, можешь быть уверен, что я закончу эту долгую историю.

Письмо третье

Дома, 15 октября 1881 года

Безо всякой образности признаюсь, что мне становится очень стыдно, когда я думаю о тебе, Берти. Я посылаю тебе два невероятно длинных письма, отягощенных, насколько я помню, совершенно ненужными подробностями. Затем, несмотря на твои добрые ответы и участливость, которых я вряд ли заслуживаю, я полностью забываю о тебе больше чем на полгода. Клянусь этим пером, такое больше не повторится, и этим письмом я, возможно, заполню образовавшийся пробел и посвящу тебя в свои текущие дела, к которым лишь ты из всего человечества проявляешь интерес.

Начну с замечания, что хочу тебя заверить: все, что ты сказал в своем последнем письме касательно религии привлекло мое самое пристальное внимание. Жаль, что его у меня нет для сверки (я дал почитать его Чарли), но, по-моему, я помню его содержание. Общеизвестно, как ты говоришь, что неверующий может быть таким же фанатиком, как и глубоко верующий человек, и что человек может быть очень догматичен в своем ниспровержении догм. Подобные люди суть настоящие враги свободной мысли. И если что-то сможет убедить меня предать свои принципы, то это, например, будут дурацкие кощунственные картинки, публикуемые в агностических изданиях.

Но у каждого движения существует целая толпа последователей и подпевал, склонных к разброду и шатаниям. Мы напоминаем комету, яркую в голове и рассеивающуюся в облако газа в хвосте. Однако каждый человек может говорить за себя, и я не чувствую, что твое обвинение относится ко мне. Я фанатичен лишь в борьбе с фанатизмом, и мне это представляется столь же законным, как и насилие в борьбе с насилием. Когда принимаешь во внимание, какие последствия имели для мировой истории извращения религиозных чувств (жуткие войны христиан и мусульман, католиков и протестантов, казни, пытки, междоусобная вражда, мелочные склоки, при этом все верования в равной степени измазаны кровью), то остается лишь поражаться, как совокупный глас человечества не поместил фанатизм на первое место в списке смертных грехов. И, конечно же, банально заявлять, что ни оспа, ни чума не принесли человечеству столько горя и страданий.

Меня нельзя причислить к фанатикам, дорогой мой, потому как я от чистого сердца говорю, что уважаю каждого доброго католика и каждого доброго протестанта, и признаю, что каждое из этих вероисповеданий является мощным орудием в руках управляющего всем непостижимого Провидения. Как в ходе истории человек обнаруживает, что самые далеко идущие и выдающиеся последствия могут происходить из преступления, так и в религии, хотя вера может основываться на совершенно несуразной концепции Создателя и Его деяний, она тем не менее может оказаться наиболее подходящей для людей и времени, когда была принята. Но если она правильна для тех, кто интеллектуально удовольствуется ее принятием, это также приемлемо для тех, кто не довольствуется ее принятием, кто против нее протестует, пока в результате этого процесса все человечество постепенно подвергается брожению и продвигается чуть вперед по пути поступательного развития.

Католицизм более глубок и обстоятелен. Протестантизм более приземлен и рационален. Протестантизм приспосабливается к современной цивилизации, католицизм надеется, что цивилизация приспособится к нему. Люди перемещаются с одной большой ветви на другую и считают, что произвели огромную перемену, в то время как ствол под ними прогнил, и обе ветви в их теперешней форме рано или поздно будут вовлечены в общую погибель. Движение человеческой мысли, пусть и медленное, по-прежнему направлено в сторону правды, и различные религии (каждая прекрасна в свое время), от которых человек избавляется по мере продвижения вперед, служат своего рода буйками, сбрасываемыми с борта корабля, призванными указывать скорость и направление прогресса.

Но как мне узнать, что есть истина, спросишь ты? Никак. Но я довольно неплохо знаю, что не есть истина. И это, разумеется, немало. Неверно, что великий главный Ум, спланировавший все на свете, способен на зависть, месть, жестокость и несправедливость. Это человеческие качества, и книга, приписывающая их Бесконечности, наверняка является человеческим творением. Неверно, что законы природы были произвольно нарушены, что змеи разговаривали, что женщины превращались в соль, что скипетром добывалась вода из камней. Тебе нужно честно признать, что если бы подобные высказывания впервые преподносились нам взрослым, то мы бы улыбнулись. Неверно, что источник здравого смысла должен наказать народ за незначительный проступок, совершенный давно умершим человеком, а потом усугубить вопиющую несправедливость, обрушив возмездие на одного невинного козла отпущения. Разве ты не видишь, что такая концепция лишена справедливости и логики, не говоря уже о милосердии? Неужели не видишь, Берти? Как же можно ослепнуть до такой степени! Отвлекись на мгновение от подробностей и вглядись в ключевую идею господствующей веры. Разве ее общая концепция соответствует бесконечной мудрости и милосердию? Если нет, то что станется с догмами, символами, общей системой, построенной на песке? Мужайся, друг мой! В нужный момент все будет отброшено в сторону, как человек, чьи силы возрастают, откладывает костыль, который верно служил ему в дни болезни. Но на этом перемены не кончатся. Его хромота станет походкой, которая превратится в бег. Окончания переменам нет, его не может быть, поскольку вопрос относится к бесконечности. Все это, сегодня кажущееся тебе слишком заумным, через тысячу лет станет выглядеть реакционным и консервативным.

Поскольку я коснулся этой темы, можно сказать кое-что еще без боязни тебе наскучить? Ты говоришь, что критика вроде моей разрушительна, и мне нечего предложить взамен низвергнутого. Это не совсем верно. Мне думается, что нам доступны некие элементарные истины, не требующие веры для их принятия, и этих истин достаточно для предоставления нам практической религии, в которой достаточно рассудочности, чтобы привлечь к себе думающих людей, а не отвратить их.

Когда все мы вернемся к элементарным и доказуемым фактам, появится надежда прекратить мелкие дрязги между верованиями и включить всю человеческую семью в одну всеобъемлющую систему мысли.

Когда я впервые вышел из веры, в которой был воспитан, то, конечно, некоторое время чувствовал себя так, будто бы лишился опоры в жизни. Не будет преувеличением сказать, что я ощущал себя жалким и погруженным в полную духовную тьму. Для этого юность слишком полна всяких действий. Я осознавал какое-то смутное беспокойство, постоянное желание тишины, пустоту и одеревенелость, которых не замечал раньше. Я настолько отождествлял религию с Библией, что не мог их разделить. Когда фундамент оказался фальшивым, все сооружение с грохотом рухнуло. И тогда на помощь мне пришел добрый старый Карлейль[3], и при помощи его размышлений и своих раздумий я построил свой небольшой домик, в котором с тех пор нахожу покой и который даже послужил убежищем для парочки друзей.

Наипервейшее и главное, что следует хорошенько усвоить – это то, что существование Создателя и указания на его свойства никоим образом не зависят от еврейских пророков и поэтов, а также от бумаги и типографской краски. Напротив, все подобные попытки осознать Его лишь принижают Его, низводя Бесконечность до узких рамок человеческой мысли, причем в то время, когда мысль была в общем менее духовна, нежели теперь. Даже самый материалистичный из современных умов дрогнет при попытке описать Божество приказывающим проводить массовые казни и рубить властителей на части на алтарях.

Затем, подготовив свой ум к более высокой (пусть и, возможно, более расплывчатой) идее Божества, переходи к изучению Его в его делах, которые нельзя подделать или исказить. Природа – вот истинное откровение Божества человеку. Ближайшее зеленое поле есть вдохновенная страница, на которой можно прочитать все, что тебе нужно знать.

Признаюсь, что никогда не мог понять позицию атеиста. На самом деле я пришел к тому, что не верю в его существование и рассматриваю его слова лишь как форму теологического осуждения. Атеизм может представлять собой временное состояние, преходящую фазу умственного развития или дерзкую реакцию на антропоморфический идеал. Однако я не могу представить, что человек может продолжать наблюдать за природой и отрицать, что действуют законы, демонстрирующие интеллект и силу. Само существование мира несет в себе доказательство существования его создателя, как стол гарантирует существование плотника. В соответствии с этим человек может сформировать импонирующую ему концепцию Творца, но он не может быть атеистом.

Мудрость, мощь и направленные на достижение цели средства вписаны в структуру природы. Каких тогда доказательств мы хотим от книги? Если человек, наблюдающий мириады звезд и считающий, что они и их бесчисленные спутники размеренно движутся по небу, не пересекаясь орбитами, если, говорю я, человек, видит это и не может понять свойств Создателя без книги Иова, то его взгляд на мир находится за пределами моего понимания. И не только в больших явлениях мы видим вездесущую заботу некой разумной силы. Для нее нет ничего слишком малого. Мы видим, как крохотный хоботок насекомого аккуратно внедряется в чашечку цветка, как микроскопический волосок и желёзка исполняют свои определенные функции. Какая разница, плод они творения или результат эволюции? Нам на самом деле известно, что они суть результат эволюции, но это лишь определяет закон, но не объясняет его.

Но если эта сила позаботилась о пчеле, снабдив ее медовым желудочком и хоботками для сбора нектара, об обычном семени, снабдив его приспособлениями для попадания в плодородную почву, то возможно ли, что мы, венец творения, оказались обойденными? Такое невообразимо. Эта мысль не соотносится со структурой творения, как мы ее видим. Повторяю, что вера не нужна, чтобы обрести уверенность в существовании всевидящего Провидения.

И с подобной уверенностью у нас, конечно, есть все необходимое для элементарной религии. Что бы ни произошло после смерти, в этой жизни наши обязанности четко определены, и этики всех верований пока что сходятся в этом, так что вряд ли могут существовать какие-то расхождения во мнениях. Последняя реформация упростила католицизм. Грядущая реформация упростит протестантизм. А когда мир созреет, наступит еще одна реформация, которая его упростит. Постоянно совершенствующийся разум даст нам постоянно расширяющую свои границы веру. Разве не отрадно думать, что эволюция еще продолжает действовать, что если предок наш – человекообразная обезьяна, то потомками нашими могут быть архангелы?

Ну, вообще-то я не намеревался вываливать на тебя весь этот ворох информации. Думал, что смогу обрисовать свою позицию на страничке или около того. Но сам видишь, как одно влечет за собой другое. Даже теперь я многое оставляю невысказанным. Я с большой долей уверенности представляю, что именно ты скажешь. «Если ты выводишь существование благого Провидения из всего хорошего в природе, то как быть со всем плохим?» Вот что ты скажешь. Достаточно того, что я склонен отрицать существование зла. По этому поводу я больше не скажу ни слова, но если ты сам вернешься к этой теме, то думай и решай сам.

Ты помнишь, что в последнем письме я рассказывал, как только что вернулся из Авонмута от Каллингвортов, и что он обещал известить меня, какие шаги предпримет для умиротворения кредиторов. Как я и ожидал, я не получил от него ни словечка. Однако окольными путями я узнал кое-какие новости о случившемся. Из вторых рук с большой степенью преувеличения мне стало известно, что Каллингворт поступил именно так, как я ему советовал: созвал кредиторов и обратился к ним с пространным заявлением касательно своего положения. Эти добрые люди были столь тронуты нарисованной им картиной достойного человека, борющегося с превратностями судьбы, что некоторые из них заплакали, и все не только единогласно решили отсрочить уплату долга, но и даже заговорили о подписке, чтобы помочь Каллингворту поправить дела. Как я понимаю, он уехал из Авонмута, однако никто понятия не имеет, что с ним сталось. Общее мнение таково, что он отправился в Англию. Он странный человек, но я желаю ему удачи, где бы он ни был.

Когда я вернулся домой, то снова погрузился в рутину отцовской практики, помогая ему, пока что-нибудь не наклюнется. Мне пришлось ждать полгода – долгие и тягучие полгода. Понимаешь, я не могу просить у отца денег или, по крайней мере, не могу заставить себя взять лишний пенни из его накоплений, поскольку знаю, насколько ему трудно обеспечивать нам крышу над головой и платить за лошадь и рессорную двуколку, которая нужна ему для работы так же, как утюг портному. А сборщик налогов так и горазд выжать из нас пару гиней под предлогом того, что это роскошь! Мы продержимся, и я не сделаю его беднее хотя бы на фунт. Но ты сам понимаешь, Берти, что для мужчины моего возраста унизительно ходить с пустыми карманами. Это очень на меня давит. Бедняк может сделать мне доброе дело, а я покажусь ему скрягой. Могу захотеть подарить девушке цветы и должен буду выглядеть непочтительным. Не знаю, почему я должен этого стыдиться, поскольку в этом не моя вина, и надеюсь, что никому не покажу, что мне стыдно. Но тебе, дорогой мой Берти, охотно признаюсь, что это ужасно задевает мое чувство собственного достоинства.

Я часто удивляюсь, почему у писательской братии не доходят руки описать внутренний мир молодого человека от поры отрочества до времени его вставания на ноги. Мужчины очень любят анализировать чувства своих героинь, о которых им вряд ли что-нибудь известно, в то время как им почти нечего сказать о внутреннем мире их героев, через переживания которых они прошли сами. Я бы за это взялся, но понадобится фантазия, а у меня с воображением всегда было плохо. Но я ясно помню то, что пережил сам. В то время я думал (как и все остальные), что это был уникальный опыт, но после того, как я услышал признания пациентов отца, я убедился, что это общий удел. Ужасная сковывающая застенчивость, чередующаяся случайными абсурдными вспышками дерзости, являющимися реакцией на нее, тоска по крепкой дружбе, страдания по поводу воображаемых презрительных выпадов, необычные сексуальные переживания, смертельные страхи касательно несуществующих болезней, смутные чувства, вызываемые всеми женщинами, и пугливая дрожь в присутствии некоторых из них, агрессивность, вызванная боязнью перепугаться, внезапные наплывы меланхолии, глубокое недоверие к себе. Смею биться об заклад, Берти, что ты через все это прошел, как и я, и первый же восемнадцатилетний юноша, которого ты увидишь из окна, тоже страдает от всего этого.

Однако я отклоняюсь от того факта, что полгода сижу дома и порядком от этого устал. Я рад новому повороту событий, о котором придется тебе рассказать. Здешняя практика, хотя и не очень выгодная, полна вызовов по три шиллинга и шесть пенсов и наблюдением за состоянием заключенных с платой в одну гинею, так что у нас с отцом масса дел. Ты знаешь, как я им восхищаюсь, однако боюсь, что интеллектуальной общности у нас с ним очень мало. Он, похоже, думает, что мои взгляды на религию и политику, идущие из глубины души, зародились у меня в результате равнодушия или бравады. Поэтому я перестал говорить с ним об этих животрепещущих предметах, и хотя мы делаем вид, что этих тем не существует, мы оба знаем, что между нами существует некая преграда. Что же до моей матери… ах, она заслуживает отдельного пассажа.

Ты же знаком с нею, Берти! Ты должен помнить ее милое лицо, чувственный рот, ее пристально смотрящие близорукие глаза, ее вид маленькой пухленькой наседки, которая переживает за своих цыплят. Но тебе не понять, что она значит для меня и для нашей обыденной жизни. Эти проворные пальцы! Сочувственные мысли! Сколько я ее помню, она всегда представляла собой причудливую смесь домохозяйки и книгочея, основу которых составляет хорошо воспитанная и высокодуховная дама. Она всегда остается дамой – торгуется ли с мясником, отчитывает ли нерадивую служанку, помешивает ли овсянку. Я так и вижу ее с болтушкой в одной руке и «Альманахом двух миров» в другой в пяти сантиметрах от ее милого носика. Он всегда был ее любимым чтивом, и я не могу представить ее без томика в коричнево-желтой обложке.

Моя мама – очень начитанная женщина, она следит за новинками как французской, так и английской литературы, и часами может говорить о братьях Гонкурах, Флобере и Готье. Однако она всегда занята работой, и откуда она набирается знаний – для меня загадка. Она читает, когда вяжет, читает, когда делает уборку, она даже читает, когда кормит своих детей. У нас есть шутка на ее счет: на самом интересном месте она вылила ложку молока с хлопьями в ухо моей сестренке, когда та в критический момент повернула голову. Руки у нее заскорузли от работы, но где ты видел бездельницу, которая так много прочитала?

Еще есть ее семейная гордость. В жизни мамы она играет огромную роль. Ты знаешь, как мало я придаю значения подобным вещам. Если титул «эсквайр» раз и навсегда исчезнет из моей фамилии, мне от этого станет только легче. Но клянусь честью, используя ее любимое присловье, ей об этом говорить не следует. По линии Пакенгемов (она из них) семейство может похвастаться некими выдающимися личностями (это по прямой линии), но если пойти по ответвлениям, то нет на земле такого монарха, который не был бы связан с их огромным генеалогическим древом. Плантагенеты роднились с нами не однажды, не дважды, а трижды, герцоги Бретонские стремились к союзу с нами, а Перси Нортумберлендские переплетались с нами на протяжении всей нашей славной истории. В детстве мама просвещала меня по этому предмету с каминной щеткой в одной руке и горстью золы в другой, облеченной в перчатку, а я сидел, болтал ногами в коротких штанишках и раздувался от гордости, пока курточка на мне не натягивалась, как оболочка на сосиске, и созерцал пучину, отделявшую меня от других мальчишек, болтавших ногами сидя на столе. И по сей день если я сделаю что-то заслуживающее маминого одобрения, она радостно говорит лишь то, что я истинный Пакенгем, а если я схожу с пути истинного, она со вздохом говорит, что есть во мне черты, унаследованные от Монро.

У нее широкие взгляды, она чрезвычайно практична в повседневной жизни, хотя ее иногда одолевает романтизм. Помню, как она приехала на узловую станцию, через которую проезжал мой поезд, чтобы повидаться со мной после полугодовой разлуки. Мы поговорили пять минут, я высунул голову из окна вагона. «Носи фланелевое белье, мальчик мой дорогой, и не верь в вечное наказание» – таков был ее последний совет, прежде чем поезд тронулся. Чтобы довершить ее портрет, мне не надо тебе говорить, поскольку ты ее видел, что она выглядит молодо и очень миловидно для матери большого семейства. На днях она сидела в вагоне, а я стоял на платформе. «Вашему мужу лучше бы подняться, иначе мы уедем без него», – сказал кондуктор. Когда мы отъехали от станции, мама судорожно шарила по карманам, и я знал, что она искала шиллинг.

Ах, какой же я болтун! И все ради одного предложения, что я не пробыл бы дома полгода, если бы не общество и не сочувствие мамы.

Так вот, теперь я хочу рассказать тебе о переделке, в которую я угодил. Полагаю, мне бы следовало огорчиться, но хоть убей, я не могу не смеяться. Я рассказал тебе о себе почти все, а сейчас поведаю о том, что произошло буквально на прошлой неделе. Даже тебе мне нельзя называть имен из-за проклятия Эрнульфа, которое включает в себя сорок восемь малых напастей, которые падут на голову мужчины, поцеловавшего женщину и рассказавшего об этом.

Так вот, тебе надо знать, что в пределах нашего города живут две дамы, мать и дочь, которых я назову миссис и мисс Лора Эндрюс. Они обе пациентки отца и в известной степени сделались подругами нашего дома. Мать – валлийка очаровательной наружности и благородных манер, истовая англиканка. Дочь немного повыше матери, но в остальном они удивительно похожи. Матери тридцать шесть, дочери восемнадцать, обе они чрезвычайно очаровательны. Если бы мне пришлось выбирать, то, между нами говоря, мать привлекала меня больше, поскольку я полностью придерживаюсь мнения Бальзака о женщинах за тридцать. Однако судьба распорядилась совершенно иначе.

Впервые нас с Лорой сблизило возвращение с танцев. Ты знаешь, как легко и внезапно происходят подобные вещи, начинаясь как жеманное заигрывание и заканчиваясь чем-то большим, чем дружба. Ты пожимаешь тонкую руку, под которую ведешь, пытаешься стиснуть затянутую в перчатку ладонь и до глупости долго желаешь спокойной ночи у двери. Это невинно и очень интересно, когда любовь расправляет крылышки. Она продолжит свой долгий полет позже, когда наберется опыта. Между нами никогда не вставал вопрос о серьезных отношениях, и не было и намека на обиды. Она знала, что я бедняк без средств и перспектив, а я знал, что слово матери для нее закон, и ее жизненный путь уже предопределен. Однако мы обменивались признаниями, иногда назначали свидания и встречались, пытались сделать свою жизнь ярче, не омрачая чужой. Я вижу, как ты качаешь головой и рычишь, что подобает благополучному семьянину вроде тебя, заявляя, что такие отношения очень опасны. Они опасны, дорогой мой, но нам было все равно: ей по невинности, а мне – по легкомыслию, поскольку с самого начала вся вина лежала на мне.

Ну, вот как обстояли дела, когда однажды на прошлой неделе отцу принесли записку, что слуга миссис Эндрюс заболел, где просили его тотчас же прийти. У старика случился приступ подагры, так что я надел халат и отправился по вызову, думая, что, возможно, удастся совместить приятное с полезным и перемолвиться парой слов с Лорой. Конечно же, проходя по посыпанной гравием изгибавшейся дорожке, я заглянул в окно гостиной и увидел, как она рисует, повернувшись спиной к свету. Было ясно, что она меня не услышала. Дверь в коридор была приоткрыта, когда я ее распахнул, там никого не оказалось. Меня вдруг одолело озорство. Я очень медленно открыл дверь в гостиную, вошел на цыпочках, тихонько прокрался дальше, нагнулся и поцеловал художницу в шею. Она с криком обернулась, и это оказалась мать.

Не знаю, Берти, доводилось ли тебе попадать в столь скверные переделки. Я попал, как кур в ощип. Помню, как я улыбался, когда скользил по ковру навстречу жуткому позору. В тот вечер я больше ни разу не улыбнулся. Когда я об этом думаю, кровь бросается мне в лицо.

Так вот, я выставил себя самым распоследним дураком. Сначала добропорядочная дама, которая (похоже, я тебе говорил) держится с большим достоинством и очень сдержанно, глазам своим не поверила. Затем, когда она осознала всю гнусность моего поведения, дама пришла в ярость и подобралась, так что показалась мне самой высокой и холодной женщиной на свете. Это был разговор с морозильным шкафом. Она спросила, что я увидел в ее поведении такого, что поощрило меня нанести ей подобное оскорбление. Я, конечно, понял, что любые оправдания с моей стороны повернут ее мысли в нужном направлении и выдадут Лору, поэтому я стоял со взъерошенными волосами и цилиндром в руке, являя собой, я уверен, зрелище из ряда вон выходящее. Она сама выглядела довольно забавно с палитрой в одной руке и кистью в другой – с выражением полнейшего изумления на лице. Я пробормотал что-то насчет того, что надеялся, что она не возражала, но это рассердило ее еще больше. «Единственно возможным объяснением вашему поведению, сэр, является ваше пребывание в нетрезвом состоянии, – заявила она. – Нет необходимости говорить, что мы не нуждаемся в услугах врача, находящегося в подобном состоянии». Я не пытался ее разубедить, поскольку сам не видел более подходящего объяснения, и отступил в крайне деморализованном состоянии. Тем же вечером она написала об этом моему отцу, и старик страшно разозлился. Что же до мамы, то она сохранила стальную твердость и была готова доказать, что бедная миссис Эндрюс – очень коварная особа, которая устроила ловушку невинному Джонни. Так что разразился грандиозный скандал, и ни одна живая душа не имеет ни малейшего представления о том, что все это значит, разве что ты, читающий это письмо.

Можешь себе вообразить, что случившееся не добавило легкости в мою жизнь, поскольку отец не может заставить себя меня простить. Конечно, его злость меня не удивляет. Я и сам бы так себя повел. Это выглядит как возмутительное оскорбление профессиональной этики и печальное пренебрежение его интересами. Если бы он знал правду, то понял бы, что это была всего лишь глупая и неуместная мальчишеская выходка. Однако всей правды он никогда не узнает.

Теперь у меня появился шанс найти себе дело. Сегодня вечером пришло письмо от «Кристи и Хоудена», пишущих в журнал «Сайнет», в котором говорится, что они хотят провести со мной собеседование по поводу дальнейшего трудоустройства. Мы представить не можем, что бы это значило, но я исполнен надежды. Завтра утром отправлюсь к ним и извещу тебя о результатах.

До свидания, мой дорогой Берти! Твоя жизнь течет спокойным потоком, а моя – извилистым ручьем. Однако буду рад подробно узнать о происходящем с тобой.

Письмо четвертое

Дома, 1 декабря 1881 года

Возможно, я к тебе несправедлив, Берти, но мне показалось, что в твоем последнем письме проскользнули намеки, что свободное выражение моих религиозных взглядов тебе не по вкусу. Я готов к тому, что ты со мной не согласишься, но то, что ты возражаешь против свободной и честной дискуссии о предметах, касательно которых все должны быть предельно честными, признаюсь, меня раздосадовало. Положение свободно мыслящего человека в обычном обществе неудобно тем, что высказывание мнения, отличного от общепринятого, будет расценено как проявление дурного вкуса, и подобные оценки никоим образом не мешают тем, с кем он не соглашается. Было время, когда требовалась храбрость, чтобы быть христианином. Теперь храбрость нужна, чтобы христианином не быть. Но если мы должны ходить с кляпом во рту и скрывать свои мысли, когда доверительно пишем самым близким… Нет, не верю. Мы с тобой, Берти, поверяли друг другу слишком много мыслей и гнались за ними, куда бы те ни бежали, так что напиши мне по-дружески и скажи, что я осел. Пока у меня не будет спокойной уверенности, я введу карантин на все, что могло бы тебя оскорбить.

Берти, разве безумие не поражает тебя как нечто жуткое? Это болезнь души. Подумать только, что человек может обладать благородным умом и быть полон высоких стремлений, и по какой-то весомой физической причине, например, из-за крохотного осколка черепа на мозговой оболочке, может превратиться в омерзительного безумца! Что личность человека меняется самым кардинальным образом и что одна жизнь должна вмещать в себя две противоречащих натуры – разве это не поразительно?

Я спрашиваю себя, а где же человек, где его глубинная сущность? Погляди, как много можно у него отнять, не трогая ее. Эта сущность не в конечностях, которые служат ему инструментами, не в желудочно-кишечном тракте, с помощью которого он переваривает пищу, не в легких, которыми он вдыхает кислород. Это всего лишь вспомогательные органы, рабы заключенного внутри хозяина. А где же он сам? Он не в чертах лица, которые выражают эмоции, не в глазах и ушах, без которых обходятся слепые и глухие. Он не костный каркас, являющийся лишь вешалкой, на которую природа навешивает плоть. Суть человека кроется не в этом. Что же остается? Беловатая масса с изгибами, похожая на медуз, которые плавают в наших морях летом, весом полтора килограмма, от которой отходит множество нервных волокон. Но эти волокна служат только для передачи нервных импульсов к мышцам и органам, служащим второстепенным целям. Поэтому их можно не принимать в расчет. В своих исключениях мы здесь не остановимся. Эта масса нервных волокон может быть урезана со всех сторон, прежде чем мы доберемся до вместилища души. Самоубийцы отстреливали фронтальные доли мозга и всю оставшуюся жизнь раскаивались в этом. Хирурги их иссекали и удаляли осколки. Большая часть материи этой служит для передачи функции движения и для восприятия информации от органов чувств. Это можно исключить, когда мы ищем физическое обиталище того, что называем душой – духовную сущность человека. Что же тогда остается? Сгусток органических веществ, нервные волокна, несколько десятков грамм ткани, но там, где-то там кроется неосязаемое семя, для которого все остальное тело служит лишь оболочкой. Древние философы, помещавшие душу в шишковидную железу, были неправы, но, в конечном счете, были необычайно близки к цели.

Ты увидишь, Берти, что моя физиология даже хуже, чем теология. У меня манера все тебе рассказывать задом наперед, что вполне естественно с учетом того, что я всегда сажусь писать под влиянием последних впечатлений. Весь этот разговор о душе и мозге возник просто оттого, что последние несколько недель я провел рядом с безумцем. А как это произошло, я расскажу тебе как можно яснее.

Ты помнишь, что в последнем письме я говорил, что стал тяготиться пребыванием в родном доме, и как моя идиотская выходка рассердила отца и сделала жизнь здесь малоудобной. По-моему, я упомянул, что получил письмо из адвокатской конторы «Кристи и Хоуден». Так вот, я почистил выходную шляпу, а мама встала на стул и пару раз заехала мне по уху щеткой, воображая, что воротник моего пальто будет выглядеть приличнее. С добрыми напутствиями я вышел в свет, а мама стояла на крыльце, смотрела мне вслед и махала рукой на удачу.

Так вот, меня немного трясло, когда я прибыл в контору, поскольку я гораздо более нервный человек, чем считают мои друзья. Однако меня сразу проводили к мистеру Джеймсу Кристи, худощавому, суровому господину с тонкими губами, резковатыми манерами и той шотландской точностью в выражениях, которая создает впечатление ясности мыслей.

– Со слов профессора Максвелла я понял, что вы ищете место, мистер Монро, – сказал он.

Максвелл говорил, что поможет мне, если сможет, однако ты помнишь, что он славится тем, что очень легко дает подобные обещания. Я говорю о нем то, что знаю, и для меня он всегда был чудесным другом.

– Я был бы очень рад узнать, что есть вакансия.

– О вашей медицинской квалификации говорить надобности нет, – продолжал мистер Кристи, обводя меня пытливым взглядом. – Ваша степень бакалавра медицины говорит сама за себя. Однако профессор Максвелл счел, что вы особенно подходите на это место ввиду ваших физических данных. Позвольте спросить, сколько вы весите?

– Восемьдесят девять килограмм.

– А рост у вас, полагаю, около метра восьмидесяти?

– Именно так.

– И, как я понимаю, вы привычны к различного рода физическим упражнениям. Что ж, тогда не может быть ни малейшего сомнения в том, что вы подходите на это место, и я буду рад рекомендовать вас лорду Салтайру.

– Вы запамятовали, – заметил я, – что я еще не услышал, что это за место и какие условия вы мне предложите.

Мистер Кристи рассмеялся.

– С моей стороны это было немного опрометчиво, – сказал он, – однако не думаю, что мы будем спорить касательно места или условий. Вы, возможно, слышали о невзгодах, постигших нашего клиента лорда Салтайра? Нет? Коротко говоря, его сын, достопочтенный Джеймс Дервент, единственный сын и наследник состояния, в июле прошлого года получил солнечный удар, когда рыбачил с непокрытой головой. После удара рассудок его так и не пришел в норму, и с тех пор он пребывает в состоянии хронической подавленности, иногда перемежаемом буйными припадками. Отец не позволяет, чтобы молодого человека вывезли из имения Лохталли-касл, и желает, чтобы за его сыном постоянно наблюдал врач. Ваша физическая сила придется, конечно, очень кстати для купирования припадков, о которых я сказал. Ваше вознаграждение составит двенадцать фунтов в месяц, и от вас требуется завтра же приступить к своим обязанностям.

Я шел домой, дорогой мой Берти, с колотящимся сердцем, а земля подпрыгивала у меня под ногами. В карманах я нашел всего восемь пенсов и потратил их на превосходную сигару, чтобы отпраздновать успех. Старина Каллингворт всегда был высокого мнения о сумасшедших для начинающих врачей. «Бери сумасшедшего, старина! Бери сумасшедшего!» – говаривал он. Но там открывалось не только место, но и связанные с ним перспективы. Казалось, я ясно видел, как разовьются события. В семье кто-то заболеет – возможно, лорд Салтайр или его жена. За врачом посылать времени не будет. Обратятся ко мне. Я завоюю их доверие и стану семейным врачом. Они порекомендуют меня своим богатым друзьям. Это казалось очень возможным. Подходя к дому, я раздумывал, стоит ли отказываться от доходной практики в провинции ради профессорской должности, которую мне могут предложить.

Отец воспринял это известие достаточно философски, саркастически заметив, что мой пациент и я друг друга стоим и составим прекрасную компанию. Мама же пришла в бурный восторг, который сменился ужасом. У меня было всего три нижних рубашки, мое лучшее белье отправили в Белфаст для подшивки и починки, ночные рубашки были без меток – возникла дюжина бытовых затруднений, о которых мужчины и не задумываются. Жуткий образ леди Салтайр, осматривающей мои вещи и обнаружившей носок без пятки, преследовал маму. Мы с ней выбрались в город, и к вечеру душа ее успокоилась, а я заложил свою первую месячную зарплату. Когда мы шли домой, она восторгалась людьми, у которых мне предстояло служить.

– Собственно говоря, – сказала она, – они в каком-то смысле тебе родственники. Ты в очень близком родстве с Перси, а у Салтайров много крови Перси. Они всего лишь младшая линия, а ты относишься к старшей, но это не повод для нас отрицать родство.

Меня бросило в холодный пот, когда мама предложила облегчить мне жизнь и написать лорду Салтайру, объяснив наше положение. Вечером я несколько раз слышал, как она благодушно бормотала, что они всего лишь младшая линия.

Я не очень нудно рассказываю? Однако ты сам это поощряешь своим искренним интересом к подробностям. Теперь я начну излагать побыстрее. На следующее утро я отправился в Лохталли, который, как ты знаешь, располагается в северном Пертшире. Имение стоит в четырех с половиной километрах от станции. Это огромное серое здание с увенчанными шпилями башнями, которые возвышаются над хвойным лесом, словно торчащие из травы заячьи уши. Подъезжая к воротам, я чувствовал себя довольно печально, вовсе не так, как должно представителю старшей линии, когда тот снисходит до визита к младшей линии. Когда я вошел, в зале появился мрачный ученого вида мужчина, которому я по нервозности собрался было сердечно пожать руку. К счастью, он упредил надвигавшиеся объятия, сказав, что он дворецкий. Он проводил меня в небольшой кабинет, где сильно пахло мебельным лаком и выделанным сафьяном, чтобы там ждать великого человека. Когда лорд Салтайр вошел, то оказался не такой внушительной фигурой, как дворецкий, и как только он открыл рот, я сразу почувствовал облегчение. Передо мной был седовласый, краснолицый мужчина с острыми чертами лица, с пытливым, но добродушным взглядом, очень приземленный и слегка вульгарный. Однако его жена, которой меня представили чуть позже – в высшей степени унылая особа: бледная, холодная, с продолговатым лицом, припухшими веками и сильно выступающими синими жилками на висках. Она меня снова будто бы заморозила, когда я оттаял под влиянием личности ее мужа. Однако мне больше всего хотелось увидеть своего пациента, в чью комнату меня проводил лорд Салтайр после того, как мы выпили чаю.

Комната, большая и почти пустая, располагалась в конце длинного коридора. У двери сидел лакей, призванный заменить врача во время смены докторов, при моем появлении на лице его отразилось явное облегчение. У окна, снабженного деревянной решеткой, как в детской, сидел высокий светловолосый и светлоусый молодой человек, который поднял на меня изумленные голубые глаза, когда мы вошли. Он листал страницы переплетенного экземпляра «Лондонских иллюстрированных новостей».

– Джеймс, – сказал лорд Салтайр, – это доктор Старк Монро, который приехал ухаживать за тобой.

Мой пациент пробормотал себе в бороду что-то, показавшееся мне подозрительно похожим на «к черту доктора Старка Монро». Пэр явно подумал то же самое, поскольку взял меня под локоть и отвел в сторону.

– Не знаю, сказали ли вам, что Джеймс немного грубоват в общении. Характер у него сильно испортился после приключившегося с ним несчастья. Вам не следует обижаться на то, что он может сказать или сделать.

– Никоим образом, – ответил я.

– К этому недугу есть склонность среди родни моей жены, – прошептал лорд. – У ее дяди симптомы были точно такие же. Доктор Петерсон говорит, что солнечный удар был лишь внешним фактором. Предрасположенность уже существовала. Должен сказать, что слуга всегда будет находиться в соседней комнате, так что можете его позвать, если понадобится помощь.

Ну вот, лорд и лакей ушли, и я остался наедине с пациентом. Я решил, что надо сразу же установить с ним дружеские отношения, поэтому пододвинул стул к его дивану и задал ему несколько вопросов касательно его здоровья и привычек. В ответ я не получил ни слова. Он сидел надутый, как осел, с усмешкой на красивом лице, из которой я заключил, что он все слышал. Я пытался и так, и сяк, но не смог выжать из него ни звука. Наконец, я отвернулся от него и принялся листать лежавшие на столе иллюстрированные журналы. Похоже, он их не читал, а лишь рассматривал картинки. Так вот, я сидел вполоборота к нему, и вообрази мое удивление, когда почувствовал легкие прикосновения и увидел, как огромная загорелая рука пытается залезть ко мне в карман. Я схватил ее за запястье и быстро развернулся, но было уже поздно: платок был вытащен из кармана и исчез за спиной достопочтенного Джеймса Дервента, который сидел и скалил зубы, как шаловливая обезьянка.

– Слушайте, он может мне понадобиться, – сказал я, стараясь обратить все в шутку.

Мой пациент ответил в выражениях, которые следует высекать на камне. Я понял, что он не собирается отдавать мне платок, но решил не позволить ему взять надо мной верх. Я схватил платок, а он вцепился мне в ладонь обеими руками. Хватка у него была сильная, но мне удалось вцепиться ему в запястье и вывернуть его, пока он с воплем не выпустил платок из пальцев.

– Как смешно, – проговорил я, делая вид, что смеюсь. – Давайте еще разок. Возьмите платок, и посмотрим, смогу ли я снова его отнять.

Но эта игра его уже не интересовала. Однако настроение его вроде бы немного улучшилось, и я получил несколько коротких ответов на заданные мною вопросы.

И вот здесь произошло то, что побудило меня заговорить о безумии в начале письма. Вот это удивительно! Этот человек, насколько я смог его узнать, внезапно перешел из одной крайности в другую. Каждый из его плюсов моментально превратился в минус. Это оказался совершенно другой человек, находящийся в телесной оболочке первого. Мне говорят, что он (заметь, всего несколько месяцев назад) отличался разборчивостью в одежде и в речах. А теперь он грубиян и сквернослов! У него был тонкий литературный вкус. А теперь он непонимающе таращится на тебя, если ты заговоришь о Шекспире. Но самое странное заключается в том, что он был радикальным консерватором по своим убеждениям. Теперь же он придерживается самых что ни на есть демократических взглядов, причем высказывает их в очень агрессивной манере. Когда я, наконец, немного с ним сблизился, то обнаружил, что легче всего завести с ним разговор о политике. В сущности, должен сказать, что, по-моему, его новые взгляды куда разумнее старых, но безумие его заключается во внезапных беспричинных переменах поведения и резких словесных излияниях.

Однако прошло несколько недель, прежде чем я завоевал доверие Джеймса настолько, что смог завязать с ним внятный разговор. Он долгое время был мрачен и подозрителен, противясь моему постоянному наблюдению за ним. От наблюдения я отказаться не мог, поскольку он был горазд на самые глупые выходки. Однажды он завладел моим кисетом и засунул почти сто граммов табака в длинный ствол висевшего на стене охотничьего ружья. Он забил табак шомполом, и я так и не смог оттуда его достать. В другой раз он выбросил в окно глиняную плевательницу, за которой последовали бы часы, не останови я его. Каждый день я выводил его на двухчасовую прогулку, если не было дождя, а после мы добросовестно прохаживались по комнате. Да, тоскливая у меня была жизнь.

Я должен был неотлучно находиться с ним весь день, кроме двухчасового перерыва после обеда и вечера пятницы, когда у меня был выходной. Но что толку в этом выходном вечере, если рядом не было города, а у меня не было друзей, к которым я мог бы зайти? Я довольно много читал, поскольку лорд Салтайр разрешил пользоваться его библиотекой. Историк Гиббон подарил мне пару восхитительных недель. Ты сам знаешь, какое воздействие он производит. Ты вроде как спокойно плывешь на облаке, взирая на крохотные армии и флоты, а рядом с тобой все время мудрый наставник шепотом разъясняет тебе смысл величественной панорамы.

Молодой Дервент то и дело вносил игривое разнообразие в мою скучную жизнь. Однажды он внезапно схватил лежавшую на газоне лопату и кинулся в сторону безобидного подручного садовника. Тот с воплями бросился бежать, мой пациент с проклятиями ринулся вдогонку, а я за ним. Когда я, наконец, ухватил его за воротник, он бросил лопату и разразился визгливым смехом. Это была шалость, а не вспышка ярости, но когда подручный садовника после этого случая видел нас идущими в его сторону, то убегал с землисто-бледным лицом. По ночам на раскладушке в ногах кровати моего пациента спал слуга, а моя комната располагалась рядом, чтобы в случае необходимости меня позвали. Да, жизнь у меня была невеселая!

Когда не было гостей, мы садились за стол вместе с хозяевами, составляя довольно курьезный квартет: Джимми (он просил меня так его называть), хмурый и молчаливый, я, всегда краем глаза следящий за ним, леди Салтайр с припухшими веками и синими жилками на висках и добродушный лорд, шумный и жизнерадостный, но всегда довольно сдержанный в присутствии жены. Она выглядела так, словно ей не помешал бы бокал доброго вина, а он – словно воздержание пошло бы ему на пользу, поэтому согласно обычной несбалансированности жизни он пил в свое удовольствие, а она тянула лишь воду с соком лайма. Ты представить себе не можешь более невежественной, нетерпимой и ограниченной женщины. Если бы она молчала и этим скрывала свой недалекий умишко, то все бы ничего, но ее желчной и раздражительной болтовне не было конца. К чему она стремилась, кроме как передавать болезни из поколения в поколение? Со всех сторон ее окружало безумие. Я твердо решил избегать любых споров с ней, но она женским чутьем чувствовала, что мы совершенно разные, как два полюса, и получала удовольствие оттого, что размахивала передо мной красной тряпкой. Однажды она распиналась о преступлении священника епископальной церкви, который провел службу в пресвитерианской церкви. Похоже, ее отслужил местный священник, и если бы он был замечен в кабаке, она не говорила бы об этом с большим осуждением. Полагаю, что я управлял глазами хуже, чем языком, поскольку она вдруг обратилась ко мне со словами:

– Вижу, что вы со мной не согласны, доктор Монро.

Я тихо ответил, что не согласен, и попытался переменить тему, но ее было трудно сбить с толку.

– Почему же, позвольте спросить?

Я объяснил, что, по моему мнению, современная тенденция состоит в том, чтобы покончить с ненужными и смешными догматическими спорами, которые так долго ставили людей в тупик. Еще я добавил, что лелею надежду, что настанет время, когда все люди доброй воли выбросят эту чепуху за борт и возьмутся за руки.

Она привстала, почти онемев от негодования.

– Полагаю, – проговорила она, – что вы из тех, кто хочет отделить церковь от государства?

– Вне всякого сомнения, – ответил я.

Она выпрямилась, охваченная холодной яростью, и вылетела из комнаты. Джимми захихикал, а его отец стушевался.

– Прошу прощения, если мое мнение задевает леди Салтайр, – заметил я.

– Да-да, очень жаль, очень жаль, – сказал лорд. – Ну что ж, мы должны говорить, что думаем, однако очень жаль, что вы так думаете, очень…

Я после этого случая ожидал увольнения, и этот инцидент действительно косвенно стал его причиной. С того дня леди Салтайр сделалась со мной невероятно грубой и не упускала возможности подвергать нападкам мои предполагаемые взгляды. Я на это не обращал ни малейшего внимания, но в один ужасный день она прямиком ополчилась на меня, и ускользнуть не представлялось возможным. Это было в конце обеда, когда лакей вышел из комнаты. Она говорила о поездке лорда Салтайра в Лондон для голосования по какому-то вопросу в Палате лордов.

– Возможно, доктор Монро, – едко обратилась она ко мне, – этому институту также не посчастливилось заслужить ваше одобрение?

– Леди Салтайр, я предпочел бы не обсуждать этот вопрос, – ответил я.

– О, вы могли бы иметь мужество высказать свои убеждения, – заявила она. – Поскольку вы желаете разорить англиканскую церковь, вполне естественно, что вы также хотите ниспровергнуть законное государственное устройство. Я слышала, что любой атеист – всегда красный республиканец.

Лорд Салтайр поднялся, желая, вне всякого сомнения, прекратить этот разговор. Мы с Джимми тоже встали, и я вдруг увидел, что вместо того, чтобы направиться к двери, он пошел к матери. Зная его уловки, я взял его под руку и попытался увести. Однако она это заметила и вмешалась.

– Ты хотел поговорить со мной, Джеймс?

– Хочу кое-что сказать тебе на ухо, мама.

– Прошу вас, не волнуйтесь, сэр, – сказал я, пытаясь удержать его.

Леди Салтайр вскинула свои аристократические брови.

– Думаю, доктор Монро, что вы злоупотребляете своими полномочиями, вмешиваясь в отношения матери с сыном, – заявила она. – Что случилось, мой бедный мальчик?

Джимми нагнулся и что-то прошептал ей на ухо. Ее бледное лицо залилось краской, и она отпрянула от него, словно он ее ударил. Джимми захихикал.

– Это ваши штучки, доктор Монро! – в ярости вскричала она. – Вы развратили разум моего сына и подбили его на оскорбление родной матери.

– Дорогая, дорогая! – успокаивающе воскликнул ее муж, а я тихонько увел упирающегося Джимми наверх. Я спросил, что он такого сказал матери, но в ответ получил лишь смешки.

У меня было предчувствие, что на том история не закончится, и оно меня не обмануло. Вечером лорд Салтайр вызвал меня к себе в кабинет.

– Дело в том, доктор, – произнес он, – что леди Салтайр чрезвычайно раздосадована и огорчена происшедшим сегодня за обедом. Вы, конечно же, представляете, что подобное выражение, высказанное ей родным сыном, потрясло ее сильнее, чем я могу выразить.

– Уверяю вас, лорд Салтайр, – ответил я, – что я не имею ни малейшего понятия, что мой пациент сказал леди Салтайр.

– Ну, – проговорил лорд, – не вдаваясь в подробности, могу сказать, что он прошептал ей выраженное в самой грубой форме оскорбительное пожелание касательно будущего верхней палаты парламента, в которой я имею честь заседать.

– Очень сожалею, – сказал я, – и заверяю вас, что я никогда не поощрял в нем крайних политических взглядов, которые мне представляются симптомами его заболевания.

– Совершенно убежден в правоте ваших слов, – ответил лорд, – однако леди Салтайр, к несчастью, придерживается мнения, что это вы внушили ему подобные идеи. Вы знаете, как иногда бывает трудно урезонить женщину. Однако я не сомневаюсь, что инцидент можно загладить, если вы отправитесь к леди Салтайр и заверите ее, что она неверно истолковала ваши взгляды по этому вопросу, и что вы лично поддерживаете наследственность членства в Палате лордов.

Я оказался загнанным в угол, Берти, но тотчас же принял решение. С самых первых слов я прочел в его маленьких глазках решимость уволить меня.

– Боюсь, – ответил я, – что не готов зайти столь далеко. Полагаю, что поскольку вот уже несколько недель между мною и леди Салтайр существуют трения, то мне, возможно, будет лучше всего отказаться от выполнения обязанностей в вашем доме. Однако буду счастлив оставаться здесь, пока вы не найдете мне замену.

– Что ж, мне очень жаль, что до этого дошло, однако может быть, вы правы, – с облегчением проговорил он. – Что же до Джеймса, то тут трудностей не предвидится, поскольку доктор Паттерсон сможет прибыть завтра утром.

– Тогда я остаюсь до завтрашнего утра, – ответил я.

– Очень хорошо, доктор Монро, я распоряжусь, чтобы вы получили чек до отъезда.

На том и кончились мои сладкие мечты о практике среди аристократов и сияющих перспективах. Полагаю, что единственным человеком, сожалевшим о моем отъезде, был Джимми, который был потрясен этим известием. Однако горе не помешало ему наутро расчесать мой новенький цилиндр против ворса. Я не заметил этого, пока не доехал до станции, и при отъезде, наверное, выглядел просто убийственно.

Вот так закончилась история моего провала. Я, как ты знаешь, подвержен фатализму и не верю в существование такой вещи, как случай, поэтому склонен думать, что этот опыт был мне преподан с какой-то целью. Возможно, как преддверие большой гонки. Мама была раздосадована, но старалась этого не показывать. Отец воспринял все это дело с некоторым сарказмом. Боюсь, что непонимание между нами растет. Кстати, от Каллингворта пришла потрясающая открытка. «Я выбрал тебя, – пишет он. – Имей в виду, я должен тебя вызвать, когда будет нужно». На открытке не было ни даты, ни обратного адреса, но на штемпеле значится Брэдфилд, что на севере Англии. Это ничего не значит? Или значит все на свете? Поживем – увидим.

До свидания, старина. Столь же подробно пиши мне о своих делах. Как закончилась история с Рэттреем?

Письмо пятое

Мертон-он-Мурс, 5 марта 1882 года

Я был в полном восторге, дружище, получив твое заверение, что ровным счетом ничего из того, что я сказал или мог сказать о религии, тебя не задело. Трудно передать, какое удовольствие и облегчение доставило мне твое душевное письмо. Мне больше не с кем поговорить на эти темы. Я загнан внутрь себя, и мысль обедняется, когда позволяешь ей вот так застаиваться. Как же хорошо все высказать сочувственному слушателю, тем более, возможно, тогда, когда он придерживается другого мнения. Это успокаивает и отрезвляет.

Те, кого я больше всего люблю, меньше всего сочувствуют моим усилиям и трудностям. Они говорят о том, что надо иметь веру, словно этого можно достичь одним усилием воли. С тем же успехом они могли бы говорить мне, что я должен быть брюнетом, а не рыжим. Возможно, я мог бы создать видимость этого, отказавшись от обсуждения всех религиозных вопросов. Но я никогда не предам высшее благо, дарованное мне Богом. Я буду им пользоваться. Куда более морально пользоваться им и ошибаться, чем от него отказаться и быть правым. Это всего лишь складная линейка, а мне нужно измерить ею Эверест, но она все, что у меня есть, и я от этого никогда не откажусь, пока дышу.

При всем уважении к тебе скажу, что очень легко быть ортодоксом. Человек, жаждущий морального спокойствия и материальных благ, конечно же, выберет эту стезю. Как говорит Смайлз: «Мертвая рыба может плыть по течению, но надо быть человеком, чтобы плыть против него». Что может быть благороднее начала христианства и его основателя? Как прекрасно стремление вверх некой идеи, похожей на дивный цветок среди валунов и пепла! Что это мировоззрение превосходит рассудок! Что этот смиренный философ был высшим разумом, которого мы не можем представить личностью, не проявив при этом неуважения! Все это станет на одну доску с самыми нелепыми заблуждениями человечества. И потом – насколько окуталась тучами дивная заря христианства! Его представители вознеслись из стойла в дворцы, из рыбацкой лодки в Палату лордов. В не менее несуразном положении находится и властитель Ватикана с его сокровищницами искусств, гвардией и винными погребами. Все они добрые и талантливые люди, и среди умов, возможно, заслуживают того, что получают. Но как они могут выставлять себя представителями веры, которая, как они сами утверждают, основывается на покорности, бедности и самоотвержении? Все они с одобрением цитируют притчу о госте на брачном пиру. Но попытайся изменить положение хоть одного из них на приеме при дворе. Недавно это произошло с кардиналом, и его негодование разнеслось по всей Англии. Нужно быть слепцом, чтобы не видеть, как они станут стремиться к первому месту, если решительно начнут заявлять, что они последние в перечне своего властелина!

Что мы можем знать? Что такое мы все? Бедные и глупые недоумки, пялящиеся на бесконечность, с устремлениями ангелов и инстинктами зверей. Но с нами, конечно же, все будет хорошо. Если же нет, то Создатель наш есть зло, о чем и помыслить нельзя. Поэтому с нами, конечно же, все будет очень хорошо!

Мне стыдно, когда я все это перечитываю. Мой разум проникает во все цепочки мыслей, откуда в беспорядке торчат непонятные хвосты. Понимай это, как хочешь, Берти, и верь, что все это исходит из моего искреннего сердца. Меньше всего мне хочется стать ярым апологетом и смягчать правду, дабы поддержать общее дело. Пусть я буду держаться за ее повод, а она поведет меня туда, куда ей угодно, и пусть она время от времени ко мне поворачивается, чтобы я мог узнать ее в лицо.

Из адреса на конверте ты увидишь, Берти, что я уехал из Шотландии и сейчас нахожусь в Йоркшире. Я пробыл тут три месяца и теперь собираюсь уезжать при самых странных обстоятельствах и с самыми необычными перспективами. Старина Каллингворт добился успеха, во что я всегда верил. Однако я, как всегда, начинаю не с того конца, так что сейчас изложу тебе, что же происходит.

В последнем письме я рассказал тебе о своем приключении с безумцем и о позорном возвращении из Лохталли-касл. Когда я расплатился за фланелевые жилеты, которые так расточительно заказала мама, у меня от всего жалования осталось всего пять фунтов. На них, на первые заработанные мною деньги (вот так!) я купил ей золотой браслет, так что представь меня в моем привычном безденежном состоянии. Что ж, я хоть почувствовал, что по-настоящему заработал деньги, и это придало мне уверенности, что я снова смогу их заработать.

Я пробыл дома всего несколько дней, когда отец после завтрака позвал меня к себе в кабинет для серьезного разговора о нашем финансовом положении. Он начал с того, что расстегнул жилет и попросил меня прослушать его под пятым ребром в пяти сантиметрах от левой грудинной линии. Я прослушал и был поражен ярко выраженным посторонним шумом, указывающим на регуртигацию митрального клапана.

– Это старая история, – сказал он, – но совсем недавно я заметил отечность вокруг лодыжек и почечные симптомы, которые говорят, что состояние ухудшается.

Я попытался было выразить озабоченность и сочувствие, но он довольно грубо оборвал меня.

– Дело в том, – продолжал он, – что ни одна страховая компания не возьмется застраховать мою жизнь и что из-за конкуренции и возрастающих расходов я не смог ничего отложить. Если я скоро умру (что, между нами говоря, очень даже вероятно), то оставлю на тебя заботу о матери и детях. Моя практика в такой степени личная, что я не надеюсь тебе ее передать, дабы на доходы от нее можно было прожить.

Я вспомнил совет Каллингворта ехать туда, где тебя никто не знает.

– Думаю, – ответил я, – что у меня будет больше шансов где-нибудь далеко отсюда.

– Тогда тебе нельзя терять времени, чтобы обустроиться, – сказал отец. – На твои плечи ляжет огромная ответственность, случись что-нибудь со мной прямо сейчас. Я надеялся, что ты найдешь превосходное место у Салтайров, но боюсь, что тебе едва ли можно ожидать успехов в свете, мой мальчик, если ты станешь оскорблять религиозные чувства и политические взгляды работодателя у него же за столом.

Было не время спорить, так что я промолчал. Отец взял со стола журнал «Ланцет» и показал мне объявление, обведенное синим карандашом.

– Прочти, – велел он.

Когда я пишу эти строки, оно лежит передо мной. В нем написано: «Срочно нужен дипломированный ассистент для практики в провинциальном шахтерском городе. Обязательно глубокое знание акушерства и фармакологии. Работа разъездная. 70 фунтов в год. Обращаться к доктору Хортону, Мертон-он-Мурс, Йоркшир».

– Там тебе может повезти, – сказал отец. – Я знаю Хортона и убежден, что смогу договориться о месте для тебя. По крайней мере, ты получишь возможность осмотреться и увидеть, можно ли там будет устроиться. Как думаешь, подойдет тебе такой вариант?

Разумеется, я мог ответить лишь одно, что хочу взяться за любое дело. Но от этого разговора у меня осталось неприятное ощущение непреходящей подавленности, которая не исчезала, даже когда я и думать забыл о ее причине.

У меня было достаточно опыта, чтобы воспринять все серьезно, когда выходишь в мир без денег или интереса. Но подумать о том, что мама, сестренки и малыш Пол станут от меня зависеть, когда я сам на ногах не стоял – это кошмар. Может ли в жизни быть что-то ужаснее, чем видеть, что все, кого ты любишь, ждут от тебя помощи, а ты не можешь им помочь? Но, возможно, до этого не дойдет. Возможно, отец проработает еще несколько лет. Что бы ни случилось, я склонен думать, что все к лучшему, хотя когда хорошее далеко, а мы близоруки и не видим дальше собственного носа, нужна вера в общие постулаты, чтобы пройти сквозь испытания.

Все было решено, и я отправился в Йоркшир. Я выехал не в лучшем расположении духа, Берти, но по мере приближения к пункту назначения настроение мое сделалось еще хуже. Как люди могут жить в таких местах – за гранью моего понимания. Что жизнь может предложить как компенсацию за уродование лика Природы? Никаких лесов, почти нет травы, дымящие трубы, аспидного цвета ручьи, пологие холмы из коксового шлака и окалины, над которыми возвышаются огромные колеса и насосные станции. Усыпанные золой и пеплом дороги, потемневшие, будто запачканные усталыми шахтерами, работающими рядом с ними, и эти дороги ведут сквозь истощенные поля к рядам грязных от дыма домишек. Как молодой неженатый мужчина может согласиться на работу здесь, когда есть пустующий гамак в военном флоте или каюта на торговом корабле? Сколько шиллингов в неделю стоит океанский воздух? Мне кажется, что если бы я был бедняком… Нет, честное слово, это «если» звучит довольно смешно, когда я думаю, что обитатели этих закопченных домишек получают вдвое больше моего, а расходы их вдвое меньше моих.

Так вот, как я сказал, настроение мое становилось все хуже, пока не достигло низшей точки, когда я в сгущавшихся сумерках при свете фонарей прочел надпись «Мертон» на вывеске унылой и скучной станции. Я вышел и встал рядом с сундучком и шляпной коробкой в ожидании носильщика, когда ко мне с веселым видом подошел мужчина и спросил, не я ли доктор Старк Монро.

– Я Хортон, – добавил он, и мы обменялись крепким рукопожатием.

В этом унылом местечке его появление было для меня, как огонь морозной ночью. Он был довольно пестро одет: клетчатые брюки, белый жилет и цветок в петлице, но его внешность пришлась мне очень по душе. Это был краснощекий мужчина, темноглазый, с кряжистой фигурой и честной, открытой улыбкой. Когда мы пожали друг другу руки на окутанной туманом мрачной станции, я почувствовал, что встретил настоящего человека и друга.

Его коляска ждала неподалеку, и мы поехали к нему домой в Миртл, где я быстро познакомился с его семьей и увидел его практику. Семья была невелика, а вот практика – огромна. Жена его умерла, но теща, миссис Уайт, вела все домашнее хозяйство, у него были две маленькие дочери пяти и семи лет. Наличествовал также недипломированный помощник, молодой студент-ирландец, который вместе с тремя служанками, кучером и конюхом составляли всех домочадцев. Когда я говорю тебе, что мы выжимали из четверых лошадей все, на что те были способны, то можешь представить, какую территорию мы объезжали.

Дом, большое квадратное кирпичное здание с собственным участком, стоит на небольшом холме посреди оазиса из зеленых полей. Однако за его пределами над землей со всех сторон висят облака дыма, рассекаемые шахтными насосными станциями и трубами. Праздному человеку это место представится ужасным, но все так заняты, что нет времени задуматься, приятные здесь виды или нет.

Мы работаем день и ночь, однако эти три месяца выдались такими, что их приятно вспомнить.

Обрисую, как выглядит наш рабочий день. Завтракаем мы примерно в девять утра, после чего сразу же начинается утренний прием. Многие пациенты – люди очень бедные, состоят в шахтерских клубах. Принцип там такой: члены платят полпенса в неделю круглый год, здоровы они или больны, а взамен в случае нужды бесплатно получают медицинскую помощь и лекарства. «Невелика завлекаловка для врачей», – скажешь ты, однако поражает, какая конкуренция царит среди них ради этой практики. Видишь ли, она, во-первых, обеспечивает гарантированный доход, а во-вторых, косвенно влечет за собой другие преимущества. К тому же клубы постоянно расширяются. Не сомневаюсь, что Хортон имеет в год пятьсот или шестьсот фунтов только от этих клубов. С другой стороны, ты можешь себе представить, что клубные пациенты, поскольку они все равно платят, не запускают болячки, прежде чем оказываются в приемной у врача.

Так вот, в половине десятого мы работаем на полном ходу. Хортон принимает больных побогаче у себя в кабинете, я беседую с больными победнее в приемной, а ирландец Маккарти с максимально высокой скоростью выписывает рецепты. По клубным правилам больные должны приносить свои бутылочки и пробки.

Про бутылочки они, как правило, помнят, но всегда забывают про пробки. «Платите пенни или затыкайте пальцем», – говорит Маккарти. Больные верят, что лекарство теряет силу, если бутылочка открыта, так что уходят, заткнув горлышки пальцами. «Лекарство такое крепкое, что в нем прямо ложка стоит», – сказал один больной. Больше всего им нравится заполучить две бутылочки – одну с лимонной кислотой, другую с карбонатом натрия. Когда смесь начинает пениться, они понимают, что воочию видят медицину как науку.

Такая работа вместе с прививками, перевязками и небольшими операциями продолжается приблизительно до одиннадцати часов, когда мы собираемся в кабинете Хортона, чтобы составить список. Имена всех наблюдаемых больных пришпилены к большой доске. Мы садимся в кружок, раскрыв блокноты, и распределяем между собой вызовы. К половине двенадцатого все расписаны, и лошади готовы. Потом мы все буквально разлетаемся по вызовам: Хортон в повозке с парой лошадей к тем, кто побогаче, я в двуколке к тем, кто победнее, а Маккарти на своих двоих к хроникам, которым дипломированный врач не поможет, а не дипломированный – не навредит.

Так мы снова погружаемся в работу до двух часов, когда приезжаем пообедать. Мы можем как закончить, так и не закончить поход по вызовам. Если нет, то продолжаем ходить, если да, то Хортон диктует назначения, а потом, зажав во рту черную глиняную трубку, отправляется прилечь. Он самый заядлый курильщик из всех, кого мне доводилось встречать, собирающий по вечерам недокуренный табак и докуривающий его на следующее утро у конюшни перед завтраком. Когда доктор удаляется вздремнуть, мы с Маккарти занимаемся лекарствами. Нужно наполнить таблетками, мазями и прочим примерно пятьдесят бутылочек. После половины пятого мы расставляем их на полке с указанием имени пациента. Затем мы примерно час отдыхаем, курим, читаем или боксируем с кучером в комнате для упряжи. После чая начинается вечерний прием. С шести до девяти люди приходят за лекарствами, а новые больные – на консультацию. Управившись с ними, нам снова приходится идти по тяжелым больным, которые могут оказаться в списке. К десяти часам можно надеяться на возможность снова покурить и, быть может, поиграть в карты. Редко выдается ночь, когда не приходится отправляться на вызов, который может занять два часа, а иногда и десять. Как видишь, работаем мы много, но Хортон такой хороший человек и сам так усердно трудится, что мы не возражаем. Мы словно монастырская братия, всегда болтаем или смеемся, больные чувствуют себя, как дома, так что работа становится для всех нас удовольствием.

Да, Хортон очень хороший человек. У него доброе, отзывчивое и великодушное сердце. В нем нет ничего мелочного. Он любит видеть вокруг себя счастливые лица, и его плотная фигура и веселое красноватое лицо делает людей счастливыми. Это врачеватель от природы, он озаряет светом комнату больного, как озарил им станцию Мертон, когда я впервые его увидел. Однако из моего описания не стоит делать вывод, что он мягкотелый. Нет на земле человека, на кого он не смог бы обрушиться. По характеру он очень вспыльчивый и такой же отходчивый. Ошибка в рецептуре может взорвать его, он вихрем влетает в кабинет, красный, как рак, с распушенными бакенбардами и злыми глазами. Учетная книга грохает об стол, бутылочки звякают, затем он вылетает вон, хлопая дверьми. По этим хлопкам мы определяем, в плохом ли он настроении. Возможно, все оттого, что Маккарти пометил микстуру от кашля как раствор для промывания глаз или же послал пустую таблетницу с указанием принимать по одной пилюле каждые четыре часа. В любом случае буря налетает и проходит, и к обеду все успокаивается.

Я сказал, что больные чувствуют себя у нас, как дома. Любой получивший взбучку может прийти сюда, чтобы успокоиться. Признаюсь, я не сразу к этому привык. Когда во время одного из моих первых утренних приемов клубный больной с бутылочкой под мышкой спросил меня, не слуга ли я доктора, я отправил его к конюху на конюшню. Но потом постепенно начинаешь понимать юмор. Тебя не хотят обидеть, так зачем же дуться? Вокруг добрые и душевные люди, они в общем и целом не проявляют уважения к твоей профессии и ущемляют твое достоинство, но если ты сможешь завоевать их уважение, то они будут с тобой открыты и честны. Мне нравится пожатие их потемневших и заскорузлых рук.

Другая особенность этого района состоит в том, что многие из промышленников и владельцев шахт поднялись из простых рабочих и (по крайней мере, некоторые) сохранили прежние привычки и даже одежду. На днях у миссис Уайт, тещи Хортона, ужасно разболелась голова, а поскольку мы все очень любим эту добрую пожилую даму, то старались вести себя на первом этаже как можно тише. И вдруг раздался страшный стук дверной колотушки, через мгновение послышался жуткий грохот, словно привязанный осел пытался вышибить дверь. После всех наших стараний соблюдать тишину это очень раздражало. Я бросился к двери и увидел там потасканного субъекта, занесшего руку, чтобы обрушить на дверь очередную серию ударов.

– Да что случилось-то? – спросил я, возможно, немного обозленно.

– Челюсть болит, – ответил он.

– Не надо так шуметь, – заметил я. – Кроме вас и другие болеют.

– Если я плачу деньги, молодой человек, то шумлю, как хочу.

И он хладнокровно снова начал колотить в дверь. Он бы целое утро в нее дубасил, если бы я не провел его по дорожке и не выставил на улицу. Через час в кабинет влетел Хортон, хлопая за собою дверьми.

– Что там случилось с мистером Эшером, Монро? – спросил он. – Он заявляет, что вы обошлись с ним крайне грубо.

– Клубный пациент барабанил в дверь, – ответил я. – Я боялся, что он потревожит миссис Уайт, и заставил его уняться.

В глазах Хортона мелькнули веселые искорки.

– Мой мальчик, – произнес он, – этот клубный пациент, как вы его называете, самый богатый человек в Мертоне и приносит мне сто фунтов в год.

Не сомневаюсь, что он умилостивил посетителя какой-то историей о моем свинстве и деградации, но больше я об этом деле ничего не слышал.

Жизнь у меня тут неплохая, Берти. Она близко свела меня с рабочим классом и заставила осознать, какие они хорошие люди. Если один пьяница субботним вечером возвращается домой, горланя во все горло, мы склонны не обращать внимания на то, что девяносто девять человек чинно сидят у своих очагов. Больше такой ошибки я не допущу. Доброта бедняков друг к другу заставляет человека устыдиться. А их кроткое терпение! Будь уверен, если и происходит народное восстание, то вызвавшие его несправедливости должны быть чудовищны и непростительны. Думаю, эксцессы Французской революции ужасны сами по себе, но они становятся еще ужаснее, поскольку указывают на многие столетия нищеты, выражением безумного протеста против которой они явились. А мудрость бедняков! Забавно читать рассуждения бойкого газетчика о невежестве масс. Они не знают, когда была принята Великая хартия вольностей или на ком был женат Джон Гонт, но поставь перед ними практическую задачу, и увидишь, что они безошибочно примут верное решение. Разве не они провели билль о реформах, несмотря на противодействие большинства так называемых просвещенных классов? Разве не они поддерживали Север в борьбе с Югом, когда почти все наши лидеры ошибались? Когда третейский суд принял решение об ограничении торговли спиртным и сокращении его оборота, разве это произошло не под давлением простого люда? Они смотрят на жизнь более ясным и несебялюбивым взглядом. По-моему, это аксиома – если хочешь сделать народ мудрее, отбери у него побольше льгот.

Меня часто мучают сомнения, Берти, существует ли в природе зло? Если бы мы могли честно себя убедить, что его нет, это бы очень помогло нам в создании разумной религии. Но не надо скрипеть зубами даже ради такой цели, как эта. Должен признаться, что существуют некоторые формы порока, например, жестокость, которым трудно найти объяснение, кроме разве того, что это выродившийся пережиток воинствующей свирепости, которая когда-то помогала в защите общества. Нет, позволь мне быть откровенным и сказать, что я не могу втиснуть жестокость в свою схему. Но когда обнаруживаешь, что другие формы зла, на первый взгляд кажущиеся весьма темными, на самом деле служат на благо человечества, то можно надеяться, что те, которые продолжают ставить нас в тупик, могут, наконец, служить той же цели, но образом ныне необъяснимым.

Мне кажется, что изучение жизни врачом доказывает моральные принципы добра и зла. Но когда присмотришься, возникает вопрос, а не может ли то, что кажется злом нынешнему обществу, оказаться добром для наших потомков. Звучит это довольно туманно, но я проясню свою позицию, сказав, что считаю добро и зло орудиями, которыми владеют великие руки, вершащие судьбы вселенной, что оба этих орудия служат совершенствованию, но действие одного из них моментально, а другого – чуть замедленнее, но столь же уверенно. Наше собственное разграничение добра и зла слишком зависит от сиюминутных запросов общества и недостаточно уделяет внимания его отдаленному воздействию.

У меня собственные взгляды на методы природы, хотя я и чувствую, что они сродни мнению жука о Млечном Пути. Однако у них есть достоинство: они утешают. Если бы мы могли сознательно наблюдать, что грех послужил благой цели, то наша жизнь не представлялась бы такой мрачной. Мне кажется, что природа, продолжая эволюцию, укрепляет род человеческий двумя способами. Первый – совершенствуя тех, кто силен морально, что достигается ростом знаний и расширением религиозных взглядов. Другой, не менее важный – убивая и уничтожая морально слабых. Это достигается пьянством и аморальностью. Существуют лишь две важнейших силы, действующих во имя совершенствования рода человеческого. Я представляю их как две невидимых руки, нависающих над садом жизни и выпалывающих сорняки. Глядя на отдельного человека, можно видеть лишь, что они порождают нищету и вырождение. Но что происходит на исходе третьего поколения? Род пьяницы и дебошира, ослабевший как физически, так и морально, либо пресекся, либо близок к угасанию. Зоб, туберкулез, нервные болезни внесли свой вклад в отмирание гнилой ветви, и таким образом улучшается среднее состояние рода. На основании немногого, что я видел в жизни, я верю, что этот закон, действующий с поразительной быстротой, о том, что пьяницы вообще не рождают потомства, а если недуг наследственный, то род обычно пресекается после второго поколения.

Пойми меня правильно и не цитируй, говоря о том, что для народа хорошо, когда среди него много пьяниц. Ничего подобного. Я хочу сказать, что если в народе много морально слабых людей, то это хорошо, поскольку должны быть средства пресечения этих слабых ветвей. У природы свои средства для этого, и пьянство – одно из них. Если исчезают пьяницы и аморальные типы, это означает, что народ настолько продвинулся в своем развитии, что в подобных мерах больше не нуждается. Затем гениальный Инженер ускорит наше совершенствование каким-то другим способом.

В последнее время я много думал о применении зла и о том, каким мощным орудием оно является в руках Творца. Прошлым вечером все это внезапно воплотилось в стихах. Прошу тебя, пропусти их, если они тебе наскучат.

ОБЕИМИ РУКАМИ

Богоизбранные испытанье пройдут,

А не избранные провалят.

Но лучшие иль худшие перед Ним пройдут,

Он всеми ими управляет.

Ведь все есть доброе, если понять.

(Ах, если бы мы понимали!)

Добро и зло – орудия, чтобы на все влиять,

Что держит Он обеими руками.

Блудница и анахорет,

Мученик и распутник —

Он всех по чести облечет

И по ролям расставит.

Он мудрость направляет по крови,

Туда, где распускаются цветы,

И похоть, чтоб убить слабые ветви,

И пьянство, чтоб дерево подстричь для красоты.

И святость, чтобы древа ствол

Остался нерушим,

Чуму и лихорадку, чтоб подзол

Менялся, оставаясь вечно недвижим.

Бросает Он микробы в легкие,

Бросает тромбы в мозг.

Он испытаньем выбирает лучших,

Потом испытывает снова, придавая лоск.

Испытывает Он тело и рассудок,

Мученьям подвергая вновь и вновь,

А коль не выдержат они, то сокращает промежуток,

Им снова испытанья приготовив.

Он душит горло детское мокротой

И высвобождает ферменты.

Он собирает много слизи известковой,

И закупоривает артерий ленты.

Он позволяет в юную пору

Мечтать и думать про любовь,

Пока не поселит грибковую спору,

Мечты стирая вновь и вновь.

Он запасает молоко, что кормит младенца,

Он притупляет в измученных нервах боль.

Он дарит сотни радостей сердца

Там, где остается лишь юдоль.

Он также взращивает ветвь добра,

Где дивные цветут цветы.

В руках Его – секатор зла,

Чтобы подрезать древо красоты.

Читаю эти строки и пытаюсь

Переписать их начисто опять,

И чувствую, как чей-то палец

Мое перо толкает вспять.

И меркнет свет в моих глазах.

И вижу я лишь темноту.

Коль ошибаюсь я, ошибку Ты мне подсказал,

Иль она канет в пустоту.

Мне очень стыдно говорить таким дидактическим тоном. Но отрадно думать, что грех может иметь цель и работать во благо. Отец говорит, что я, кажется, смотрю на вселенную, как на свою собственность, и не успокоюсь, пока не буду уверен, что с ней все хорошо. Что ж, я весь свечусь изнутри, когда, похоже, замечаю просвет в тучах.

А теперь к самой главной новости, которая изменит мою жизнь. Как ты думаешь, от кого я получил письмо в прошлый вторник? От Каллингворта, ни больше ни меньше. Оно без начала, без конца, адрес перепутан, и написано оно очень толстым гусиным пером на обороте рецепта. Удивительно, как оно вообще до меня дошло. Вот что он пишет:

«Начал работать здесь, в Брэдфилде, в июне прошлого года. Колоссальный успех. Мой пример революционизирует всю медицинскую практику. Быстро сколачиваю состояние. Сделал изобретение, которое стоит миллионы. Если наше Адмиралтейство его не примет, Бразилия станет ведущей морской державой. Приезжай следующим же поездом. У меня для тебя масса дел».

Вот и все необычное письмо. Без подписи, что вполне логично, поскольку написать его мог только он. Зная Каллингворта как облупленного, я отнесся к письму сдержанно и скептически. Как он мог достичь столь быстрого и полного успеха в городе, где его никто не знал? Невероятно. И все же в нем должна содержаться какая-то доля истины, иначе он не пригласил бы меня попробовать самому. В общем, я решил действовать очень осторожно, ведь своей теперешней жизнью я доволен и начал немного откладывать, что, надеюсь, станет фундаментом для моей будущей практики. Сейчас это пока несколько фунтов, но через год-другой капитал может вырасти. Поэтому я написал Каллингворту, поблагодарил за то, что помнит меня, и объяснил ему положение дел.

Сказал, что мне было очень трудно найти место, а сейчас, когда оно у меня есть, было бы нежелательно отказываться от него, разве что ради чего-нибудь надежного и постоянного.

Прошло десять дней, в течение которых Каллингворт молчал. Затем пришла огромная телеграмма.

«Письмо твое получил. Почему бы сразу не назвать меня лжецом? Говорю, что за год принял тридцать тысяч больных. Чистый доход составил более четырех тысяч фунтов. Все пациенты бегут ко мне. Можешь взять себе весь прием, всю хирургию и все акушерство. Делай с ними, что хочешь. В первый год гарантирую триста фунтов».

Ну, это уже походило на деловое предложение, особенно последняя фраза. Я отнес телеграмму Хортону и попросил у него совета. Он ответил, что я ничего не теряю, но приобрести могу очень много. Дело закончилось моей ответной телеграммой, что я принимаю предложение о сотрудничестве, если таковое имеется в виду, и завтра выезжаю в Брэдфилд с огромными надеждами и маленьким саквояжем. Я знаю, как тебя интересует личность Каллингворта, как и любого, кто его знает даже через третьих лиц. Можешь на меня рассчитывать: я предоставлю тебе полный и детальный отчет обо всех наших делах. Мне не терпится снова его увидеть, и я верю, что у нас с ним обойдется без скандалов.

До свидания, старина. Я на пороге обладания огромным богатством. Поздравь меня.

Письмо шестое

Брэдфилд, 7 марта 1882 года

Прошло всего два дня, как я тебе писал, старина, а у меня снова ворох новостей. Я приехал в Брэдфилд. Снова увидел Каллингворта и убедился, что все сказанное им – правда. Да, как бы невероятно это ни звучало, этот удивительный человек, похоже, и вправду меньше, чем за год приобрел огромную практику. При всей своей эксцентричности он просто замечательный человек, Берти. Кажется, у него нет шансов проявить свои истинные дарования в нашем закостенелом обществе. Ему мешают законы и обычаи. Он из тех, кто мог бы выдвинуться во времена Французской революции. Если поставить его руководителем какого-нибудь южноамериканского государства, то через десять лет он или сойдет в могилу или завоюет весь континент. Да, Каллингворт рожден для более высоких вершин, нежели медицинская практика, и для куда более обширной сцены, чем английский провинциальный город. Когда я читаю о вашем Аароне Бёрре[4], я всегда представляю его в облике Каллингворта.

Наше прощание с Хортоном было в высшей степени сердечным. Будь он моим братом, он не смог бы вести себя ласковее. Я и помыслить не мог, что смогу так привязаться к человеку за такой короткий срок. Он проявляет живейший интерес к моему новому начинанию, и я отправлю ему полный отчет. На прощание он подарил мне черную пенковую трубку, которую сам раскрашивал – высший знак уважения со стороны курильщика. Мне приятно ощущать, что если у меня не сложится в Брэдфилде, то всегда есть тихая гавань в Мертоне, куда я смогу вернуться. Однако, как бы приятна и полезна ни была здешняя жизнь, нельзя закрывать глаза на то, что понадобится ужасно много времени, чтобы накопить достаточно средств для выкупа доли в практике, возможно, гораздо дольше, чем сможет работать мой отец. Телеграмма Каллингворта, которая, как ты, наверное, помнишь, гарантировала мне триста фунтов за первый год, вселила в меня надежду на куда более быстрое развитие карьеры. Уверен, ты согласишься со мной в том, что я поступил умно, отправившись к нему.

По дороге в Брэдфилд со мной случилось небольшое приключение. Купе, где я ехал, занимали еще три пассажира, которых я окинул беглым взглядом, прежде чем углубиться в газету. Там была пожилая дама с веселым розовощеким лицом, в золотых очках и в шляпке, отделанной красным бархатом. С нею – двое молодых людей: спокойная, миловидная девушка лет двадцати в черном и невысокий коренастый юноша на пару лет старше. Женщины сидели рядышком в дальнем углу, а сын (как я думал) расположился напротив меня. Мы проехали примерно час, в течение которого я не обращал внимания на это семейство, разве что невольно слышал разговор двух женщин. Младшая по имени Винни обладала, как я заметил, мягким и спокойным голосом. Она называла старшую «мамой», что доказывало – они семья.

Я сидел и все так же читал газету, когда с удивлением почувствовал, как сидевший напротив юноша пнул меня по голени. Я пошевелил ногами, думая, что это случайность, но через мгновение получил еще один удар, на этот раз сильнее. Я заворчал и опустил газету, но когда посмотрел на юношу, то понял, в чем же дело. Нога у него судорожно подергивалась, руки были сцеплены и барабанили по груди, глаза закатились, так что видны были лишь края радужных оболочек. Я бросился к нему, ослабил ворот, расстегнул курточку и положил голову на сиденье. Одним каблуком он с грохотом заехал по окну, но я сумел прижать ему колени, одновременно сжимая запястья.

– Не пугайтесь! – вскричал я. – Это эпилепсия, припадок скоро пройдет.

Подняв глаза, я увидел, что побледневшая девушка тихонько сидит в углу. Мать достала из сумочки пузырек и спокойно протянула его мне.

– У него они часто бывают, – сказала она. – Это бром.

– Он приходит в себя, – ответил я. – Присмотрите за Винни.

У меня это вырвалось, потому что мне показалось, что голова у нее качалась, словно она вот-вот упадет в обморок, но в следующую секунду нам стала очевидна нелепость этих слов, мать рассмеялась, а следом и мы с дочерью. Сын открыл глаза и перестал дергаться.

– Прошу прощения великодушно, – сказал я, помогая ему сесть прямо. – Я услышал ваше имя и в спешке не подумал над тем, что сказал.

Они снова добродушно рассмеялись, и как только юноша пришел в себя, у нас завязался доверительный разговор. Удивительно, как вмешательство житейских происшествий отстраняет условности этикета. Через полчаса мы знали друг о друге все, ну, в любом разе, я знал о них все. Мать звали миссис Лафорс, она вдова с двумя детьми. Они перестали вести хозяйство и предпочитают жить в съемных квартирах, переезжая с одного места на другое. Их главная неприятность – нервная болезнь ее сына Фреда. Они направлялись в Берчспул, где, как они надеялись, тамошний целебный воздух пойдет ему на пользу. Я смог порекомендовать вегетарианство, о котором по опыту знал, что при нервных болезнях оно очень помогает. Мы очень живо разговаривали, и, по-моему, всем было очень жаль расставаться, когда мы доехали до узловой станции, где им нужно было делать пересадку. Мисс Лафорс дала мне свою карточку, и я пообещал, что загляну, если окажусь в Берчспуле.

Однако все это наверняка кажется тебе полнейшей глупостью. Теперь ты изучил мои привычки и едва ли ждешь, что я буду придерживаться основной линии повествования. Но я снова с ней и отвлекаться не стану.

Так вот, было почти шесть вечера, и начали сгущаться сумерки, когда мы прибыли в Брэдфилд. Первое, что я увидел, выглянув из окна вагона, была фигура Каллингворта. Он ничуть не изменился, нервно расхаживал вдоль платформы в расстегнутом сюртуке, задрав подбородок (немногие из моего окружения так делают) и оскалив крупные зубы, словно добродушная ищейка. Увидев меня, он заревел от восторга, схватил меня за руку и радостно хлопнул по плечу.

– Дорогой мой, – проговорил он, – мы зачистим этот город. Говорю тебе, Монро, мы не оставим тут ни одного врача. Сейчас они довольствуются хлебом с маслом, а когда мы возьмемся за дело, то станут есть его без масла. Послушай меня, дружище! В этом городе живет сто двадцать тысяч человек, и всем нужна помощь, а здесь нет ни одного врача, кто отличил бы пилюлю из ревеня от камня. Дружище, нам остается лишь собрать их под своим крылом. Я стою и беру деньги, пока рука не заболит.

– Но как получается, – спросил я, когда мы продирались сквозь толпу, – что здесь так мало врачей?

– Мало?! – взревел он. – Черт подери, да тут их тьма. Здесь нельзя вывалиться из окна и не упасть на врача. Но из всех… ну, впрочем, ты их сам увидишь. В Авонмуте ты ходил ко мне пешком, Монро. В Брэдфилде я не допущу, чтобы мои друзья передвигались пешком, а?

Изящный экипаж, запряженный двойкой ухоженных вороных лошадей, ждал у входа на станцию. Нарядно одетый кучер приподнял шляпу, когда Каллингворт открыл дверь.

– В какой из домов, сэр? – спросил он.

Каллингворт стрельнул на меня взглядом, чтобы увидеть, как я отреагирую на подобный вопрос. Если честно, я никоим образом не сомневался, что он велел кучеру так спросить. Он всегда любил театральные эффекты, но обыкновенно ошибался, недооценивая уровень развития окружающих.

– Ага! – проговорил он, поглаживая подбородок, словно в чем-то сомневался. – Ну, полагаю, ужин уже готов. Едем в городскую резиденцию.

– Господи боже, Каллингворт! – воскликнул я, когда мы отъехали. – Сколько у тебя домов? С твоих слов выходит, что ты весь город скупил.

– Так-так, – со смехом ответил он, – мы едем в дом, где я обычно живу. Там очень удобно, хотя я не все комнаты еще обставил. Прямо за городом у меня ферма в несколько десятков гектаров. Там хорошо на выходных, и мы посылаем няньку с ребенком…

– Дорогой мой, я не знал, что у тебя появился ребенок!

– Да, это чертовски неудобно, но факт остается фактом. Мы получаем оттуда масло и прочую провизию. И потом, конечно, у меня в центре города есть дом, где я веду дела.

– Приемная и кабинет, я полагаю?

Он взглянул на меня со смесью раздражения и веселости.

– Не понимаешь ты ситуацию, Монро, – сказал он. – В жизни не встречал человека с таким вялым воображением. Я бы доверил тебе описать что-то тобою увиденное, но не составлять об этом представления заранее.

– А теперь в чем дело? – спросил я.

– Ну, я и писал тебе о своей практике, и телеграмму давал, а ты сидишь и спрашиваешь, работаю ли я в двух комнатах. Прежде чем я закончу, мне придется арендовать рыночную площадь, да и там мне будет негде развернуться. Твое воображение может представить огромный дом, где люди ждут во всех комнатах, стиснутые, как сельди в бочке, а в подвале сидят в два яруса? Так вот, это мой деловой дом в обычный день. Люди стекаются со всей округи за семьдесят километров и перекусывают хлебом с патокой на пороге, чтобы попасть первыми, когда спустится экономка. Санитарный врач подал официальную жалобу касательно скученности у меня в приемных. Люди ждут на конюшне, сидят вдоль стойл и даже под лошадьми. Я перенаправлю их к тебе, мой дорогой, и тогда ты сам во все вникнешь.

Можешь себе представить, Берти, как я был ошарашен, поскольку, сделав скидку на склонность Каллингворта к преувеличениям, я понял, что за его словами что-то кроется. Я сказал себе, что нужно сохранять холодную голову и увидеть все собственными глазами, и тут экипаж остановился, после чего мы вылезли.

– Вот мое пристанище, – сказал Каллингворт.

Я увидел угловой дом на линии прекрасных зданий, который показался мне скорее похожим на хороший отель, нежели на жилой особняк. К входной двери вела широкая лестница, дом насчитывал пять или шесть этажей с башенками и флагштоком на крыше. Вообще-то я узнал, что до вселения туда Каллингворта с семьей в доме располагался фешенебельный клуб, но руководство решило съехать оттуда из-за чересчур высокой арендной платы. Дверь открыла нарядная горничная, и через минуту я уже пожимал руку миссис Каллингворт, которая была сама доброта и сердечность. По-моему, она забыла то досадное происшествие в Авонмуте, когда я повздорил с ее мужем.

Внутри дом был куда более просторным, чем казалось снаружи. Каллингворт сказал, помогая мне нести саквояж, что в нем более тридцати спален. Вестибюль и первый этаж были великолепно убраны и обставлены, но на лестничной площадке все это великолепие заканчивалось. В моей спальне стояла небольшая железная кровать и умывальник на упаковочном ящике. Каллингворт взял с каминной полки молоток и принялся забивать гвозди за дверью.

– Сюда можешь одежду повесить, – сказал он. – Не возражаешь, если ужмешься, пока мы тут все в порядок не приведем?

– Никоим образом.

– Понимаешь, – объяснил он, – без толку ставить в спальню сорокафунтовый гарнитур, чтобы потом выбросить его в окно и заменить на стофунтовый. Никакого смысла, Монро! Верно? Я обставлю дом так, как никто и никогда его не обставлял. Черт подери! Люди будут приезжать за полтораста километров, чтобы только взглянуть на него. Но делать это нужно постепенно. Идем вниз, посмотришь столовую. Ты, наверное, проголодался с дороги.

Столовая и вправду была превосходно обставлена – ничего яркого, все просто замечательно. Ковер был такой плотный, что, казалось, мои ноги утопали во мху. Суп уже подали, миссис Каллингворт садилась за стол, но хозяин потащил меня дальше, чтобы показать что-то еще.

– Начинай, Гетти, – бросил он через плечо. – Хочу Монро вот это показать. Так, вот эти простые стулья для столовой – как ты думаешь, сколько каждый стоит?

– Пять фунтов, – ответил я наугад.

– Именно что! – в восторге воскликнул он. – Тридцать фунтов за полдюжины. Слышишь, Гетти! Монро с первого раза угадал цену. Так, дружище, а что ты скажешь вот об этих шторах?

На окне висела великолепная пара штор из ярко-алого тисненого бархата на полуметровом золоченом карнизе. Я решил не подвергать опасности свою только что обретенную репутацию.

– Восемьдесят фунтов! – взревел он, хлопая меня по спине ладонью. – Восемьдесят фунтов, Монро! Как тебе это нравится? У меня в доме все самое лучшее. Взгляни на эту горничную. Ты видел опрятнее?

Он схватил девушку за руку и подтолкнул ко мне.

– Не глупи, Джимми, – мягко проговорила миссис Каллингворт, когда он разразился хохотом, обнажив из-под торчавших усов крупные зубы. Девушка прижалась к хозяйке, напуганная и злая.

– Все хорошо, Мэри, ничего страшного! – воскликнул он. – Садись, старина Монро. Принеси бутылку шампанского, Мэри, мы выпьем за успех.

Что ж, ужин прошел очень мило. Никогда не скучаешь, когда рядом Каллингворт. Он из тех, кто создает магнетическую атмосферу, и в его присутствии тоже становишься веселым и оживленным. Ум у него настолько проворный, а мысли столь необычны, что и ты начинаешь думать по-иному и сам удивляешься своей живости. И доволен своей изобретательностью и оригинальностью, когда ты всего лишь вьюрок, взлетающий с плеча орла. Ты помнишь, как старый Петерсон так же действовал на тебя, когда мы были в Линлитгоу.

В середине ужина он выбежал из столовой и вернулся с круглым кошельком размером с гранат.

– Что это, по-твоему, Монро?

– Понятия не имею.

– Это наша дневная выручка, да, Гетти?

Он развязал веревочку, и в тот же миг на скатерть высыпалась кучка золотых и серебряных монет, со звоном завертевшихся между тарелками. Одна из них скатилась со стола и была подобрана горничной в дальнем углу.

– Что это, Мэри? Полсоверена? Возьми себе. Сколько там всего, Гетти?

– Тридцать один фунт восемь шиллингов.

– Видишь, Монро! Выручка за один день. – Он сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда горсть золотых и стал взвешивать их на ладони. – Вот погляди, дружище. Совсем не так, как в Авонмуте, а?

– Для кредиторов, наверное, это хорошая новость, – предположил я.

В тот же миг он нахмурился и свирепо посмотрел на меня. Нельзя и представить себе более жестокого создания, чем разозлившийся Каллингворт, когда он выйдет из себя. Его светло-голубые глаза горят адским огнем, а волосы встают дыбом, словно у готовящейся к броску кобры. Он и в хорошем настроении не красавец, а уж в рассерженном просто феноменален. При первых же признаках опасности его жена отослала горничную из столовой.

– Что ты за чушь несешь, Монро! – вскричал он. – Думаешь, я долгие годы намерен надрываться, чтобы долги отдать?

– Я так понял, что ты дал кредиторам слово, – ответил я. – Конечно, это по-прежнему не мое дело.

– Надеюсь, что не твое! – воскликнул он. – Коммерсант рискует приобрести или потерять. Он предусматривает пределы для больших долгов. Я бы все выплатил, если бы мог. Но не смог, и потому покончил со старыми обязательствами. Никто в здравом уме и не помыслит пустить все зарабатываемые в Брэдфилде деньги на уплату торговцам из Авонмута.

– А если они припрут тебя к стенке и потребуют уплаты долга?

– Ну, когда решатся, тогда и увидим. А пока что я гоню деньги на бочку за каждую появляющуюся у меня вещь. Мне здесь так доверяют, что я мог бы обставить весь дом от водостоков до флагштока, как дворец, вот только решил – буду идти комната за комнатой. Только здесь обстановки почти на четыреста фунтов.

Раздался стук в дверь, и вошел мальчик в ливрее.

– С вашего позволения, сэр, вас желает видеть мистер Дункан.

– Передай мистеру Дункану мои наилучшие пожелания и скажи, что он может убираться к черту!

– Джимми, дорогой! – вскричала миссис Каллингворт.

– Скажи ему, что я ужинаю, и если бы все короли Европы ждали в коридоре, держа короны в руках, я бы не вышел взглянуть на них.

Мальчик исчез, но через мгновение вернулся.

– Извольте видеть, сэр, он не уходит.

– Не уходит! Что это значит? – Каллингворт сидел с открытым ртом, выставив вперед вилку и нож. – Ты это о чем, негодник? Что ты несешь?

– Вот его счет, – проговорил напуганный мальчик.

Лицо Каллингворта потемнело, на лбу вздулись жилы.

– Счет, да? Гляди сюда. – Он вытащил часы и положил на стол. – Сейчас без двух восемь. Ровно в восемь я выйду и если его там увижу, то размажу по тротуару. Передай, что разбросаю его ошметки по всей округе. У него две минуты, чтобы сохранить себе жизнь, и одна из них почти истекла.

Мальчик вылетел из столовой, и через секунду мы услышали грохот входной двери и топот ног по лестнице. Каллингворт откинулся на спинку стула и захохотал, пока на глазах у него не выступили слезы, а жена его подрагивала от сочувственного смеха.

– Я его с ума сведу, – наконец прохрипел Каллингворт. – Это нервный и трусливый субъект, когда я на него смотрю, он сереет. Если прохожу мимо его магазина, то обычно захожу и гляжу на него. Ничего не говорю, просто смотрю. Это его парализует. Иногда в магазине полно людей, но воздействие то же.

– Так кто же он? – спросил я.

– Он бакалейщик. Я говорил, что плачу всем торговцам, но он – единственное исключение. Пару раз он меня доставал, так что я пытаюсь обходиться с ним так же. Кстати, Гетти, можешь завтра послать ему двадцать фунтов. Время очередного взноса.

Я, наверное, сплетник, Берти? Но когда я начинаю рассказ, память так ясно все возвращает, что я пишу почти бессознательно. К тому же в Каллингворте перемешано множество всяких качеств, и я не могу сам составить о нем представление, так что стараюсь просто повторить тебе его слова и передать его поступки, чтобы ты самостоятельно мог его себе представить. Я знаю, что он всегда тебя интересовал и интересует еще больше, поскольку судьба снова свела нас вместе.

После ужина мы прошли в заднюю комнату, представлявшую разительный контраст с парадной обстановкой, где стоял простой стол из сосновых досок и полдюжины кухонных стульев на крытом линолеумом полу. В одном конце располагалась электрическая батарея и магнит, на другом – ящик с лежавшими на нем пистолетами и беспорядочно рассыпанными патронами. К ящику была прислонена винтовка, а стены испещрены следами от пуль.

– И что это? – спросил я, оглядываясь по сторонам.

– Гетти, что это? – спросил он, зажав в руке трубку и склонив голову набок.

– Господство на море или контроль над Мировым океаном, – ответила она, как ребенок, повторяющий выученный урок.

– Именно! – крикнул Каллингворт, тыча в меня трубкой. – Господство на море или контроль над Мировым океаном. Все это у тебя перед носом. Говорю тебе, Монро, я мог бы поехать в Швейцарию и сказать им: «Слушайте, у вас нет выхода к морю и портов, но найдите мне корабль с вашим флагом, и я обеспечу вам господство над всеми океанами». Я прочешу все моря, пока на них не останется и спичечного коробка. Или же я мог бы передать изобретение в компанию с ограниченной ответственностью, а потом вступить в совет директоров после выделения ассигнований. Вот в этой пригоршне у меня вся соленая вода в мире.

Его жена положила руки Каллингворту на плечи и с обожанием поглядела на мужа. Я отвернулся, чтобы выбить трубку, и улыбнулся, глядя в камин.

– Давай, улыбайся, – сказал он. (Он чрезвычайно быстро замечал, что ты делаешь.) – Ты улыбнешься еще шире, когда увидишь получаемые дивиденды. Вот сколько стоит этот магнит?

– Фунт?

– Миллион фунтов и ни пенсом меньше. Задаром для страны, которая его купит. Я не стану настаивать на большем, хотя мог бы запросить вдесятеро дороже. Через недельку-другую я отвезу его Первому лорду Адмиралтейства, и если он достаточно здравомыслящий человек, то завяжу с ним дело. Не каждый день, Монро, к нему в кабинет заходит человек с Атлантическим океаном в одной руке и с Тихим в другой, а?

Я знал, что он разъярится, но откинулся на спинку стула и расхохотался до колик. Его жена укоризненно взглянула на меня, но Каллингворт, спустя секунду затмения, тоже рассмеялся и принялся топать по комнате, размахивая руками.

– Конечно, это кажется тебе нелепицей! – вскричал он. – Ну, должен сказать, что и я бы так решил, если бы это придумал кто-то другой. Но верь слову, тут все в порядке. Вот и Гетти подтвердит, верно?

– Тут все чудесно, дорогой.

– Сейчас я все тебе покажу, Монро. Какой же ты Фома неверующий, пытаешься изобразить интерес, а про себя хихикаешь! Во-первых, я открыл способ, которого тебе не открою, в сотни раз увеличивать силу притяжения магнита. Понимаешь?

– Да.

– Очень хорошо. Полагаю, тебе также известно, что современные снаряды делаются из стали или имеют стальные наконечники. Возможно, ты слышал, что магниты притягивают сталь. Позволь мне показать тебе небольшой опыт.

Он склонился над своим аппаратом, и я внезапно услышал треск электрического разряда.

– Вот это, – продолжал он, подойдя к ящику, – револьвер, который в следующем веке выставят в музее как оружие, возвестившее рождение новой эры. Я заряжаю его патроном, снабженным для опыта стальной пулей. Целюсь в упор в пятнышко сургуча на стене, расположенное на десять сантиметров выше магнита. Я бью без промаха. Стреляю. Теперь подойди и убедись, что пуля расплющилась о магнит, после чего ты извинишься передо мной за ухмылку.

Я поглядел, и все было в точности, как он сказал.

– Вот что я сделаю! – воскликнул он. – Я готов поместить магнит в шляпку Гетти, а ты выпустишь шесть пуль прямо ей в лицо. Как насчет такого опыта? Ты ведь не возражаешь, Гетти, а?

Думаю, она бы не возражала, но я поспешил отказаться от участия в подобном опыте.

– Конечно, ты убедишься, что все дело в масштабе. Мой военный корабль будущего несет на носу и на корме по магниту гораздо большего размера, причем во столько раз, во сколько снаряд больше этой пули. Или, возможно, мой аппарат разместится на приставном плоту. Корабль вступает в бой. И что потом, а, Монро? Каждый выпущенный по нему снаряд плющится о магнит. Внизу стоит емкость, куда они падают, когда размыкается цепь. После каждого боя их продают на аукционе как металлолом, а вырученные деньги делят на весь экипаж. Но только подумай, дружище! Говорю тебе, у снарядов нет никакой возможности попасть в корабль, оснащенный моим магнитом. Оцени дешевизну. Броня не нужна. Ничего не нужно. С магнитом любой корабль станет неуязвимым. Боевой корабль будущего будет стоить от семи фунтов десяти шиллингов. Вот ты снова ухмыляешься, но дай мне магнит и сухогруз с семифунтовым орудием, и я поражу лучший боевой корабль.

– Ну, здесь должно быть какое-то упущение, – предположил я. – Если твой магнит такой мощный, то он станет притягивать и выпущенные тобой снаряды.

– Ничего подобного! Есть огромная разница между снарядом, с огромной начальной скоростью вылетающим из твоей пушки, и летящим в твою сторону, которому нужно лишь небольшое отклонение, чтобы попасть в магнит. К тому же, разорвав цепь, я могу снять магнитное поле, когда стреляю сам. Потом снова включаю ток и сразу же становлюсь неуязвимым.

– А как же крепежные элементы?

– Боевой корабль будущего будет оснащаться деревянным крепежом.

Весь вечер Каллингворт только и говорил, что о своем удивительном изобретении. Возможно, в нем ничего и нет – скорее всего, это так, – однако, оно иллюстрирует многогранную натуру этого человека. Он ни слова не сказал о своем феноменальном успехе, о чем мне очень хотелось услышать, а также ни слова о нашем с ним сотрудничестве, но думал и распространялся о своем военно-морском изобретении. Через неделю он, возможно, забросит его и погрузится в некий план объединения евреев и переселения их на Мадагаскар. Однако из сказанного им и увиденного своими глазами я понял, что он каким-то необъяснимым образом добился колоссального успеха, и завтра я тебе все об этом сообщу. Что бы ни случилось, я рад, что приехал, поскольку тут наверняка будет интересно. Считай это окончанием не письма, а его части. Полный отчет я напишу завтра, самое позднее – в четверг. До свидания, и передай привет Лоуренсу, если увидишь его. Как твой друг из Йеля?

Письмо седьмое

Брэдфилд, 9 марта 1882 года

Вот видишь, я держу свое слово, Берти, и вот мой полный отчет о странном отрезке реальной жизни, который, полагаю, не увидит никто, кроме тебя. Я также написал Хортону и маме, но с ними, в отличие от тебя, я в подробности не вдавался. Ты продолжаешь заверять меня, что тебе это нравится, так что, если найдешь, что мои рассказы тебя утомляют, вини самого себя.

Когда я утром проснулся и оглядел голые стены и умывальник на ящике, я с трудом сообразил, где нахожусь. Однако в комнату ворвался Каллингворт в халате и быстро поднял меня с постели, вцепившись в спинку кровати и сделав кувырок через голову, в результате чего его пятки со стуком грохнулись на подушку. Он был в прекрасном настроении и, присев на кровати, изложил свои планы, пока я одевался.

– Скажу тебе, что я думаю сделать в самую первую очередь, – проговорил он. – Хочу обзавестись собственной газетой. Мы с тобой учредим еженедельную газету и заставим всех ее читать. У нас будет свой печатный орган, как у каждого французского политика. Если кто-то перейдет нам дорогу, мы заставим их пожалеть, что на свет родились. Что скажешь, приятель, а? Сделаем такую умную газету, что читать ее станут все, и такую едкую, чтобы аж мозоли на пальцах появлялись. Как думаешь, получится у нас?

– А какая у нее будет политика? – спросил я.

– Ой, к черту политику! Острая как перчик – вот как я представляю газету. Назовем ее «Скорпион». Будем жалить мэра и городской совет, пока они не соберутся на заседание и не решат повеситься. Я стану писать хлесткие статьи, а ты возьмешь на себя прозу и поэзию. Я тут ночью думал на эту тему, а Гетти написала Мердоку касательно типографских расходов. Возможно, первый номер выпустим уже на этой неделе.

– Дорогой мой! – ахнул я.

– Хочу, чтобы сегодня утром ты взялся писать роман. Поначалу больных у тебя будет немного, так что выкроишь массу времени.

– Но я в жизни ни строчки не написал.

– Гармонично развитый человек может сделать все, за что возьмется. У него есть все необходимые качества, а для их развития нужно лишь желание.

– А ты сам мог бы написать роман? – спросил я.

– Конечно, смог бы. Да такой роман, Монро, что, прочтя первую главу, люди бы стонали от нетерпения в ожидании второй. У моих дверей бы толпились, желая знать, что будет дальше. Черт подери, пойду и начну сейчас же!

И, сделав еще один кувырок, он вылетел из комнаты в халате с развевавшимися полами.

Рискну предположить, что к данному моменту ты вполне пришел к заключению, что Каллингворт интересен с точки зрения патологии как человек на первой стадии слабоумия или паралитического умственного расстройства. Ты не был бы столь уверен, если бы пообщался с ним лично. Свои безумные мечты он оправдывает своими делами. Это звучит смешно, если изложить все в черно-белом свете, но год назад это звучало столь же смешно, когда он сказал, что через год у него будет огромная практика. Теперь мы видим, что он этого добился. Каллингворт обладает огромными способностями, из него просто бьет энергия изобретательства. Боюсь, что при анализе всего мною написанного выплывет, что я создал у тебя ложное впечатление о человеке, описывая инциденты, когда он показал странные и буйные стороны своего характера, и опуская случаи, когда проявлялся его ум и способность к суждению. Его разговоры, когда его не заносит, полны разумных мыслей. «Величайший памятник, воздвигнутый Наполеону Бонапарту – это британский национальный долг», – сказал он вчера. И еще: «Главной статьей экспорта Великобритании в Соединенные Штаты были сами Соединенные Штаты». А говоря о христианстве: «Что неверно интеллектуально – не может быть верно морально». За один вечер он выдает целый букет афоризмов. Хотелось бы, чтобы рядом с ним находился человек с блокнотом, записывающий его трепотню. Нет, не надо позволять мне создавать ложное представление о его способностях. С другой стороны, было бы нечестно отрицать, что я считаю его человеком глубоко беспринципным и полным низменных качеств. Однако я глубоко ошибаюсь, если у него в характере нет положительных черт. Он столь же способен на взлеты, как и на падения.

Так вот, после завтрака мы сели в экипаж и отправились заниматься врачебной практикой.

– Полагаю, ты удивлен, что с нами едет Гетти, – сказал Каллингворт, хлопнув меня по колену. – Гетти, Монро гадает, за каким чертом ты здесь, вот только из-за вежливости стесняется спросить.

На самом деле мне показалось очень странным, что она поехала вместе с нами в лечебницу.

– Когда приедем, сам все увидишь! – усмехнувшись, воскликнул он. – Мы там по-своему дело ведем.

Ехать было недалеко, и вскоре мы оказались у квадратного здания с выбеленными стенами, рядом с дверью которого красовалась большая медная табличка с надписью «Доктор Каллингворт». Внизу было написано «Бесплатные консультации с десяти до двух». Дверь была открыта, и я заметил в коридоре толпу народа.

– Сколько здесь? – спросил Каллингворт у посыльного.

– Сто сорок, сэр.

– В приемных все забито?

– Да, сэр.

– Во дворе тоже?

– Да, сэр.

– И на конюшне?

– Да, сэр.

– А в каретном сарае?

– Там еще есть место, сэр.

– Ах, жаль, что сегодня людей не очень много, Монро, – сказал он. – Конечно, от нас это не зависит, так что надо все принимать, как есть. Так-так, дайте-ка пройти! – обратился он к пациентам. – Иди сюда и полюбуйся на приемную. Ух, что за духота! Что ж вы сами-то окна открыть не можете? Никогда таких не видал! Тридцать человек в комнате, Монро, и ни у одного не хватило ума открыть окно, чтобы не задохнуться.

– Я пробовал, сэр, но там задвижка на болте! – крикнул кто-то.

– Ах, дражайший, вы никогда ничего не добьетесь, если не можете открыть окно, не подняв задвижку, – заявил Каллингворт, хлопая его по плечу. Затем он взял зонт и разбил им два стекла.

– Вот так надо! – сказал он. – Посыльный, проследи, чтобы болт вывернули. Так, Монро, идем, пора браться за работу.

Мы поднялись по деревянной лестнице без ковра, оставляя внизу, как я заметил, переполненные пациентами комнаты. Наверху оказался голый коридор, в одном конце которого были две двери друг напротив друга, и одна дверь – в другом.

– Это мой кабинет, – сказал он, проводя меня в одну из дверей. За ней оказалась просторная комната, почти пустая за исключением двух деревянных стульев и некрашеного стола с двумя книгами и стетоскопом.

– Не похоже на здание, приносящее четыре тысячи в год, да? Так, напротив такое же помещение, можешь его занимать. Буду направлять тебе больных, нуждающихся в хирургическом вмешательстве. Однако сегодня, думаю, тебе лучше побыть со мной и посмотреть, как я работаю.

– Очень хотелось бы, – ответил я.

– При приеме больных нужно соблюдать два элементарных правила, – заметил он, усаживаясь на стол и болтая ногами. – Самое очевидное – никогда не давать им повода думать, что они тебе нужны. С твоей стороны то, что ты их принимаешь, должно выглядеть как снисхождение, и чем больше трудностей ты при этом создаешь, тем больше они это ценят. Дави на пациентов и держи их в узде. Не совершай смертельной ошибки и не будь с ними вежлив. Многие молодые дурачки берут это в привычку и терпят убытки. Ну, вот тебе мой метод… – Он бросился к двери, поднес руки ко рту и заорал: – Хватит там кудахтать! Я тут что – в курятнике? Вот видишь, – добавил он, обращаясь ко мне, – из-за этого они станут уважать меня еще больше.

– А разве они не обижаются? – спросил я.

– Боюсь, что нет. Я уже прославился своим обхождением, и они от меня этого ждут. Но обиженный пациент – то есть хорошенько оскорбленный – это лучшая в мире реклама. Если это женщина, то она все уши прожужжит своим подругам, пока твое имя не сделается расхожим, а они не станут делать вид, что сочувствуют ей, между собой согласившись, что ты – очень проницательный человек. Я поругался с одним человеком по поводу его желчных протоков, и все кончилось тем, что я спустил его с лестницы. И что же в результате? Он так много об этом болтал, что вся его деревня, здоровые и больные, отправилась посмотреть на меня. Невзрачный сельский врач, который четверть века их умасливал, обнаружил, что ему, пожалуй, стоит закрыть практику. Такова человеческая природа, старина, ее не переделать. Ты ценишь себя дешево и тебя ценят дешево. Поднимаешь цену, и тебя ценят дороже. Предположим, я завтра обоснуюсь на Харли-стрит, все чудно обустрою, приемные часы с десяти до трех, и что – зайдет хоть один больной? Да я прежде с голоду умру. Как мне обставить дело? Мне надо раструбить, что я принимаю с полуночи до двух, а для лысых у меня двойной тариф. Люди начнут говорить, в них проснется любопытство, и через четыре месяца на улице ночью яблоку будет негде упасть. Тебе нужно самому попробовать, дружище, а? Вот мой принцип. Я часто приезжаю сюда утром и отправляю всех на все четыре стороны, сказав, что на день уезжаю за город. Я теряю сорок фунтов, но как реклама это стоит четырехсот!

– Но из надписи под табличкой я понял, что консультации бесплатные.

– Бесплатные, но пациенты должны платить за лекарства. А если больной хочет быть принятым без очереди, то за эту привилегию ему придется заплатить полгинеи. Обычно каждый день человек двадцать предпочитают заплатить, чем сидеть несколько часов в очереди. Но заметь, Монро, не надо тут заблуждаться! Все бы это было напрасно, если бы не было главного результата – я вылечиваю больных. В этом все дело. Я беру тех, от кого отказались другие, и вылечиваю их. Остальное – лишь для того, чтобы завлечь сюда других. Но как только они сюда попадают, я берусь за них всерьез. Без этого все остальное – мыльный пузырь. Так, пойдем-ка взглянем на департамент Гетти.

Мы прошли по коридору в дальнюю комнату. Она была оборудована под аптечный пункт, и миссис Каллингворт в щегольском халате с засученными рукавами деловито раскладывала таблетки. Среди склянок и пузырьков она смеялась, как ребенок в окружении игрушек.

– Лучший провизор в мире! – воскликнул Каллингворт, похлопывая жену по плечу. – Смотри, как это делается, Монро. На этикетке я выписываю рецепт и ставлю значок, сколько нужно заплатить. Больной идет по коридору и протягивает рецепт в окошко. Гетти подбирает таблетки, выдает пузырек и получает деньги. Так, пойдем-ка выставим этих субъектов из дома.

Невозможно описать длинную очередь из больных, час за часом тянущихся через приемную с голыми стенами и уходящих – веселых или напуганных – с рецептами по коридору. Выходки Каллингворта были просто невероятные. Я смеялся, пока мне не показалось, что подо мной сейчас рухнет стул. Он ревел, выл, ругался, крутил больных, хлопал их по спине, прижимал к стене и временами выбегал на лестницу и обращался к ним вкупе. В то же время за всем этим шутовством я наблюдал за его назначениями и заметил, как быстро он ставит диагноз, как научно подходит к делу и нестандартно применяет лекарства. Все это убедило меня в правоте его слов, что за всем этим внешним шарлатанством крылись веские причины его успеха. В этой связи слово «шарлатанство» не совсем применимо, поскольку оно описывает врача, ведущего себя с больными притворно и банально, а не совершенно откровенно и правдиво в соответствии со своим неординарным характером.

Некоторым пациентам он не давал и рта раскрыть и сам ничего им не говорил. Он бросался к ним с громким «Тс-с-с», постукивал их по груди, слушал сердце, выписывал рецепты и за плечи выпроваживал из кабинета. Одну бедную старушку он приветствовал воплем: «Вы пьете слишком много чая! У вас чайное отравление!» Затем, не дав ей и слова сказать, схватил ее за отутюженную черную накидку, подтащил к столу и положил перед ней «Основы медицинского законодательства» Тэйлора. «Кладите руку на эту книгу, – прогремел он, – и поклянитесь, что две недели не будете пить ничего, кроме какао!» Она поклялась, поднимая глаза вверх, после чего Каллингворт тотчас же выставил ее в коридор с рецептом в руке и отправил в аптеку. Могу себе вообразить, что до конца дней эта старушка станет рассказывать о своем разговоре с Каллингвортом, и вполне понимаю, что вся ее деревня будет посылать больных, чтобы те толпились в приемной у врача.

Другого дородного мужчину он схватил за проймы жилетки, когда тот собрался изложить свои жалобы, вывел его в коридор, протащил по лестнице и, наконец, выставил на улицу к вящему восторгу ждавших в очереди пациентов.

– Вы слишком много едите, пьете и спите! – проревел вслед ему Каллингворт. – Сбейте с ног полицейского и приходите, когда вас выпустят.

Другой больной пожаловался на «нехорошие предчувствия».

– Дорогой мой, – сказал ему Каллингворт, – принимайте лекарство. А если не поможет, проглотите пробку, нет ничего лучше, когда одолевают нехорошие предчувствия.

Насколько я мог судить, большинство пациентов считало утро у Каллингворта чрезвычайно забавным развлечением, омрачаемое лишь переживанием, как бы кому-то из них не стать предметом насмешек.

Так вот, с получасовым перерывом на обед этот необычный прием продолжался до без четверти четырех дня. Когда ушел последний пациент, Каллингворт повел меня в аптеку, где на стойке были разложены монеты согласно номиналам. Там было семнадцать полусоверенов, семьдесят три шиллинга и сорок шесть флоринов – итого тридцать два фунта, восемь шиллингов и шесть пенсов. Каллингворт все пересчитал, затем смешал золото и серебро в одну кучку и стал помешивать монеты пальцами. Наконец, он ссыпал выручку в холщовый мешочек, который я видел прошлым вечером, и затянул его обувным шнурком.

Мы отправились домой, и эта прогулка стала для меня самой необычной частью того невероятного дня. Каллингворт шествовал по центральным улицам с полным денег холщовым мешочком в вытянутой руке. Я и его жена шли по обе стороны от него, словно служки, поддерживающие священника. Так мы и шагали до самого дома, а люди останавливались и глазели на нас.

– Я всегда специально прохожу через докторский квартал, – сказал Каллингворт. – Сейчас мы как раз тут. Они все подходят к окнам, скрежещут зубами и дергаются, пока я не скроюсь из виду.

– Зачем тебе с ними ссориться? Что в них такого? – спросил я.

– Фу! Что толку разводить околичности на этот счет? – ответил он. – Все мы пытаемся перегрызть друг другу глотки, так к чему же лицемерить? Никто из них обо мне слова доброго не скажет, так что мне нравится их злить.

– Должен сказать, что не вижу в этом никакого смысла. Они твои собратья по профессии, с таким же образованием и такими же знаниями. Зачем же на них наседать?

– Вот и я так говорю! – воскликнула его жена. – Очень неприятно ощущать себя окруженным врагами со всех сторон.

– Гетти злится, потому что их жены с ней не общаются, – ответил Каллингворт. – Вот взгляни-ка, дорогая, – потряс он мешочком. – Это куда лучше, чем сборище безмозглых женщин, которые пьют чай и болтают у тебя в гостиной. Я заказал большой плакат, Монро, с надписью, что мы не желаем расширять круг своих знакомых. Горничной велено показывать его всем подозрительным посетителям.

– Почему бы тебе не зарабатывать деньги практикой и не поддерживать хорошие отношения с коллегами? – спросил я. – Ты говоришь так, будто это вещи несовместимые.

– Так оно и есть. Что толку ходить вокруг да около, старина. Мои методы как один непрофессиональны, и я нарушаю все мыслимые правила медицинского этикета. Ты же прекрасно знаешь, что вся Британская врачебная ассоциация воздела бы руки от ужаса, если бы увидела то, что ты лицезрел сегодня.

– А почему бы не придерживаться профессионального этикета?

– Потому что мне лучше знать. Старина, я сын врача и много чего насмотрелся. Я родился внутри этой системы и видел все механизмы. Весь этот этикет – приемчик ради того, чтобы удерживать практики в руках старшего поколения, для того, чтобы не давать проходу молодежи и перерезать все пути, по которым они могут подняться наверх. Я часто слышал подобное от отца. У него была самая большая практика в Шотландии, однако мозгов у него не было ни на грош. Он добился всего с помощью старшинства и благообразия. Не толкайся, а дождись своей очереди. Все это хорошо, дружище, когда ты впереди, но как насчет всего этого, когда только пристроился в хвост? Когда я на вершине, я могу взглянуть вниз и сказать: «Так, молодежь, принимаем очень строгий этикет, и прошу вас расти тихо и не смещать меня со столь удобного положения». В то же время если они поступят так, как я им говорю, я буду глядеть на них, как на непроходимых болванов. Что скажешь, Монро, а?

Я мог лишь сказать, что, по моему мнению, он слишком низко ценит врачебную профессию и что я не согласен ни с одним его словом.

– Ну, дружище, можешь не соглашаться, сколько тебе угодно, но если собираешься со мной работать, то ты должен послать этикет к черту!

– Я не могу этого сделать.

– Ну, если ты такой белоручка, то можешь сматывать удочки. Насильно мы тебя не держим.

Я ничего не ответил, но когда мы вернулись, я поднялся наверх и собрал вещи с намерением вернуться в Йоркшир вечерним поездом. Каллингворт зашел ко мне в комнату и, увидев меня в таком состоянии, принялся рассыпаться в извинениях, которые бы удовлетворили куда более щепетильного человека, чем я.

– Ты будешь поступать так, как считаешь нужным, дорогой мой. Если тебе не нравятся мои методы, можешь попробовать придумать свои.

– Это вполне приемлемо, – ответил я. – Однако несколько унизительно слышать про «сматывай удочки» каждый раз, когда возникают расхождения во мнениях.

– Ну-ну, я не хотел тебя обидеть, и такое больше не повторится. Больше я ничего сказать не могу, так что пойдем чаю выпьем.

Вот так все и разрешилось, однако я очень боюсь, что это лишь первая стычка. У меня такое предчувствие, что рано или поздно мое положение здесь станет невыносимым. Все же я намерен попытаться столько, сколько мне позволят обстоятельства. Каллингворт из тех людей, кто любит, когда вокруг люди ниже по положению либо от него зависимые. А мне бы хотелось стоять на собственных ногах и жить своим умом. Если он мне это позволит, то мы с ним прекрасно сработаемся, но если я почувствую, что он хочет меня себе подчинить, то это будет больше того, на что я готов пойти. Признаюсь, что он имеет право на мою благодарность. Он нашел мне место, когда оно было мне очень нужно и у меня не было перспектив. Но все же цена за это может оказаться слишком высокой, а я чувствую, что до этого может дойти, если мне придется отказаться от права на собственное мнение.

В тот вечер произошел инцидент настолько характерный, что я должен тебе о нем рассказать. У Каллингворта есть духовое ружье, стреляющее маленькими дротиками. Оно идеально подходит для стрельбы на шесть метров, что составляет длину задней комнаты. После ужина мы стреляли по мишени, когда он попросил меня зажать между большим и указательным пальцем полупенсовик, чтобы он в него выстрелил. Монетки не нашлось, и он вытащил из кармана жилета медаль, которую я поднял как мишень. Ружье выстрелило со звякающим звуком, и медаль покатилась по полу.

– Прямо в яблочко!

– Напротив, – возразил я, – ты вообще не попал!

– Не попал?! Наверняка попал!

– Уверен, что нет.

– Тогда где же дротик?

– Вот он, – ответил я, выставив вперед окровавленный указательный палец, из которого торчало оперение дротика.

В жизни не видел так глубоко раскаивавшегося человека. Он корил себя такими словами, словно отстрелил мне руку. Мы самым нелепым образом поменялись местами: он рухнул в кресло, а я, по-прежнему с дротиком в пальце, наклонился над ним и хохотал. Миссис Каллингворт побежала за горячей водой, и вскоре дротик извлекли с помощью пинцета. Боли почти не было (сегодня болит сильнее), но если тебе придется опознавать меня, то ищи шрам в виде звездочки на кончике правого указательного пальца.

Когда операция закончилась (Каллингворт все время корчился и стонал), мой взгляд случайно упал на оброненную мною медаль, которая лежала на ковре. Я поднял ее и рассмотрел, желая найти более приятную тему для разговора. На ней было написано: «Джеймсу Каллингворту за отвагу при спасении утопающего. Январь 1879».

– Слушай, Каллингворт, – произнес я, – ты мне об этом ничего не рассказывал!

Он мгновенно снова стал сумасбродом.

– О чем? О медали? У тебя такой нет? Я-то думал, что она у всех есть. Полагаю, ты хочешь выглядеть оригиналом. Это был маленький мальчик. Ты понятия не имеешь, каких трудов мне стоило сбросить его в воду.

– В смысле – вытащить из воды.

– Дорогой мой, ты ничего не понимаешь! Вытащить ребенка из воды любой может. А вот сбросить его туда – это хлопотно. За это стоит медали давать. Потом нужны свидетели, мне пришлось платить им по четыре шиллинга в день плюс ставить литр пива по вечерам. Понимаешь, нельзя просто так схватить ребенка, подтащить его к причалу и сбросить в воду. Могут возникнуть всякие сложности с родителями. Нужно набраться терпения и ждать подходящего случая. Я заработал ангину, пока разгуливал туда-сюда по причалу в Авонмуте, прежде чем представилась хорошая возможность. Это был толстенький парнишка, он сидел на самом краешке и ловил рыбу. Я врезал ему ногой по копчику и зашвырнул его на изрядное расстояние. Вытащить его оказалось нелегко, потому что леска с удочки дважды перехватывала мне ноги, но все обошлось благополучно, да и свидетели были что надо. На следующий день мальчишка пришел ко мне с благодарностями и сказал, что отделался лишь синяком на спине. Его родители на каждое Рождество присылают мне белое мясо индейки.

Я сидел, погрузив палец в горячую воду, и слушал его болтовню. Когда он закончил, то отправился за табакеркой, и мы слышали, как он хохочет на лестнице. Я все смотрел на медаль, которую, судя по вмятинам, часто использовали как мишень, когда почувствовал, как кто-то робко тянет меня за рукав. Это была миссис Каллингворт, она с серьезным выражением лица смотрела на меня печальными глазами.

– Вы слишком многому верите из того, что говорит Джеймс, – сказала она. – Вы совсем его не знаете, мистер Монро. Вы не смотрите на мир его глазами и никогда его не поймете, пока не увидите происходящее с его колокольни. Конечно, он не то, чтобы говорит неправду, но у него буйная фантазия, и он очень увлекается любой идеей независимо от того, во вред она ему или нет. Мне очень больно видеть, мистер Монро, что единственный человек на свете, к которому он испытывает дружеские чувства, совершенно его не понимает, поскольку очень часто даже когда вы молчите, ваше лицо явственно выдает все, что вы думаете.

Я мог лишь смущенно ответить, что мне очень жаль, что я неверно сужу о ее муже, и что никто так высоко не ценит его качества, как я.

– Я заметила, какой у вас был мрачный вид, когда он рассказывал вам эту нелепую историю про мальчишку в воде, – продолжала она, после чего протянула мне мятую газетную вырезку. – Прошу вас, взгляните, мистер Монро.

Там содержался подлинный рассказ о происшествии. Достаточно сказать, что все произошло на льду, и что Каллингворт и вправду вел себя геройски, ведь его самого без сознания вытащили из воды. Он так крепко сжимал ребенка в объятиях, что мальчика удалось высвободить лишь тогда, когда он пришел в себя. Я едва закончил читать, как на лестнице раздались шаги Каллингворта, а его жена выхватила у меня вырезку и спрятала ее на груди, тотчас превратившись в прежнюю молчаливую и внимательную женщину.

Разве он не человек-загадка? Если он интересует тебя на расстоянии (а я принимаю на веру, что сказанное в твоих письмах не просто дежурные комплименты), то можешь себе представить, насколько он притягателен в обычной жизни. Однако должен признаться, что не могу избавиться от ощущения, что живу бок о бок со своенравным существом, которое рычит и может укусить. Ну, недолго ждать, пока я тебе снова напишу, и к тому времени я, возможно, узнаю, найду ли себе здесь пристанище или нет. Мне было очень жаль узнать о нездоровье миссис Свонборо. Ты же знаешь, меня очень живо интересует все происходящее с тобой. Мне говорят, что я выгляжу очень хорошо, однако мне кажется, что я толстею.

Письмо восьмое

Брэдфилд, 6 апреля 1882 года

Пишу тебе, дорогой мой Берти, сидя за маленьким столиком, придвинутым к окну моей спальни. Все в доме, кроме меня, спят, и городского шума не слышно. Однако мозг мой бодрствует, и я чувствую, что мне гораздо лучше сидеть и писать тебе письмо, чем ворочаться в постели. Меня часто обвиняют в том, что днем я сплю на ходу, но природа время от времени восстанавливает равновесие, делая меня ненормально бодрым по ночам.

Тебе известно об умиротворяющем воздействии, которое производят на нас звезды? Для меня они самые успокоительные творения природы. С гордостью говорю, что не знаю названий ни одной из них. Они бы утратили весь свой блеск и романтичность, если бы были классифицированы и разложены по полочкам в голове. Но когда ты разгорячен и взбудоражен, когда донимают тревоги и мелкие неприятности, то побыть среди звезд – лучшее средство на свете. Они такие огромные, такие безмятежные и прекрасные. Они говорят мне, что межпланетное пространство заполнено осколками астероидов, и значит, возможно, даже там существуют такие вещи, как болезни и смерть. Однако простое их созерцание должно напоминать человеку, какая же он все-таки песчинка, а весь род людской есть россыпь неосязаемой пыли на поверхности какой-то ничтожной шестеренки гигантской машины. Но там есть порядок, Берти, он есть! А там, где присутствует порядок, должен быть и разум, а где есть разум, должно быть и чувство справедливости. Я не допускаю мысли, что существуют какие-либо сомнения касательно существования главного Ума или наличия у него определенных качеств. Звезды помогают мне осознать это. Глядя на них, странно думать, что различные церкви до сих пор спорят о том, что больше радует Всевышнего – пролитие чайной ложки воды на голову младенца или ожидание в несколько лет, чтобы потом погрузить его в купель целиком. Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

Эта вереница мыслей есть эхо моего спора с Каллингвортом этим вечером. Он утверждает, что род человеческий деградирует интеллектуально и морально. Он указывает на грубое смешение Творца с молодым иудейским философом. Я пытался доказать ему, что это не доказательство вырождения, поскольку иудейский философ, по крайней мере, воплощал собою моральную идею и поэтому находился на бесконечно более высоком уровне, чем чувственные божества древних. Его собственные взгляды, похоже, представляются более явными свидетельствами вырождения. Он заявляет, что при взгляде на природу не видит ничего, кроме жестокости и зверства. «Или Творец не всемогущ, или Он не всеблагостен, – говорит Каллингворт. – Или Он может прекратить и не хочет, в этом случае Он не всеблагостен, или же Он хочет прекратить их, но не может, и в этом случае Он не всемогущ». Это трудная дилемма для человека, признающего, что следует рассудку. Конечно, если заявляешь о вере, то всегда можно выпутаться из чего угодно. Меня заставили выйти из западни, в которую ты часто меня загонял. Я сказал, что дилемма возникает оттого, что принимаешь как должное то, что кажущееся злом и есть зло. «Тебе необходимо доказать, что оно им не является», – сказал Каллингворт. «Мы можем надеяться, что не является», – ответил я. «Подожди, пока кто-нибудь тебе не скажет, что у тебя рак привратникового отдела желудка», – возразил он, после чего каждый раз это выкрикивал, когда я пытался возразить.

Но со всей серьезностью заявляю, Берти, что многое из того, что кажется в жизни самым печальным, может оказаться совершенно иным, если мы сможем верно выбрать точку рассмотрения. Я постарался изложить тебе свои взгляды на это на примере пьянства и аморального поведения. Однако думаю, что в плане физическом эта закономерность применима более явственно, чем в плане моральном. Все «физические» жизненные беды, похоже, достигают своей кульминации в смерти, однако смерть, как я ее видел, не была болезненным или ужасным процессом. Во многих случаях человек умирает, не испытав за все время смертельной болезни такой боли, какая бывает при панариции[5] или абсцессе челюсти. И очень часто смерть, кажущаяся просто жуткой для наблюдателя, является не очень мучительной для умирающего. Когда человека сбивает поезд и разрезает его на куски или когда он выпадает из окна пятого этажа и ломает себе все кости, несчастные зрители трясутся от ужаса и находят повод для пессимистических размышлений о Провидении, которое допускает подобное. Однако весьма сомнительно, что покойный, имей он возможность говорить, что-нибудь об этом вообще вспомнит. Как изучавшие медицину мы знаем, что хотя боль обычно ассоциируется с раковыми заболеваниями и болезнями брюшной полости, все-таки при некоторых видах лихорадки, апоплексии, септических болезнях, заболеваниях легких, короче – в огромном количестве серьезных случаев, больные не испытывают сильных страданий.

Помню, как я был потрясен, впервые увидев прижигание при лечении заболевания позвоночника. Раскаленный добела щуп прижали к спине пациента без всякого обезболивания, и меня замутило от тошнотворного запаха горелого мяса. Однако, к моему изумлению, пациент ни разу не вздрогнул, на его лице не дрогнул ни один мускул, а на мои последующие расспросы он заверил меня, что процедура прошла совершенно безболезненно, что впоследствии подтвердил хирург. «Нервы разрушаются с такой полнотой и быстротой, – пояснил он, – что не успевают передать болевые импульсы». Но если это так, то как быть со всеми сожженными на кострах мучениками, жертвами краснокожих и прочими беднягами, страданиям и твердости которых мы поражались? Возможно, что Провидение не только не жестоко само по себе, но и не позволяет человеку быть жестоким. Твори страшнейшие зверства, и оно вмешается со словами: «Нет, я не позволю, чтобы страдало мое бедное дитя», а затем наступает притупление чувствительности нервов и летаргия, которая вырывает жертву из лап мучителя. Давид Ливингстон[6] в лапах льва должен был выглядеть как образец жертвы зла, однако сам он описал свои ощущения скорее как приятные, нежели мучительные. Я совершенно убежден, что, если бы новорожденный младенец и только что умерший могли сравнить свои переживания, первый бы оказался страдальцем. Недаром каждый новый житель планеты первым делом открывает беззубый рот и энергично протестует против воли судьбы.

Каллингворт написал притчу, которую мы опубликуем в нашей новой удивительной еженедельной газете.

«Ломтики сыра заспорили, – пишет он, – о том, кто сделал сыр. Кто-то подумал, что нет данных, чтобы об этом спорить, кто-то заявил, что он получается при помощи кристаллизации пара или из-за центробежного притяжения атомов. Кто-то предположил, что к изготовлению сыра имеет отношение большое блюдо, но даже самые мудрые не смогли прийти к заключению о существовании коровы».

Мы с ним едины во мнении, что бесконечность находится за пределами нашего восприятия. Мы расходимся лишь в том, что он в деятельности вселенной видит зло, а я добро. Ах, какая же это все-таки тайна! Давайте будем честны и скромны и станем думать друг о друге хорошо. Над крышей дома напротив мне подмигивает созвездие, хитро подмигивает крошечному созданию с пером и бумагой, с серьезными взглядами на то, чего он не понимает.

Так вот, вернусь к конкретике. Со времени моего последнего письма прошел почти месяц. Дата врезалась мне в память, поскольку я писал тебе на следующий день после того, как Каллингворт поранил меня дротиком. Ранка нагноилась, что пару недель не давало мне писать, но сейчас все зажило. Мне столько хочется тебе рассказать, но когда я смотрю на это серьезно, то остается не очень-то много.

Прежде всего о практике. Я говорил тебе, что мне выделят кабинет напротив кабинета Каллингворта, и он передаст мне всех хирургических больных. Несколько дней мне было совершенно нечего делать, кроме как слушать, как он ругается с пациентами, пререкается с ними или произносит обращенные к ним речи с верхней ступеньки лестницы. Однако у входной двери рядом с табличкой Каллингворта прикрепили огромную табличку с надписью «Доктор Старк Монро, хирург», и я возгордился, когда впервые ее увидел. На четвертый день ко мне явился больной. Он не знал, что оказался по-настоящему первым моим пациентом. Возможно, поняв это, он не стал бы вести себя так задорно.

Бедняга, ему и впрямь было не до веселья. Это был старый солдат, потерявший множество зубов, однако продолжавший сжимать во рту и покуривать короткую глиняную трубку. Недавно у него на носу вскочила маленькая язвочка, которая разрасталась и покрывалась коркой. На ощупь она была твердой, как засохший клей, с постоянными колющими болями при пальпировании. Конечно, диагноз сомнению не подлежал. Это была эпителиоматозная опухоль, вызванная постоянным раздражением от горячего табачного дыма. Я отправил его обратно в деревню, а два дня спустя поехал туда в экипаже Каллингворта и удалил опухоль. Получил я за это соверен. Однако он может положить начало накоплениям. Старик прекрасно перенес операцию, он только что был на приеме и сообщил, что купил целую коробку курительных трубок. Это была моя первая операция, и должен сказать, что я нервничал больше пациента, но результат придал мне уверенности в себе. Я окончательно решил ни от чего не отказываться. Что бы ни случилось, я к этому готов. Зачем ждать? Конечно, я знаю, что многие ждут, но ясно же, что сейчас у нас и нервы крепче, и знания свежее, чем они сделаются через двадцать лет.

Больные идут день за днем, все очень бедные и платят очень мало, но я всем рад. В первую неделю я заработал (включая плату за ту операцию) фунт, семнадцать шиллингов и шесть пенсов. За вторую – ровно два фунта. За третью – два фунта и пять шиллингов, а теперь подсчитал, что минувшая неделя принесла мне два фунта восемнадцать шиллингов, так что я двигаюсь в правильном направлении. Конечно, по сравнению с двадцатью фунтами в день для Каллингворта это абсурдно мало, и мой маленький ручеек представляет собой странный контраст с полноводным потоком, текущим через его кабинет. Однако я очень доволен и не сомневаюсь, что его первоначальные прикидки насчет трехсот фунтов за первый год вполне себе реалистичные. Отрадно думать, что если дома случится что-то серьезное, то я смогу помочь родным. Если дела пойдут так же, как начались, то я скоро прочно встану на ноги.

Кстати, мне пришлось отказаться от места, которое несколько месяцев назад было для меня пределом мечтаний. Ты наверняка знаешь (скорее всего, я тебе говорил), что сразу после получения диплома я внес свою фамилию в списки кандидатов на место судового врача нескольких крупных судовых компаний. Я сделал это без всякой надежды на успех, поскольку приходится несколько лет ждать, прежде чем что-то наклюнется. Так вот, через неделю после того, как я начал здесь практику, однажды вечером пришла телеграмма из Ливерпуля: «Прибудьте завтра на “Децию“ судовым врачом не позднее восьми вечера». Телеграмму послала известная южноамериканская фирма «Стонтон и Мериваль», а «Деция» – это изящный пассажирский лайнер водоизмещением 6000 тонн, совершающий рейсы по маршруту Баия – Буэнос-Айрес – Рио-де-Жанейро – Вальпараисо. Доложу тебе, мне пришлось провести нелегкие четверть часа. По-моему, я в жизни не испытывал такой нерешительности. Каллингворт был категорически против моего отъезда, и его напористость помогла делу.

– Дорогой мой! – сказал он. – Ты собьешь с ног первого помощника, а он отделает тебя поворотным рычагом. Тебя привяжут за большие пальцы рук к корабельным снастям. Будешь питаться вонючей водой и гнилыми сухарями. Я прочел роман о торговом флоте и знаю, что говорю.

Когда я высмеял его взгляды на современное мореходство, он попробовал зайти с другого конца.

– Если поедешь, то будешь куда большим дураком, чем я о тебе думал, – сказал он. – Зачем, к чему это тебя приведет? Все зарабатываемые тобой деньги пойдут на синее пальто и его отделку галунами. Ты думаешь, что направляешься в Вальпараисо, а прибудешь в дом призрения для бедняков. У тебя тут шикарное место, и все под руками. Другого такого шанса не выдастся.

Вот так все и кончилось: я позволил им дать телеграмму о том, что никуда не еду. Странно, когда на жизненном пути достигаешь развилки и сворачиваешь в какую-то сторону после бесплодных попыток что-то выбрать на дорожном указателе. Думаю, что я все-таки сделал верный выбор. Судовой врач так судовым врачом и останется, а здесь передо мной откроются безграничные возможности.

Что же до старины Каллингворта, то он все так же весело шумит. В своем последнем письме ты поражаешься, как он за такое короткое время сумел покорить людей. Касательно этого я и сам сильно затрудняюсь с ответом. Он рассказывал, что сразу после приезда у него за месяц не было ни одного больного, и он так пал духом, что чуть руки на себя не наложил. Однако у него, наконец, появилось несколько больных, и он их так хорошо вылечил или же произвел на них такое впечатление своей эксцентричностью, что они только о нем и говорили. Некоторые из его прекрасных излечений попали в газеты, хотя, памятуя о своем опыте в Авонмуте, я не поручусь, что Каллингворт сам их не протолкнул в прессу. Он показал мне ежегодник с календарем, очень популярный у них в округе.

Там красовались такие записи:

15 августа. Принятие в 1867 году Билля о реформах.

16 августа. Родился Юлий Цезарь.

17 августа. Необыкновенное излечение доктором Каллингвортом водянки в Брэдфилде в 1881 году.

18 августа. Битва при Гравелоте в 1870 году.

Вставка выглядит так, словно это одна из вех второй половины столетия. Я спросил, как, черт подери, эта запись попала в календарь, но лишь узнал, что его пациентка была в талии сто сорок сантиметров, и что он лечил ее элатерием[7].

Это подводит меня к другому вопросу. Ты спрашиваешь, действительно ли его излечения столь замечательны, и если да, то какой у него метод. Без колебаний отвечу, что излечения его и вправду замечательны, и что я рассматриваю Каллингворта как своего рода Наполеона в медицине. Он считает, что дозы лекарственных препаратов в подавляющем большинстве случаев слишком малы. От чрезмерной осторожности дозы уменьшаются настолько, что перестают производить должное воздействие на болезнь. Его мнение таково, что врачи боятся вызвать отравление лекарствами. Он же, напротив, считает, что искусство медицины состоит в оправданном отравлении организма, и когда встречается серьезный случай, его назначения являются поистине героическими. Например, при эпилепсии я бы назначил по тридцать гран бромида или хлораля каждые четыре часа, а он выписывает по две драхмы[8] каждые три часа. Несомненно, его метод покажется тебе воплощением принципа «убей или вылечи», и я сам опасаюсь, что череда расследований судебных медиков может положить конец медицинской карьере Каллингворта. Однако пока что все обходится без публичных скандалов, а число излеченных больных постоянно растет. Он очень бесстрашный человек. Я видел, как он вливал опиум в больного дизентерией, пока у меня волосы дыбом не встали. Но он всегда остается в выигрыше то ли из-за своих знаний, то ли из-за везения.

Существуют случаи излечения, которые вызваны его личным магнетизмом. Он такой крепкий, громогласный и сердечный, что ослабленный больной выходит от него со свежим зарядом жизненной энергии. Он настолько убежден в том, что может всех вылечить, что больные полностью уверяются в том, что вылечатся, а ты сам знаешь, как при нервных болезнях разум влияет на тело. Если он решит оставлять себе костыли и трости, как это делалось в средневековых церквях, то, уверен, мог бы отделать ими стену у себя в кабинете. Его любимый прием при работе с впечатлительными больными – назвать время их излечения с точностью до часа. «Дорогая моя, – говорит он, приобняв какую-нибудь девушку за плечи и почти касаясь ее лица своим носом, – завтра вам станет лучше без четверти десять, а в двадцать минут одиннадцатого от болезни не останется и следа. Так что следите за часами и убедитесь, что я прав». На следующий день скорее всего явится ее мать, плача от радости, и к послужному списку Каллингворта прибавится еще одно чудо. Это отдает шарлатанством, но для пациента чрезвычайно благотворно.

И все же я должен признаться, что ничего в Каллингворте так меня не задевает, как его уничижительное мнение о нашей профессии. Я никогда не смогу согласиться с его идеями, однако и в свою веру я его обратить не в состоянии, так что здесь присутствует пропасть, которая рано или поздно разверзнется еще шире и окончательно разделит нас. Он не желает признавать никаких филантропических аспектов. По его мнению, профессия есть способ зарабатывания денег, а добро к смертным ближним нашим – сугубо вторичное понятие.

– За каким чертом мы должны делать добро? – выкрикивает он. – А? Мясник ведь осчастливит ближних, раздавая котлеты бесплатно в окошко своей лавки, разве нет? Он предстанет благотворителем, однако продолжает продавать их по шиллингу за фунт. Возьмем врача, посвятившего себя науке лечения. Он очищает организм больного и убивает инфекцию. Ты называешь его филантропом! А вот я – предателем. Да-да, Монро, предателем и ренегатом! Ты когда-нибудь слышал о конгрессе юристов, которые бы ратовали за упрощение законодательства и выступали против долгих тяжб? Для чего созданы Медицинская ассоциация и Всеобщий совет? А, дорогой мой? Для защиты профессиональных интересов. Думаешь, достигается это улучшением здоровья населения? Давно пора поднять восстание терапевтов. Если бы я располагал средствами, имеющимися в распоряжении Ассоциации, я бы потратил часть их на закупорку сточных канав, а остальное – на разведение возбудителей болезней и заражение питьевой воды.

Конечно, я сказал ему, что взгляды у него просто изуверские, но особенно после предупреждения его жены я не очень-то обращаю внимание на сказанное Каллингвортом. Начинает он серьезно, но потом его охватывают юмор и склонность к преувеличениям, и заканчивает он сентенциями, которые никогда бы не поддержал в здравом уме. Однако факт остается фактом – мы очень разнимся во взглядах на профессию, и боюсь, что по этому вопросу мы можем повздорить.

Чем, как ты думаешь, мы занимались последнее время? Строили конюшню – ни много ни мало. Каллингворт захотел завести еще одну рядом с лечебницей, думаю, не столько для лошадей, сколько для пациентов, и в своей дерзкой манере объявил, что сам ее построит. Так что мы взялись за дело – он, я, кучер, миссис Каллингворт и жена кучера. Мы ставили фундамент, привозили в повозке кирпичи, сами месили раствор и, думаю, достойно завершим стройку. Здание получилось не таким приземистым, как мы надеялись, и мне кажется, что будь я лошадью, то с осторожностью прислонялся бы к стенам, но, когда мы ее закончим, она все же будет защищать от ветра и дождя. Каллингворт поговаривает о постройке нового дома для нас, но у нас и так есть три огромных здания, так что особой необходимости в этом нет.

Если уж заговорили о лошадях, то на днях по этому поводу было много шума. Каллингворт вбил себе в голову, что ему нужна первоклассная скаковая лошадь, а поскольку ни одна из тянущих повозку его не устраивает, он обратился к торговцу лошадьми, чтобы тот добыл ему коня. Торговец рассказал нам о скакуне, от которого пытается избавиться один из офицеров гарнизона. Он не скрывал того факта, что причиной для продажи является опасный нрав лошади, но, добавил он, капитан Лукас отдал за коня сто пятьдесят фунтов, а продать готов за семьдесят. Каллингворт пришел в возбуждение и велел, чтобы лошадь оседлали и привели к нему. Это был красавец-конь, черный, как смоль, с восхитительной шеей и плечами, но он неприятно клонил уши назад и имел тяжелый взгляд. Торговец сказал, что наш двор слишком тесен для объездки коня, но Каллингворт влез в седло и формально как бы завладел конем, ударив его между ушей костяной рукояткой кнута. Затем последовали самые оживленные десять минут во всей моей жизни. Конь оправдал свою репутацию, однако Каллингворт хоть и не был наездником, но крепко держался в седле. Чего только лошадь не вытворяла – прыжки вперед, назад и в стороны, вставала на передние ноги и на задние, выгибала спину, прогибала ее, брыкалась и молотила копытами. Каллингворт сидел то у гривы, то у хвоста, но никак не в седле, ноги у него выскочили из стремян, колени были поджаты, а пятки впились в ребра животного, руками он цеплялся за гриву, седло или уши коня – за все, что оказывалось впереди него. Однако кнута он из рук не выпустил, и когда конь опустился на четыре ноги, Каллингворт снова ударил его рукояткой хлыста. Полагаю, он задумал сломить волю животного, но это явно оказалось ему не по силам. Конь заплясал на четырех ногах, опускал голову вниз, выгибал спину, как сонная кошка, и трижды, подрагивая, подпрыгнул вверх. При первом прыжке колени Каллингворта располагались над крыльями седла, при втором он продолжал сжимать лодыжками бока лошади, а при третьем полетел вперед, как камень из пращи, едва не задев стену, врезался головой в железную балку, на которой была натянута сетка, после чего с громким звуком рухнул на землю. Вскочив на ноги, он с залитым кровью лицом вбежал в недостроенную конюшню, пока торговец лошадьми (бледный как полотно) вылетел на улицу вместе с конем. Каллингворт вырвался из моего захвата и, бессвязно ругаясь, занес над головой топор и выскочил со двора. Выглядел он при этом совершенно как дьявол. Однако, к счастью для торговца, тот взял хороший старт, и Каллингворта уговорили вернуться и умыться. Мы перевязали ему рану, и он почти пришел в себя, разве что разозлился. Если бы не я, ему пришлось бы заплатить семьдесят фунтов за безумную вспышку ярости против животного.

Рискну предположить, что тебе покажется странным, почему я так много пишу об этом человеке и так мало об остальном, но вот дело в том, что больше я здесь никого не знаю, и мой круг общения ограничивается пациентами, Каллингвортом и его женой. Они нигде не бывают, и у них никто не бывает. Моя жизнь у них накладывает на меня табу со стороны собратьев по медицине, хотя сам я не сделал ничего против профессиональной этики. Как думаешь, кого я на днях встретил на улице? Чету Макферлейнов, которых ты должен помнить по Линлитгоу. Я имел достаточно глупости, чтобы в свое время сделать предложение Мейми Макферлейн, а у нее хватило здравого смысла мне отказать. Не могу представить, что бы я делал, если бы она согласилась. Это было три года назад, и теперь у меня больше разных связей и меньше видов на женитьбу, нежели тогда. Ну, что толку тосковать о том, чего не можешь иметь, и нет на свете ни одной живой души, с которой я вообще заговорил бы на этот счет. Но жизнь так мертвенна и одинока, когда некому довериться, кроме самого себя. Почему я сижу в лунном свете и пишу тебе, ища сочувствия и расположения? Я получаю их от тебя, как один друг получает их от другого, однако есть в моей жизни нечто, чем я не могу поделиться ни с женой, ни с близким другом. Если идешь своим путем, то нужно ждать, что пойдешь по нему один.

Вот как, скоро рассветет, а у меня сна ни в одном глазу. Прохладно, и я сижу, закутавшись в одеяло. Слышал, что сейчас самое подходящее время для самоубийства, и я понимаю, что сам начинаю впадать в меланхолию. Позволь закончить письмо на веселой ноте и привести последнюю статью Каллингворта. Должен сказать тебе, что он по-прежнему горит замыслом основать свою газету, и разум его кипит, выдавая бурный поток пасквильных статей, виршей, очерков на социальные темы, пародий и передовиц. Он приносит их мне, и мой стол завален ими. Вот самое свежее творение, принесенное мне после того, как он разделся. Это результат моих замечаний касательно трудностей, которые могли бы возникнуть у наших далеких предков при определении значения самых банальных для нас предметов, и, как следствие, о том, что нам надо быть осторожными и не стать догматиками в суждениях о древних римлянах или египтянах.

«На третьем ежегодном собрании Новогвинейского археологического общества был прочитан доклад о результатах недавних исследований о предположительном расположении Лондона вместе с некоторыми наблюдениями об использовании древними лондонцами полых цилиндров. В зале были выставлены образцы этих металлических цилиндров или труб, которые пустили на обозрение слушателей. Ученый докладчик предварил свое выступление замечанием о том, что на основании того, что огромный промежуток времени отделяет нас от эпохи процветания Лондона, нам необходимо быть очень сдержанными в суждениях о привычках тогдашних горожан. Недавние исследования с достаточной степенью достоверности установили, что дата окончательного падения Лондона приходится на время более позднее, чем строительство египетских пирамид. Недавно раскопано большое здание близ пересохшего русла реки Темзы, и, по имеющимся данным, не может быть никакого сомнения в том, что оно являлось местом заседаний законодательного совета древних британцев или англичан, как их иногда называли. Докладчик продолжил замечанием, что под устьем Темзы был проложен тоннель во времена монарха Брунеля, предположительно считаемого некоторыми авторами преемником Альфреда Великого. Открытые пространства Лондона, продолжил выступающий, были далеко не безопасны, поскольку в Риджентс-парке были обнаружены кости львов, тигров и других вымерших хищников. Коротко коснувшись загадочных сооружений, известных как «стоячий почтовый ящик», которые в изобилии разбросаны по городу и могли служить для религиозных целей или быть местом захоронения англиканских вождей, докладчик перешел к цилиндрическим трубам. Патагонская школа считает их единой системой громоотводов. Докладчик не может согласиться с этой теорией. Во время наблюдений, проводившихся в течение нескольких месяцев, он обнаружил важное обстоятельство, что эти трубы, если пройти по всей их длине, неизменно примыкают к большим металлическим резервуарам, связанным с котлами. Никто из знавших о том, насколько древние британцы были подвержены табакокурению, не сомневался в назначении этих приспособлений. Очевидно, в главном котле сжигались большие количества этой травы, а ароматические и наркотические пары распространялись по трубам в дома всех горожан, чтобы те могли вдыхать их, когда захотят. Проиллюстрировав свои выкладки рядом диаграмм, докладчик завершил свое выступление, сказав, что хотя истинная наука всегда неизменно осмотрительна и не догматична, неопровержимо, что она во многом осветила жизнь древнего Лондона и что нам известна вся повседневная жизнь горожан от приема ванны утром до окрашивания себя в синий цвет после вечерней кружки портера перед отходом ко сну».

В конечном итоге, я рискну предположить, что это объяснение системы лондонских газовых труб не более абсурдно, чем некоторые наши гипотезы касательно пирамид или жизни вавилонян.

Ну, до свидания, старина. Письмо получилось бессвязное и глупое, но в последнее время жизнь сделалась более спокойной и менее интересной. Возможно, к следующему письму произойдут какие-нибудь перемены.

Письмо девятое

Брэдфилд, 23 апреля 1882 года

Я припоминаю, дорогой мой Берти, что закончил свое сумбурное письмо, отправленное примерно три недели назад, словами, что в следующий раз сообщу тебе что-то интересное. Что ж, так оно и есть! Тут вовсю разворачиваются события, и у меня масса новостей. Каллингворт пойдет одним путем, а я – другим, однако с радостью говорю, что мы не ссорились. Как всегда, я начал письмо с конца, но сейчас изложу тебе все взвешенно и обстоятельно и расскажу, как все происходило.

Сначала тысяча благодарностей тебе за два длинных письма, лежащих на моем письменном столе. В них довольно мало личных новостей, но я понимаю, что твоя жизнь неделя за неделей течет счастливо, степенно и размеренно. С другой стороны, ты предоставляешь мне множество доказательств своей внутренней жизни, которая для меня куда интереснее. В конце концов, мы можем прекрасно договориться, что у каждого свое мнение. Ты считаешь доказанным то, во что я не верю. Ты считаешь поучительным то, что мне таковым не кажется. Да, я знаю, что ты совершенно искренен в своей вере. Уверен, что ты признаешь за мной то же право. Полагаю, что выживание наиболее правдивого есть постоянный закон, однако нужно признать, что действует он очень медленно.

Однако ты ошибаешься, считая, что люди, думающие, как я, составляют жалкое меньшинство. Суть наших взглядов состоит в независимости и индивидуальности суждений, так что мы не сходимся воедино, как это делают верующие, и у нас нет возможности проверить свою силу. Среди нас, несомненно, существуют все оттенки мнений. Но если ты просто включишь тех, кто в глубине души не верят в общепринятые учения, и подумаешь, что сектантские верования тяготеют скорее к злу, чем к добру, то, думаю, итоговые цифры тебя весьма удивят. Прочтя твое письмо, я составил список всех, с кем доверительно говорил на эту тему. В нем семнадцать имен, из них четыре ортодокса. Повсюду слышишь, что все церкви жалуются на отсутствие мужчин среди прихожан. Женщин в три раза больше. Значит ли это, что женщины серьезнее мужчин? Думаю, что наоборот. Но мужчины следуют рассудку, а женщины – эмоциям. Ортодоксальность сохраняется только благодаря женщинам.

Нет, не надо быть чересчур уверенным, что вас большинство. Говоря об ученых, о врачах и о профессионалах вообще, я сомневаюсь, что это большинство вообще существует. Духовенство, вращающееся в своем кругу и контактирующее лишь с теми, кто с ним согласен, не осознает, насколько его превосходит нынешнее поколение. И (с исключениями вроде тебя) это не самые слабые, а самые лучшие из молодых людей, с широким кругозором и добрыми сердцами, которые стряхнули с себя старые верования. Им невыносимы стремление к благотворительности, ограничения милостей Божиих, требования особого провидения, догматизм касательно кажущегося ложным и конфликт с тем, в истинности чего мы уверены. Мы знаем, что человек поднимается ввысь, а не стремится вниз, и в чем ценность системы взглядов, зависящих от предположения о его падении? Мы знаем, что мир был сотворен не за шесть дней, что солнце никогда нельзя остановить, потому что оно не движется, и что ни один человек не прожил три дня в чреве кита. Так что же становится с богодухновенностью книги, содержащей подобные утверждения? «Правды, хоть она меня и раздавит!»

Теперь ты видишь, к чему приводит размахивание красной тряпкой! Позволь мне сделать уступку, чтобы успокоить тебя. Я искренне верю, что христианство в его различных формах было лучшим учением в мире на протяжении долгой эпохи варварства. Разумеется, лучшим, иначе Провидение не допустило бы этого. Инженер знает, какими инструментами лучше всего пользоваться при работе с его машиной. Но когда ты говоришь, что это лучшее и последнее из используемых приспособлений, то ты слишком безапелляционен.

Теперь перво-наперво расскажу, как шла моя практика. Неделя после моего последнего письма показала спад. Я заработал всего два фунта. Но на следующей неделе мой доход взлетел до трех фунтов семи шиллингов, а на прошлой неделе я заработал три фунта десять шиллингов. Так что заработок мой постоянно растет, и я всерьез подумал, что передо мной открывается ясная дорога, как вдруг раздался гром среди ясного неба. Однако были причины, которые не дали мне слишком уж сильно разочароваться, когда это случилось, и на этом я остановлюсь подробнее.

Я, когда рассказывал тебе о дорогой моей маме, кажется, упоминал, что она очень высоко ценит честь семьи. Она и вправду пытается соответствовать уровню Перси-Плантагенетов, чья кровь, по ее словам, течет у нас в жилах. И лишь пустые карманы не позволяют ей плыть по жизни, словно знатной даме, раздавая направо и налево милости, с высоко поднятой головой и душой, парящей в эмпиреях. Я часто слышал, как она говорила (и совершенно уверен, что на полном серьезе), что скорее предпочтет увидеть любого из нас в могиле, чем вовлеченными во что-то бесчестное. Да, несмотря на всю ее мягкость и женственность, она может сделаться железной при любом подозрении на низость, и я видел, как кровь бросалась ей в лицо, когда она слышала о чьей-либо подлости.

Так вот, она узнала о Каллингвортах некоторые пробудившие в ней недовольство подробности, когда я только с ними познакомился. Затем последовало фиаско в Авонмуте, и они стали все меньше и меньше нравиться маме. Она была против моего переезда в Брэдфилд, и лишь благодаря быстроте своего решения я избежал формального запрета. Когда я туда прибыл, ее первым вопросом (после моего письма об их процветании) было – расплатились ли они с кредиторами в Авонмуте. Мне пришлось ответить, что нет. В ответном письме она умоляла меня порвать с ними, заявив, что наша семья хоть и небольшого достатка, но она никогда не падала столь низко, чтобы вести дела с человеком бесчестным и с сомнительным прошлым. Я ответил, что Каллингворт иногда говорит о том, чтобы заплатить кредиторам, что миссис Каллингворт тоже за это выступает и что мне кажется неразумным ожидать, что я откажусь от хорошего места из-за вещей, к которым не имею ни малейшего отношения. Я заверил ее, что, если Каллингворт впредь сделает что-то бесчестное, я с ним порву, и обмолвился, что отказался принять некоторые его методы лечения. В ответ мама написала довольно резкое письмо, где высказала, что она думает о Каллингворте, а я снова встал на его защиту, утверждая, что ему присущи порядочность и благородство характера. Это подвигло ее на еще более решительное послание. Наша переписка продолжалась: она нападала, я защищался, пока между нами, похоже, не стал намечаться серьезный разлад. Наконец, я воздержался от писем не от озлобленности, а потому, что решил – если дать ей время, она успокоится и, возможно, станет более разумно смотреть на ситуацию. Отец, судя по полученному от него письму, похоже, считал дело из ряда вон выходящим и отказывался верить моим рассказам про методику и назначения Каллингворта. Это двойное противодействие со стороны самых близких мне людей помогло мне быть менее разочарованным, чем если бы в другой ситуации, когда дело завершилось. На самом деле, я был настроен сам его завершить, когда за меня это сделала судьба.

Теперь о Каллингвортах. Жена его по-прежнему приветлива, и все-таки, если я не обманываюсь, в ее ко мне отношении недавно произошла перемена. Я не раз и не два перехватывал ее взгляд и замечал в нем едва ли не злобу. В двух-трех случаях я также подметил в ней жесткость, которой раньше не примечал. Не от того ли это, что я слишком уж вмешался в их семейную жизнь? Встал ли я между мужем и женой? Видит Бог, что я пытался этого избежать, призвав на помощь весь свой такт. И все же я часто чувствовал, что положение мое шатко. Возможно, молодой человек придает слишком много значения женским взглядам и жестам. Ему хочется придать каждому из них особую значимость, когда они могут являться лишь минутным капризом. Что ж, мне не в чем себя винить, и в любом разе все это скоро закончится.

А потом я заметил примерно то же самое и в Каллингворте, но он настолько странный человек, что я не придаю особого значения переменам в его настроении. Иногда он смотрит на меня с яростью, словно злой бык, а когда я спрашиваю, в чем дело, он рычит «О, ни в чем!» и отворачивается. А иногда он сердечен и дружелюбен до крайности, и я гадаю, играет он или нет. Возможно, тебе покажется, что я неблагодарно отзываюсь о своем благодетеле, мне тоже так кажется, но все же именно такое впечатление у меня и создается. Это, конечно, абсурд, поскольку какую цель они с женой преследуют, разыгрывая дружелюбие, если они его не испытывают? Однако ты знаешь, как себя чувствуешь, когда тебе улыбаются губами, а не глазами.

Однажды вечером мы зашли в бильярдную гостиницы «Центральная», чтобы сыграть партию. Играем мы примерно одинаково, так что могли бы прекрасно провести время, если бы не странный характер Каллингворта. Он целый день пребывал в мрачном настроении, делая вид, что не слышит моих слов, или же отвечал односложно и ходил туча тучей. Я твердо решил не затевать скандала, поэтому не обращал внимания на все его нескончаемые колкости, которые, вместо того чтобы умиротворять, раззадоривали его пуще прежнего. В конце партии я, желая выиграть два очка, положил шар, лежавший у самой лузы. Он вскричал, что так нельзя. Я возразил, что грех от такого отказываться, когда до выигрыша два шара, и в ответ на его не прекращавшиеся замечания обратился к маркеру, который со мной согласился. Это противодействие лишь распалило его злость, он внезапно разразился ужасными ругательствами, оскорбляя меня. Я обратился к нему:

– Если ты хочешь мне что-то сказать, выйдем на улицу, и скажешь там. Это хамство – так выражаться в присутствии маркера.

Он поднял кий, и я решил, что он меня им ударит, но он с грохотом швырнул его на пол и бросил маркеру полкроны. Когда мы очутились на улице, он сразу начал разговаривать со мной в агрессивном тоне.

– Хватит, Каллингворт, – сказал я. – Я выслушал больше, чем могу вынести.

Мы стояли у ярко освещенной витрины магазина. Он взглянул на меня, потом еще раз, не зная, что делать. В любой момент я мог оказаться втянутым в уличную драку со своим врачом-коллегой и партнером. Я его не провоцировал, но был начеку. Внезапно, к моему облегчению, он расхохотался (отчего люди замерли на другой стороне улицы), подхватил меня под руку и потащил по улице.

– Ну и характер у тебя, Монро, – сказал он. – Черт подери, с тобой совсем небезопасно выходить на улицу. Никогда не знаешь, что ты дальше выкинешь, а? Не дуйся на меня, я желаю тебе добра, в чем ты убедишься, прежде чем порвешь со мной.

Я пересказал тебе эту банальную сцену, Берти, чтобы проиллюстрировать, какими странными способами Каллингворт затевает со мной ссоры: внезапно, без какого-либо повода, говорит очень агрессивным тоном, а когда видит, что мое терпение вот-вот лопнет, то обращает все в шутку. С недавних пор это стало повторяться вновь и вновь, а в сочетании с изменившимся поведением миссис Каллингворт наводит на мысли, что что-то случилось и изменило наши отношения. Что это, я понятия не имею, как и ты. На фоне их холодного отношения и неприятной переписки с мамой я часто очень жалел, что не принял предложение южноамериканской судоходной компании.

Каллингворт готовится к выпуску нашей газеты. Он взялся за дело со своей всегдашней энергией, но не знает достаточно о местных делах, чтобы писать о них, и задается вопросом, сможет ли он заинтересовать здешних жителей чем-то еще. Сейчас мы готовы выпускать газету сами. Практика отнимает у нас семь часов в день, мы строим конюшню, а на досуге разрабатываем магнитное устройство защиты кораблей, которым Каллингворт очень доволен, хотя и хочет усовершенствовать его, прежде чем предложить Адмиралтейству.

Сейчас его занимает кораблестроение, и он разрабатывает оригинальный метод защиты кораблей с деревянными бортами от артиллерийского огня. Я не считаю его магнитное устройство чем-то выдающимся, поскольку мне показалось, что даже если оно и станет пользоваться ожидаемым успехом, то лишь приведет к замене стали на другой металл при производстве снарядов. Однако в этом новом проекте есть нечто большее, поэтому, быть может, стоит его рекомендовать. Вот общая идея, как Каллингворт высказал ее словами, а поскольку в последние два дня он говорит мало, то мне следовало запомнить эти слова.

– Если у тебя там броня, дружище, ее пробьют, – говорит он. – Нарасти ты хоть десять метров стали, я построю пушку, которая разнесет эту броню в порошок. Она разлетится и перебьет экипаж, как только я сделаю первый выстрел. Но нельзя пробить броню, которая лишь опускается после первого выстрела. Какой в ней толк? Так она же воду перекрывает. Вот в чем вся штука, в конечном итоге. Я называю ее пружинно-затворным экраном Каллингворта. Что скажешь, Монро? Не возьму за идею больше двухсот пятидесяти тысяч. Гляди, как все работает. Пружинные затворы свернуты у края бортов, где раньше располагались шкентросы. Они разделены на секции, скажем, в метр шириной, и при разворачивании могут доставать до киля. Очень хорошо! Враг посылает снаряд сквозь секцию А на борту. Затвор А опускается. Как видишь, тонкой пленки достаточно для временного затыкания пробоины. Вражеские снаряды попадают в секции B, C и D на борту. Что ты делаешь? Тонешь? Никоим образом, ты опускаешь секции B, C и D пружинно-затворного экрана Каллингворта. Или ты садишься на риф и получаешь пробоину. То же самое снова. Смешно видеть, как тонет большой корабль, когда простой меры предосторожности достаточно, чтобы его спасти. Это так же хорошо работает и с броненосцами. Снаряд часто смещает броневые листы и делает пробоину, не повреждая их. Опускаешь затворы, и все хорошо.

Это его замысел, сейчас он собирает модель из деталей корсета жены. Звучит эта идея правдоподобно, но он обладает способностью делать правдоподобным все, что угодно, когда ему разрешают хлопать тебя по плечам и орать.

Мы оба пишем романы, но боюсь, что результаты не подтвердят его теорию о том, что человек может добиться всего, если захочет. Я думал, что мой роман неплох (я написал девять глав), но Каллингворт говорит, что читал все это раньше и что содержание у него самое банальное. Он утверждает, что необходимо с самого начала завладеть вниманием читателей. Разумеется, его творение на то и рассчитано, поскольку оно кажется мне жуткой чушью. Единственное более-менее терпимое место – это конец первой главы. Жуликоватый старый баронет мошенничает на скачках. Его сын, готовящийся к совершеннолетию – наивный юноша. Только что поступили новости о величайших скачках года.

«Сэр Роберт, шатаясь, вошел в комнату с пересохшими губами и перекошенным лицом.

– Мой бедный мальчик! – вскричал он. – Приготовься к худшему!

– Наша лошадь проиграла! – воскликнул юный наследник, вскакивая со стула.

Старик в агонии рухнул на ковер.

– Нет, нет! – взвизгнул он. – Она выиграла!»

Однако почти вся его писанина очень убога, и мы оба согласились, что романисты из нас никакие.

Вот такова наша повседневная жизнь в подробностях, которые, по твоим словам, тебе нравятся. Теперь нужно рассказать тебе об огромной перемене в моей жизни, и как она произошла.

Я рассказывал тебе о странном и угрюмом поведении Каллингворта, который день ото дня становился все мрачнее. Похоже, сегодня утром мрачность достигла своего апогея, и по дороге в лечебницу я едва мог добиться от него слова. Больных было довольно много, но на мою долю пришлось меньше среднего количества. Закончив прием, я добавил главу к своему роману и ждал, пока Каллингворт с женой приготовятся к тому, чтобы отнести мешочек домой.

Каллингворт закончил прием около половины четвертого. Я слышал, как он затопал по коридору, и через мгновение стукнул в мою дверь. Я сразу увидел, что что-то произошло.

– Монро! – вскричал он. – Вся практика идет к чертям!

– Как это? – спросил я.

– Она на ладан дышит, Монро. Я тут произвел подсчеты и знаю, что говорю. Месяц назад я зарабатывал шестьсот фунтов в неделю. Затем сумма снизилась до пятисот восьмидесяти, потом до пятисот семидесяти пяти, а теперь до пятисот шестидесяти. Что ты об этом думаешь?

– Если честно, я особо об этом не думаю, – ответил я. – Близится лето. Уходят кашли, простуды и боли в горле. Любая практика в это время приносит меньший доход.

– Все это очень хорошо, – проговорил он, разгуливая туда-сюда по кабинету, засунув руки в карманы и насупив густые брови. – Можно отнести все на этот счет, но я представляю себе все совершенно иначе.

– И из-за чего все это?

– Из-за тебя.

– Как это? – спросил я.

– Ну, – ответил он, – ты должен признать, что это довольно странное совпадение – если это совпадение, – что с того дня, как у входа повесили твою табличку, моя практика пошла хуже.

– Мне очень жаль подумать, что это есть причина и следствие, – ответил я. – Как, по-твоему, мое присутствие могло тебе навредить?

– Скажу тебе откровенно, старина, – начал Каллингворт, внезапно улыбнувшись натянутой улыбкой, которая, как мне кажется, всегда напоминает насмешку. – Понимаешь, многие мои пациенты – простые деревенские люди, в большинстве своем небольшого ума, но полкроны от недоумка – те же самые полкроны. Они приезжают ко мне в лечебницу, видят две таблички, у них отвисают челюсти, и они говорят друг другу: «Их тут двое. Мы хотим попасть к доктору Каллингворту, но если зайдем внутрь, нас направят к доктору Монро». В некоторых случаях это кончается тем, что они вообще не приходят на прием. Потом еще женщины. Им совершенно все равно – ты Соломон или сбежал из сумасшедшего дома. У них все дело личное. Они к тебе идут или не идут. Я знаю, как с ними работать, но они не пойдут на прием, если их направят к кому-нибудь еще. Вот с чем я связываю падение доходов.

– Ну, – проговорил я, – это легко исправить.

Я вышел из кабинета и спустился вниз, Каллингворты шли следом. Я прошагал по двору, взял большой молоток и в сопровождении супружеской четы двинулся ко входной двери. Затем просунул под свою табличку раздвоенный острый конец молотка, как следует дернул, и табличка с грохотом упала на тротуар.

– Она тебе больше не помешает.

– И что ты намереваешься делать?

– О, я найду себе массу дел. Не сомневайся на этот счет, – ответил я.

– Ой, да все это чушь собачья, – произнес он, поднимая табличку. – Пойдем наверх и посмотрим, как обстоят дела.

Мы снова зашагали гуськом, Каллингворт шел впереди с большой табличкой «Доктор Монро» под мышкой, затем его низкорослая жена, а потом я, довольно смущенный и обескураженный молодой человек. Они с женой сели в приемной за стол из сосновых досок, словно ястреб и горлица на одном шесте, а я прислонился к каминной решетке, засунув руки в карманы. Все было в высшей степени прозаично и непринужденно, но я прекрасно понимал, что в жизни меня ждут большие перемены. Раньше надо было просто выбрать одну из двух дорог. А теперь мой путь внезапно уперся в тупик, и нужно вернуться назад, чтобы найти обходную дорогу.

– Вот так, Каллингворт, – сказал я. – Я очень обязан тебе и вам, миссис Каллингворт, за вашу доброту и чуткость, но я приехал сюда не для того, чтобы мешать вашей практике. После всего вами мне сказанного я считаю невозможной нашу дальнейшую работу.

– Что ж, дружище, – отозвался он, – я и сам склонен считать, что врозь нам будет лучше. Гетти тоже так думает, только из вежливости стесняется сказать.

– Сейчас время говорить откровенно, и мы можем хорошо понять друг друга. Если я хоть чем-то навредил твоей практике, заверяю тебя, что искренне об этом жалею и сделаю все, чтобы это исправить. Больше я ничего не могу сказать.

– И что же ты намереваешься делать? – спросил Каллингворт.

– Я или отправлюсь в море, или начну собственную практику.

– Но у тебя нет денег.

– У тебя их тоже не было, когда ты начинал.

– Нет, там было по-другому. Однако, возможно, ты и прав. Но сначала тебе придется нелегко.

– О, я к этому готов.

– Знаешь, Монро, я чувствую себя виноватым перед тобой, когда на днях уговорил тебя отказаться от места судового врача.

– Жаль, но ничего не поделаешь.

– Мы должны сделать все, что можем, чтобы компенсировать это. Так, вот что я готов сделать. Утром я обсуждал это с Гетти, и она со мной согласилась. Если мы будем ссужать по фунту в неделю, пока ты не встанешь на ноги, это придаст тебе сил начать собственную практику, а долг отдашь, когда сможешь.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответил я. – Если немного подождете, то я, пожалуй, пройдусь и все обдумаю.

Так что сегодня Каллингворты шествовали с мешочком через докторский квартал без меня, а я отправился в парк, где присел на скамейку, закурил сигару и все обдумал. Сначала я было пал духом, но благоуханный воздух и запах весны с распускающимися цветами снова придали мне сил. Последнее свое письмо я начал при свете звезд и надеюсь закончить его среди цветов, поскольку они лучшие спутники, когда мысли в смятении. Почти все вещи на свете от женской красоты до вкуса персика – похоже, суть наживки, которые природа подбрасывает наивным простакам. Они будут есть, размножаться и ради собственного удовольствия поспешат по обозначенной им дороге. Но в аромате и красоте цветка нет никаких посулов. В его очаровании нет глубинного мотива.

Так вот, я присел и стал размышлять. В глубине души я не верил, что Каллингворт поднял тревогу из-за столь незначительного снижения дохода. Это не могло быть реальной причиной, чтобы выдавить меня из практики. Несомненно, он решил, что я мешаю ему в повседневной жизни, и придумал повод, чтобы отделаться от меня. Каковы бы ни были его причины, было совершенно ясно, что всем моим мечтам о хирургической практике, параллельной его общей практике, настал конец. В общем и целом, памятуя протесты мамы и постоянные перепалки на протяжении последних недель, мне было не очень жаль расставаться с ним. Наоборот, внезапно наступившее умиротворение окатило меня теплой волной, и когда у меня над головой пролетела стайка грачей, я тоже присвистнул от наплыва чувств.

Затем, идя домой, я прикидывал, сколько я смогу продержаться на полученных от Каллингворта деньгах. Он даст немного, но было бы безумием начинать вообще без денег, поскольку я отослал домой то немногое, что сумел накопить у Хортона. На все про все у меня было не больше шести фунтов. Я подумал, что для Каллингворта с его большими доходами эти деньги погоды не сделают, но для меня они были очень важны. Я верну ему долг самое позднее через год. Возможно, дела у меня пойдут так хорошо, что я почти сразу с ним рассчитаюсь. Несомненно, что разглагольствования Каллингворта о моих перспективах в Брэдфилде заставили меня отказаться от превосходного места на «Деции». Поэтому мне не нужно проявлять щепетильность касательно принятия от него временной помощи. Вернувшись домой, я сказал ему, что решил принять его предложение и поблагодарил за великодушие.

– Вот и хорошо, – сказал Каллингворт. – Гетти, дорогая, раздобудь нам бутылочку чего-нибудь, мы выпьем за успех нового начинания Монро.

Казалось, совсем недавно мы пили за мое партнерство, и вот мы снова втроем пьем за мой счастливый выход из него! Боюсь, что вторая церемония была гораздо сердечнее с обеих сторон.

– Нужно решить, где именно мне начинать, – заметил я. – Мне нужен уютный небольшой городок, где все люди богатые и больные.

– Полагаю, ты не думаешь открывать практику здесь, в Брэдфилде? – спросил Каллингворт.

– Ну, не вижу в этом особого смысла. Если я навредил тебе как партнер, то могу еще больше навредить как конкурент. Если и добьюсь успеха, то за счет тебя.

– Так выбирай себе город, и мое предложение остается в силе, – сказал он.

Мы достали атлас и развернули на столе карту Англии. Города и села были рассыпаны перед нами, словно веснушки, и ничто не наводило меня на мысли, как же мне выбрать.

– Думаю, город должен быть достаточно большим, чтобы дать возможность для расширения практики.

– И не очень близко от Лондона, – добавила миссис Каллингворт.

– Самое главное – там я не должен никого знать, – сказал я. – Сам я смирюсь с недостатком комфорта, но надо соблюдать приличия перед посетителями.

– А что ты скажешь о Стоквелле? – спросил Каллингворт, тыча мундштуком трубки в город в сорока пяти километрах от Лондона.

Я едва ли слышал о нем, но поднял бокал.

– Что ж, за Стоквелл! – воскликнул я. – Завтра поеду туда и посмотрю.

Мы все выпили (как выпьешь и ты у себя в Лоуэлле, прочтя эти строки), и решение было принято. Верь слову, что я предоставлю тебе полный и подробный отчет о результатах.

Письмо десятое

Кадоган-Террас, Берчспул, 21 мая 1882 года

Старина, события развиваются, и я должен подробно о них рассказать. Сочувствие – странная вещь: хоть я тебя и не вижу, сам факт того, что ты в своей Новой Англии живо интересуешься моими делами и мыслями, делает мою жизнь в доброй старой Англии еще интереснее. Мысль о тебе подобна добротному посоху в моей правой руке.

Неожиданности происходят со мной с таким постоянством, что уже не заслуживают определения «неожиданные». Ты помнишь, что в последнем письме я писал о своем увольнении, когда собирался съездить в небольшой провинциальный город Стоквелл разузнать, есть ли там возможность открыть практику. Так вот, утром, прежде чем я спустился к завтраку, собирая саквояж, я услышал негромкий стук в дверь. За ней стояла миссис Каллингворт в домашнем халате с распущенными волосами.

– Не могли бы вы спуститься и осмотреть Джеймса, доктор Монро? – попросила она. – Он всю ночь был сам не свой, и я боюсь, что он заболел.

Я спустился вниз и увидел Каллингворта с раскрасневшимся лицом и несколько диковатым взглядом. Он сидел на кровати в расстегнутой ночной сорочке, в вырезе которой виднелась волосатая грудь. На одеяле лежали листок бумаги, карандаш и термометр.

– Чертовски интересная вещь, Монро, – сказал он. – Погляди-ка на температурный лист. Я измерял ее каждые четверть часа с того момента, как не мог уснуть, она пляшет, а на графике – как горный хребет из учебника географии. Мы наготовим лекарств – что скажешь, Монро? – и, черт подери, произведем революцию в исследовании лихорадок. Я напишу статью о личном опыте, которая заставит все учебники устареть, и они пойдут только на завертку бутербродов.

Он говорил быстро и заплетающимся языком, как человек, который вот-вот серьезно разболеется. Я заглянул в температурный лист и увидел, что у него 38,9. Пульс его трепыхался, а кожа горела.

– Какие симптомы? – спросил я, присаживаясь на край кровати.

– Язык – как терка для орехов, – ответил он, высунув его. – Боли в лобной области головы, боли в пояснице, нет аппетита и ломота в левом локте. Пока что все.

– Я скажу тебе, что это, Каллингворт, – проговорил я. – У тебя приступ ревматической лихорадки, и тебе придется немного полежать.

– К дьяволу полежать! – вскричал он. – Мне сегодня надо принять сотню больных. Дорогой мой, мне нужно в лечебницу, хоть кровь пойдет горлом. Я не для того выстраивал практику, чтобы она рухнула из-за молочной кислоты.

– Джеймс, дорогой, ты легко ее восстановишь, – проворковала его жена. – Нужно сделать так, как говорит доктор Монро.

– Так вот, – сказал я. – Тебе нужен уход, а твоей практикой кто-то должен заняться, и я готов сделать и то, и другое. Но я не возьму на себя ответственность, пока ты не дашь слово, что будешь выполнять все назначения.

– Если кто и возьмется меня лечить, то лучше ты, дружище, – ответил он. – Ведь если мне случится откинуть копыта в общественном месте, то свидетельство о смерти лучше выписать тебе. Черт подери, они, наверное, могли бы перепутать соли и щавелевую кислоту, если бы лечили меня, потому что между нами нет особой любви. Но все равно я хочу отправиться принимать больных.

– Об этом и речи быть не может. Ты же знаешь, чем кончаются подобные штучки. Подхватишь эндокардит, эмболию, тромбоз и метастатические абсцессы. Ты понимаешь всю их опасность не хуже меня.

Он захохотал и откинулся на кровать.

– Спасибо, я буду навешивать их на себя по очереди, – заявил он. – Не стану жадничать и не заполучу сразу все, слышишь, Монро, когда у многих бедняг даже болей в спине нет. – Ножки кровати закачались от его хохота. – Делай, что захочешь, дружище, но заметь, если что-то случится, никакого балагана на моей могиле. Если поставишь там надгробие, то, черт подери, Монро, я восстану из мертвых и засуну его тебе в пузо.

Прошло почти три недели, прежде чем он встал на ноги. Он оказался не таким уж и плохим пациентом, но усложнял назначенное мной лечение приемом микстур и порошков и опытами над собой. В постели удержать его было невозможно, и единственным средством заставить его соблюдать режим было разрешить ему выполнять посильную работу.

Он много писал, собирал модель своего экрана и палил из пистолета по магниту, который установил на каминной полке. Природа наградила его железным здоровьем, и он одолел болезнь быстрее и полнее, чем самые послушные пациенты.

Тем временем мы с миссис Каллингворт вели медицинскую практику. Как его заместитель я полностью провалился. Больные не верили мне ни на грош. Я чувствовал, что по сравнению с Каллингвортом я будто вода по сравнению с шампанским. Я не мог произносить им речи с лестницы, не мог толкать их по кабинету, не мог пророчествовать анемичным женщинам. Я был слишком мрачен и сдержан после всего, к чему они привыкли. Однако я держался, как мог, и, по-моему, он нашел положение дел ненамного хуже, чем до болезни. Я не мог опуститься до того, что считал непрофессиональным, но делал все, чтобы дела шли.

Да, я знаю, что рассказчик я никудышный, но пытаюсь передавать все как можно более правдиво. Если бы я только знал, как расцветить рассказ, то сделал бы его более ярким. У меня неплохо получается, когда я держусь одной линии повествования, но тут я должен ввести вторую линию и понимаю, что имеет в виду Каллингворт, говоря, что я никогда бы не заработал себе на жизнь литературным трудом.

Вторая линия состоит в том, что я написал маме тем вечером, что и тебе, и сказал, что между нами не может быть и тени разногласия, поскольку все решено, и я уезжаю от Каллингвортов. Потом мне пришлось снова ей написать и объявить, что мой отъезд откладывается на неопределенное время и что я фактически взвалил на себя всю практику Каллингворта. Милая старушка очень разозлилась. Похоже, она не совсем поняла, насколько растянута по времени вынужденная задержка и что нельзя было бросить Каллингворта в беде. Она молчала почти три недели, а потом написала очень едкое письмо (она умеет подбирать определения, когда захочет). В своих речах она зашла настолько далеко, что назвала Каллингворта «обанкротившимся аферистом» и что я вывалял в грязи всю нашу фамильную честь своим долгим с ним сотрудничеством. Письмо ее пришло утром последнего дня, когда мой пациент сидел на домашнем режиме. Вернувшись с работы, я застал его сидящим в халате внизу. Его жена, которая поехала в кэбе, сидела рядом. К моему удивлению, когда я поздравил его с тем, что он снова может выйти на работу, он был со мной так же невежлив, как и во время нашего последнего объяснения, хотя во время болезни был само радушие. Его жена тоже старалась не встречаться со мной взглядом и вздергивала подбородок, говоря со мной.

– Да, завтра я тебя сменю, – сказал Каллингворт. – Сколько я тебе должен за подмену?

– Ну, это было обычное дело, – ответил я.

– Спасибо, я хотел бы подойти к нему по-деловому, – проговорил он. – Когда знаешь, на чем стоишь, то одолжение может быть бесконечным. Сколько ты хочешь?

– Я никогда над этим не думал.

– Ну, вот сейчас и подумаем. Заместитель обошелся бы мне в четыре гинеи в неделю. Четырежды четыре шестнадцать. Скажем – двадцать. Так вот, я обещал ссужать тебе по фунту в неделю, которые ты отдашь. Я выдам тебе кредит в двадцать фунтов, и ты будешь получать деньги раз в неделю.

– Спасибо, – сказал я. – Если ты хочешь решить все по-деловому, то решай.

Я не мог понять и до сих пор не понимаю, что такого случилось, что вызвало в них такую холодность, однако я полагал, что они все обговорили и пришли к выводу, что я решил повернуть все вспять, а они должны напомнить мне, что я должен уехать. Они могли бы сделать это потактичнее.

Короче говоря, в тот самый день, когда Каллингворт смог вернуться к работе, я отправился в Стоквелл, взяв с собой лишь саквояж, поскольку поехал только на разведку. Я намеревался вернуться за вещами, если мне улыбнется надежда. Увы, надежды не оказалось никакой! Вид городка поверг бы в уныние самого неисправимого оптимиста. Это один из английских городов с историей и мало чем еще. Римский ров и норманнский замок с башней – вот главные достопримечательности. Но больше всего меня поразило количество обосновавшихся там врачей. Двойной ряд медных табличек тянулся по обе стороны главной улицы. Откуда брались пациенты, я представить не мог, разве что они лечили друг дружку. Хозяин «Быка», где я скромно пообедал, в некоторой мере объяснил эту загадку, сказав, что вокруг на двадцать километров нет ни одной деревни, и здешние врачи находят себе больных в разбросанных хуторах с фермами. Пока мы болтали, по улице протащился мужчина средних лет в пыльных башмаках.

– Это доктор Адам, – сказал хозяин. – Он тут новичок, но поговаривают, что вскоре у него дела заладятся.

– А что вы имеете в виду под новичком?

– О, он здесь без малого десять лет.

– Спасибо, – проговорил я. – Скажите, когда следующий поезд на Брэдфилд?

И вот я вернулся с тяжелым сердцем, истратив десять или двенадцать шиллингов, которые едва мог себе позволить. Однако моя бесплодная поездка казалась пустяком, когда я думал о начинающем враче из Стоквелла с его десятью годами и пыльными башмаками. Я поплелся бы по тропе, пусть и неровной, если бы она куда-то вела, но пусть судьба оградит меня от тупиков!

По возвращении Каллингворты встретили меня совсем не сердечно. Во взглядах у них появилось нечто особенное, говорившее о том, что они разочарованы неудачной попыткой избавиться от меня. Когда я вспоминаю их искренность несколько дней назад и их нарочито сдержанную манеру теперь, то не вижу смысла в этой перемене отношения. Я напрямик спросил Каллингворта, что все это значит, но он отделался лишь деланным смешком и замечанием о моей тонкокожести. По-моему, мне уже не надо обижаться попусту, но в любом разе я решил покончить с этим делом немедленным отъездом из Брэдфилда. На обратном пути из Стоквелла мне подумалось, что Берчспул окажется для меня хорошим местом. Так что на следующий же день я уехал, взяв все вещи и попрощавшись с Каллингвортом и его женой.

– Положись на меня, дружище, – сказал Каллингворт с прежней сердечностью, пожимая мне руку. – Найми хороший дом в центре, повесь табличку и держись изо всех сил. Бери совсем мало или вообще ничего не бери, пока не обрастешь связями, и брось свои профессиональные околичности, иначе тебе конец. Я позабочусь, чтобы ты не останавливался из-за недостатка топлива.

С этими обнадеживающими заверениями я оставил их на платформе брэдфилдского вокзала. Слова вроде бы добрые, нет? Однако брать деньги мне очень не по себе. Когда я пойму, что смогу прожить на хлебе и воде и без них, то откажусь от помощи. Но начинать без денег – это все равно, что не умеющему плавать выбросить спасательный жилет.

По пути в Берчспул у меня была масса времени оценить свои перспективы и обдумать теперешнее положение. Мой багаж состоял из большой медной таблички, маленького сундука и шляпной коробки. В сундуке лежали стетоскоп, несколько книг по медицине, запасная пара обуви, два костюма, белье и туалетные принадлежности. С этим и остававшимися у меня в кошельке пятью фунтами и восемнадцатью шиллингами я отправлялся завоевывать себе место под солнцем и право жить на заработок от врачевания себе подобных. Но в этом, по крайней мере, была какая-то надежда на постоянство, и если мне суждены бедность и невзгоды, то и свобода тоже. Не будет никакой леди Салтайр, вздергивающей подбородок, потому что у меня есть свой взгляд на происходящее, никакого Каллингворта, наскакивающего на меня по пустякам. Я буду один, совсем один. Я разгуливал туда-сюда по вагону и размышлял. В конечном итоге, мне было что обретать и совершенно нечего терять. Я был молод, силен и полон энергии, а в голове у меня умещалась вся медицинская наука. Я ощутил такой подъем, словно собирался заниматься практикой, которая была готова меня принять.

Было около четырех часов дня, когда я добрался до Берчспула, до которого от Брэдфилда восемьдесят километров по железной дороге. Для тебя он может означать лишь географическое название, а я, пока там не оказался, тоже ничего о нем не знал, однако могу сказать, что население там сто тридцать тысяч душ (примерно как в Брэдфилде), что там есть кое-какая промышленность, что до моря оттуда час пути, что там есть аристократический западный пригород с минеральным источником и что места вокруг очень красивые. Он достаточно мал, чтобы обладать собственным характером, но достаточно велик для одиночества, которое придает городу особое очарование после угнетающей публичности деревни, где все друг дружку знают.

Когда я вытащил медную табличку, сундучок и шляпную коробку на платформу в Берчспуле, я присел и задумался, каков будет мой первый шаг. Каждое пенни будет очень много для меня значить, и планировать все нужно в соответствии с моим тощим кошельком. Пока я сидел, произошло нечто интересное: я услышал приветственные крики и звуки оркестра в противоположном конце вокзала, и на платформу начали маршем выходить саперный взвод и линейные пехотного полка. Они были в белых пробковых шлемах и отправлялись на Мальту в преддверии войны в Египте. Солдаты – молодые англичане, судя по белым лицам, – были с полковником, у которого усы доходили до плеч, и розовощекими длинноногими младшими офицерами. Особенно мне запомнился один из знаменосцев, рослый, со свирепым лицом, опиравшийся на винтовку, и с двумя котятами, выглядывавшими у него из ранца. Меня так растрогал вид этих молодых людей, отправлявшихся отдать долг родине, что я запрыгнул на сундучок, сорвал шляпу и прокричал троекратное «ура». Сначала стоявшие сбоку люди вперились в меня тупыми взглядами, словно коровы в стену. Через мгновение многие подхватили приветствие, а через три секунды мой голос потонул в волне криков. Я пошел своим путем, а солдаты – своим, и я гадал, кому предстоит более долгая и тяжелая битва.

Я оставил багаж в камере хранения и вскочил в проезжавший мимо вокзала трамвай с намерением подыскать себе жилье, поскольку решил, что снять его обойдется дешевле проживания в гостинице. Кондуктор проникся интересом к моим нуждам и повел себя с таким пониманием, что я подумал, что бедные классы в Англии – самые душевные на свете. Полицейские, почтальоны, железнодорожники, кондукторы – какие же они все участливые! Мой кондуктор все мне рассказал: эта улица центральная, но дорогая, а соседние – подешевле, и, наконец, высадил меня на не фешенебельной, но чистенькой улице под названием Кадоган-Террас с наставлениями, куда идти, что высматривать, и что мне понравится.

На недостаток выбора я пожаловаться не мог, потому что надписи «сдается» и «внаем» виднелись почти в каждом окне. Я зашел в первый же понравившийся дом и поговорил с глуповатой и жадной хозяйкой. Квартирка из гостиной и спальни сдавалась за тринадцать шиллингов в неделю. Поскольку я раньше никогда не снимал жилье, я понятия не имел, дорого это или дешево, но заключил, что скорее первое, поскольку мои вскинутые брови заставили ее тотчас же снизить цену до десяти шиллингов и шести пенсов. Я попробовал изумленный взгляд и возглас удивления, но она стояла на своем, и я решил, что это нижняя планка.

– А комнаты у вас чистые? – спросил я, поскольку деревянная облицовка стен наводила на мысли.

– Совершенно чистые, сэр.

– Насекомых нет?

– Иногда комнаты снимают офицеры из гарнизона.

Это давало повод задуматься. Звучали эти слова не очень приятно, но я подумал, что она хотела сказать, что чистота комнат не подлежит сомнению, поскольку ими остаются довольны эти джентльмены. Мы договорились о цене, я велел через час подать чай, пока обернусь до вокзала и привезу вещи. Носильщик доставил их за восемь пенсов (я сэкономил четыре пенса на кэбе, дружище!), и вот так я обосновался в сердце Берчспула с надежной базой для дальнейших действий. Я выглянул из окна своего жилища на вонючие дымоходы и серые покатые крыши, перемежаемые парой шпилей, и дерзко погрозил им чайной ложкой.

– Или вы меня победите, – произнес я, – или я вас.

Ну, ты вряд ли ожидаешь, что человека постигнет приключение в первый же вечер в чужом городе, однако со мной оно случилось – весьма тривиальное, это верно, но и в то же время довольно яркое. Конечно, подобное может произойти скорее в книге, но верь слову, что все было так, как я описываю.

Допив чай, я написал несколько писем, в том числе Каллингворту и Хортону. Затем, поскольку вечер выдался дивный, я решил прогуляться и осмотреть место, где я оказался волею судьбы. «Лучше начинать так, словно намерен продолжать», – подумал я. Так что я натянул сюртук, надел тщательно вычищенный цилиндр и вышел на улицу с внушительной тростью с металлической ручкой в руках.

Я направился в парк, являвшийся своего рода светским центром, и обнаружил, что мне там все нравится. Стоял дивный вечер, воздух был свежий и ароматный. Я присел и целый час слушал оркестр, глядя на семейные выходы и чувствуя себя особенно одиноким. Музыка почти всегда погружает меня в минор, так что пришло время, когда я почти не выдержал и направился к дому. В общем и целом мне казалось, что Берчспул – это место, где можно прожить счастливую жизнь.

В конце Кадоган-Террас (где я теперь проживаю) находится небольшая площадь, где сходятся несколько улиц. Посреди нее стоит большой фонарь на широком каменном пьедестале высотой примерно в полметра и шириной три с половиной метра. Идя из парка, я заметил там какое-то движение. Собралась толпа, в центре нее что-то кружилось. Я, конечно же, никоим образом не намеревался во что-либо вмешиваться, но не мог не протолкаться сквозь толпу и поглядеть на происходящее.

Зрелище было не из приятных. Изможденную и забрызганную грязью женщину с ребенком на руках избивал крепкий детина, который, как я понял из его грязных ругательств, был ее мужем. Он был из тех краснолицых и темноглазых типов, которые могут выглядеть очень зловеще, если захотят. Было очевидно, что он пьян до безумия и что она пыталась вытащить его из какого-то кабака. Я появился как раз тогда, когда он ударил ее наотмашь под крики толпы «Позор!», потом снова бросился вперед с явным намерением снова ее ударить под робкие увещевания собравшихся.

Если бы это происходило в добрые старые студенческие годы, Берти, я бы сразу вмешался, как и любой на моем месте. У меня аж мурашки по коже побежали от злости. Но приходилось думать о том, кто я, где я и зачем сюда приехал. Однако есть вещи, которых просто нельзя вынести, так что я сделал пару шагов вперед, положил руку на плечо детине и сказал как можно более примирительным и дружелюбным тоном:

– Хватит, хватит, милый! Возьми себя в руки.

Но вместо того, чтобы «взять себя в руки», он чуть не сбил меня с ног. Я на мгновение растерялся. Он бросился на меня, как молния, и врезал мне по шее ниже подбородка, когда я чуть запрокинул голову. Скажу тебе, я пару раз судорожно сглотнул. Как ни внезапен был удар, я машинально его парировал как человек, знакомый с боксом. Он бил от локтя, а не корпусом, и я на мгновение отвлек его, пока продышался. Затем он снова обрушился на меня, а толпа разразилась восторженными криками, нас толкали, и мы почти что вошли в замок на пьедестале, о котором я говорил.

– Дай, врежь ему как следует! – орала толпа, которая уже забыла, из-за чего все началось, и видела лишь то, что мой противник на пять сантиметров ниже меня.

И вот, дорогой Берти, через несколько часов после приезда в город я оказался на пьедестале посреди орущей враждебной толпы в съехавшем на затылок цилиндре, докторском сюртуке и лайковых перчатках, дерясь на кулаках с каким-то негодяем. Это ли не невезение, спрашиваю я тебя?

Перед отъездом Каллингворт говорил мне, что Берчспул – довольно оживленный город. В течение нескольких минут мне казалось, что он – самое оживленное из виденных мною мест. Детина бил круговыми замахами, но такими сильными, что ему приходилось останавливаться. Как ты знаешь, круговой замах опаснее прямого удара, если попадает в цель, поскольку челюсть, ухо и височная кость – самые слабые места на голове. Однако я особо следил, чтобы его удары не достигали цели, но, с другой стороны, я опасался, что также не нанесу ему особого урона. Он наступал, наклонив голову, а я, как дурак, отбил костяшки пальцев о его непробиваемый череп. Конечно, теоретически мне надо было отступить назад и попробовать ударить снизу вверх либо провести захват головы, но должен признаться, что немного растерялся от полученного удара, а также от внезапности нападения. Однако я успокаивался и смею заметить, что со временем сделал бы что-нибудь логичное, но тут наша стычка внезапно и неожиданно прекратилась.

Причиной тому были нетерпение и возбужденность толпы. Стоявшие сзади и желавшие получше видеть происходящее напирали на тех, кто был впереди, пока с полдесятка «передних», по-моему, включая несчастную женщину, не отбросило прямо на нас. Одного из них, рослого парня в форменке, похожего на матроса, зажало между нами, а мой противник в слепой ярости врезал ему по уху.

– Ах, ты!.. – заорал моряк и через мгновение включился в драку.

Он стал молотить и трепать негодяя к моему вящему облегчению. Я подобрал упавшую в толпу трость и, весьма растрепанный, выбрался из толчеи, радуясь тому, что так легко отделался. Судя по крикам, которые я слышал некоторое время спустя от дверей дома, драка еще продолжалась.

Как видишь, мне чрезвычайно повезло, что мое первое появление в Берчспуле произошло не в полицейском участке. За меня никто бы не смог поручиться, если бы я попал под арест, что поставило бы меня в один ряд с моим противником. Рискну предположить, что ты думаешь, что я выставил себя полнейшим дураком, но хотелось бы мне знать, как бы я действовал в противном случае. Единственное, что я сейчас ощущаю – это одиночество. Какой же ты счастливчик, что у тебя есть жена и ребенок!

В конце концов, я все яснее вижу, что и мужчины, и женщины – неполноценные, фрагментарные, изуродованные существа, пока они одиноки. Что бы они ни делали, убеждая себя, что жизнь у них лучше всех, они остаются полны смутных тревог, неясной неудовлетворенности, подавленности и себялюбивых мыслей. Каждый из них – своего рода недоделанный человек, всеми фибрами души стремящийся к своей недостающей половине. Вместе они образуют полное и симметричное целое, сильные своим совместным умом, когда одному из них требуется поддержка. Я часто думаю, что если наши души переживут смерть (и я верю в это, хотя вера моя имеет другую подоплеку, нежели твоя), то каждой мужской душе будет соответствовать связанная с ней женская душа, чтобы обрести симметрию и гармонию. Ты помнишь, что так думал и старый мормон, искавший подтверждение своей веры.

«Вы не сможете взять с собой на тот свет свои железнодорожные акции, – сказал он. – Но с нашими женами и детьми мы обретем достойное начало в грядущем мире».

Рискну предположить, что ты улыбаешься, читая эти строки с высоты своей двухлетней супружеской жизни. Пройдет много времени, прежде чем я смогу воплотить свои взгляды в реальность.

Что ж, до свидания, дорогой мой старина! Как я сказал в начале письма, от одной мысли о тебе мне хорошо, а уж тем более теперь, когда я один в незнакомом городе, да еще и с сомнительными перспективами. Мы с тобой разные, как два полюса, и остаемся таковыми со дня знакомства. Ты верен своей вере, я – своему разуму, ты – своим семейным ценностям, я – своим идеалам. Но наша дружба показывает, что действительная сущность человека и его тяга к другим людям зависят совсем от другого, нежели взгляды на абстрактные вопросы. В любом разе, от всего сердца скажу, что очень хотелось бы увидеть тебя с кукурузным початком в зубах, сидящего в расшатанном кресле с обивкой из кожзаменителя и с пошловатой, как из меблированных комнат, салфеткой на спинке. Как хорошо, что ты говоришь, как тебе интересны мои повседневные приключения, хотя я и не знал, что это так, но будь уверен, что я никогда бы не решился их тебе навязывать. Сейчас будущее мое туманно, но очевидно, что в первую очередь мне нужно найти подходящий дом, а во вторую – уговорить владельца сдать мне его без внесения задатка. Этим я займусь завтра и напишу тебе о результатах. От кого, по-твоему, я на днях получил весточку? От Арчи Маклагана. Конечно, он просил денег в долг. Можешь сам судить, каково мне теперь расставаться с деньгами, но я в горячности выслал ему десять шиллингов, о чем сейчас, успокоившись, горько жалею. Остаюсь неизменно твой с наилучшими пожеланиям тебе, твоему городу, штату и великой стране.

Письмо одиннадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 29 мая 1882 года

Берчспул действительно чудесное место, дорогой Берти, я-то кое-что о нем знаю, потому что за последние семь дней отмахал по его улицам добрые сто пятьдесят километров. Его минеральные источники были в моде сто с лишним лет назад, и город сохраняет множество следов своего аристократического прошлого, неся их, как графиня-эмигрантка выцветшее платье, некогда шуршавшее в Версале. Я забыл новые шумные пригороды с шикарными промышленниками и их растущим богатством, и живу в странном и несущем здоровье старом городе. Волна моды давно схлынула, но печать мрачной респектабельности осталась. На главной улице можно увидеть длинные железные гасители у оград домов, в которых факельщики тушили факелы вместо того, чтобы их затаптывать или бить ими о тротуар, как было принято в менее фешенебельных кварталах. Бордюры тротуаров здесь очень высокие, чтобы леди Тизл или миссис Снирвелл могли выйти из повозки или паланкина, не запачкав изящных атласных туфелек. Это наводит меня на мысли, какое же все-таки нестабильное химическое соединение этот человек. Декорации тут все такие же, а актеры рассыпались на водород, кислород, азот и углерод с примесями железа, кремния и фосфора. Корыто с химическими элементами и три ведра воды – вот сырье, из которого сделана дама в паланкине! Это любопытная двусторонняя картинка, если напрячь воображение. С одной стороны – франты-аристократы, жеманные дамы, интриганы-придворные, плетущие сети, и все они преследуют свои низменные цели. Затем скачок в сотню лет. И что там в углу старого склепа? Маргарин, холестерин, карбонаты, сульфаты и трупный яд! Мы с отвращением отворачиваемся, и когда уходим, несем с собой то, от чего бежим.

Однако заметь, Берти, я очень уважаю человеческое тело и считаю, что оно унижено и оклеветано святыми и теологами: «наша грубая оболочка» и «наша жалкая смертная плоть» суть определения, в которых, на мой взгляд, больше богохульства, чем благочестия. Унижение Его творения не есть восхваление Творца. Какого учения или веры мы бы не придерживались касательно души, не может, на мой взгляд, быть никакого сомнения в бессмертии тела. Материя может трансформироваться (и преобразовываться), но она не может быть уничтожена. Если комета столкнется с нашей планетой и разнесет ее на миллион осколков, которые разлетятся по всей Солнечной системе, если ее огнедышащее дыхание станет лизать поверхность Земли, пока с нее не слезет оболочка, как кожура с апельсина, то даже по прошествии сотни миллионов лет каждая мельчайшая частичка наших тел будет существовать в других формах и сочетаниях, это верно. Но это будут те же атомы, из которых состоит указательный палец руки, пишущей эти строки. Так и ребенок из одних и тех же деревянных кубиков может построить стену и разметать ее по столу, потом башню, снова ее снести и играть ими дальше.

Но как же наша индивидуальность? Я часто задумываюсь, а не прилипнут ли ее частицы к нашим атомам? Станет ли прах Джонни Монро вместилищем чего-то из него, и будет ли он отличаться от останков Берти Свонборо? Думаю, весьма возможно, что мы и вправду оставляем свой отпечаток в единицах нашей собственной структуры. Есть факты, которые показывают, что любая крошечная органическая клетка, из которых состоит человек, в своем микрокосме содержит полную миниатюру личности, частью которой она является. Яйцеклетка, из которой все мы рождаемся, как ты знаешь, столь мала, чтобы пронзить ее кончиком тончайшей иглы, однако внутри этого шарика заключен потенциал не только воспроизводства черт двух личностей, но и их привычки и образ мыслей. Ну, если столько содержится в одной-единственной клетке, то возможно, что молекула и атом вмещают гораздо больше, чем мы думаем.

Ты когда-нибудь имел дело с дермоидными кистами? Мы один раз столкнулись с таким явлением у Каллингворта незадолго до его болезни, что доставило нам немало волнений. Мне они представляются крохотными просветами, через которые можно глубоко заглянуть в творения природы. В нашем случае больной, работавший на почте, обратился с припухлостью над бровью. Мы вскрыли ее, полагая, что это абсцесс, и внутри обнаружили волоски и рудиментарную челюсть с зубами. Ты знаешь, что в хирургии подобные случаи встречаются довольно часто, и ни один музей патологоанатомии не обходится без таких экспонатов.

Но что мы из этого выносим? Столь поразительное явление должно иметь глубокий смысл. И он, по-моему, может состоять лишь в одном, что каждая клетка тела обладает скрытой способностью к воспроизведению всего индивидуума – иногда под влиянием особых обстоятельств и некоего неисследованного нервного или сосудистого возбуждения. Одна из этих микроскопических частиц действительно делает неуклюжую попытку в этом направлении.

Но, господи боже, куда я забрел? Все началось с берчспулских фонарей и столбов. А я-то сел написать конкретное письмо. Однако даю тебе разрешение в отместку быть столь догматичным и дидактичным, сколь ты пожелаешь. Каллингворт говорит, что моя голова похожа на лопнувшую коробочку, из которой в разные стороны летят семена. Бедные семена, боюсь, какие-то куда-то попадут – или нет – по воле судьбы.

В последний раз я писал тебе вечером после своего приезда сюда. Наутро я занялся делами. Ты удивишься (по крайней мере, я был удивлен), увидев, каким я могу быть точным и методичным. Прежде всего я отправился на почту и за шиллинг купил большую карту города. Вернулся и приколол ее к столу у себя в комнате. Затем я принялся изучать ее и наметил несколько маршрутов, чтобы обойти все улицы. Ты понятия не имеешь, что это такое, пока не возьмешься за дело. Я завтракал, выходил около десяти утра, ходил до часа, скромно обедал (вполне укладываясь в три пенса), затем снова ходил до четырех, возвращался и записывал результаты. Каждый пустующий дом я помечал крестиком, а каждого врача – кружком. К концу поисков у меня были полные табличные данные по всему городу, и можно было одним взглядом оценить, где возможно обосноваться, и какое там будет противодействие.

Тем временем я обзавелся совершенно неожиданным союзником. На второй вечер дочь хозяйки торжественно вручила мне карточку жильца снизу. На ней было написано «Капитан Уайтхолл», а чуть пониже в скобках: «Военно-транспортный флот». На обороте карточки были строки: «Капитан Уайтхолл (военно-транспортный флот) свидетельствует свое почтение доктору Монро и будет рад видеть его у себя за ужином в 8:30». На это я ответил: «Доктор Монро свидетельствует свое почтение капитану Уайтхоллу (военно-транспортный флот) и с радостью принимает его любезное приглашение». Я понятия не имел, что означает «военно-транспортный флот», но решил включить это словосочетание в ответ, поскольку капитан, похоже, придает этому особое значение.

Спустившись вниз, я увидел забавно выглядевшую фигуру в сером домашнем халате с лиловым поясом. Это был пожилой мужчина с седеющими волосами не белого, а мышиного цвета. Усы и борода у него, однако, были желтовато-каштановые, а лицо худощавое, но в то же время опухшее, испещренное мелкими морщинками, с мешками под удивительными светло-голубыми глазами.

– Ей-богу, доктор Монро, сэр, – сказал он, пожимая мне руку. – С вашей стороны очень любезно было принять соседское приглашение. Да, сэр, ей-богу!

Это предложение оказалось очень характерным для него, поскольку он почти всегда начинал и заканчивал говорить божбой, а середина, как правило, была отмечена изысканной вежливостью. Формула эта была настолько регулярной, что я могу ее опускать, а ты сам ее додумаешь при описании его реплик. Многоточие тебе об этом напомнит.

– Я всю жизнь привык дружить с соседями, доктор Монро, а соседи мне попадались ох какие странные. Ей…, сэр, видите, я человек скромный, а сидел с генералом по правую руку и с адмиралом по левую, ногами же упирался в британского посла. Я тогда командовал военным судном «Хеджира» в Черном море в 1855 году. Взорвался он во время шторма в Балаклавской бухте, и мало что от него осталось.

В комнате стоял сильный запах виски, а на каминной полке красовалась откупоренная бутылка. Сам капитан говорил, как-то странно запинаясь, что я поначалу отнес на счет дефекта речи, но его шаткая походка, когда он вернулся к креслу, показала мне, что он уже основательно нагрузился.

– Не могу предложить вам много, доктор Монро, сэр. Ножку… утки и компанию моряка. Не королевских ВМС, сэр, хотя я в обхождении… получше, чем некоторые из тамошних. Нет, сэр, под чужим флагом я не живу и после имени не ставлю «королевские ВМС». Но я слуга королевы, ей… Никаких там суденышек-торгашей! Выпейте, сэр! Напиток хороший, а я уж немало на своем веку выпил, чтобы ощущать разницу.

За ужином я подобрел от выпивки и еды и поведал своему новому знакомому о планах и намерениях. Пока я не ощутил удовольствия от разговора, то не осознавал, насколько же мне одиноко. Он выслушал меня с сочувствием и, к моему ужасу, налил мне полный стакан чистого виски. Он так разошелся, что я лишь смог уговорить его отказаться от второй порции.

– Все у вас получится, доктор Монро, сэр! – вскричал он. – Уж я-то в людях разбираюсь с первого взгляда, и у вас все получится. Вот вам моя рука, сэр, я с вами! Не стыдитесь пожать ее, ей…, хоть я и сам так говорю, она была открыта бедным, а не негодяям с тех пор, как я вышел из пеленок. Да, сэр, из вас бы вышел хороший судовой помощник, и я… рад, что вы со мной на одной палубе.

Весь остаток вечера он пребывал в навязчивом заблуждении, что я прибыл служить под его командой, и читал мне долгие наставления о корабельной дисциплине, по-прежнему обращаясь ко мне как «доктор Монро, сэр». Наконец, его разговоры стали невыносимыми: болтливый молодой человек противен, но от болтливого старика просто тошнит. Чувствуешь, что седина в волосах, как белизна горных вершин, должна знаменовать достигнутые высоты. Я встал и пожелал ему спокойной ночи, запомнив его откинувшимся на спинку стула, в сером халате, с изжеванным окурком сигары в углу рта, с облитой виски бородой и с полуостекленевшим взглядом ухмыляющегося сатира. Мне пришлось выйти на улицу и походить с полчаса, прежде чем я достаточно проветрился, чтобы лечь спать.

Соседа мне вообще больше видеть не хотелось, однако на следующий день он вошел, когда я завтракал, благоухая, как распивочная: запах виски источали все его поры.

– Доброе утро, доктор Монро, сэр, – произнес он, протягивая мне трясущуюся руку. – Поздравляю вас, сэр! Вы выглядите свежим, …, свежим, а у меня в голове звенит, как в магазине игрушек. Мы хорошо и приятно провели вечер, мне не на что жаловаться, но вот… меня раздражает здешний расхолаживающий воздух. Не выношу его. В прошлом году от него у меня начались кошмары, и жду, когда они придут. Полагаю, вы отправитесь на поиски дома?

– Сразу после завтрака.

– Меня это дело чертовски интересует. Можете думать, что это… нахальство, но вот такой уж я человек. Пока есть силенки, брошу канат всякому, кому буксир нужен. Вот что я вам скажу, доктор Монро, сэр. Я пойду одним галсом, а вы другим, и я вам доложу, попадется ли мне что-то стоящее.

Похоже, выхода у меня не было: или взять его с собой, или же он один пойдет, так что я его поблагодарил и дал ему полный карт-бланш. Каждый вечер он возвращался, как правило, полупьяный, пройдя свои пятнадцать-двадцать километров так же добросовестно, как и я. Он приходил с самыми несуразными предложениями.

Однажды он вступил в переговоры с хозяином большого магазина, торговавшего всякой всячиной, где был прилавок в восемнадцать метров длиной. Он напирал на то, что знает хозяина гостиницы совсем недалеко по противоположной стороне улицы, у которого дела идут очень хорошо. Бедный старина «военно-транспортный флот» старался так, что я был искренне тронут и благодарен ему, однако я всем сердцем хотел, чтобы он прекратил свои старания. Агент из него был совсем никакой, и я не знал, какой еще сумасбродный шаг он предпримет от моего имени. Он познакомил меня с двумя господами. Одним из них был странного вида человек по фамилии Терпи, который перебивался на пенсию по ранению, потеряв, будучи лишь старшим гардемарином, один глаз и одну руку в сражении под непроизносимым местечком в войне с маори в Новой Зеландии. Другим был молодой человек с внешностью поэта и грустным лицом, как я понял, из хорошей семьи, от которого отказалась родня из-за его связи с кухаркой. Звали его Карр, и его главной особенностью было то, что он, крайне последовательный в своей непоследовательности, в прострации, в которой он постоянно пребывал, всегда мог определить время суток. Он наклонял голову, прислушивался к своим симптомам, а затем довольно точно называл время. «Внеурочная» выпивка выбивала его из колеи: если влить в него виски утром, он раздевался и ложился спать до вечера в полной убежденности, что все часы сошли с ума. Двое этих странных выпивох были среди тех суденышек, которым, по его словам, старик Уайтхолл «бросил канат». И долго после того, как я ложился спать, я слышал звон бокалов и стук выколачиваемых о каминную решетку трубок.

Так вот, закончив свое обследование пустующих домов и врачей, я обнаружил, что сдается одна вилла, которая в полной мере соответствовала моим целям. Во-первых, она стоила относительно недорого – сорок фунтов в год, с налогами – пятьдесят. Фасад выглядел прилично. Сада не было. С одной стороны от дома находился зажиточный квартал, с другой – бедный. Наконец, дом располагался почти что на перекрестке четырех улиц, одна из которых являлась центральной. С учетом всего, если бы я заполучил дом для своей практики, я едва ли мог бы желать чего-то лучшего, и меня трясло от дурных предчувствий, как бы кто-нибудь не успел к агенту по недвижимости раньше меня. Я заспешил и влетел в контору так стремительно, что немного напугал чопорного клерка.

Однако его ответы меня обнадежили. Дом по-прежнему сдавался. Он находился в другом квартале, но я мог занять его. Я должен был подписать договор аренды сроком на год и, как заведено, заплатить за квартал вперед. Не знаю, изменился я в лице или нет при этих словах.

– Вперед! – бросил я как можно беззаботнее.

– Так заведено.

– Или представить поручительство.

– Ну, конечно же (вот так!), все зависит от поручителей.

– Для меня это особого значения не имеет, – ответил я (да простит меня небо!). – И, если для вашей фирмы тоже, я мог бы также заплатить за квартал, как и впоследствии.

– Каких поручителей вы хотите назвать? – спросил клерк.

Сердце у меня екнуло от радости, поскольку я знал, что все идет хорошо. Мой дядя, как ты знаешь, получил рыцарское звание после службы в артиллерии, и, хоть я его ни разу не видел, я знал, что он выручит меня в трудную минуту.

– Мой дядя, сэр Александр Монро, Лисмор-Хаус, Дублин, – ответил я. – Он с радостью ответит на любой запрос так же, как и доктор Каллингворт из Брэдфилда.

Я сразил его наповал. Это было видно в его глазах и по изгибу спины.

– Не сомневаюсь, что этого будет достаточно, – сказал клерк. – Соизвольте подписать договор.

Я подписал, и Рубикон был перейден. Жребий был брошен. Что бы ни случилось, вилла Оукли стала моей на двенадцать месяцев.

– Ключ сейчас возьмете?

Я почти что выхватил ключ из его руки. Затем побежал вступать во владение своей собственностью. Никогда не забуду своих ощущений, дорогой мой Берти, когда ключ щелкнул в замке, и дверь распахнулась. Это был мой дом, мой собственный! Я захлопнул дверь, шум улицы стих, и я, стоя в пустой запыленной прихожей, почувствовал такое благостное уединение, которого не знал раньше. Впервые в жизни я стоял в жилище, за которое не было заплачено кем-то другим.

Затем я прошелся с восторгом первооткрывателя по комнатам. На первом этаже их было две по двадцать четыре квадратных метра каждая, и я с удовлетворением заметил, что обои на стенах в приличном состоянии. В передней разместится кабинет, а в задней – приемная, хотя я особо не задумывался, что кому-то придется ждать. Настроение у меня было превосходное, и я протанцевал в каждой комнате в знак вступления в собственность.

Потом я по деревянной винтовой лестнице спустился в подвал, где располагались полуосвещенные кухня и посудомойная с асфальтовым полом. Зайдя в посудомойную, я вытаращил глаза. Из каждого угла на меня скалились ряды человеческих челюстей. Это была прямо-таки Голгофа! В полумраке эффект был совершенно кладбищенский. Но как только я подошел и взял в руки одну из челюстей, мистификация развеялась. Все челюсти были гипсовыми, и оставил их там прежний жилец, зубной врач. Более приветливо выглядели стоявшие в углу большой деревянный шкаф с ящиками и изящный буфет. Для полноты обстановки не хватало стола и стула.

Потом я поднялся наверх и отправился на второй этаж. Там было две просторных комнаты. Одна будет спальней, а другая – запасной для оказий. Еще один лестничный пролет – и еще две комнаты. Одна для прислуги, когда я ей обзаведусь, а другая – для гостей.

Из окон открывался вид на волнистую серую изнанку города с пятнами зеленых крон деревьев. День стоял ветреный, и по небу медленно плыли тучи с разрывами голубого между ними. Не знаю, как так получилось, но, когда я стоял и глядел в грязные окна пустых комнат, меня внезапно охватило чувство собственной значимости и ответственности перед некоей высшей силой. Здесь начнется новая глава моей жизни. Чем она закончится? Я полон сил и таланта. Как я ими распоряжусь? Весь мир с улицами, кэбами, домами, похоже, исчез, и крошечная фигурка осталась лицом к лицу с Правителем вселенной. Я не по своей воле опустился на колени, и даже тогда у меня не нашлось слов. Остались лишь смутные стремления, чувства и шедшее из глубины сердца желание подставить плечо огромному колесу добра. Что я мог сказать? Каждая молитва, похоже, основана на идее, что Бог – это просто очень большой человек, что Его нужно просить, превозносить и благодарить. Должна ли шестеренка колеса скрипеть во славу Инженера? Пусть лучше крутится и меньше скрипит. Однако признаюсь, что я пытался облечь душевный подъем в слова. Хотелось прочесть молитву, но когда я чуть позже прикинул все эти «предположим, что» и «в случае, если», которыми изобиловала моя речь, то она показалась бы похожей на юридический документ. И все же, когда я снова спускался вниз, я чувствовал себя спокойнее и счастливее.

Говорю тебе все это, Берти, потому что, если бы я ставил разум выше эмоций, мне не хотелось бы, чтобы ты решил, что я чужд наплыву последних. Я чувствую, что все сказанное мною о религии слишком холодно и академично. Я чувствую, что говорить нужно теплее, ласковее и утешительнее. Но если ты просишь меня обрести это ценой принуждения себя поверить в истинность чего-то, против чего протестует мое высокое начало, то ты продаешь свой дурман слишком дорого. Я – солдат-доброволец «Божьей напрасной надежды» и буду рваться вперед до тех пор, пока не увижу развевающееся передо мной знамя правды.

Так, следующими заботами были обзаведение лекарствами и мебелью. Насчет первого я был уверен, что получу их по долгосрочному кредиту, а насчет второго я был в твердой решимости не влезать в долги. Я написал в фармацевтическую компанию, упомянув имена Каллингворта и отца, и заказал на двенадцать фунтов настоек, отваров, таблеток, порошков, мазей и посуды. По-моему, Каллингворт был одним из их крупных покупателей, так что я прекрасно знал, что к моему заказу отнесутся с должным вниманием.

Оставался более серьезный вопрос – о мебели. Я высчитал, что после выплаты арендной платы я смогу без особого ущерба для кошелька потратить на мебель четыре фунта – не очень большую сумму для большой виллы. У меня останется несколько шиллингов на жизнь, а прежде, чем они кончатся, подоспеет фунт Каллингворта. Однако эти фунты пойдут на уплату за жилье, так что я едва ли мог на них рассчитывать для удовлетворения насущных нужд. В разделе объявлений газеты «Берчспул пост» я вычитал, что вечером состоится распродажа мебели, и направился на аукцион, во многом не по своей воле, в компании капитана Уайтхолла, который был сильно пьян и рассыпался в любезностях.

– Ей-богу, мистер Монро, сэр, я вас не брошу. Я всего лишь старый моряк, во мне больше, наверное, выпивки, чем здравого смысла, но я слуга королевы и в каждый первый день квартала получаю пенсию. Я не выставляю себя военным моряком, но и с торгашами я не плавал. Вот я гнию в этой меблирашке, но ей…, доктор Монро, сэр, я провез семь тысяч вонючих турок в Балаклавский залив. Я с вами, доктор Монро, и вместе у нас все получится.

Мы приехали на аукцион и пристроились с краешка толпы в ожидании своего шанса. Вскоре появился очень симпатичный столик. Я кивнул и получил его за девять шиллингов. Затем три довольно привлекательных стула черного дерева с плетеными сиденьями. За каждый я отдал по четыре шиллинга. Потом металлическая подставка для зонтов за четыре шиллинга и шесть пенсов. Это роскошь, но я вошел во вкус. Тут выставили набор штор. Кто-то предложил пять шиллингов. Аукционист перевел взгляд на меня, и я кивнул. Они ушли ко мне за пять шиллингов и шесть пенсов. Позже я купил за полкроны красный квадратный половик, за девять шиллингов – небольшую металлическую кровать, за пять шиллингов – три акварели: «Весна», «Играющий на банджо» и «Виндзорский замок», за полкроны – небольшую каминную решетку, за пять шиллингов – туалетный набор и за три шиллинга восемь пенсов – еще один прямоугольный столик. За что бы я ни объявлял ставку, Уайтхолл вскидывал вверх свою ладонь, и вскоре я обнаружил, что он поднимает ее тогда, когда я не намеревался ничего покупать. Я едва не лишился четырнадцати шиллингов и шести пенсов за чучело попугая в стеклянном ящике.

– Его бы повесить в прихожей, доктор Монро, сэр, – сказал капитан, когда я сделал ему выговор.

– Мне бы самому пришлось повеситься в прихожей, если бы я так тратил деньги, – ответил я. – Я издержал все, что мог себе позволить, и нужно остановиться.

Когда аукцион закончился, я расплатился и велел погрузить свои покупки на тележку, а носильщик взялся доставить их за два шиллинга. Я обнаружил, что переоценил стоимость мебели, поскольку общие расходы составили чуть больше трех фунтов. Мы дошли до Оукли-Виллы, и я с гордостью сгрузил все приобретения в прихожей. И тут снова очень ярко проявилась доброта низших классов. Когда я расплатился с носильщиком, он прошел к своей тележке и вернулся с ковриком из пеньки – такого страшилища я раньше не встречал. Носильщик положил его за дверью и, не говоря ни слова и не обращая внимания на мои протесты и благодарности, скрылся во мраке вместе с тележкой.

На следующее утро я, рассчитавшись с хозяйкой, переехал в свой дом. Свой дом, дружище! Счет за комнаты оказался больше, чем я ожидал, поскольку я там лишь завтракал и пил чай, а обедал и ужинал всегда «в городе», как я высокопарно выразился. Однако я испытал облегчение, когда все уладил и прибыл с вещами в Оукли-Виллу. Накануне вечером торговец скобяными изделиями за полкроны прибил к ограде табличку, и когда я подъехал, она сверкала на солнце. Взглянув на нее, я очень смутился и проскользнул в дом с ощущением, что все обитатели улицы прильнули к окнам.

Но попав внутрь, я растерялся и не знал, с чего начать, потому что дел была масса. Я взял купленную за шиллинг и девять пенсов метлу и принялся за работу. Ты заметил, что я точен с маленькими суммами, потому что в них и содержится ключ ко всей ситуации. В саду я нашел дырявое цинковое ведро, которое пришлось очень кстати, потому что в нем я вынес все челюсти, которыми была забита кухня. Затем, повесив сюртук на газовый фонарь и засучив рукава, я новой метлой подмел прихожую и комнаты на первом этаже, вынося мусор в сад. Потом я то же самое проделал на втором этаже и в результате натащил в прихожую массу пыли, что свело прежнюю уборку на нет. Это меня раздосадовало, но, по крайней мере, послужило уроком, что в будущем уборку надо начинать с самого дальнего угла. Когда я закончил, то взмок и весь перепачкался, словно отыграл тайм на футбольном матче. Я вспомнил нашу опрятную домработницу и понял, какая же у нее прекрасная выучка.

Затем настало время расставлять мебель. С прихожей я быстро управился, поскольку обшивка стен была темной и хорошо смотрелась сама по себе. Единственной меблировкой были коврик и подставка для зонтов, но я за шесть пенсов купил три крючка, прикрепил их на стене и завершил картину, повесив на них шляпы. Наконец, поскольку голый пол выглядел очень мрачно, я перегородил прихожую одной из купленных штор и протянул ее назад, так что прихожая приняла какой-то восточный колорит и наводила на мысли, что за шторой находится множество комнат. Выглядело это эффектно, чем я очень возгордился.

Затем я перешел к самому важному – меблировке кабинета. Опыт работы с Каллингвортом научил меня, по крайней мере, одному: пациентам нет никакого дела до твоего дома, если они думают, что ты можешь их вылечить. Заронив в них эту мысль, можно жить в конюшне, а рецепты выписывать на коновязи. Однако в сложившихся условиях в течение долгого времени кабинет будет единственной по-настоящему обставленной комнатой в доме, и надо было подумать, как преподать ее в благоприятном свете.

Красный половик я постелил по центру и прибил к полу гвоздями с медными шляпками. Он выглядел меньше, чем я ожидал – красный островок посреди океана сосновых досок или почтовая марка посередине конверта. По центру я поставил стол с тремя книгами по медицине на одном краю, а на другом разместил стетоскоп и ящичек для перевязочного материала. Один стул, конечно, отправился к столу, затем я десять минут прикидывал, смотрятся ли два стула вместе, так сказать, блоком, или по одиночке в разных углах, чтобы создать видимость, что стульев много. Наконец, я поставил один из них перед столом, а другой сбоку. Потом прикрепил каминную решетку и развесил по стенам «Весну», «Играющего на банджо» и «Виндзорский замок», пообещав себе, что следующие полкроны истрачу на картинку для четвертой стены. К окошку поставил прямоугольный столик и установил на нем привезенную с собой фотографию в рамке из слоновой кости с отделкой плюшем. Наконец, нашел в купленном на аукционе наборе пару темно-коричневых штор, повесил их и задернул вплотную друг к дружке, чтобы в комнату проникал приглушенный свет, создавая эффект солидной меблировки. Закончив, я поверить не мог, что кто-то догадается, что вся обстановка обошлась примерно в тридцать шиллингов.

Потом я затащил наверх железную кровать и поставил в комнате, которую определил спальней. Во дворе я нашел старый упаковочный ящик, оставшийся от переезда моего предшественника, который стал прекрасной подставкой для раковины и кувшина. Установив их, я разгуливал, лопаясь от гордости, по своим новым покоям, добавляя «мазки» то тут, то там, пока не достиг идеала. Жаль, что мама этого не видит, хотя нет – не жаль, поскольку мне известно, что она первым делом нагрела бы побольше воды и отдраила бы весь дом от чердака до подвала, а я по опыту знаю, что это такое.

Ну вот пока все, чего я добился. Банальщина, какая же это банальщина, вряд ли вообще кому-то интересная, ну, двум-трем людям! Однако писать это доставляет мне удовольствие, поскольку ты меня заверил, что тебе приятно это читать. Прошу тебя, передай мой самый сердечный привет твоей жене, а также Кэмэлфорду, если случайно с ним увидишься. Последнее, что я о нем слышал – он был где-то на Миссисипи.

Письмо двенадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 5 июня 1882 года

Сделав все приготовления и перестановки, с таким выматывающим многословием описанные в последнем письме, я сел на стул в кабинете, дорогой Берти, и разложил перед собой на столе весь свой капитал. Я поразился, увидев его – три полукроны, флорин и четыре шестипенсовика или всего одиннадцать шиллингов и шесть пенсов. Я со дня на день ждал вестей от Каллингворта, и он, мой верный друг, по крайней мере, всегда прикроет мне спину. Сразу после въезда в дом я написал ему подробнейшее письмо, где рассказал, что арендовал дом на год, и заверил его, что совершенно убежден в том, что с обещанной им помощью легко встану на ноги. Я описал благоприятное расположение дома и подробно остановился на условиях аренды и описании района по соседству. За этим письмом, я уверен, последует ответ от него с еженедельным переводом. Одно я для себя решил раз и навсегда: какие бы невзгоды мне ни предстояли, я буду с ними бороться без помощи из дома. Разумеется, я знал, что мама продала бы все, включая свои золотые очки, чтобы мне помочь, и ее ни секунды не тяготила наша недавняя размолвка. Но ты же знаешь, у каждого есть чувства, и я не собирался поступать против ее воли, а потом бежать за помощью.

Я весь день просидел дома с не покидавшим меня ощущением уединения и новизны, которое возникло у меня, когда впервые закрыл за собой входную дверь. Вечером я вышел прогуляться и купил буханку хлеба, полфунта чая («опилок», как его здесь называют, обошедшихся мне в восемь пенсов), жестяной чайник (пять пенсов), фунт сахара, банку сгущенного молока и банку американской тушенки. Я часто слышал, как мама жаловалась, что на хозяйство уходит так много денег, и теперь начинаю понимать, о чем она вела речь. Два шиллинга и девять пенсов разлетелись в мгновение ока, но я, по крайней мере, купил продуктов, чтобы продержаться несколько дней.

В задней комнате очень удобно располагался газовый рожок. Над ним я вбил в стену деревянный колышек, так получился хоботок, на который можно было вешать чайник и кипятить его на газу. Преимущество этого способа состояло в том, что немедленных расходов не намечалось, и многое могло произойти, прежде чем мне придется оплачивать счет за газ. Задняя комната превратилась в кухню и столовую. Единственным предметом обстановки был ящик, служивший буфетом, столом и стулом. Продукты хранились внутри, и когда мне хотелось поесть, то надо было достать их и положить на крышку, оставив место, куда я мог присесть.

Только когда я вошел в спальню, то понял, что я пропустил в процессе обустройства. У меня не было ни матраса, ни подушки, ни постельного белья. Я был целиком поглощен обеспечением своей практики и совершенно не подумал о личных нуждах. В ту ночь я спал на пружинах кровати и проснулся, как святой Лаврентий на железной решетке. Костюм и «Основы медицины» Бристоу послужили превосходной подушкой, а теплой июньской ночью укрыться можно было и пальто. Мне не нравится бывшее в употреблении постельное белье, так что я решил, что пока не куплю себе новое, сделаю подушку из соломы, а в прохладные ночи буду надевать запасную одежду. Однако через два дня проблема разрешилась просто чудесно, когда прибыла посылка от мамы в большом жестяном ящике, что стало для меня невиданной удачей, как сундук после кораблекрушения для Робинзона Крузо. В ящике лежали два толстых одеяла, две простыни, стеганое покрывало, подушка, раскладной табурет, две набивных медвежьих лапы (надо же!), две терракотовых вазы, кукла на заварной чайник, две картины в рамках, несколько книг, чернильница с орнаментом и несколько салфеток и цветных скатертей. Когда у тебя есть стол из струганых досок и с ножками из красного дерева, начинаешь понимать все значение и нужность расписной скатерти. Сразу после этих сокровищ прибыла большая корзина из Аптекарского общества с заказанными мною препаратами. Раскладывая их, я занял стену в столовой и полстены в соседней комнате. Прохаживаясь по дому и глядя на свое имущество, я сделался менее радикальным в своих воззрениях и начал думать, что в праве собственности все-таки есть что-то хорошее. И я великолепным образом преумножил свое имущество. Из мешковины и соломы, которыми были переложены аптекарские склянки, я сделал себе отличный матрас.

Из трех оконных ставен я сколотил очень симпатичный приставной стол для приемной, покрытый красной скатертью и украшенный медвежьими лапами. Пациенты подумали бы, что я отдал за него двадцать гиней. Я проделал все это с легким сердцем и в прекрасном настроении, прежде чем на меня обрушился сокрушительный удар, о котором я тебе расскажу.

Конечно, с самого начала было очевидно, что о служанке не может быть и речи. Я не мог ее прокормить, не говоря уже о том, чтобы ей платить, и у меня не было кухонной мебели. Я сам должен открывать дверь больным, и пусть они думают, что хотят. Я должен сам мыть посуду и убираться в доме, и все это нужно делать тщательно, что бы ни случилось, потому что окружающим я должен представляться очень респектабельным. Ну, трудностей бы это не вызвало, поскольку я мог бы это проделывать под покровом темноты. Но я получил от мамы предложение, которое сразу упростило ситуацию. В письме она написала, что, если я захочу, она отправит ко мне младшего брата Пола, чтобы тот составил мне компанию. Я тотчас же ответил согласием. Это был веселый девятилетний мальчишка, который, я знал, с радостью разделит со мной все тяготы жизни, а я, если они станут невыносимыми, всегда мог бы отправить его обратно. Он прибудет через несколько недель, но при мысли о нем я радовался. Кроме как составить компанию, он мог бы быть в очень многом полезен.

Кто мог явиться на второй день, кроме капитана Уайтхолла? Я был в задней комнате, пытаясь прикинуть, на сколько ломтиков можно разрезать фунт консервированного мяса, когда зазвонил звонок. Я вовремя закрыл рот, чтобы поймать готовое выскочить сердце.

Как же громко зазвенел колокольчик в пустом доме! Однако я увидел, кто пришел, выйдя в прихожую, потому что дверь со стеклянными панелями, и я всегда вижу силуэты приходящих, прежде чем подойти к двери.

Я не уверен, вызывает ли этот человек у меня отвращение или симпатию. Уайтхолл представлял собой самую невероятную смесь добродушия и пьянства, распутства и самопожертвования, какую мне когда-либо доводилось встречать. Но он привнес с собой в дом дух веселости и надежды, за который я не мог быть ему не благодарен. Под мышкой он принес большой сверток в коричневой бумаге, который поставил на стол и развернул. Там оказалась большая коричневая ваза. Он пронес ее и поставил по центру каминной полки.

– Позвольте мне, доктор Монро, сэр, поставить эту безделушку у вас в комнате. Это лава, сэр, лава из Везувия, а ваза сделана в Неаполе. Ей…, вы решите, что там пусто, доктор Монро, сэр, но она полна моих наилучших пожеланий. А когда вы обзаведетесь лучшей практикой в городе, можете показывать на эту вазу и рассказывать, что она досталась вам от капитана военно-морского судна, который с самого начала был за вас.

Говорю тебе, Берти, что на глаза у меня навернулись слезы, и я едва мог пробормотать пару слов благодарности. Какие противоположные качества уживаются в человеческой душе! Я был тронут не его поступком и не словами, а каким-то почти женским взглядом этого надломленного, проспиртованного старого пьянчуги, выражавшим сочувствие и жажду сочувствия. Однако взгляд этот длился мгновение, и он снова сделался беспечным и вызывающим.

– И вот еще что, сэр. Я тут подумал о своем здоровье и был бы рад предоставить себя вам, если вы согласитесь меня осмотреть.

– А в чем дело? – спросил я.

– Доктор Монро, сэр, – ответил он, – я ведь ходячая кунсткамера. То, что у меня в порядке, можно написать на обороте… визитной карточки. Если есть жалобы, и вы хотите провести особое обследование, пожалуйте ко мне, сэр, и посмотрим, что я могу для вас сделать. Не каждый может сказать, что трижды болел холерой, а вылечился красным перцем и бренди. Если заставите… малюсеньких микробов чихать, они вскоре от вас отстанут. Вот моя метода лечения холеры, доктор Монро, сэр, и вам нужно взять ее на заметку, потому как у меня умерло пятьдесят моряков, когда я командовал военным судном «Хеджира» в Черном море, и знаю…, о чем говорю.

Я заполняю ругань и божбу Уайтхолла многоточиями, потому что чувствую, что безнадежно передать все их разнообразие и энергию. Я поразился, когда он разделся, поскольку все его тело было покрыто татуировками, среди которых была огромная синяя Венера прямо над сердцем.

– Можете стучать, – сказал он, когда я начал перкуссию груди, – но я уверен…, что никого нет дома. Они все ушли друг к другу в гости. Сэр Джон Хаттон пытался прослушать меня несколько лет назад. «Черт подери, дружок, где твоя печень? – спросил он. – Похоже, там у тебя все ложкой перемешали. Все не на своем месте». «Кроме сердца, сэр Джон, – ответил я. – Да, ей…, оно не сорвется с якоря, пока хоть один клапан там есть».

Так вот, я его осмотрел и понял, что его слова недалеки от истины. Я обследовал его с головы до ног, и от данного природой мало что осталось. У него была митральная регургитация, цирроз печени, болезнь Брайта, увеличение селезенки и водянка в первой стадии. Я прочел ему лекцию об умеренности, если не о полном воздержании, но, боюсь, мои слова на него впечатления не произвели. Он хмыкал и издавал горлом булькающие звуки, пока я говорил, но то ли от согласия, то ли от несогласия – не могу сказать.

Когда я закончил, капитан вытащил кошелек, но я умолял его рассматривать мою услугу как дружескую. Однако он не унимался и, похоже, решил упорствовать, пока я не сдамся.

– Моя ставка – пять шиллингов, если уж вы хотите решить все по-деловому.

– Доктор Монро, сэр, – возразил он, – меня осматривали люди, которым я бы и ведра воды не поднес, гори у них дом, и я никогда не платил меньше гинеи. Теперь, когда я обратился к джентльмену и другу, задушите меня, если я заплачу хоть фартингом меньше.

Итак, после массы пререканий все кончилось тем, что добрый моряк положил на край стола соверен и шиллинг. Деньги жгли мне пальцы, поскольку я знал, что пенсия у него небольшая, но все же, поскольку не мог их не взять, не стану отрицать, что они пришлись очень кстати. Я вышел из дома и потратил шестнадцать шиллингов на новый наматрасник, который станет дополнением к моему соломенному матрасу. Видишь, я начал погружаться в порочную роскошь при обустройстве жилища и мог увещевать совесть лишь напоминаниями, что Полу придется спать вместе со мной, когда он приедет.

Однако я еще не до конца рассказал о приходе Уайтхолла. Вернувшись, я перевернул прекрасную вазу из лавы и обнаружил внутри карточку. На ней было написано: «Вы начали дело, сэр. Судьба решит, утонете вы или выплывете, но вам не зазорно будет сражаться. Умрите и заслужите проклятие или войдите в порт под развевающимся флагом».

Разве плохо сказано? Слова подстегнули меня и отдались в голове трубным гласом. Они меня подбодрили, и близилось время, когда бодрости было браться особо неоткуда. Я переписал записку и приколол бумагу над каминной полкой. С другой стороны я прикрепил цитату из Карлейля, которая, рискну предположить, знакома тебе так же, как и мне. «Так или иначе весь наш свет, энергия и добродетель выходят из нас и поступают прямиком в Божью сокровищницу, живя там и работая во веки вечные. Мы не исчезаем, ни один атом не теряется». Вот религиозное суждение, удовлетворяющее интеллект, а потому нравственно глубокое.

Вторая цитата подводит меня ко второму визитеру. Мы крепко сцепились! Я делаю ошибку, рассказывая тебе об этом, поскольку твои симпатии будут не на моей стороне. Но, по крайней мере, все это сподвигнет тебя на несогласие и спор, что не доставит мне большего удовольствия.

Так вот, вторым визитером, которому я открыл дверь, был приходской викарий англиканской церкви. По крайней мере, я так заключил по его воротничку и крестику на часовой цепочке. Он показался мне добрым и достойным человеком, ведь на самом деле я нигде не встречал унылых викариев на чаепитии, кроме как на страницах «Панча». Своей конституцией (не скажу – умом) они могут сравниться со множеством молодых докторов и адвокатов. Как вата, сама по себе самая безобидная пушистая масса на свете, становится опасной после обмакивания в азотную кислоту, так и невиннейший из смертных вызывает страх, если пропитается сектантской верой. Если в нем есть злоба и ожесточение, они проявятся. Поэтому я был вовсе не рад этому визитеру, хотя полагаю, что принял его достаточно вежливо. Его удивленный взгляд, когда он осмотрел мою приемную, сказал мне, что он увидел не совсем то, что ожидал.

– Видите ли, наш викарий два года как уехал, – пояснил он, – и нам приходится вести дела в его отсутствие. У него слабые легкие, и Берчспул ему не по нраву. Я живу напротив и, увидев вашу табличку, решил зайти и поприветствовать вас в нашем приходе.

Я ответил, что очень обязан ему за внимание. Если бы он на этом успокоился, то мы бы мило поболтали. Но, полагаю, его чувство долга этого не допускало.

– Думаю, – произнес он, – что мы увидим вас в церкви Святого Иосифа.

Мне пришлось объяснить, что это маловероятно.

– Вы католик? – спросил он довольно недружелюбно.

Я покачал головой, но это его не обескуражило.

– Вы не сектант?! – воскликнул он, и его веселое лицо сразу помрачнело.

Я снова покачал головой.

– А, вы ленитесь и немного отходите от веры! – весело проговорил он с явным облегчением. – У занятых людей так случается. Их многое отвлекает. По крайней мере, вы, несомненно, твердо держитесь фундаментальных основ христианства?

– Я от всего сердца верю, – ответил я, – что Основоположник был самым лучшим и добрейшим человеком, о ком только говорит история нашей планеты.

Но вместо того, чтобы его успокоить, мой примирительный ответ был воспринят как вызов.

– Полагаю, – суровым тоном произнес викарий, – что ваша вера заходит дальше этого. Вы, конечно же, готовы признать, что Он был ипостасью Божией.

Я начал ощущать себя барсуком в норе, которому хочется вцепиться в черную мордочку лисы, собирающуюся вытащить его наружу.

– Вас не удивляет, что будь Он всего лишь слабым смертным вроде нас, его жизнь имела бы более глубокий смысл? Она становится образцом, к которому все мы должны стремиться. А если бы Он по природе своей отличался от нас, то все Его существование теряет смысл, поскольку мы и Он начинали бы жизнь в разных условиях. Мне кажется очевидным, что подобное предположение сводит на нет красоту и мораль Его бытия. Будь он Богом, то не мог бы грешить, и на этом вопрос закрывается. Мы не боги и можем грешить, не извлекая при этом уроков из жизни.

– Он одолел грех, – сказал мой гость, словно цитата или фраза была доводом.

– Легкое одоление, – ответил я. – Вы ведь помните того римского императора, который спускался на арену в полном вооружении и схлестывался с каким-нибудь беднягой, на ком была лишь гнувшаяся при малейшем ударе свинцовая фольга. Согласно вашей теории о жизни Господа вы заявляете, что он противостоял мирским искушениям с такими преимуществами, что они были свинцовыми игрушками, а не острыми стрелами, которыми мы их представляем. Признаюсь, что я столь же сильно сопереживаю Его слабостям, сколь и Его мудрости и добродетели. Они мне гораздо ближе, поскольку я, полагаю, человек слабый.

– Возможно, вы соизволите сказать мне, что в Его деяниях произвело на вас впечатление слабости? – холодно спросил гость.

– Ну, более человеческие черты – «слабость» тут не совсем подходящее слово. Его поношение соблюдающих субботу, Его изгнание торговцев из храма, Его нападки на фарисеев, Его необоснованное раздражение смоковницей, не дающей плодов в другое время года. Его очень человеческое отношение к домохозяйке Марфе, суетившейся, когда Он говорил, Его удовольствие от благовония, данного Ему, а не отданные за него деньги, пущенные на бедных, Его сомнения перед решающим моментом – вот что заставляет меня увидеть и полюбить в Нем человека.

– Значит, вы унитарий или, скорее всего, просто деист? – спросил священник, агрессивно покраснев.

– Можете называть меня, как вам нравится, – ответил я (боюсь, что тогда я слишком внезапно прекратил свою речь). – Я не претендую на знание того, что есть правда, поскольку она бесконечна, а я конечен, но я прекрасно знаю, что не есть правда. Неправда, что вера достигла своей высшей точки девятнадцать столетий назад и что нас все время должны отсылать к написанному и сказанному в то время. Нет, сэр, религия – это живой организм, растущий и функционирующий, способный на бесконечное расширение и развитие, как и другие интеллектуальные сферы. Есть много непреходящих древних истин, что были высказаны и запечатлены в Книге, некоторые части которой можно назвать священными. Но другие истины еще предстоит открыть, и, если нам должно их отринуть, поскольку они отсутствуют в Книге, нам нужно действовать так же мудро, как ученый, не принимающий во внимание спектральный анализ Кирхгоффа, потому что тот не упоминается в книге Альберта Великого. Современный пророк может носить одежду из тонкого сукна и писать в журналы, но тем не менее может служить трубкой, через которую проистекает струйка истины. Взгляните! – воскликнул я, подняв руку и прочитав цитату из Карлейля. – Это сказал не иудейский пророк, а налогоплательщик из Челси. Он и Эмерсон тоже из числа пророков. Всемогущий еще не сказал последнего слова роду людскому, и Он так же может говорить устами шотландца или поселенца из Новой Англии, как и устами иудея. Библия, сэр, есть книга, пишущаяся отдельными частями, и в конце ее стоит «Продолжение следует», а не «Конец».

Во время моей речи гость демонстрировал все признаки острого беспокойства. Наконец, он вскочил на ноги и схватил со стола шляпу.

– Ваши воззрения чрезвычайно опасны, сэр, – заявил он, – и мой долг сообщить вам об этом. Вы ни во что не верите.

– Ни во что, что ограничивает власть и доброту Всевышнего, – ответил я.

– Вы развили их в себе в результате духовной гордыни и самоуверенности, – с горячностью проговорил священник. – Почему бы вам не обратиться к Божеству, чье имя вы произносите. Почему вы не смиритесь перед Ним?

– Откуда вы это знаете?

– Вы сами сказали, что никогда не ходили в храм.

– Мой храм всегда со мной под шляпой, – сказал я. – Из кирпичей и цементного раствора не построишь лестницу на Небеса. Вместе с вашим Господом я верю, что сердце человеческое есть лучший храм. Очень жаль, что вы в этом вопросе с Ним расходитесь.

Возможно, не надо мне было этого говорить. Я мог бы отстоять свою точку зрения без ответного удара. В любом разе, это положило конец разговору, который начал нас угнетать. Мой гость был слишком охвачен негодованием, чтобы ответить, и, ни слова не говоря, выскочил из комнаты. В окошко я видел, как он торопливо шагал по улице – маленький, черный, злобный человечек, раздосадованный и озабоченный тем, что не может обмерить вселенную карманным угольником и компасом. Подумать только, кто он – атом среди атомов, стоящий в точке встречи двух вечностей? Но кто есть я, ближний атом, чтобы судить его?

В конце концов, должен тебе признаться, что было бы лучше, если бы я его выслушал и отказался раскрывать свои взгляды. С другой стороны, истина должна быть столь же велика, сколь и вселенная, которую она пытается объяснить, а поэтому куда больше, чем может объяснить человеческий разум. Протест против сектантских взглядов всегда должен содержать стремление к истине. Кто посмеет заявить, что имеет монополию на Всемогущего? Это было бы наглостью со стороны Солнечной системы, и все же это ежедневно озвучивается сотней крохотных шаек торговцев тайнами. Вот там-то и лежит настоящее безбожие.

Так вот, результат всего этого, дорогой Берти, состоит в том, что я начал практику, нажив себе врага в лице того, кто в нашей округе может навредить мне более всего. Я знаю, что об этом подумал бы отец, если бы узнал.

Теперь я подхожу к главному событию этого утра, от которого я до сих пор не могу прийти в себя. Этот негодяй Каллингворт порвал со мной, да так, что я оказался на мели.

Почту приносят в восемь утра, я обычно забираю письма и читаю их в постели. Нынче утром пришло только одно с адресом, написанным странным почерком, который ни с чьим не спутаешь. Я был, разумеется, уверен, что там содержится обещанный перевод, и вскрыл конверт с приятным чувством предвкушения. Вот что я прочел:

«Когда служанка прибиралась в комнате после вашего отъезда, она достала из-под каминной решетки клочки бумаги. Увидев в них мое имя, она, как и должно, отнесла их хозяйке, которая сложила их и обнаружила, что это остатки письма вам от вашей матери, в котором я описан в гнуснейших выражениях вроде „обанкротившегося афериста“ и „нечистого на руку Каллингворта“. Могу лишь сказать, что мы поражены, как вы могли участвовать в подобной переписке, будучи гостем и живя под нашей крышей, и отказываемся от сношений с вами в какой-либо форме».

Неплохое утреннее приветствие, не так ли, когда я, положившись на его обещание, начал практику и снял на год дом с несколькими шиллингами в кармане? Ради экономии я бросил курить, но решил, что ситуация такова, что заслуживает трубки, поэтому встал с кровати, собрал горстку завалившегося за подкладку табака и выкурил его. Спасательный жилет, о котором я так доверчиво рассуждал раньше, лопнул, оставив меня барахтаться в воде. Я вновь и вновь перечитывал письмо и, несмотря на свое незавидное положение, не мог не рассмеяться над всей мелочностью и тупостью послания. Картинка, на которой хозяин и хозяйка кропотливо складывают вместе обрывки писем их уехавшего гостя, показалась мне забавной до чрезвычайности. А тупость заключалась в том, что, разумеется, и ребенок заметил бы, что резкость моей мамы последовала в ответ на мое защищавшее Каллингворта письмо. Зачем нам обоим писать одно и то же? Так вот, я до сих пор всем этим очень сконфужен и понятия не имею, что делать дальше – скорее всего, умру и заслужу проклятие, нежели войду в порт под развевающимся флагом. Мне надо многое обдумать и написать тебе о результатах. Что бы ни случилось, несомненно лишь одно: в счастье и в горе остаюсь твоим любящим и многословным другом.

Письмо тринадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 12 июня 1882 года

Когда писал тебе свое последнее письмо, дорогой Берти, я еще приходил в себя после окончательного разрыва с Каллингвортом и походил на выброшенную на песок рыбу. Сама возможность разложить все по полочкам и изложить черным по белому на бумаге, похоже, прояснила ситуацию, и к концу письма я чувствовал себя куда веселее. Я как раз подписывал конверт (обрати внимание, как я подробно описываю свои действия!), когда звонок в дверь заставил меня подпрыгнуть. Через застекленную дверь я увидел благообразного бородатого господина в цилиндре. Это больной. Это наверняка больной! И тут я впервые понял, какая огромная разница между тем, что лечишь больного с подачи другого врача (как я делал у Хортона) или занимаешься специализацией в практике коллеги (как я делал у Каллингворта), и тем, когда сам принимаешь совершенно незнакомого человека. Мне не терпелось его принять. А когда он пришел, я на мгновение почувствовал, что не смогу открыть дверь. Но, разумеется, это была лишь минутная слабость. Я открыл дверь, боюсь, с довольно лицемерной беззаботностью, словно я случайно оказался в прихожей и не хотел беспокоить служанку, чтобы та спустилась вниз.

– Доктор Старк Монро? – спросил посетитель.

– Прошу вас, входите, – ответил я и указал рукой в сторону кабинета.

Это был напыщенный господин с тяжелой походкой и рыкающим голосом, но для меня он был ангелом небесным. Я нервничал и в то же время боялся, что он заметит нервозность и нерешительность и перестанет мне доверять, что впал в чрезмерную веселость. По моему приглашающему жесту он сел и хрипло прокашлялся.

– А, – сказал я, всегда гордившийся своей быстрой постановкой диагноза, – вижу, что у вас что-то с бронхами. Летние простуды бывают коварны.

– Да, – ответил он, – я какое-то время кашляю.

– При соблюдении режима и лечении… – начал я.

Он не проявил заинтересованности, а лишь тяжело вздохнул и покачал головой.

– Я к вам не за этим, – сказал он.

– Не за этим? – У меня упало сердце.

– Нет. – Он достал пухлую тетрадку. – Я по поводу небольшой задолженности по газовому счетчику.

Ты будешь смеяться, Берти, но мне было совсем не до смеха. Он хотел получить с меня восемь шиллингов и шесть пенсов на основании того, что этого не сделал предыдущий жилец. Иначе компания снимет газовый счетчик. Он и предположить не мог, что предоставил мне или расстаться с половиной моего капитала, или отказаться от приготовления пищи! Наконец, я сумел умиротворить его обещанием разобраться в этом деле и таким образом на какое-то время увернулся от оплаты, очень раздосадованный, но по-прежнему при деньгах. Перед уходом он подробно рассказал мне о состоянии его газовых труб (его, а не компании), но я потерял к нему интерес, узнав, что его лечит клубный врач.

Это было первое утреннее происшествие. Второе случилось сразу же после. Снова позвонили в дверь, и я увидел цыганскую кибитку, обвешанную корзинами и плетеными стульями. Снаружи стояли двое или трое цыган. Я понял так, что они хотели мне что-то продать, так что приоткрыл дверь сантиметров на десять, сказал «Спасибо» и закрыл ее. Они, похоже, меня не услышали и позвонили снова. Тогда я открыл дверь пошире и заговорил более решительным тоном. Представь мое удивление, когда они опять позвонили. Я распахнул дверь и было спросил, что означает эта наглость, когда одна из стоявших у порога женщин сказала:

– Прошу вас, сэр, там ребенок.

Не было более быстрого превращения рассерженного домохозяина во врача.

– Прошу вас, зайдите, мадам, – отозвался я очень вежливо, и все они вошли в прихожую: муж, брат, жена и ребенок. У ребенка была ранняя стадия кори. Это были бедные, забитые люди, похоже, у них не было ни гроша, так что мои требования оплаты в конце осмотра обернулись выдачей бесплатного лекарства и пяти пенсов медью, поскольку мелочи у меня больше не нашлось. Еще несколько таких пациентов, и я разорюсь.

Однако эти два происшествия возымели такое действие, что отвлекли мое внимание от удара, нанесенного мне письмом Каллингворта. Меня рассмешило то, что я принял незнакомца за пациента, а пациентов – за незнакомцев. Так что куда более рассудительно вернулся к той драгоценной бумаге и решил определиться, что же делать дальше.

Теперь я впервые внимательно вгляделся в глубинные черты характера Каллингворта. Начал я с попытки вспомнить, как я мог разорвать мамины письма, поскольку не в моей манере так избавляться от бумаг. Надо мной часто подтрунивали, что я их накапливаю до тех пор, что они не помещаются в карманах. Чем больше я об этом думал, тем более убеждался в том, что не мог сделать ничего подобного. Поэтому я, наконец, достал домашний сюртук, который обычно носил в Брэдфилде, и обследовал лежавшие в карманах пачки писем. И вот оно, Берти! Одним из первых писем, которое я развернул, было то, где мама отзывалась о Каллингворте в тех выражениях, что присутствовали в его послании.

От этого я присел и ахнул. По-моему, я один из самых неподозрительных людей на земле и по некоторой вялости характера никогда не думаю о возможности того, что кто-то из моих близких меня обманет. Мне это просто не приходит в голову. Но если я хоть раз подумаю подобное и получу доказательства, что для подозрения есть основания, от моего доверия не остается и следа. Теперь я увидел объяснение многому, что происходило со мной в Брэдфилде. Внезапные наплывы дурного настроения, периодические плохо скрываемые взрывы вражды со стороны Каллингворта – разве они не совпадали с очередным полученным письмом от мамы? Убежден, что совпадали. Он прочел их все, вытаскивая их из кармана моего домашнего сюртука, когда я беспечно оставлял его в прихожей и переодевался в рабочий. Например, я вспомнил, что в конце его болезни его отношение ко мне внезапно изменилось именно в тот день, когда пришло письмо от мамы. Да, не подлежит сомнению, что он читал все ее письма.

Но в действиях Каллингворта присутствовала более глубокая гнусная подоплека. Если он читал письма, и если у него хватило ума думать, что я нечестно к нему отношусь, почему он не сказал об этом тогда? Почему он ограничивался косыми злыми взглядами и ссорами по пустякам, цепляя на лицо натянутые улыбки, когда я напрямик спрашивал, в чем дело? Очевидная причина состоит в том, что он не мог высказать мне своего недовольства, не открыв, откуда он получил эти сведения. Но я достаточно изучил характер Каллингворта, чтобы понять, что он с легкостью преодолел бы и эту трудность. На самом деле, в своем последнем письме он ее и преодолел, выдумав историю о служанке и каминной решетке. У него наверняка были более весомые причины для сдержанности. Припомнив развитие наших отношений, я убедился, что его план состоял в том, чтобы прельстить меня своими обещаниями, пока я не увязну в обязательствах, а потом бросить, чтобы я остался без ресурсов. Тогда мне пришлось бы лебезить перед будущими кредиторами и сделаться тем, кем его называла моя мама.

Но в этом случае он наверняка планировал все это почти с самого начала моей жизни у них в доме, поскольку мама начала клеймить его поведение уже тогда. Некоторое время он был не уверен, как продолжить. Затем он придумал оправдание (которое тогда, если помнишь, показалось мне совершенно безосновательным) касательно еженедельного снижения дохода, чтобы выдавить меня из практики. Его следующим шагом стали уговоры меня начать свое дело, а поскольку без денег это было невозможно, он подбодрил меня обещаниями насчет еженедельного займа. Я вспомнил, как он говорил мне, чтобы я не боялся заказывать мебель и прочее, поскольку торговцы дают начинающим долгосрочный кредит, и в случае необходимости я мог бы всегда рассчитывать на него. Он также по собственному опыту знал, что домовладелец потребует заключения договора аренды как минимум на год. Затем он выждал, чтобы взорвать мину, пока я не напишу ему, что оброс обязательствами, после чего в ответ пришло письмо о разрыве со мной. Это было такое долгое и изощренное введение в заблуждение, что я при мысли о Каллингворте впервые ощутил нечто вроде страха, словно в обличье и одежде человека я увидел что-то нечеловеческое, настолько выходящее за пределы моего понимания, что я был перед ним бессилен.

Так вот, я написал ему письмо, очень короткое, но, надеюсь, не лишенное колкости. Я заявил, что его письмо доставило мне удовольствие, поскольку сняло все разногласия между мной и мамой. Она всегда считала его подлецом, а я всегда его защищал, но теперь я вынужден признаться, что она была права с самого начала. Я сказал достаточно, чтобы показать Каллингворту, что разгадал его план, и закончил заверением, что если он считает, что сильно мне навредил, то глубоко ошибается, поскольку у меня есть все основания полагать, что он непреднамеренно заставил меня поступить так, как я сам хотел.

После этой легкой бравады мне стало лучше, и я обдумал сложившуюся ситуацию. Я был один в незнакомом городе, без связей и знакомств, с меньше чем фунтом в кармане, без всякой возможности освободиться от обязательств. Мне не к кому было обратиться за помощью, поскольку все недавние письма из дома говорили о том, что дела там плохи. Здоровье моего бедного отца ухудшалось, а вместе с ним снижался и его доход. С другой стороны, я понял, что есть обстоятельства и в мою пользу. Я молод и полон энергии, вырос не белоручкой и готов к трудностям. Я хороший врач и верю, что обзаведусь больными. Мой дом идеально подходит для этой цели, и я уже приобрел самую необходимую обстановку. Игра еще не окончена. Я вскочил на ноги, стиснул кулаки и поклялся подсвечнику, что не сдамся до тех пор, пока не стану молить о помощи из окна.

В следующие три дня звонок не прозвонил ни разу. Человек не может быть в большей степени изолирован от себе подобных. Меня веселило сидеть наверху и считать, сколько прохожих остановилось взглянуть на мою табличку. Однажды (воскресным утром) их было больше сотни за час, и я часто видел по тому, как они оглядывались, что они думают или говорят о новом враче.

Это меня подбадривало и заставляло чувствовать, что что-то происходит.

Каждый вечер с девяти до десяти я выхожу, чтобы сделать скромные покупки, уже придумав меню на следующий день. Обычно я возвращаюсь с буханкой хлеба, пакетом жареной рыбы или связкой сосисок. Затем, когда мне кажется, что в округе все стихает, я выхожу и подметаю у входа в дом метлой, а если кто-то проходит мимо, то прислоняю ее к стене и мечтательно гляжу на звезды. Потом, чуть позже, я выношу шлифовальную пасту, тряпку и кусочек замши. Уверяю тебя, если бы практика зависела от яркости таблички, я бы принимал у себя весь город.

Как ты думаешь, кто первым нарушил затянувшееся молчание? Тот негодяй, с которым я дрался под фонарным столбом. Похоже, он точильщик, и позвонил узнать, нет ли у меня для него работы. Я не мог не улыбнуться, открыв дверь и увидев, кто передо мной. Однако он вообще меня не узнал, что неудивительно.

Следующим посетителем оказалась настоящая пациентка, пусть и очень скромная и небогатая. Это была низкорослая анемичная старая дева, как я заключил, страдающая хронической ипохондрией. Она наверняка обошла всех врачей в городе и с нетерпением хотела посмотреть на новенького. Не знаю, смог ли я ей угодить. Она сказала, что вернется в среду, но глаза ее бегали, когда она это говорила. Заплатить она смогла лишь шиллинг и шесть пенсов, но деньги пришлись очень кстати. Я могу три дня на них прожить.

Думаю, я довел экономию до совершенного предела. Несомненно, некоторое время я мог бы прожить на пару пенсов в день, но теперь это с моей стороны не кратковременное усилие, а повседневный образ жизни на многие предстоящие месяцы. Чай, сахар и молоко (концентрированное) обходятся мне в пенс ежедневно. Буханка хлеба стоит два пенса три фартинга, и я съедаю ее за день. Ужин по очереди состоит из трети фунта бекона, поджаренного на газу (два пенса и полпенни), или двух сосисок (два пенса), или двух кусков жареной рыбы (два пенса), или четверти восьмипенсовой банки консервированной говядины (два пенса). Все они при соответствующем добавлении хлеба и воды составляют вполне приличный обед или ужин. От масла я пока что отказался. Поэтому у меня на питание уходит меньше шести пенсов в день, но я люблю печатное слово в пределах полпенни в день, на которые я покупаю вечернюю газету, поскольку при быстром развитии событий в Александрии я совершенно не могу обходиться без новостей. Однако я часто упрекаю себя за эти полпенни, поскольку если бы я выходил по вечерам и читал транспаранты с газетами, то мог бы и сэкономить, и иметь общее представление о том, что происходит вокруг. Конечно, полпенни в день – это пустяк, но подумай о шиллинге в месяц! Возможно, ты представляешь меня обескровленным и истощенным подобной диетой! Я худой, это верно, но я в жизни не чувствовал себя в лучшей форме. Во мне столько энергии, что я иногда выхожу из дома в десять вечера и гуляю до двух или трех ночи. Днем я выходить не решаюсь, сам понимаешь, из страха пропустить пациента. Я попросил маму не присылать мне братишку Пола, пока жизнь более-менее не наладится.

На днях меня зашел проведать старина Уайтхолл. Целью его визита было пригласить меня на ужин, который, в свою очередь, должен был отметить начало моей практики. Будь я сыном старика, он не мог бы так живо интересоваться моими делами и перспективами.

– Ей…, доктор Монро, сэр, – сказал он. – Я опросил каждого…, у кого что-то не так со здоровьем. Через неделю у вас будет масса пациентов. Вот Фрейзер, который балуется трехзвездным коньяком. Он придет. Есть еще Сондерс, который говорит только о своей хандре. Меня тошнит от этой… его хандры. Но я попросил его прийти. А вот еще Терпи с раной! В сырую погоду ее тянет, а его врач ничего не может с ней поделать, кроме как вазелином смазать. Он придет. Есть еще Карр, который допьется до смерти. Он не очень-то жалует врачей, но его тоже можно взять.

Весь следующий день он то и дело заходил ко мне и засыпал вопросами насчет ужина. Будем ли мы бульон или суп из бычьих хвостов? Не кажется ли мне, что бургундское лучше портвейна и шерри? Торжество было намечено на следующий день, и сразу после завтрака он явился с докладом. Все приготовит соседский кондитер. Блюда будет подавать сын хозяйки. Мне было тягостно видеть, что язык у Уайтхолла заплетался, он явно уже нагрузился с утра. Днем он снова заглянул сказать, что мы весело проведем время. Такой-то хорошо рассказывает, а такой-то неплохо поет. Тогда он был пьянее прежнего, и я решился (на правах врача-консультанта) поговорить с ним об этом.

– Дело тут не в выпивке, доктор Монро, сэр, – на полном серьезе ответил он. – Все в… здешнем расхолаживающем воздухе. Пойду-ка я домой и прилягу, чтобы приветствовать гостей свежим, как огурчик.

Но возбужденное предвкушение торжества наверняка было для него чересчур. Когда я приехал без пяти семь, Терпи, раненый лейтенант, встретил меня в передней с лицом, не предвещавшим ничего хорошего.

– Уайтхоллу конец, – сказал он.

– В чем дело?

– Он ослеп, онемел и парализован. Идите и взгляните.

Стол в его комнате был накрыт к праздничному ужину, а на приставном столике расположились несколько графинов и большой холодный пирог. На диване был распластан наш несчастный хозяин с закинутой назад головой, его раздвоенная борода была нацелена на карниз, а на столе рядышком стоял полупустой бокал виски. Как мы его ни трясли и ни кричали, но из состояния блаженного опьянения вывести не смогли.

– Что нам делать? – ахнул Терпи.

– Нельзя его вот так оставлять на всеобщее обозрение. Лучше унести его отсюда, пока кто-то еще не пришел.

Мы его унесли, вывернутого и скрученного, как питона, и уложили на кровать. Когда мы вернулись, прибыли еще трое гостей.

– Хочу вас огорчить, но капитану Уайтхоллу нездоровится, – сказал Терпи. – Доктор Монро считает, что ему лучше не спускаться вниз.

– На самом деле, я велел ему лечь в постель, – добавил я.

– Тогда я предлагаю, чтобы обязанности хозяина взял на себя мистер Терпи, – подал голос один из вновь прибывших.

Вскоре подъехали другие гости, но на ужин не было и намека. Мы подождали четверть часа, но ничего не появилось. Позвали хозяйку, но она ничего не могла сказать.

– Капитан Уайтхолл заказал ужин у кондитера, – сообщила она после перекрестного допроса, проведенного Терпи. – Но не сказал, у какого именно. Возможно, у одного из четырех или пяти. Сказал лишь, что все принесут, и попросил меня испечь яблочный пирог.

Прошла еще четверть часа, и нас одолел волчий аппетит. Стало ясно, что Уайтхолл где-то ошибся. Мы начали поглядывать на яблочный пирог, как экипаж судна на юнгу в рассказах о кораблекрушениях. Грузный мужчина, заросший густым волосом и с вытатуированным на руке якорем, поднялся и поставил пирог перед Терпи.

– Что скажете, господа, если я разложу его по тарелкам?

Мы все придвинулись к столу с решимостью, делавшей слова ненужными. Через пять минут блюдо под пирогом было таким же чистым, каким его увидела кухарка, и наше невезение исчезло вместе с пирогом. Через минуту вошел сын хозяйки с супом, за которым в должном порядке последовали головы трески, ростбиф, дичь и мороженое. Все заминки случились из-за путаницы во времени. Но мы отдали должное блюдам, несмотря на странную закуску, с которой начали, и я с трудом припоминаю более вкусный ужин и приятный вечер.

– Простите, что я так нагрузился, доктор Монро, сэр, – говорил Уайтхолл на следующее утро. – Мне нужна холмистая природа и прохладный воздух, а не эта… лужайка для крокета. Ну, очень…, что вы славно повеселились, и надеюсь, что остались всем довольны.

Я заверил его, что так оно и было, но у меня не хватило духу рассказать ему о яблочном пироге.

Я рассказываю тебе все эти тривиальные вещи, мой дорогой Берти, чтобы показать, что я совсем не в плачевном положении, и что жизнь моя протекает вовсе не в минорном ключе, несмотря на непростую ситуацию. Но обратимся к более серьезным вещам: я очень обрадовался, получив твое письмо и прочтя разоблачения догматической науки. Не воображай, что твои слова изменят мои убеждения, поскольку я согласен почти с каждым твоим словом.

Человек, заявляющий, что мы ничего не знаем, столь же несуразен, как и тот, кто настаивает, что все дано нам в божественном откровении. Не знаю ничего более невыносимого, чем самоуверенный ученый, который прекрасно знает свою область, но не обладает воображением, чтобы понять, какой малостью является его сомнительная накопленная эрудиция по сравнению с необъятностью нашего невежества. Он из тех, кто считает, что вселенную можно объяснить с помощью законов, словно закон не нуждается в истолковании, как и слово! Работу машины можно объяснить законами физики, но это не делает менее очевидным присутствие инженера. Однако в этом мире часть гармоничного равновесия зависит от того факта, что, если есть какой-либо экзальтированный фанатик, его прямая противоположность тотчас же его нейтрализует. Если есть мамелюк, то появляется крестоносец, если есть борец за независимость Ирландии, то появляется ирландский протестант. У каждого действия есть противодействие. Поэтому этим ограниченным ученым нужно противопоставить господ, по-прежнему верящих, что мир был сотворен в 4004 году до нашей эры.

В конечном итоге, настоящая наука должна синонимироваться с религией, поскольку наука есть обретение и накопление фактов, а факты – это все, из чего мы понимаем, кто мы такие и зачем мы здесь. Но, разумеется, чем больше мы всматриваемся в методы, которыми добываются результаты, тем поразительнее и изумительнее становится великая невидимая сила, лежащая за ними, сила, которая безопасно ведет через вселенную Солнечную систему и в то же время приспосабливает хоботок насекомого к глубине чашечки содержащего нектар цветка. Что есть этот главный ум? Можешь снабдить своего ученого-догматика трехсоткратным микроскопом и телескопом c двухметровым рефлектором, но ни то, ни другое не сможет обнаружить великую движущую силу.

Что нам сказать о человеке, которому представили огромную прекрасную картину, и который, удовольствовавшись тем, что оценка, данная живописным аспектам картины, неверна, тотчас заключает, что ее никто никогда не писал и, по крайней мере, утверждает, что ему неизвестно, писал картину художник или нет? Это, как мне кажется, есть справедливое утверждение позиции наиболее радикальных агностиков. Можно спросить: «Разве само существование картины не есть доказательство, что ее написал искусный художник?» Возражающий ответит: «Нет, нет. Возможно, картина появилась сама собой при помощи неких правил. К тому же, когда ее только представили мне, меня заверили, что ее написали за неделю, но, обследовав ее, могу с уверенностью сказать, что на ее создание ушло значительное время. Поэтому я придерживаюсь мнения, что весьма проблематично, что она вообще была когда-либо написана».

Оставляя по одну сторону раздутую научную осторожность, а по другую – веру, которая так же не может быть защищена от нападения, выходим на четкий путь осознания, что вселенная подразумевает наличие Творца вселенной, и из этого мы можем вывести некоторые Его свойства, Его силу, Его мудрость, Его предвидение малейших нужд и дарование удовольствия Его созданиям. С другой стороны, не следует быть неискренними в непризнании тайны, заключенной в боли, жестокости, во всем, в чем можно усмотреть изъяны в Его работе. Лучшее, что можно о них сказать – мы надеемся, что они не столь плохи, как кажутся, и, возможно, ведут к неким высшим целям. Крики избиваемого ребенка и истязаемого животного – самое трудное для объяснения философом.

До свидания, старина! Очень отрадно думать, что мы сходимся по крайней мере в одном вопросе.

Письмо четырнадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 15 января 1883 года

Ты пишешь мне с упреком, дорогой мой Берти, и говоришь, что то, что мы не видимся, наверняка ослабляет нашу крепкую дружбу, поскольку я не написал тебе ни строчки за эти долгие семь месяцев. Истинная причина состоит в том, что у меня не хватало духу написать тебе, пока я не смог бы сообщить что-нибудь бодрое и положительное, а этого положительного приходилось ужасно долго ждать. Сейчас могу лишь сказать, что туча, возможно, немного посветлела по краям.

По адресу на конверте ты видишь, что я по-прежнему живу в том же доме, но, между нами говоря, это стоит мне ужасных усилий, и бывают времена, когда я мог пойти ко дну, как писал старик Уайтхолл, и земля уходила из-под ног. Я плыл и барахтался, иногда живя на гроши, а иногда совсем без денег. В лучшие периоды я очень строго экономил, в худшие – почти что голодал. Я мог целый день протянуть на корке хлеба, когда в ящике стола у меня лежало десять фунтов. Но эти десять фунтов я тщательно наскребал для оплаты аренды за квартал, и мог на сутки туго затянуть пояс, но только не залезать в эти деньги. Два дня я не мог собрать мелочи на марку, чтобы отправить письмо. Я улыбался, читая в вечерней газете о тяготах наших солдат в Египте. Их несвежие припасы показались бы мне пиром. Однако какая разница, откуда ты получаешь углерод, азот и кислород, пока ты их получаешь? Гарнизон Оукли-Виллы пережил самое худшее, и о капитуляции нет и речи.

У меня не то, чтобы не было больных. Они появились, как и ожидалось. Одни, вроде маленькой старой девы, ставшей первой, так и не вернулись. Полагаю, что врач, сам открывавший дверь, не вызвал у них доверия. Другие стали моими постоянными пациентами. Но почти все они были людьми очень бедными, а когда прикинешь, сколько шиллингов и шестипенсовиков нужно, чтобы составить пятнадцать фунтов, которые я каждый квартал должен выделить на аренду жилья, налоги, газ и воду, то поймешь, что даже при некотором успешном ведении дел мне все-таки было трудновато что-то хранить в чемодане, который служит мне и кладовой. Однако, друг мой, за два квартала уплачено, и я начал третий квартал с тем же непоколебимым мужеством. Я потерял примерно шесть с половиной килограммов, но дух мой при мне.

Я довольно смутно помню, когда написал тебе последнее письмо. Думаю, это было примерно две недели спустя после моего разрыва с Каллингвортом. Трудно определить, с чего начать, когда нужно рассказать о массе событий, не связанных друг с другом и самих по себе незначительных, но казавшихся значимыми, когда они произошли, однако теперь, по прошествии времени, представляющимися мелкими. Поскольку я упомянул Каллингворта, то могу также сказать то немногое, что можно о нем сказать. Я ответил на его письмо в манере, которую я вроде бы описывал. Я едва ли ожидал снова получить от него весточку, но письмо мое явно его уязвило, и я получил от него резкий ответ, в котором говорилось, что, если я хочу, чтобы он поверил в мою порядочность (как он ее понимает), мне нужно вернуть деньги, которые я заработал во время жизни у него в Брэдфилде. На это я написал, что получил около двенадцати фунтов и что у меня до сих пор хранится его письменное заявление, гарантировавшее мне триста фунтов год, если я приеду в Брэдфилд, так что баланс составляет двести восемьдесят восемь фунтов в мою пользу. Если я не получу в ответ чека, то обращусь к своему адвокату. На том наша переписка окончательно прекратилась.

Однако случился еще один инцидент. Однажды, когда я практиковал уже два месяца, то заметил одного ничем не примечательного человека с бородой, слонявшегося по противоположной стороне улицы. Днем я также видел его из окна кабинета. Когда я на следующее утро снова его заметил, у меня возникло подозрение, превратившееся в уверенность, когда я выходил от больного в бедном районе и увидел того же субъекта, таращившегося в витрину бакалейщика. Я дошел до конца улицы, подождал за углом и вышел ему навстречу, когда он торопливо шагал по тротуару.

– Можете вернуться к доктору Каллингворту и передать ему, что дел у меня столько, сколько я пожелаю, – сказал я. – Если вы и после продолжите за мной шпионить, пеняйте на себя.

Он зашаркал ногами и покраснел, а я пошел своей дорогой и больше его не видел. Ни у кого на земле не могло быть причин интересоваться моими делами, кроме как у Каллингворта, и молчания субъекта было достаточно для подтверждения того, что я прав. Больше я о Каллингворте не слышал.

Вскоре после начала практики я получил письмо от своего дяди-артиллериста, сэра Александра Монро. В нем говорилось, что он узнал о моих делах от моей мамы и надеется вскоре услышать о моих успехах. Он, как тебе вроде бы известно, является ярым уэслианцем, как и вся моя родня по отцовской линии. Он сказал, что городской уэслианский священник – его давний друг, и от него он узнал, что в городе нет ни одного врача-уэслианца, а поскольку я сам из уэслианцев, то извлеку для себя массу пользы, если покажу священнику прилагавшееся рекомендательное письмо. Я обдумал это предложение, Берти, и мне показалось недостойным использовать в своих целях авторитет религиозной организации, коль скоро я в общем и целом их осуждаю. Искушение было велико, но я разорвал письмо.

Мне пару раз повезло в смысле несчастных случаев. Один (оказавшийся для меня чрезвычайно важным) произошел с бакалейщиком по фамилии Хейвуд, который упал у входа в свою лавку во время припадка. Я проходил мимо, направляясь к бедному заболевшему тифом рабочему. Верь слову, я увидел свой шанс, зашел внутрь, помог больному, успокоил его жену, погладил ребенка и заручился доверием всей семьи. У него периодически случаются подобные приступы, и мы договорились, что я буду его лечить, а он – платить мне продуктами. Сделка эта была не из лучших, поскольку после его припадков у меня появлялись масло и бекон, а когда он был здоров, я снова жевал сухой хлеб и сосиски. Однако это дало мне возможность отложить немного денег для уплаты аренды, которые я бы иначе потратил на еду. Однако, в конце концов бедняга умер, и на этом действие нашего соглашения закончилось.

У моего дома произошло два дорожных инцидента, и, хотя на каждом из них я заработал не очень много, в обоих случаях я бегал в редакцию газеты и с благодарностью видел в вечернем номере нечто вроде: «Кучер, хоть и переживший потрясение, не получил серьезных увечий, как заявил доктор Старк Монро, проживающий в Оукли-Вилле». Как говаривал Каллингворт, молодому врачу довольно трудно сделать себе рекламу, и он должен использовать любой шанс. Возможно, корифеи нашей профессии покачают головами при виде заметок в провинциальной газете, но я что-то никогда не замечал, чтобы им не хотелось увидеть свое имя в «Таймс» в связи со здоровьем какого-нибудь государственного деятеля.

Затем произошел другой и гораздо более серьезный инцидент. Случился он где-то месяца через два после начала моей практики, хотя теперь мне уже трудно вспомнить, что за чем последовало. Городской адвокат по фамилии Диксон проезжал верхом мимо моего дома, и когда его лошадь взвилась на дыбы, он упал, а она рухнула на него. Я тогда ел сосиски в задней комнате, но услышал шум и вовремя успел к двери навстречу несшей его толпе. Она ворвалась ко мне в дом, столпилась в прихожей, испачкала кабинет и даже просочилась в заднюю комнату, где они увидели элегантную обстановку из сумки, куска хлеба и холодной сосиски.

Однако все мои мысли были заняты больным, который ужасно стонал. Я проверил, что ребра не сломаны, прошелся по суставам и конечностям, после чего заключил, что переломов и вывихов нет. Однако его так перекосило, что ему было очень больно сидеть или ходить. Поэтому я послал за открытой коляской и сопроводил его домой. Я с умным видом сидел, а он стоял прямо, придерживаемый моими руками. Лошади шли шагом, и за нами тянулась толпа, люди выглядывали из окон, так что лучшей рекламы было не найти. Все походило на проезд цирка. Однако по прибытии к нему домой я, согласно требованиям профессиональной этики, передал его в ведение семейного врача, что проделал как можно более изящно и непринужденно, но не без надежды, что старый заслуженный доктор скажет: «Вы так хорошо ухаживаете за моим пациентом, доктор Монро, что я и не помыслю его у вас забирать». Наоборот, он с жадностью вырвал у меня больного, а я удалился, заработав уважение, прекрасную рекламу и гинею.

Есть парочка интересных случаев, нарушающих удручающую монотонность моей жизни, очень небольших, как увидишь, но в Голландии и куча песка сойдет за гору. В общем и целом моя жизнь – унылая и неприглядная череда заработанных и потраченных шиллингов, экономии на том и на этом и голубеньких листков, небрежно оставляемых мне налоговым инспектором, означавших для меня тянущий книзу балласт. Ирония уплаты мною налога в пользу бедных веселила меня. Это я должен его получать. Я трижды в тяжелые периоды закладывал часы и трижды их выкупал. Но как я могу тебя заинтересовать подобными деталями своей карьеры? Вот если бы прекрасная графиня сделала мне одолжение и поскользнулась у моей двери на апельсиновой кожуре, если бы самый важный бизнесмен в городе оказался спасен моим быстрым вмешательством или если бы меня в полночь вызвали в особняк к неназванному лицу и дали бы царский гонорар за молчание – вот тогда бы у меня было нечто достойное твоего внимания. Но долгие и нескончаемые месяцы прослушивания сердец домработниц и хрипов в легких зеленщиков – лишь мрачная и тягучая рутина. Добрые ангелы на моем пути не встречались.

Однако обожди! Один ангел был. Как-то раз меня в шесть утра разбудил звонок в дверь. Подойдя к краю лестницы, я увидел сквозь стекло приземистого господина в цилиндре. Разволновавшись, с тысячей роящихся в голове мыслей я вернулся, кое-как оделся, бросился вниз, открыл дверь и в сером сумеречном утреннем свете увидел Хортона. Этот дивный человек приехал из Мертона дешевым экскурсионным поездом и провел в дороге всю ночь. Под мышкой у него был зонтик, в руках – по огромной плетеной корзине, где обнаружились холодная баранья нога, полдюжины пива, бутылка портвейна, пирожки и прочие вкусности. Мы прекрасно провели день, а когда вечером он возвращался с экскурсией домой, то оставил в Берчспуле человека куда более веселого, чем тот, которого увидел утром.

При разговоре о веселье ты неверно меня понимаешь, Берти, если думаешь (как ты вроде бы подразумеваешь), что я слишком мрачно смотрю на вещи. Верно, я отбрасываю некоторые утешения, которыми ты обладаешь, поскольку не могу себя убедить в их подлинности, но, по крайней мере, в этом мире я вижу очень веские основания надеяться, а в грядущем мире, уверен, все будет к лучшему. От уничтожения до блаженства – я готов смириться с любым планом великого Конструктора.

Но в перспективах этого мира есть много того, от чего сердце человеческое поет. Добро поднимается вверх, а зло тонет, как масло и вода в бутылке. Человечество совершенствуется. Преступлений становится все меньше. Растет образованность. Люди меньше грешат и больше думают. Когда я встречаю человека с грубой наружностью, я часто думаю, что он и ему подобные скоро вымрут, как большая гагара. Думаю, что в интересах всяких «ологов» сохранить несколько образчиков Билла Сайкса[9], чтобы показывать детям наших детей, что это был за тип.

Чем больше мы прогрессируем, тем больше мы стремимся к прогрессу. Мы развиваемся не в арифметической, а в геометрической прогрессии. Мы проявляем комплексный интерес ко всему капиталу знаний и добродетелей, что накопился со времени cна. Полагают, что человека палеолита и человека неолита разделяют восемьдесят тысяч лет. Однако за это время он только и научился, что вытачивать каменные орудия, а не скалывать их. Но каких только перемен не произошло за время жизни наших отцов? Железная дорога и телеграф, хлороформ и применение электричества. Сейчас десять лет равны тогдашней тысяче, не столько за счет улучшения нашего интеллекта, сколько за счет света, указывающего нам путь вперед. Первобытный человек шел медленными, неуверенными шагами, напряженно вглядываясь в дорогу и постоянно спотыкаясь. Теперь мы быстро шагаем к нашей неведомой цели.

Как же мне интересно, что это за цель! Конечно, я о том, что происходит в сегодняшнем мире. Человеку это было всегда интересно с тех пор, как он нацарапал иероглифы на черепке или что-то написал чернильной краской на папирусе, и нам это интересно сегодня. Полагаю, что мы знаем немного больше, чем они. У нас есть дуга в примерно три тысячи лет, из которой мы можем рассчитать курс, который опишут наши потомки. Но дуга эта очень мала по сравнению с веками, которые Провидение использует в своих замыслах, так что сделанные нами оттуда выводы, думаю, весьма поверхностны. Поглотит ли цивилизацию варварство? Однажды это уже случилось, поскольку цивилизации были крошечными вспышками света среди мглы. Но что, например, могло бы сокрушить великую страну, в которой живешь ты? Нет, наша цивилизация выстоит и сделается более сложной. Человек будет жить в воздухе и под водой. Профилактическая медицина разовьется настолько, что старость сделается единственной причиной смерти. Образование и более социалистическое устройство общества покончат с преступностью. Англоязычные народы объединятся с центром в Соединенных Штатах. Постепенно европейские государства последуют их примеру. Войны сделаются редкими, но более ужасными. Религиозные конфессии исчезнут, но сущность останется, так что вся цивилизованная Земля объединится в одной вере, проповедующей верховенство Главной Силы, столь же неведомой тогда, как и сейчас. Вот мое предсказание, и после этого Солнечная система, возможно, созреет для освоения. Но Берти Свонборо и Старк Монро будут унесены западным ветром и испачкают стекла аккуратных домохозяек задолго до того, как хотя бы половина предсказанного свершится.

И, конечно же, изменится сам человек. Зубы медленно исчезают. Чтобы в этом убедиться, достаточно посчитать медные таблички зубных врачей в Берчспуле. И волосы, и зрение тоже. Когда мы думаем о более развитом типе молодого человека, мы машинально представляем его как лысого в двойных очках. Я сам абсолютное животное, и единственный признак развитости во мне – отсутствие двух задних коренных зубов. С другой стороны, есть достаточно свидетельств в пользу развития шестого чувства. Обладай я им теперь, я бы понял, что ты откровенно устал от моих обобщений и догматизма.

Разумеется, некая крупица догматизма должна присутствовать, когда мы начинаем определять законы развития будущего, ибо как нам знать, что природой нам не даны фазы, из которых можно сформировать концепцию? В конечном итоге, несколько секунд суть более длинная часть дня, чем средняя жизнь по сравнению с периодом, который известен нам как длительность существования мира. Но если бы человек жил несколько секунд при дневном свете, и его сын, и сын его сына тоже, что бы их совместный опыт сказал им через сто поколений о явлении, называемом ночью? Так что наша история и знания никоим образом не гарантируют, что наша планета не предназначена для явлений, которым у нас нет объяснения.

Однако спустимся с вселенских высот на уровень моего жалкого существования. По-моему, я рассказал тебе все о полугоде своей жизни, что могло бы тебя заинтересовать. Ближе к концу того периода прибыл мой братик Пол – лучший из всех товарищей! Он в бодрейшем расположении духа выносит все невзгоды моего хозяйства, отправляется со мной на долгие прогулки, интересуется всем, что интересует меня (я всегда говорю с ним, как со взрослым), и всегда готов помочь во всем – от чистки ботинок до разноса лекарств. Его единственное развлечение – вырезание из бумаги или покупка оловянных солдатиков (в тех редких случаях, когда у нас водятся лишние деньги). Я провел в кабинет больного и обнаружил на столе полчища кавалерии, пехоты и артиллерии. На меня нападали, когда я тихо сидел и писал, затем поднял глаза и увидел цепь подбиравшихся ко мне егерей, колонны пехоты в резерве, эскадрон кавалерии на фланге и батарею горохо-метов, обстреливавшую мою позицию на краю медицинского словаря. За ними мне улыбалось круглое лицо генерала. Не знаю, какая у него армия мирного времени, но, если разразится что-то серьезное, я убежден, что вся бумага в доме уйдет на войну.

Однажды утром мне пришла в голову мысль, которая произвела революцию в нашем хозяйстве. Это произошло, когда худшее уже было позади, когда иногда появлялись табак и масло, которое ежедневно приносил молочник и которое делает тебя самодовольным после того, как от него отвык.

– Пол, дружок, – сказал я, – я нашел способ обзавестись прислугой за бесплатно.

Он обрадовался, но не удивился. Он безгранично верил в мои способности, и, если бы я внезапно объявил, что нашел способ свергнуть королеву Викторию и занять ее трон, он бы без колебаний принялся мне помогать.

Я взял листок бумаги и написал: «Сдается подвальный этаж в обмен на работу по дому. Обращаться дом 1, Оукли-Вилла».

– Вот, Пол, – сказал я брату, – беги в редакцию «Вечерних новостей» и заплати шиллинг за три публикации.

Трех публикаций не понадобилось, одной оказалось более чем достаточно. Через полчаса после выхода номера в звонок позвонила первая кандидатка, и весь вечер Пол провожал многих других от двери до кабинета и обратно, а я беспрерывно их собеседовал. Мне надо было с самого начала приготовиться взять первую же особу в юбке, но по мере того, как спрос на нас рос, требования наши становились все выше. Белый передник и опрятное платье для отворения двери, уборка постелей, чистка обуви, готовка – мы становились все взыскательнее. Наконец, мы остановили свой выбор на некоей мисс Уоттон, попросившей проживать вместе с сестрой. Это была женщина с резкими чертами лица и бесцеремонными манерами, появление которой в доме холостяка не вызвало бы пересудов. Один ее нос полностью подтверждал ее добродетельность. Она должна была сама обставить подвальный этаж, а я обязался предоставить им две верхних комнаты в качестве спален.

Они переселились к нам через несколько дней. Меня в доме не было, и первое, что я увидел, были три собачки, поджидавшие меня в прихожей. Я вызвал мисс Уоттон и заявил, что это нарушение договора и что я не намерен разводить у себя зоопарк. Она слезно умоляла оставить собачек, похоже, маму с двумя дочками очень редкой породы, и я, наконец, сдался. Сестра экономки, кажется, вела исключительно подземный образ жизни, поскольку хоть я ее иногда и видел скользящей за угол, прошел целый месяц, прежде чем я смог бы поручиться за нее в полицейском участке.

Какое-то время все жили по соглашению, но потом возникли осложнения. Однажды утром, спускаясь вниз раньше обычного, я увидел маленького бородатого человечка, снимавшего цепочку с двери. Я схватил его, прежде чем он успел открыть ее.

– Так, – сказал я, – это что еще такое?

– С вашего позволения, сэр, – ответил человечек, – я муж мисс Уоттон.

Меня обуяли тяжкие сомнения касательно экономки, но, вспомнив ее нос, я отбросил их. Осмотр показал все. Она – замужняя женщина. Были торжественно предъявлены документы. Ее муж – моряк. Она выдавала себя за незамужнюю, поскольку считала, что я быстрее возьму экономку без семейных обязательств. Ее муж неожиданно вернулся после долгого плавания, случилось это прошлым вечером. А затем – ложь на лжи – выяснилось, что другая женщина ей вовсе не сестра, а подруга по имени мисс Уильямс. Она думала, что я быстрее возьму двух сестер, чем подруг. Так что все мы узнали, кто есть кто, и я, дав Джеку разрешение остаться, выделил мисс Уильямс еще одну комнату наверху. Похоже, я начал из отшельника превращаться в домохозяина.

Неиссякаемым источником веселья было смотреть на процессию расходившихся по комнатам перед сном. Сначала шла собачка, за ней мисс Уильямс со свечой, потом Джек, затем еще собачка и, наконец, миссис Уоттон со свечой в руке и собачкой под мышкой. Джек прожил у нас три недели, а поскольку я заставил его дважды в неделю отдраивать весь дом сверху донизу, пока доски не заблестели, как на юте, мы что-то получили от него в качестве платы за жилье.

Примерно в это время, когда я выкроил несколько шиллингов, а особых расходов не предвиделось, я обустроил своего рода винный погреб, купив двадцатилитровый бочонок пива с твердой решимостью наливать оттуда только по выходным и праздникам, или же когда придут гости.

Вскоре Джек снова отправился в плавание, и после его отъезда между жившими внизу женщинами случилось несколько крупных ссор, оглашавших весь дом колкостями и упреками. Наконец, одна из них, мисс Уильямс (та, что поспокойнее), пришла ко мне и в слезах заявила, что должна уйти. Миссис Уоттон сделала ее жизнь невыносимой, сказала она. Она твердо решила стать независимой и присмотрела место над небольшим магазинчиком в бедном квартале.

Мне было жаль мисс Уильямс, потому что она мне нравилась, о чем я ей и сказал. Она дошла было до входной двери, но затем снова вернулась в мой кабинет.

– Угоститесь своим пивом! – крикнула она и исчезла.

Ее слова походили на проклятие. Я бы меньше удивился, если бы она сказала: «Подтяните носки!» И тут внезапно до меня дошел зловещий смысл ее фразы. Я ринулся в погреб. Бочонок был наклонен вперед. Я постучал по нему, он отозвался, как барабан. Я открыл краник, но оттуда не вылилось ни капли. Задернем эту сцену траурным занавесом. Достаточно сказать, что миссис Уоттон была тотчас же уволена, и на следующий день мы с Полом снова оказались в пустом доме.

Однако мы были развращены роскошью. Без помощницы мы уже не могли обходиться, особенно теперь, зимой, когда нужно топить печи и разжигать камин – очень нудная обязанность для мужчины. Я вспомнил тихую мисс Уильямс и разыскал ее в магазинчике. Она очень хотела вернуться и прикидывала, как рассчитаться за аренду, но трудность состояла в ее безденежье. Сначала это прозвучало просто ужасно, но, когда я узнал, что цена вопроса составляла одиннадцать шиллингов, эта сумма показалась мне не такой уж непосильной. Через полчаса мои часы отправились в ломбард, и дело решилось. Я вернулся домой с великолепной экономкой и с корзиной, наполненной шведскими спичками, обувными шнурками, графитовыми карандашами и маленькими фигурками из сахара, которые можно было заполучить за деньги. Теперь все устроилось, и я надеюсь, что нас ждет период относительно мирной жизни.

До свидания, старина, и не думай, что я о тебе забываю. Твои письма с жадностью читаются и перечитываются. По-моему, я выучил уже каждую строчку. Ты просто каждый раз отправляешь Пейли[10] в нокаут. Я очень рад, что ты благополучно вышел из дела с пивоварней. Какое-то время я очень боялся, что ты потеряешь деньги или станешь крупно рисковать с акциями. Могу лишь поблагодарить тебя за твое любезное предложение чеков на предъявителя.

Просто чудесно, что ты так легко вернулся к прежней американской жизни после пребывания в Англии. Однако, как ты говоришь, это не перемена, а лишь усовершенствование, поскольку в обоих случаях главный принцип один и тот же. Разве не странно, что два великих брата начинают превратно друг друга понимать? Человека наказывают за клевету (по крайней мере, здесь), хотя последствия весьма невелики. Однако человек клевещет в международном масштабе, что является чудовищным и тяжким преступлением, и ни один закон в мире не может его покарать. Представь себе отвратительное сборище журналистов и сатириков, выставляющих англичан высокомерными и чопорными, а американцев – вульгарными и невоспитанными. Если бы какой-нибудь миллионер устроил им кругосветное путешествие, мы бы передохнули, а если бы на полпути корабль затонул, то стало бы еще спокойнее. А ваши политики с разнузданными кампаниями и охотой за голосами вкупе с нашими редакторами барственных еженедельников с их пустопорожней болтовней – если бы они оказались на борту, насколько бы чище стал воздух! Еще раз до свидания и удачи!

Письмо пятнадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 3 августа 1883 года

Как ты думаешь, существует ли такая вещь, как случайность? Довольно взрывное начало для письма, однако прошу тебя оглянуться на свою жизнь и сказать, кажется ли тебе, что все мы на самом деле игрушки в руках случая. Ты знаешь, как часто поворот на ту или иную улицу, принятие или отклонение приглашения могут направить все течение нашей жизни в какое-то другое русло? Являемся ли мы просто листьями, которые треплет туда-сюда ветер, или нас, прочно убежденных в свободе своих действий, неуклонно влечет к определенной и предопределенной цели? Признаюсь, что по мере движения жизни я все больше и больше становлюсь приверженцем фатализма, к которому я всегда был предрасположен.

Посмотри на это вот с какой точки зрения. Мы знаем, что многие из явлений природы неслучайны. Не случайность, что небесные тела движутся, не сталкиваясь друг с другом, что семя снабжено чем-то, помогающим ему внедриться в благодатную почву, что все животные приспособлены к окружающей среде. Покажи мне кита с его толстым слоем жира, и мне не понадобятся иные доказательства замысла. Но логически, как мне кажется, все должно быть подчинено замыслу или же все должно быть случайным. Я не вижу, как можно провести прямую сквозь вселенную и заявить, что все справа от нее – случайность, а все слева – предопределено. Тогда тебе пришлось бы утверждать, что вещи, внешне принадлежащие к одному классу, в действительности разделены непреодолимой бездной, что низшие регулируются, а высшие – нет. Тебе тогда пришлось бы утверждать, что количество сочленений на задней лапке блохи обусловлено прямым присмотром Творца, в то время как несчастье, в результате которого от падения на пол восковой свечи в театре погибла тысяча человек, явилось непредвиденным сбоем в череде жизненных событий. Мне это кажется немыслимым.

Весьма поверхностным аргументом служит заявление, что если человек фаталист, то он прекращает все стремления и станет безропотно ждать, что преподнесет ему судьба. Возражающий забывает, что среди предназначений есть то, что мы, представители северных народов, должны к чему-то стремиться и не сидеть сложа руки. Но если человек стремился и сделал все, что мог, и когда, несмотря на старания, результата не следует, пусть подождет десять лет, прежде чем сказать, что ему не повезло. Тогда это станет главной линией его судьбы, ведущей к определенной цели. Человек теряет богатство и обретает серьезность. Человек теряет зрение, что ведет его к духовному совершенству. Девушка утрачивает красоту и становится более сочувственной и понимающей. Мы думаем, что храбро следуем своим путем, но все время нас за руки держит вышняя Десница.

Ты задумаешься, что теперь побудило меня к рассуждениям. Лишь то, что я, похоже, вижу воздействие случайностей на свою жизнь. Однако я, как всегда, весело начал с ответвлений, так что вернусь назад и начну свой рассказ как можно ближе к тому, на чем закончил последнее письмо. Во-первых, можно сказать, что в общем-то тучи начали рассеиваться, а вскоре и совсем исчезли. В течение последних нескольких месяцев нам почти всегда светило солнце.

Ты помнишь, что мы с Полом наняли некую мисс Уильямс в качестве домработницы. Я почувствовал, что наем по принципу «работа за жилье» недостаточно надежен, поэтому мы заключили деловое соглашение, по которому ей за услуги выплачивалась определенная сумма (увы, до абсурда маленькая). Я бы увеличил ее вдесятеро, поскольку еще не встречал такой добросовестной и верной служанки. Похоже, с ее возвращением в дом к нам пришло благополучие.

Медленно, неделя за неделей, месяц за месяцем, моя практика расширялась и крепла. Бывали периоды, когда колокольчик у двери вовсе не звонил, и казалось, что весь наш труд пошел насмарку, однако они сменялись другими днями, когда у меня в журнале приема появлялись восемь-десять имен. Ты спросишь, откуда они брались. Некоторые – из кружка кутил старины Уайтхолла. Некоторые – по причине несчастных случаев. Некоторые – из числа вновь прибывших в город, обратившихся ко мне. Некоторые – из людей, с которыми я познакомился при других обстоятельствах. Страховой агент предоставил мне на рассмотрение несколько случаев, что очень помогло. Но, прежде всего, я узнал то, что мог бы шепнуть на ухо любому, кто начнет практику чужаком среди чужих. Не думайте, что практика сама придет к вам. Вам нужно идти к ней. Можете сидеть в кабинете, пока под вами не развалится стул, но без вложений или компаньонов далеко не уедете. Лучший способ достичь успеха – выходить на люди, общаться и давать о себе знать. Много раз вы вернетесь домой, и экономка с упреком вам скажет, что в ваше отсутствие приходил больной. Не обращайте внимания! Снова выходите на люди. Шумная компания на концерте, где в курительной вы увидите восемьдесят человек – куда лучше, чем один-два пациента, которых вы могли бы принять на дому. На осознание всего этого у меня ушло время, но сейчас я говорю как человек, кто все доподлинно знает.

Но… в этом случае существует одно большое «но». Вам все время нужно держать себя в руках. Если только вы не уверены – абсолютно уверены, – что можете это сделать, вам лучше сидеть дома. Вам ни на мгновение нельзя забываться. Нужно помнить, в чем ваша цель. Нужно внушать уважение к себе. Будьте дружелюбны, веселы, общительны, ведите себя как угодно, но сохраняйте тон и манеры джентльмена. Если сможете вызвать к себе уважение, то любой клуб и любое общество привлекут в вашу практику новых людей. Но остерегайтесь пьянства! Прежде всего – остерегайтесь пьянства! Любая компания, в которой вы находитесь, смирится с этим у любого человека, но только не у того, кому доверит свои жизни и здоровье. Один ляп – смертелен, а половина ляпа – опасна. Сделайте для себя трезвость правилом жизни, несмотря на вызовы или увещевания. Наутро это вспомнят в вашу пользу.

И, разумеется, я не имею ввиду лишь общества, собирающиеся для увеселения. Литературные, дискуссионные, политические, общественные и физкультурные кружки – каждый из них есть орудие в ваших руках. Но нужно всем показать, какой вы хороший человек. Нужно выступать в кружках с энергией и убежденностью, и вскоре вы окажетесь в исполнительном комитете – секретарем или даже в председательском кресле. Не оставляйте усилий там, где отдача может быть поздней или косвенной. Это все ступени, ведущие вверх.

Вот так, почувствовав почву под ногами, я начал расширять практику. Вступил туда, вступил сюда. Стучался в любую дверь. Снова начал заниматься спортом для здоровья и обнаружил, что он пошел на пользу и моей практике. В крикете я добился приличных результатов, в среднем у меня было двадцать очков с битой и девять с мячом.

Однако нужно признать, что моя система поиска больных при оставлении приемной пустой была бы менее эффективной, если бы не моя драгоценная экономка. Она гений осмотрительности, и то, как она ничтоже сумняшеся проникается интересом к моей практике – постоянный укор моей совести. Это высокая худощавая женщина с серьезным лицом и внушительными манерами. Ее стандартный прием, скорее подразумеваемый, нежели высказываемый (с таким видом, что все настолько однозначно, что было бы абсурдно обращать в слова), состоит в том, что у меня столько работы, что любой желающий получить у меня консультацию должен записываться задолго и на строго определенное время.

– Боже мой, сейчас?! – восклицает она в лицо какому-нибудь жаждущему приема. – Его опять вызвали. Приди вы на полчаса раньше, он мог бы уделить вам минутку. Никогда ничего подобного не видела. – (Доверительно). – Между нами говоря, не думаю, что он долго выдержит. Сломается. Однако заходите, сделаю для вас, что смогу.

Затем, прочно заполучив больного в приемную, она идет к Полу.

– Господин Пол, сбегайте на площадку для игры в кегли, – говорит она. – По-моему, доктора можно найти там. Скажите, что его дожидается больной.

Похоже, экономка в своих разговорах вызывает у больных чувство тихого благоговения, словно они оказались в святая святых. Мое появление вызывает почти что разочарование после рекомендаций мисс Уильямс.

Другим ее приемом является назначение приема с чрезвычайной точностью по времени, в то время как я по горло занят (игрой в крикет).

– Давайте глянем! – говорит она, смотря в свой блокнот. – Он будет свободен сегодня вечером в семь минут девятого. Да, тогда он мог бы вас принять. У него нет никого с семи минут до половины девятого.

И в назначенное время у меня появляется больной, напоминающий зашедшего в вокзальный буфет съесть тарелку супа. Если бы он знал, что он единственный, кто открыл тем вечером дверь моего кабинета, он бы так не торопился и так бы не ценил мои рекомендации.

Однажды мне попалась любопытная пациентка, которая сослужила мне огромную службу. Это весьма внушительного вида вдова по фамилии Тернер, убийственно респектабельная особа вроде старшей и менее легкомысленной сестры миссис Гранди. Живет она в маленьком домике с невысокой служанкой. Так вот, примерно раз в два месяца она совершенно внезапно впадает в запой, длящийся около недели и заканчивающийся так же неожиданно, как и начался. Однако о нем знают все соседи. Она визжит, орет, поет, гоняется за служанкой и бросается в прохожих тарелками из окна. Конечно, это вовсе не смешно, а жалко и позорно – и все равно, трудно не рассмеяться, видя разительный контраст между ее внешностью и поведением. Меня случайно вызвали при первых симптомах болезни, но я быстро смог начать ее немного контролировать, так что теперь соседи посылают за мной, как только в окно начинает вылетать посуда. Она довольно состоятельна, так что ее небольшие «шалости» помогают мне платить за аренду. А еще у нее имеется масса всяких интересных ваз, статуэток и картин, коллекцией которых она хвастается в течение своих запоев, настаивая, чтобы я тотчас унес их к себе домой. Так что я, шатаясь, выхожу от нее, как наполеоновский генерал из Италии. Однако старушка прекрасно воспитана, и каждый раз после выздоровления она неизменно посылает ко мне швейцара с учтивой запиской, где пишет, что с радостью получила бы свое имущество обратно.

И вот теперь я дошел до точки, когда могу сказать тебе, что подразумеваю при разговорах о судьбе. Рядом живет один терапевт по фамилии Портер, весьма благожелательный человек. Зная, что мне приходится нелегко, он несколько раз помогал мне с больными. Однажды недели три назад он после завтрака зашел ко мне в кабинет.

– Вы не могли бы пойти со мной на консультацию? – спросил он.

– С удовольствием.

– У меня на улице коляска.

Пока мы ехали, он рассказал мне о больном. Молодой человек, единственный сын, некоторое время страдающий нервной болезнью, недавно начал страдать сильными головными болями.

– Его семья живет у моего пациента генерала Уэйнрайта, – сказал Портер. – Ему не понравились симптомы, и он решил выслушать еще одного врача.

Мы подъехали к большому дому с участком и переговорили со смуглым и седоволосым ветераном индийских кампаний. Он объяснил, что на нем лежит громадная ответственность за своего больного племянника. В этот момент в комнату вошла дама.

– Это моя сестра, миссис Лафорс, – сказал он, – мать господина, которого вам предстоит осмотреть.

Я сразу ее узнал. Я встречался с ней раньше при любопытных обстоятельствах. (Тут доктор Старк Монро переходит к рассказу о том, как познакомился с семейством Лафорс, явно забыв, что сообщал об этом в шестом письме.) Когда нас представили, я понял, что она не узнала во мне молодого врача с поезда. Этому я не удивился, поскольку отрастил бороду в надежде выглядеть немного старше. Естественно, она очень переживала за сына, и мы с Портером поднялись наверх, чтобы осмотреть его. Бедняга! Он еще больше осунулся и пожелтел, чем когда я его видел в первый раз. Мы провели осмотр и сошлись во мнении касательно хронической природы его заболевания и, наконец, откланялись без моего напоминания миссис Лафорс о нашей предыдущей встрече.

Ну, на том бы дело и закончилось, но три дня спустя кто бы ты думал появился у меня в приемной? Миссис Лафорс с дочерью. Мне показалось, что дочка два раза на меня взглянула, когда нас знакомила ее мать, будто бы вспомнила мое лицо, но она явно не могла припомнить, где его видела, а я ничего не сказал, чтобы ей помочь. Обе они выглядели очень взволнованными – у девушки в глазах стояли слезы, и губы тряслись.

– Мы пришли к вам, доктор Монро, в величайшем горе, – сказала миссис Лафорс, – и были бы рады услышать ваш совет.

– Миссис Лафорс, вы ставите меня в довольно затруднительное положение, – ответил я. – Дело в том, что я рассматриваю вас как пациентов доктора Портера и нарушил бы этикет, принимая вас без его присутствия.

– Это он направил нас к вам.

– О, тогда вопрос полностью разрешен.

– Он сказал, что ничем не сможет нам помочь, возможно, вы сможете.

– Прошу вас, скажите, что мне нужно сделать.

Она храбро начала объяснять, но труд облечь беспокойство в слова, похоже, оказался слишком тягостен для нее, и она вдруг стала бормотать что-то нечленораздельное. Дочь наклонилась к ней и поцеловала с выражением любви и жалости.

– Я вам все расскажу, доктор, – проговорила она. – Бедная мама почти вымоталась. Фреду, моему брату, стало хуже. Он стал шуметь и не желает успокаиваться.

– А мой брат-генерал, – продолжила миссис Лафорс, – естественно, не ожидал ничего подобного, когда любезно предложил нам поселиться у него, и, будучи человеком нервным, очень от этого страдает. Так больше продолжаться не может. Он сам так говорит.

– Но что же маме делать? – воскликнула девушка, снова начав говорить. – Нас не примут ни в одну гостиницу или пансион, пока бедный Фред в таком состоянии. А в лечебницу его отдать у нас не хватает духу. Дядя больше не может оставлять нас у себя, и нам некуда идти.

В ее серых глазах читалась попытка храбриться, но уголки губ были опущены вниз.

Я встал и принялся расхаживать по комнате, пытаясь обдумать ситуацию.

– Я вот о чем хотела вас спросить, – сказала миссис Лафорс. – Возможно, вы знаете какого-нибудь врача или частную клинику, которые занимаются подобными случаями… чтобы мы могли навещать Фреда каждый день. Единственное условие – его нужно поместить туда немедленно, поскольку терпение моего брата окончательно исчерпано.

Я позвонил и вызвал экономку.

– Мисс Уильямс, – спросил я, – как вы думаете, мы сможем к вечеру подготовить спальню, чтобы принять больного джентльмена?

Я никогда раньше так не восхищался самообладанием этой удивительной женщины.

– Да, сэр, очень легко сможем, если пациенты оставят меня в покое. Но когда колокольчик звонит тридцать раз в час, трудно сказать, чем станешь заниматься.

От этих ее слов и забавных манер дамы рассмеялись, и дело показалось почти решенным. Я пообещал, что комната будет готова к восьми часам. Миссис Лафорс договорилась, что к означенному часу привезут ее сына, дамы сердечно поблагодарили меня, а пациент на стационаре – это как раз то, что мне было нужно. Я смог убедить миссис Лафорс, что уже занимался подобными больными, подразумевая, разумеется, беднягу «Джимми», сына лорда Салтайра. Мисс Уильямс проводила их до двери и улучила минутку шепнуть им, как прекрасно я справился с тем делом, несмотря на всю свою занятость.

Времени было в обрез, но к сроку мы успели. Ковер, кровать, прочая мебель, шторы – все было принесено и расставлено объединенными усилиями меня, мисс Уильямс и Пола. Ровно в восемь подъехал кэб, и я проводил Фреда в спальню. Как только я взглянул на него, то заметил, что ему гораздо хуже, чем когда я осматривал его с доктором Портером. Хроническая нервная болезнь перешла в острую форму.

Глаза у него были дикие, щеки пылали, губы слегка припухли. Температура у него была 38,9, он что-то постоянно бормотал себе под нос, не обращая внимания на мои вопросы. При первом же взгляде на него мне сразу стало ясно, что я принял на себя очень нелегкие обязательства.

Однако надо было сделать все, что в наших силах. Я раздел его и уложил в постель, пока мисс Уильямс готовила ему на ужин блюдо из маранты. Однако Фред ничего не ел, его все время клонило в сон, так что мы устроили его в кровати и ушли. Его комната располагалась по соседству с моей, а поскольку стенка была тонкая, я мог слышать малейшее движение. Он пару-тройку раз что-то пробормотал и простонал, но, наконец, успокоился, и я смог заснуть.

В три часа ночи меня разбудил ужасный грохот. Соскочив с кровати, я бросился в соседнюю комнату. Бедный Фред стоял в своей длинной ночной рубашке – жалкая маленькая фигурка в сером свете зари. Он опрокинул умывальник (для чего – мог объяснить лишь его больной мозг), и весь пол был залит водой, среди которой попадались обломки посуды. Я взял его на руки и снова уложил в кровать. Его тело горело сквозь ночную рубашку, глаза безумно бегали по сторонам. Было очевидно, что оставлять его одного нельзя, так что остаток ночи я провел в кресле, клюя носом и подрагивая от холода. Да, я явно взялся не за синекуру.

Утром я отправился к миссис Лафорс и рассказал о состоянии пациента. После отъезда больного ее брат успокоился. Похоже, он был награжден Крестом Виктории и служил в небольшом гарнизоне, который удерживал Лакнау во время одного из жестоких восстаний. А теперь его трясет от случайно отрывшейся двери, и при виде высунутого языка у него учащается сердцебиение. Разве мы, люди, не страннейшие существа?

Днем Фреду стало немного лучше, он даже вроде бы начал узнавать сестру, которая после обеда принесла ему цветы. Ближе к вечеру температура у него опустилась до 38,6, и он погрузился в какое-то оцепенение. Случилось так, что ближе к ужину ко мне зашел доктор Портер, и я спросил его, не сможет ли он подняться и взглянуть на больного. Он согласился, и мы увидели, что Фред мирно спит. Едва ли ты подумаешь, что это маленькое происшествие окажет такое влияние на мою жизнь. Портер же заглянул ко мне совершенно случайно.

На этот раз Фред принимал лекарства с добавлением хлораля. Вечером я дал ему обычную дозу, а потом, когда он вроде бы мирно задремал, я отправился к себе отдохнуть, в чем очень нуждался. Я не просыпался до восьми утра, когда меня разбудило дребезжание ложечки о блюдце и шаги мисс Уильямс у двери. Она несла Фреду блюдо из маранты, которую я назначил ему накануне вечером. Я услышал, как она открыла дверь, и в следующее мгновение у меня чуть сердце из груди не выскочило, когда она хрипло взвизгнула, и чашка с блюдцем грохнулись на пол. Секундой позже она влетела ко мне в комнату с перекошенным от ужаса лицом.

– Боже мой! – вскричала она. – Он умер!

Я набросил халат и ринулся в соседнюю комнату.

Бедняга Фред лежал поперек кровати, явно мертвый. Выглядел он так, словно поднялся и упал на спину. На его лице застыла такая умиротворенная улыбка, что я едва узнал в нем расстроенного и издерганного болезнью человека. Думаю, что на лицах мертвецов читается множество посулов. Говорят, что это просто посмертное расслабление мышц, но в этом вопросе мне хотелось бы видеть, что наука ошибается.

Мы с мисс Уильямс молча стояли минут пять, ошарашенные свершившимся фактом. Затем мы положили его прямо и накрыли простыней. Мисс Уильямс встала на колени, прочла молитву и всплакнула, а я сидел на кровати и сжимал в ладони холодную руку покойного. Затем у меня упало сердце, когда я вспомнил, что мне предстоит сообщить известие его матери.

Однако она приняла его с заслуживающим восхищения спокойствием. Когда я прибыл, они втроем сидели за завтраком: генерал, миссис Лафорс и ее дочь. Кажется, они каким-то образом по моему лицу догадались, что я должен был сообщить, и в своем женском отсутствии себялюбия они сочувствовали мне, пережившему такое потрясение, и моим домочадцам. Я обнаружил, что из утешителя превратился в утешаемого. Мы говорили об этом больше часа, я рассказал то, что, надеялся, не нуждается в объяснении, что бедный мальчик не мог мне поведать о своей болезни, и мне было трудно определить, насколько велика была опасность. Не было никакого сомнения в том, что снижение температуры и спокойствие, которые мы с Портером расценили как обнадеживающие симптомы, на самом деле ознаменовали начало конца.

Миссис Лафорс попросила меня взять на себя хлопоты по выполнению всех формальностей, регистрации смерти и похоронам. Смерть случилась в среду, и мы решили, что лучше всего назначить похороны на пятницу. Поэтому я поспешил к себе домой, не зная, за что браться в первую очередь, и обнаружил, что в приемной меня дожидался Уайтхолл, очень веселый и с камелией в петлице. Все органы не на месте, а в петлице камелия!

Между нами говоря, я пожалел, что застал его, поскольку не был расположен к его обществу, но он все уже узнал от мисс Уильямс и дождался меня. Лишь тогда я в полной мере осознал, какой добрый и деликатный человек скрывался за личиной дурного поведения и сквернословия, которая проявлялась слишком часто.

– Я пройдусь вместе с вами, доктор Монро, сэр. В такое время человеку, как никогда, нужен кто-то рядом. Я рта не открою, пока вы не захотите, но я бездельник и почту за честь, если вы позволите составить вам компанию.

Он составил мне компанию и очень помог. Похоже, он досконально знал все обряды: «Двух жен похоронил, доктор Монро, сэр!» Я сам подписал свидетельство о смерти, передал его регистратору, получил ордер на похороны, отнес его приходскому служке, назначил время, потом отправился к гробовщику, а затем домой. Если вспомнить, то это было кошмарное утро, где утешением служила фигура моего старого кутилы в бушлате, с темными ладонями, одутловатым морщинистым лицом и камелией в петлице.

Одним словом, похороны состоялись в назначенное время. В последний путь покойного провожали лишь генерал Уэйнрайт, Уайтхолл и я. Капитан никогда не видел бедного Фреда живым, но ему «нравилось присутствовать при закате», так что он составил мне компанию. Все происходило в восемь утра, а на Оукли-Виллу мы добрались к десяти. У двери нас поджидал коренастый мужчина с густыми бакенбардами.

– Вы доктор Монро? – спросил он.

– Да.

– Я сыщик из местного отделения полиции. Мне приказано расследовать недавнюю смерть молодого человека, случившуюся у вас в доме.

Вот это удар! Если растерянность на лице – признак вины, то я наверняка сознался в убийстве. Однако, надеюсь, что я вовремя взял себя в руки.

– Прошу вас, входите, – пригласил я. – Все, что я смогу вам сообщить – к вашим услугам. Не возражаете, если поприсутствует мой друг капитан Уайтхолл?

– Никоим образом.

Мы вошли в дом в сопровождении не предвещавшего ничего хорошего полицейского. Однако он оказался тактичным и обходительным человеком.

– Конечно, мистер Монро, – сказал он, – вы слишком известны в городе, чтобы хоть кто-то принял это дело всерьез. Однако факт состоит в том, что сегодня утром мы получили анонимное письмо, что вчера умер молодой человек, который должен быть похоронен сегодня в необычное время, и что обстоятельства его смерти подозрительны.

– Он умер позавчера, а похоронен сегодня в восемь утра, – пояснил я, а потом рассказал полицейскому всю историю. Он внимательно слушал и сделал пару пометок в блокноте.

– Кто подписывал свидетельство о смерти? – спросил он.

– Я подписывал, – ответил я.

Он чуть вскинул брови.

– Выходит, никто не сможет подтвердить ваши показания? – сказал он.

– О, доктор Портер осматривал его вечером накануне смерти. Он был в курсе всего.

Сыщик с треском захлопнул блокнот.

– Это все, доктор Монро, – проговорил он. – Конечно, я должен для проформы повидать доктора Портера, но, если его мнение совпадет с вашим, мне останется лишь извиниться за вторжение.

– Тут вот что еще, мистер сыщик, сэр, – с жаром произнес Уайтхолл. – Я человек небогатый, всего лишь капитан военно-транспортного судна на половинной пенсии, но ей…, сэр, я бы дал свою шляпу, полную денег, чтобы узнать имя того негодяя, что написал анонимное письмо, сэр. Ей…, сэр, это реальное дело, которым нужно заняться.

И яростно замахал темными ладонями.

Вот так закончилось это неприятное дело, Берти. Однако же от каких мелочей зависит наша судьба! Если бы Портер не увидел больного тем вечером, скорее всего, назначили бы эксгумацию. А потом… ну, в останках обнаружили бы хлораль. От смерти молодого человека зависели финансовые дела, и хитрый адвокат мог бы раздуть неплохое дело. В любом разе, малейшее подозрение поставило бы на моей практике жирный крест. Какие же ужасы таятся на обочине жизненной дороги, готовые броситься нам наперерез!

А ты и вправду отправился путешествовать! Что ж, не стану тебе писать, пока не узнаю, что ты вернулся с островов, а потом, надеюсь, появится нечто более веселое, о чем стоит поговорить.

Письмо шестнадцатое

Оукли-Вилла, Берчспул, 4 ноября 1884 года

Пишу тебе, Берти, и смотрю в окно кабинета. Над головой плывут синевато-серые тучи с рваными краями. Между ними можно разглядеть верхний слой облаков более светлого серого цвета. Я слышу негромкое шуршание дождя, высекающего звонкие нотки из гравиевой дорожки и глухие – из листвы. Иногда дождь падает тяжело и отвесно, пока воздух не наполнится нежной серой взвесью, а над землей сантиметрах в двадцати висит дымка от миллиона крошечных отскакивающих капель. Затем, без какой-либо перемены в тучах дождь снова стихает. Вдоль дорожки видны лужицы, на улице лежат большие лужи, иссеченные падающими каплями. Сидя у окна, я чувствую густой запах влажной земли, кусты лавра поблескивают там, где на них падает косой свет. Калитка сверкает, как свежевыкрашенная, и вдоль верхней грани перекладины решетки висит тонкая бахрома из прозрачных капелек.

Это лучшее, что ноябрь может дать нам на промокшем маленьком острове. Ты, полагаю, сидишь посреди умирающего пира американской осени и думаешь, что описанный мною пейзаж вызывает тоску. Но не делай ошибки, дорогой мой. Можешь взять все штаты от Детройта до Мексиканского залива и не найдешь человека счастливее меня. Как ты думаешь, что у меня нового в кабинете? Новый стол? Книжный шкаф? Нет, я думаю, что ты уже разгадал мой секрет. В большом кресле сидит она – самая лучшая, добрейшая и очаровательнейшая женщина в Англии.

Да, я женат уже шесть месяцев – календарь говорит месяцев, хотя мне они кажутся неделями. Я, конечно же, должен был выслать тебе торт и поздравительные открытки, но считал, что ты еще не вернулся с островов. Прошло больше года с моего последнего к тебе письма, но, когда ты указываешь такой непонятный адрес, что же еще ожидать? Я довольно часто думал и говорил о тебе.

Ну, позволю себе заметить, что ты с проницательностью давно женатого человека догадался, кто эта дама. Мы, конечно, каким-то необъяснимым чутьем догадываемся о своем будущем куда точнее, чем нам кажется. Например, я помню, что несколько лет назад название Брэдфилд вызывало у меня лишь восприятие сочетания звуков и букв, а с тех пор, как ты знаешь, с этим городом в моей жизни связалось очень многое. Так что, когда я впервые увидел Винни Лафорс в купе, прежде чем заговорил с ней или узнал ее имя, я ощутил к ней необъяснимую тягу и интерес. Вот у тебя был подобный опыт? Или же просто она была очень нежной и застенчивой и безмолвно потребовала от меня быть заботливым и мужественным? В любом разе, я это осознавал вновь и вновь, когда встречал ее. Как же хорошо сказал какой-то русский писатель: любящий одну женщину знает о женщинах больше, чем имевший мимолетные отношения с тысячей женщин! Мне казалось, что я знаю кое-что о женщинах, полагаю, любой медик это знает. Но теперь мне понятно, что я не знал ровным счетом ничего. Мои знания были поверхностными. Я не знал о женской душе, о верховном даре Провидения мужчине, который, если мы сами его не принизим, высветит все, что в нас есть хорошего. Я не знал, как любовь женщины может преисполнить всю жизнь мужчины и все его действия бескорыстием. Не знал, как легко быть благородным, когда кто-то воспринимает благородство как должное, и ты им обладаешь. Или как расширяются горизонты, и жизнь становится интересной, когда смотришь на нее не двумя глазами, а четырьмя. Понимаешь, мне предстояло многому научиться, но думаю, что я всему научился.

Было вполне естественно, что смерть бедного Фреда сблизит меня с этой семьей. И его холодная рука, которую я сжимал тем утром, повела меня к счастью. Я часто у них бывал, и мы совершали недолгие прогулки. Потом ко мне приехала погостить мама и заставила мисс Уильямс посереть, найдя пыль в самых потаенных уголках дома. Она в жутком молчании передвигалась с метлой в одной руке и совком в другой, чтобы напасть на паутину, обнаруженную в пивном погребе. Ее присутствие позволило мне ответить на гостеприимство, которое я получал у Лафорсов, и это еще больше нас сблизило.

Но я никогда не напоминал им о нашей первой встрече. Однако как-то вечером разговор перешел на тему ясновидения, и миссис Лафорс решительно заявила, что не верит в него. Я взял у нее кольцо, прижал его ко лбу и сделал вид, что вглядываюсь в ее прошлое.

– Я вижу вас в купе поезда, – говорил я. – На вас шляпка с красным пером. Мисс Лафорс одета во что-то темное. Там еще молодой человек. Он довольно груб и обращается к вашей дочери «Винни», даже не будучи…

– Ой, мама, – воскликнула девушка, – конечно же, это он! Это лицо не отпускало меня, и я не могла вспомнить, где мы его видели.

Есть вещи, о которых мы не говорим с другими, даже если знаем друг друга так же, как мы с тобой. Зачем нам это, когда то, что больше всего нас занимает, состоит из плавных переходов от дружбы к близости, а от близости – к чему-то более священному, о чем едва ли можно писать, а еще меньше – вызывать интерес у других? Наконец, настало время, когда им надо было уехать из Берчспула, и мы с мамой зашли к ним попрощаться.

– Вы скоро вернетесь в Берчспул? – спросил я.

– Мама пока не знает.

– Возвращайтесь скорей и станьте моей женой.

Весь вечер я обдумывал и прикидывал, как бы поизящнее к этому подойти и как поучтивее выразиться – и вот жалкий результат! Возможно, мои сердечные чувства смогли проявиться даже в этих убогих словах. Судить предстояло только ей, и она была того же мнения.

Я был так погружен в свои мысли, что мы с мамой успели дойти до Оукли-Виллы, прежде чем я открыл рот.

– Мама, – сказал я, – я сделал предложение Винни Лафорс, и она его приняла.

– Мой мальчик, – ответила она, – ты настоящий Пакенгем.

Вот так я узнал, что одобрение мамы достигло стадии восторженности. Понадобилось несколько дней, пока я не заявил, что не возражаю против пыли под книжным шкафом, прежде чем моя старушка нашла во мне черты Монро.

Изначально свадьба была назначена на полгода спустя, но мы постепенно сократили время ожидания до пяти, а потом до четырех месяцев. Мой доход в то время вырос до двухсот семидесяти фунтов, и Винни с некоей загадочной улыбкой согласилась, что мы прекрасно сможем прожить на эти деньги, тем более что женатый врач зарабатывает больше. Загадочность ее улыбки прояснилась, когда за несколько недель до свадьбы я получил чрезвычайно напыщенный документ на синей бумаге, в котором «Мы, Браун и Вудхаус, поверенные в делах далее упоминаемой Виннифред Лафорс, настоящим заявляем…» поведали мне удивительные вещи на исключительно скверном английском. Смысл текста после удаления «ввиду того» и «вышеозначено» состоял в том, что у Винни был свой доход примерно сто фунтов в год. Это не заставило меня любить ее крепче, но в то же время было бы глупо сказать, что я не обрадовался, или отрицать, что в противном случае наша жизнь сложилась бы хуже.

Бедняга Уайтхолл зашел ко мне утром в день свадьбы. Он пошатывался под тяжестью изящного японского шкафчика, который тащил из меблированных комнат. Я пригласил его с собой в церковь, и старик был просто великолепен в своем белом жилете и шелковом галстуке. Между нами говоря, я немного нервничал, как бы возбуждение не сбило его с ног, как тогда перед званым ужином, но его внешний вид и поведение были исключительно примерными. За несколько дней до церемонии я познакомил его с Винни.

– Вы меня простите, доктор Монро, сэр, что я скажу, что вы, ей…, счастливый человек, – проговорил он. – Сунули руку в ящик и в первый раз вытащили угря, это и одноглазый увидит. А я вот за три попытки каждый раз вытаскивал змею. Будь рядом со мной достойная женщина, доктор Монро, сэр, я не превратился бы в никуда не годного капитана военно-транспортного судна на половинной пенсии.

– Мне казалось, что вы были женаты два раза.

– Три раза, сэр. Двух похоронил. Третья живет в Брюсселе. Ну, я буду в церкви, доктор Монро, сэр, можете быть уверены, что никто не желает вам счастья больше, чем я.

Однако желавших мне счастья было много. О свадьбе прослышали все мои пациенты, рассевшиеся на скамьях и выглядевшие удручающе здоровыми. Мой сосед доктор Портер тоже пришел, а старый генерал Уэйнрайт провел Винни к алтарю. Моя мама, миссис Лафорс и мисс Уильямс сидели в первом ряду, а сзади я приметил раздвоенную бороду и морщинистое лицо Уайтхолла. Рядом с ним стоял раненый лейтенант, сбежавший с кухаркой, и целая вереница последовавших за своим собутыльником кутил. Когда были сказаны полагавшиеся слова, и формальный обряд попытался освятить то, что уже было священным, мы под звуки свадебного марша прошли в ризницу, где моя милая мама разрядила напряженность и расписалась не там, где нужно, так что по всему выходило, что она только что вышла замуж за священника. Среди поздравлений и доброжелательных лиц мы стояли вместе на ступенях церкви, жена держала меня под руку, и мы смотрели на открывшуюся нам знакомую дорогу. Но это была не видимая глазами дорога, а скорее жизненный путь, куда шире, чем место, где мы стояли, по которому было приятно идти, но который все же был окутан туманом. Будет он длинным или коротким? Поведет ли он вверх или вниз? По крайней мере, для Винни он должен быть гладок, если таковым его сможет сделать любовь мужа.

Мы на несколько недель уехали на остров Мэн и вернулись на Оукли-Виллу, где мисс Уильямс ждала нас в доме, в котором даже моя мама не нашла бы ни пылинки и который оброс серией забавных легенд о толпах пациентов, в мое отсутствие перекрывавших улицу. Моя практика и вправду очень выросла, и в последние шесть месяцев я, не загружаясь работой по горло, всегда был занят. Мои пациенты люди бедные, и мне приходится работать за скромную плату, но я по-прежнему учусь и посещаю местную больницу, чтобы не отставать от прогресса и быть готовым к новым делам. Бывает время, когда я раздражаюсь, что не могу играть большую роль, нежели моя теперешняя, но я полностью счастлив, и, если судьба не применит меня на что-то еще, я доволен жизнью, хочу прожить ее именно так и умереть там, где сейчас нахожусь.

Возможно, ты задашься вопросом, как мы с женой ладим в религиозных вопросах. Что ж, у нас у каждого свои взгляды. Зачем мне кого-то обращать в свою веру? Ради какой-то абстрактной истины я не стану лишать ее детской веры, от которой ее жизнь становится легче и ярче. В своих сумбурных письмах я дал тебе превратное представление о себе, если ты вычитал в них какую-то озлобленность против традиционных верований. Будучи далеким от утверждения, что все они ложны, я бы лучше выразил свою позицию, сказав, что все они истинны. Провидение не использовало бы их, не будь они лучшими имеющимися в наличии инструментами и в этом смысле божественными. Я не согласен, что они истина в последней инстанции. Их место займет более простая и более универсальная вера, когда к ней будет готов человеческий разум. Я верю, что вера эта будет основываться на критериях абсолютной и доказательной истины, которые я излагал. Но для некоторых умов и возрастов по-прежнему наиболее удобны старые верования. Если они достаточно хороши для использования их Провидением, они достаточно хороши, чтобы мы их выносили. Нам нужно лишь дождаться выживания самого истинного верования. Если я высказал в их адрес хоть что-то агрессивное, оно было направлено против тех, кто желает ограничить милости Господни в угоду своей обособленной группе, или желающим воздвигнуть вокруг религии Великую китайскую стену без приспособления к новейшим истинам и без надежды на расширение в будущем. Вот с ними у первопроходцев прогресса никогда не будет мира. Что же до моей жены, я столь же скоро вторгнусь в ее невинные молитвы, как она уберет с моего стола книги по философии. В ее взглядах нет узости, но, если человек смог бы встать на самую вершину умственной открытости и широты, он бы, несомненно, увидел, что даже узость кругозора имеет свое предназначение.

Примерно год назад я узнал новости о Каллингворте от Смитона, игравшего с ним в одной футбольной команде в колледже и навестившего его, будучи проездом в Брэдфилде. Рассказ его был не очень-то оптимистичен. Практика значительно сократилась. Люди, несомненно, привыкли к его эксцентричности, и она больше их не впечатляла. Опять же было два судебно-медицинских расследования, от которых создавалось впечатление, что он злоупотреблял сильнодействующими препаратами. Если бы следователь увидел сотни случаев излечения, которых Каллингворт добился при помощи тех же лекарств, он бы не был столь уверен в своих критических оценках. Но, сам понимаешь, врачи-конкуренты Каллингворта не были расположены к тому, чтобы хоть как-то встать на его сторону. Он никогда особо не обращал на них внимания и не считался с ними.

Помимо сокращения практики я с сожалением узнал, что у Каллингворта вновь проявились признаки странной подозрительности, которая всегда казалась мне наиболее безумной среди его странностей. Все его отношение ко мне служило тому примером, но, насколько я помню, это было его характерной чертой. Даже в те далекие времена, когда они жили в четырех комнатенках над бакалейной лавкой, помню, он настоял на том, чтобы замазать в одной из спален все до единой щели из страха перед воображаемой инфекцией. Его также постоянно преследовала боязнь подслушивания, отчего он посреди разговора вскакивал и бросался к двери, распахивая ее с мыслью поймать кого-то за подслушиванием. Помню, как однажды он задел служанку с чайным подносом, которая с пораженным лицом застыла среди летящих во все стороны чашек и кусочков сахара.

Смитон рассказал, что эта боязнь приняла форму уверенности, что кто-то замышляет отравить его медью, против чего он предпринимает самые изощренные меры предосторожности. Чрезвычайно странно, говорил Смитон, наблюдать за Каллингвортом за столом, поскольку он сидит в окружении замысловатого химического прибора, ретортов и бутылочек, с помощью которых проверяет каждое блюдо. Я не мог не рассмеяться от рассказа Смитона, но все же это был смех сквозь слезы. Из всех горестей угасание достойного человека – самая печальная.

Я не думал, что мне снова придется встретиться с Каллингвортом, однако судьба вновь свела нас вместе. Я всегда хорошо к нему относился, хотя и понимал, что он бессовестно этим пользовался. Я частенько гадал: окажись я с ним лицом к лицу, схватил бы я его за горло или нет. Тебе будет интересно узнать, что же произошло на самом деле.

Однажды примерно неделю назад я собрался идти на обход больных, как мальчишка принес мне записку. У меня перехватило дыхание, когда я увидел знакомый почерк и понял, что Каллингворт в Берчспуле. Я позвал Винни, и мы вместе прочли послание.

«Дорогой Монро, – говорилось в нем, – Джеймс остановился здесь на несколько дней. Мы собираемся уехать из Англии. Он был бы рад во имя старой дружбы поболтать с вами перед отъездом.

С совершенным почтением,

Гетти Каллингворт».

Почерк был его и манера письма тоже, так что он явно пошел на свойственную ему неуклюжую хитрость, написав от имени жены, чтобы не нарваться на прямой отказ. Любопытно, что обратный адрес был указан как Кадоган-Террас, что в двух шагах от меня.

Мне не хотелось идти, но Винни выступила за мир и прощение. Женщины, ни на что не претендующие, неизменно получают все, так что моя очаровательная женушка всегда добивается своего. Через полчаса я явился в Кадоган-Террас со смешанными чувствами, но добрые все-таки преобладали. Я пытался верить, что отношение ко мне Каллингворта – результат патологии пораженного болезнью мозга. Если бы меня ударил бредящий человек, я бы не обиделся. Вот так я, наверное, смотрю на мир.

Если Каллингворт по-прежнему сохранял ко мне неприязнь, то он искусно это скрывал. Но я по опыту знал, что его веселая и громогласная манера Джона Булля способна скрыть очень многое. Его жена была более открытой, и по ее сжатым губам и холодным серым глазам я смог заключить, что она, по крайней мере, помнит прежнюю ссору. Каллингворт изменился мало и казался таким же оптимистичным и оживленным, как и прежде.

– Я в отличной форме, дружище! – воскликнул он, колотя себя кулаками в грудь. – Играл на прошлой неделе в Лондоне за шотландцев на открытии сезона и пробыл на поле от свистка до свистка. На короткие дистанции бегаю не очень хорошо, ты, наверное, тоже, Монро, а? Но бегаю исправно. Последний матч я запомню надолго, потому что на следующей неделе уезжаю в Южную Америку.

– Значит, в Брэдфилд ты больше не вернешься?

– Слишком уж он провинциален, дружище! Что толку в деревенской практике с какими-то жалкими тремя тысячами в год или вроде того для человека, которому нужен размах? Моя голова высовывалась на одном краю Брэдфилда, а ноги на другом. Там места даже для Гетти не хватало, не говоря уж обо мне! Я теперь занимаюсь глазами, дружище. Глаза – это целое состояние. Человек трясется ради полкроны за лечение груди или горла, но отдаст последний фунт за глаза. В ушах хорошие деньги, но глаза – это золотое дно.

– Как? – вскричал я. – В Южной Америке?

– Именно в Южной Америке! – воскликнул он, меряя шагами убогую комнатку. – Вот послушай, старина! Это огромный континент от экватора до айсбергов, и там нет никого, кто мог бы скорректировать астигматизм. Что они знают о современной глазной хирургии и рефракции глаза? Да и в английской глубинке о них знают немного, не говоря уж о Бразилии. Старина, если бы ты только знал, сколько там по всему континенту косоглазых миллионеров, сидящих на деньгах и ждущих окулиста. А, Монро? Черт подери, я вернусь и скуплю весь Брэдфилд, а потом отдам его официанту как чаевые.

– Значит, ты думаешь обосноваться в большом городе?

– В городе! Да что мне толку от города? Я там весь континент выжму. Буду работать город за городом. Посылаю агента в очередной город сказать, что я приезжаю. «Такое бывает раз в жизни, – говорит он. – Не надо ехать в Европу, она сама к вам приедет. Косоглазие, катаракта, воспаление радужной оболочки, рефракционные нарушения – все, что угодно. Сеньор Каллингворт вылечит все и вся!» Разумеется, они пачками сбегаются ко мне, потом я приезжаю и собираю деньги. Вот мой багаж! – показал он на два огромных баула в углу комнаты. – Это линзы, дружище, вогнутые и выпуклые, там их сотни. Я проверяю зрение, там же выписываю очки и отсылаю пациента восторженно кричать. Затем я нагружаю корабль и возвращаюсь домой, если только не куплю какое-нибудь небольшое государство и не стану им управлять.

Конечно, его слова звучали совершенно абсурдно, но вскоре я увидел, что он проработал детали и у его проектов имелась практическая сторона.

– Я работаю в Баие, – сказал он. – Мой агент обрабатывает Пернамбуку. Когда Баия выжата досуха, я переезжаю в Пернамбуку, а агент плывет в Монтевидео. Так что мы работаем плотно, оставляя за собой шлейф из очков. Все будет работать, как часы.

– Тебе надо будет говорить по-испански, – заметил я.

– Да нет, не нужен никакой испанский, чтобы вонзить человеку в глаз скальпель. Все, что надо выучить по-испански – это «Деньги на бочку, в кредит не лечу». Вот и все.

Мы долго и интересно поговорили обо всем случившемся с нами, но без отсылки к прежней ссоре. Каллингворт не признавал, что уехал из Брэдфилда по причине сокращения практики или из-за чего-то еще, кроме как того, что город был слишком мал для него. Его изобретение пружинно-затворного экрана, по его словам, получило благоприятный отзыв со стороны одной из ведущих частных судостроительных компаний в Клайде, и существовала большая вероятность, что его примут к разработке.

– Что же до магнита, – говорил он, – то мне очень жаль свою страну, но она больше не владычица морей. Придется отдать изобретение немцам. Тут моей вины нет, и не надо меня обвинять, когда разразится катастрофа. Я подал заявку в Адмиралтейство и мог бы быстро заставить понять ее суть учеников школы-интерната. Какие письма я получал, Монро! Прочувствованные и на синей бумаге. Когда начнется война, я покажу эти письма, и кого-то повесят. Там вопросы о том и о сем. Наконец, меня спросили, к чему я предполагаю крепить магнит. Я ответил, что на любой твердый непробиваемый объект вроде лба чиновника из Адмиралтейства. Ну, на этом все и кончилось. Мне написали учтивое письмо и вернули аппарат. Я учтиво ответил, чтобы они пошли к дьяволу. Вот финал великого исторического события. Как тебе, Монро, а?

Мы расстались добрыми друзьями, но, полагаю, с оговорками с обеих сторон. Напоследок он посоветовал мне убраться из Берчспула.

– Ты можешь достичь большего, гораздо большего, дружище, – сказал он. – Посмотри мир, а когда увидишь уютную норку, цепляйся за нее обеими руками. Их вокруг масса, если кто-то готов их осваивать.

Это были последние слова Каллингворта, и видел я его в последний раз, поскольку он почти сразу же уехал в поисках своего странного предприятия. У него должно все получиться. Он человек, которого ничто не остановит. Я желаю ему удачи и всяческого добра, но в глубине души все-таки не доверяю ему и буду рад узнать, что нас разделяет Атлантический океан.

Что ж, Берти, перед нами открывается счастливая и спокойная, пусть и не очень активная жизнь. Нам обоим идет двадцать пятый год, и не будет самонадеянным рассчитывать еще на тридцать пять лет. Предвижу постепенное расширение практики, разрастающийся круг друзей, присоединения к тому или иному местному движению с последующим депутатством или, по крайней мере, членством в муниципальном совете. Не очень амбициозная программа, верно? Но она мне по плечу, а другой я не вижу. Нужно с благодарностью принимать то, что мир станет для меня чуточку лучше. Даже на этой маленькой сцене у нас две стороны, и можно что-то сделать, встав на сторону широты взглядов, терпимости, благотворительности, умеренности, мира и добра к людям и животным. Больших вершин мы достичь не сможем, но даже малые что-нибудь да значат.

До свидания, дружище, и помни, что, когда приедешь в Англию, двери нашего дома всегда для тебя открыты. В любом разе, теперь, когда у меня есть твой адрес, я снова напишу тебе в ближайшие недели. Передай наилучшие пожелания миссис Свонборо.

Всегда твой,

Дж. Старк Монро.

[Это последнее письмо, которое мне довелось получить от моего бедного друга. В тот год (1884-й) он поехал встречать Рождество с родными и попал в железнодорожную катастрофу со смертельным исходом в Ситтингфлите, где пассажирский экспресс влетел в стоявший в депо товарный поезд. Доктор и миссис Монро были единственными пассажирами вагона сразу за локомотивом и погибли мгновенно, как и машинист вкупе с еще одним пассажиром. Подобный исход он выбрал бы вместе с женой, и никто из знавших их не пожалеет, что кто-то остался оплакивать другого. Его страховки в тысячу сто фунтов оказалось достаточно для обеспечения нужд его семьи, которая, ввиду болезни отца, была единственным мирским делом, которое могло вызвать у него беспокойство. – Г. С.]

Загородные приключения

Глава 1. Новые соседи

– Извольте посмотреть, мисс, – послышался из-за приоткрытой двери голос служанки, – в третий номер жильцы заезжают.

Две маленькие старушки, сидевшие по обе стороны стола, с живейшим интересом вскочили на ноги и поспешили к окну гостиной.

– Осторожно, дорогая Моника, – предостерегла одна из них, прячась за кружевную занавеску, – не хотелось бы, чтобы они нас заметили.

– Да-да, Берта, нельзя давать им повода говорить, что у них любопытные соседи. Однако думаю, что если мы встанем вот так, то они уж точно нас не заметят.

Открытое окно выходило на плавно спускавшуюся к дороге аккуратно подстриженную лужайку с несколько неухоженными кустами роз и усаженной гвоздиками клумбой в форме звезды. От широкой современной дороги, покрытой щебенкой, лужайку отделял невысокий деревянный забор. По другую сторону дороги на солидном расстоянии друг от друга стояли три высоких дома с островерхими крышами и небольшими деревянными балконами, каждый из них был окружен палисадниками с цветочными клумбами. Все они были построены сравнительно недавно, но в номерах первом и втором на окнах висели шторы, и оба они имели обжитой вид. А вот в номер третий с его распахнутой настежь дверью и запущенным садом явно только что завезли мебель, приготовив дом к прибытию жильцов. К воротам подкатил большой четырехколесный экипаж, и именно на него обратили свои нетерпеливые взоры старушки, спрятавшиеся, словно птицы, за кружевными занавесками.

Кучер слез с козел, и сидевшие внутри пассажиры принялись подавать ему вещи, чтобы возница отнес их в дом. Краснолицый и хлопавший глазами кучер стоял, расставив руки, а высовывавшаяся из окна мужская рука без устали подавала ему различные предметы, вид которых привел любопытных старушек в замешательство.

– Господи боже! – вскричала Моника, пониже ростом и более сухощавая. – Как это называется, Берта? Похоже на четыре расплывшихся пудинга.

– Это такие штуки, которыми молодые люди боксируют, – ответила Берта с чувством превосходства человека, лучше знающего жизнь.

– А это?

Кучеру вручили два огромных желтых деревянных предмета в форме бутылок.

– Ой, сама не знаю, – призналась Берта.

Жонглерские булавы раньше никогда не фигурировали в их безмятежном и чисто женском мирке.

Однако за этими загадочными предметами последовали другие, о которых они все же имели кое-какое представление: гимнастические гири, лиловая сумка для крикета, набор клюшек для гольфа и теннисная ракетка. Наконец, когда недовольный кучер, доверху навьюченный вещами, пыхтя и шатаясь, пошел по садовой дорожке, из экипажа лениво выбрался высокий и крепко сбитый молодой человек с щенком бульдога под мышкой и розовой спортивной газетой в другой руке. Он сунул газету в карман светло-желтого пыльника[11] и протянул руку, словно собираясь кому-то помочь выйти из экипажа. Однако, к удивлению обеих старушек, протянутая ладонь получила лишь сильный шлепок, и из экипажа без какой-либо посторонней помощи выпрыгнула высокая дама. Величественным взмахом руки она велела молодому человеку ступать к двери, потом уперла другую руку в бок и с беспечным и расслабленным видом встала у ворот, постукивая носком ботика по забору и равнодушно ожидая возвращения кучера.

Когда она медленно развернулась, и солнечные лучи осветили ее лицо, глазевшие в окно старушки с изумлением увидели, что эта очень живая и энергичная дама была уже далеко не первой молодости, так что со дня ее совершеннолетия прошло столько же лет, сколько и до этой поворотной вехи в жизни каждого человека. Ее тонкое, с правильными чертами лицо, в твердой линии рта и выступавших скулах которого было что-то индейское, даже издали свидетельствовало о том, что жизнь у нее выдалась не из легких. И все же она была очень красива, спокойствием и изяществом лица напоминая лик античной статуи. Над огромными темными глазами изгибались такие черные, густые и величаво очерченные брови, что глаз невольно отвлекался от несколько резковатых черт лица, чтобы залюбоваться их восхитительной формой. Держалась она очень прямо, а ее стройную, возможно, чуть полноватую фигуру с дивными округлостями еще более подчеркивал несколько странноватый наряд. Волосы ее, черные, но с изрядной долей седины, были аккуратно зачесаны назад с высокого лба и скрыты под похожей на мужскую небольшой фетровой шляпкой с неброским пером у ленты – единственная уступка ее полу. Фигуру дамы плотно облегал двубортный жакет из похожей на ворсистое сукно темной ткани, а прямая синяя юбка без оторочки и подборки была такой короткой, что из-под нее виднелись стройные ноги, обутые в широкие боты на низких каблуках с квадратными носами. Так выглядела дама, стоявшая у ворот третьего номера, на которую были обращены любопытные взоры соседок напротив.

Но если ее поведение и внешность уже в некоторой степени оскорбили их ограниченное и упорядоченное видение мира, то что они должны были подумать о следующем действии разворачивавшейся перед ними живой картины? Покрасневший и тяжело отдувавшийся кучер возвратился после тяжких трудов и протянул руку за вознаграждением. Дама дала ему монетку, последовало недовольное бормотание и жестикуляция, а затем внезапно она обеими руками схватила его за повязанный вокруг шеи шарф и крепко встряхнула, как терьер трясет крысу. Дама протащила его по тротуару, прижала к колесу и трижды стукнула головой о борт экипажа.

– Вам чем-нибудь помочь, тетя? – спросил показавшийся в дверном проеме крепкий молодой человек.

– Ровным счетом ничем, – выдохнула разъяренная дама. – Вот тебе, мерзавец, будешь знать, как грубить женщине!

Кучер беспомощно и непонимающе огляделся по сторонам, словно лишь с ним одним произошло нечто неслыханное и из ряда вон выходящее. Затем, потирая голову, он взобрался на козлы и поехал прочь, подняв руку вверх, будто взывая к высшим силам. Дама же поправила свой наряд, убрала выбившиеся из-под шляпки волосы и величественно прошагала в дом, после чего за ней закрылась дверь. Когда ее короткая юбка исчезла в темноте, обе наблюдавшие за происходившим – мисс Берта и мисс Моника Уильямс – сидели и глядели друг на дружку в немом изумлении. Пятьдесят лет они смотрели в небольшое окно за пределы ухоженного сада, но никогда еще им не доводилось видеть подобное зрелище.

– Жаль, – наконец, проговорила Моника, – что мы не оставили себе поле.

– И верно – жаль. Надо было его оставить, – согласилась с ней сестра.

Глава 2. Первое знакомство

Коттедж, из окна которого выглядывали сестры Уильямс, много лет стоял в живописном пригородном местечке между Норвудом, Энерли и Форест-Хиллом. Задолго до того, как туда дотянулся город, когда до Лондона было еще довольно далеко, в Терновнике – так назывался этот небольшой дом – проживал старый мистер Уильямс, владевший всеми окрестными полями. В начале века по всей округе можно было насчитать шесть или восемь подобных домов, разбросанных среди равнины, перемежавшейся пологими холмами. Когда ветер дул с севера, издалека долетал глухой монотонный шум большого города, похожий на рокот прибоя, а на горизонте виднелась темная завеса дыма, словно поднятая волнами водяная пыль. Однако с течением лет столица начала постепенно протягивать туда свои щупальца. Тут и там они изгибались, вытягивались и переплетались, пока, наконец, не окружили маленькие дома более современными просторными кирпичными постройками. Владения старого мистера Уильямса, поле за полем, продавались шустрому застройщику, получавшему большие доходы от удобных и уютных загородных коттеджей, выстроенных полукругом вдоль обсаженных деревьями улиц. Отец отошел в мир иной раньше, чем его дом со всех сторон окружили кирпичные коттеджи, но его дочери, которым отошло все его имущество, стали свидетельницами того, как исчезли последние следы деревни. Долгие годы они упорно не хотели расставаться с единственным остававшимся у них полем, на которое выходили окна Терновника, и лишь после долгих и мучительных споров они, наконец, согласились, что это поле должно разделить судьбу всех прежних владений. В их тихом местечке проложили широкую дорогу, само местечко переименовали в Заповедник, и по другую сторону дороги началось возведение трех основательных и просторных кирпичных коттеджей. С болью в сердце две робкие старые девы наблюдали, как неумолимо росли стены, и размышляли, каких соседей судьба пошлет в благословенный уголок, который они всегда считали своим.

Наконец, все три коттеджа, украшенные деревянными балкончиками и островерхими крышами, были построены. Как говорилось в рекламном объявлении, имелись три свободные виллы в швейцарском стиле по шестнадцать комнат в каждой, без подвала, с электрическими звонками, горячей и холодной водой и прочими современными удобствами, а также с общей лужайкой для игры в теннис. Они сдавались за сто фунтов стерлингов в год или продавались за полторы тысячи фунтов каждая. Такое привлекательное предложение недолго оставалось без откликов. Через несколько недель исчезло объявление с коттеджа номер один, и стало известно, что там скоро поселятся адмирал Хэй-Денвер, кавалер Креста Виктории[12] и компаньон-кавалер Ордена Бани[13], его жена, миссис Хэй-Денвер и их единственный сын. Эта новость успокоила сестер Уильямс. До той поры они жили с твердым убеждением, что их покою настанет конец, когда рядом поселится какое-то жуткое сборище или кричащая и во все горло поющая семейка. Эти соседи, по крайней мере, оказались безупречными. Заглянув в справочник «Кто есть кто», сестры узнали, что адмирал Хэй-Денвер является выдающимся военным деятелем, начавшим службу в Бомарзунде и закончившим ее в Александрии. При этом он поучаствовал почти во всех кампаниях, выпавших на долю его поколения. Начиная с битвы за форты Дагу и службы на фрегате «Шеннон» и заканчивая набегом на Занзибар, не было ни одного морского сражения, которое бы не фигурировало в его послужном списке. А Крест Виктории и медаль Альберта за спасение жизни свидетельствовали, что и в мирное время он оставался таким же отважным, как и на войне. Очевидно, что он более чем достойный сосед, к тому же, как сестрам по секрету сообщил агент по недвижимости, мистер Гарольд Денвер, сын адмирала – в высшей степени уравновешенный молодой человек, с утра до ночи занятый на бирже.

Не успело семейство Хэй-Денверов обосноваться в новом жилище, как исчезло и объявление о продаже коттеджа номер два, и старые девы вновь выяснили, что у них нет причин беспокоиться по поводу новых соседей. Доктор Бальтазар Уокер был очень известной фигурой в мире медицины. Разве его достижения, членства в различных обществах и перечень научных работ от «О подагрическом диатезе» 1859 года до исчерпывающего исследования «О болезнях вазомоторной системы» 1884 года не занимали добрую половину колонки в справочнике «Врачи Британии»? Успешная медицинская карьера, обещавшая в конце пути должность ректора колледжа и титул баронета, внезапно закончилась с наследованием значительной суммы денег, завещанной благодарным пациентом. Это обеспечило доктора до конца жизни и позволило ему посвятить всего себя научным изысканиям, которые привлекали его гораздо больше, нежели практика и финансовое благополучие. Поэтому он оставил свой дом на Уэймут-стрит и воспользовался возможностью переехать с двумя очаровательными дочерьми (он овдовел несколько лет назад) в более спокойное место под названием Норвуд, а также перевезти туда свой научный инструментарий.

В результате незанятым остался лишь один коттедж, и неудивительно, что две старые девы с живым интересом, переросшим в дурные предчувствия, наблюдали за странными событиями, сопровождавшими появление новых жильцов. Они уже узнали от агента по недвижимости, что вновь прибывшая семья состоит всего из двух человек – миссис Уэстмакотт, вдовы, и ее племянника Чарльза Уэстмакотта. Звучит просто и вместе с тем благородно! Кто бы мог предвидеть, что их прибытие станет предвестником страшных происшествий, которые, казалось, поселят вражду и раздор среди обитателей Заповедника? И вновь две старые девы в сердцах единодушно воскликнули, как им жаль, что они продали последнее поле.

– Ну, по крайней мере, Моника, – заметила Берта, когда они днем сидели за чаем, – какими бы странными эти люди ни были, нам стоит быть с ними столь же вежливыми, как и с остальными.

– Вне всякого сомнения, – согласилась ее сестра.

– Поскольку мы нанесли визиты миссис Хэй-Денвер и дочерям мистера Уокера, мы также должны нанести визит этой миссис Уэстмакотт.

– Разумеется, дорогая. Коль скоро они живут на нашей земле, мне кажется, что они своего рода наши гости, и посему наш долг – радушно их встретить.

– Тогда отправимся к ним завтра, – решительно сказала Берта.

– Да, дорогая, так и сделаем. Но как же мне хочется, чтобы это все закончилось!

Назавтра в четыре часа дня старые девы отправились исполнять обязанности гостеприимных хозяек. В своих плотных шуршащих платьях из черного шелка, в расшитых агатовыми блестками жакетах и рядами коротких круглых серых буклей, с обеих сторон свисавших с черных шляпок, они походили на пару старомодных тарелок, попавших не в ту эпоху. Раздираемые любопытством и обуреваемые страхом, они постучали в дверь коттеджа номер три, которую сразу же открыл рыжеволосый мальчик-слуга.

– Да, миссис Уэстмакотт дома.

Он проводил их в приемную, обставленную, как гостиная, где, несмотря на теплый весенний день, в камине горел огонь. Мальчик принял у них визитные карточки, а затем, когда они рядышком уселись на диван, перепугал старушек, с резким визгом бросившись за штору, где пнул что-то ногой. Из своего укрытия выскочил щенок бульдога, которого они видели днем раньше, и c лаем выбежал из комнаты.

– Он хочет броситься на Элизу, – доверительным шепотом произнес мальчишка. – Хозяин говорит, что она задаст ему перцу.

Мальчик добродушно улыбнулся двум застывшим фигурам в черном и ушел на поиски хозяйки.

– Что… Что он сказал? – задыхаясь, спросила Берта.

– Что-то о… Ой, боже праведный! Ой, помогите, помогите, помогите!

Обе сестры забрались на диван, подобрав юбки, и заозирались по сторонам, оглашая весь дом громкими криками. Из стоявшей у камина высокой плетеной корзины показалась приплюснутая голова в форме ромба со зловещими зелеными глазами. Она поднималась все выше, тихонько покачиваясь из стороны в сторону, пока из корзины не высунулась почти полуметровая блестящая чешуйчатая шея. Жуткая голова медленно продолжала расти все выше, и каждое ее покачивание вызывало все новые взвизгивания и крики.

– Да что ж такое-то! – воскликнул чей-то голос, и на пороге показалась хозяйка дома. Сначала она рассеянно отметила, что на ее красном плюшевом диване стоят и кричат две незнакомые дамы. Однако брошенный в сторону камина взгляд указал на причину их ужаса, и она от души расхохоталась.

– Чарли! – крикнула хозяйка. – Элиза снова распоясалась!

– Я ее угомоню, – отозвался мужской голос, и в комнату вбежал молодой человек. В руке он держал коричневую попону, которую набросил на корзину и перевязал бечевкой, чтобы надежно заточить шалунью. Его тетка бросилась успокаивать посетительниц.

– Это всего лишь скальная змея, – объяснила она.

– Ой, Берта! Ой, Моника! – заахали бедные перепуганные дамы.

– Она высиживает яйца, потому-то мы топим камин. Элизе всегда хорошо, когда ей тепло. Она милое и спокойное создание, однако ей, несомненно, показалось, что вы покушаетесь на ее яйца. Полагаю, вы к ним не прикасались?

– Ой, Берта, давай уйдем отсюда! – с отвращением вскрикнула Моника, всплеснув тонкими, затянутыми в черные перчатки руками.

– Не из дома, а лишь в соседнюю комнату, – проговорила миссис Уэстмакотт тоном человека, привыкшего, что его слово – закон. – Прошу вас сюда! Здесь прохладнее. – Она провела их в со вкусом обставленную библиотеку, где вдоль трех стен стояли огромные шкафы с книгами, а у четвертой располагался длинный желтый стол, заваленный бумагами и научными приборами. – Присаживайтесь, вы тут, а вы там, – продолжала хозяйка. – Вот так. Теперь скажите, кто из вас мисс Уильямс, а кто мисс Берта Уильямс?

– Я мисс Уильямс, – ответила Моника, по-прежнему боязливо оглядываясь по сторонам в ожидании снова увидеть нечто ужасное.

– И вы, как я понимаю, живете через дорогу в милом небольшом коттедже. Очень любезно с вашей стороны, что вы почти сразу к нам зашли. Не думаю, что мы подружимся, но намерения у вас самые благие.

Миссис Уэстмакотт скрестила ноги и прислонилась к каминной полке.

– Мы думали, что, вероятно, сможем оказать вам какую-то помощь, – застенчиво сказала Берта. – Если мы как-то поспособствуем тому, чтобы вы чувствовали себя здесь, как дома…

– О, благодарю вас, я так долго и много путешествовала, что везде чувствую себя, как дома. Я только что вернулась с Маркизских островов, где провела несколько месяцев. Это была приятная поездка. Там я и обзавелась Элизой. Во многих отношениях Маркизские острова опережают весь остальной мир.

– Господи боже! – вырвалось у мисс Уильямс. – И в каком же отношении?

– Касательно взаимоотношения полов. Там по-своему разрешили эту огромную проблему, и их изолированное географическое положение помогло тамошним жителям найти свое, никем не навязанное решение. Там женщины, как и должно быть, пользуются абсолютным равенством с мужчинами. Заходи, Чарльз, и присаживайся. Элиза успокоилась?

– Все в порядке, тетя.

– Это наши соседки, сестры Уильямс. Возможно, они захотят выпить портера. Принеси-ка нам пару бутылок, Чарльз.

– Нет-нет, спасибо! Мы не хотим! – истово воскликнули гостьи.

– Не хотите? Очень жаль, что не могу предложить вам чаю. Я рассматриваю подчиненное положение женщины в большой степени как результат ее отказа от высокопитательных напитков и укрепляющих физическое развитие упражнений в пользу мужчин. Я не отказываюсь ни от того, ни от другого.

Она взяла стоявшие у камина шестикилограммовые гири и с легкостью завертела ими над головой.

– Видите, какую силу придает портер, – заключила хозяйка.

– Однако не кажется ли вам, миссис Уэстмакотт, что у женщины есть свойственное лишь ей предназначение? – робко заметила мисс Уильямс-старшая.

Хозяйка дома с грохотом бросила гири на пол.

– Старые причитания! – воскликнула она. – Древний предрассудок! Какая такая судьба предназначена женщине? Покорность, жалкое существование, убивающее душу, презрительное отношение и нищенская плата за труд, на которые не польстится никто иной? Это и есть предназначение женщины. А кто ее на это обрек? Кто втиснул ее в узкие рамки? Провидение? Природа? Нет, ее главнейший враг – мужчина.

– Ах, право же, тетушка! – протянул ее племянник.

– Мужчина, Чарльз. Ты и тебе подобные. Говорю тебе, что женщина – колоссальный памятник эгоизму мужчин. Что все это хваленое рыцарство – высокие слова и расплывчатые фразы? Где оно, когда хотим испытать его на прочность? На словах мужчина готов сделать все на свете, чтобы помочь женщине. Разумеется. Но что выходит на деле, когда его бьют по карману? Куда девается все его рыцарство? Помогут ли врачи женщине получить диплом? Помогут ли ей адвокаты вступить в свои ряды? Потерпят ли священники ее на амвоне? О, вот тогда вы смыкаете ряды и направляете женщину к ее предназначению! К ее миссии! Быть благодарной за медяки и не вмешиваться в дела мужчин, загребающих золото и толкающихся, словно свиньи у корыта, – вот как мужчины понимают предназначение женщины! Можешь сидеть и ухмыляться, Чарльз, пока разглядываешь свою жертву, однако ты же знаешь, что это правда, от первого до последнего слова.

Как ни ужаснулись дамы внезапно обрушившейся на них тираде, они не могли не улыбнуться при виде пламенной и властной жертвы и огромного, пытающегося оправдаться представителя сильного пола, который покорно сидел и сносил обвинения во всех грехах мужской половины человечества. Хозяйка чиркнула спичкой, вынула из стоявшей на каминной полке коробочки сигарету и принялась наполнять легкие дымом.

– Я нахожу, что курение очень успокаивает, когда вконец расходятся нервы, – объяснила она. – Вы ведь не курите? Ах, вы лишаете себя чистейшего удовольствия, одного из немногих, что не вызывают ответной реакции.

Мисс Уильямс разгладила собравшиеся на коленях складки шелкового платья.

– Этим удовольствием, – ответила она с некоторой долей самоуверенности, – мы с Бертой не наслаждаемся, поскольку чересчур старомодны для него.

– Вне всякого сомнения. Вы наверняка заболеете, если попытаетесь закурить. Кстати, я надеюсь, что вы придете на какие-нибудь собрания нашего общества. Я прослежу, чтобы вам прислали билеты.

– Вашего общества?

– Оно еще не сформировано, но я как можно скорее организую комитет. У меня вошло в привычку учреждать филиал общества за эмансипацию везде, где бы я ни находилась. В Энерли живет миссис Сандерсон, которая уже влилась в ряды эмансипированных, так что ядро ячейки уже есть. Только организованным сопротивлением, мисс Уильямс, мы надеемся противостоять эгоизму сильного пола. Вам уже пора?

– Да, нам нужно нанести еще пару визитов, – ответила старшая сестра. – Уверена, что вы нас извините. Надеюсь, в Норвуде вам очень понравится.

– Для меня все места – лишь поле битвы, – заявила хозяйка, по очереди пожимая сестрам руки, да так крепко, что у тех хрустнули тонкие пальчики. – Дни для работы и оздоровительных упражнений, вечера – для чтения возвышенной поэзии и бесед о высоких материях. Верно, Чарльз? До свидания!

Миссис Уэстмакотт проводила их до двери, и когда они оглянулись, то увидели, что она все так же стоит на пороге с желтоватым щенком бульдога под мышкой, а изо рта у нее поднимается тонкая синеватая струйка табачного дыма.

– О, какая ужасная, просто кошмарная женщина! – прошептала Берта, когда они торопливо зашагали по улице. – Слава богу, что все закончилось.

– Однако она нанесет нам ответный визит, – ответила Моника. – По-моему, лучше будет сказать Мэри, что нас нет дома.

Глава 3. Жители Заповедника

Как сильно на наши судьбы влияют самые незначительные обстоятельства! Если бы неизвестный застройщик, выстроивший новые виллы, довольствовался бы тем, что поставил каждую из них на отдельном участке, весьма вероятно, что эти три небольших семейства едва замечали бы присутствие соседей и не имели бы никакой возможности для общения. Однако существовало одно связующее всех их звено. Чтобы выделиться среди своих норвудских коллег, застройщик решил обустроить общую лужайку для игры в теннис, тянувшуюся позади домов. Трава там была коротко подстрижена, лужайку пересекала туго натянутая сетка, а поверхность была размечена широкими белыми линиями. Сюда в поисках физических упражнений, столь же необходимых английской натуре, как воздух или еда, приходил молодой Хэй-Денвер в свободное от трудов в Сити время, а также доктор Уокер с двумя красавицами-дочерями Кларой и Идой. Туда же являлись герои корта – спортивная вдова в короткой юбке и ее атлетического телосложения племянник. Лето еще не кончилось, а обитатели этого заповедного уголка уже познакомились так близко, как не смогли бы и за долгие годы чисто светского общения.

Эти дружеские и товарищеские отношения имели особую ценность для адмирала и доктора. В жизни каждого из них возникла пустота, как наверняка случается с каждым, кто, еще не исчерпав жизненных сил, оставляет суету большого мира, но своим обществом может помочь заполнить эту пустоту ближнему своему. По правде говоря, между ними было не очень много общего, но иногда это скорее способствует дружбе, нежели мешает ей. Каждый из них достиг вершин в своей области и сохранил к ней интерес. Доктор Уокер по-прежнему от корки до корки прочитывал «Ланцет» и «Медицинский вестник», посещал все заседания профессиональных обществ, попеременно приходил то в восторг, то в уныние от результатов выборов их председателей, и обустроил себе уединенную лабораторию, где перед рядами небольших круглых емкостей с глицерином, канадским бальзамом и красителями все так же делал тонкие срезы тканей и постигал тайны природы при помощи большого старомодного медного микроскопа. С виду он был воплощением типичного опытного английского врача лет пятидесяти с небольшим: гладко выбритый, с чуть поджатыми губами, волевым подбородком, пристальным спокойным взглядом и небольшими пушистыми бакенбардами.

На пике своей медицинской карьеры доктор спокойно относился к весьма серьезным вещам, но теперь, отойдя от активной деятельности, нервничал и переживал по пустякам. Человек, твердой рукой проводивший операции, когда на карту была поставлена не только жизнь больного, но и его репутация вкупе с будущим, теперь до глубины души расстраивался, когда видел не так положенную книгу или небрежность горничной. Он сам это за собой замечал и знал причину своего состояния.

– Когда была жива Мэри, – говаривал он, – она ограждала меня от мелких неприятностей, и я мог сосредоточиться на больших проблемах. У меня прекрасные заботливые дочери, но кто знает мужчину лучше, чем жена?

Затем ему вспоминались прядь каштановых волос и лежащая поверх покрывала тонкая белая рука, и ему казалось, как и всем нам, что если мы не встретимся в загробной жизни, тогда и вправду все наши высокие чаяния и мечты – это обман и иллюзии.

Его тяжкая потеря была щедро возмещена. Чаши весов Судьбы уравновесились, ибо где еще в огромном Лондоне было найти более прелестных, любящих, образованных и добрых сердцем девушек, чем Клара и Ида Уокер? Они были столь быстры умом и интересовались всем, что интересовало отца, что если бы мужчине можно было компенсировать потерю любимой жены, то доктор Бальтазар Уокер мог бы с полным правом это утверждать.

Клара была высокой, стройной и гибкой с грациозной женственной фигурой. В ее осанке присутствовало нечто величественное и благородное, «царственное», как выражались ее друзья и подруги, а вот недоброжелатели называли ее замкнутой и отстраненной.

Как бы то ни было, это являлось составной частью ее характера, поскольку она с детства отличалась от окружающих. Общительность была ей несвойственна, она на все имела свое мнение, видела мир своими глазами и поступала согласно своим помыслам. Лицо у нее было бледное, скорее запоминающееся, нежели миловидное, однако огромные темные глаза, то вопрошающие, то быстро менявшие свое выражение от радости до искреннего сочувствия, столь быстро откликавшиеся на каждое слово или действие – одни лишь глаза делали ее для многих куда привлекательнее, чем ее красавица-сестра. Она обладала сильным и спокойным характером и твердой рукой взяла на себя обязанности покойной матери. С того самого дня, как их постигло несчастье, Клара занималась домом, держала в узде прислугу, утешала отца и поддерживала более слабую младшую сестру.

Ида Уокер была чуть пониже Клары, с более округлым лицом и фигурой. У нее были белокурые волосы, насмешливые голубые глаза, в которых поблескивали озорные огоньки, большой изящно очерченный рот со слегка приподнятыми уголками, свидетельствующими о веселом характере, где всегда таилась скрытая улыбка. Ида была поклонницей моды до мысков своих изящных туфелек на высоких каблуках. Она не скрывала, что любит наряды и развлечения, страстно увлекалась теннисом и опереттой, обожала танцы, хотя шанс потанцевать ей выпадал слишком редко, и всегда стремилась к новым забавам и увеселениям. Однако, несмотря на внешнюю легкомысленность, она была добропорядочной и здравомыслящей девушкой, душою дома и любимицей отца и сестры. Вот такая семья обитала в коттедже номер два. Заглянем в соседний дом, и представления можно будет считать законченными.

Адмирал Хэй-Денвер не принадлежал к числу тех румяных, седовласых и крепких морских волков, которые чаще встречаются в литературе, нежели среди флотских. Напротив, он являл собой полную противоположность расхожему представлению о моряках. Это был худощавый человек с резкими, несколько аскетичными чертами лица, в которых проглядывало что-то орлиное, с седеющими волосами и чуть впалыми щеками, безукоризненно выбритый и носивший узкие изогнутые бакенбарды пепельного цвета. Физиономист, привыкший определять людей по их общественной принадлежности, увидел бы в нем священника со склонностью к светской одежде и сельской жизни или же директора большой частной школы, участвующего в спортивных играх учеников на свежем воздухе. У него были упрямо поджатые губы, выступающий волевой подбородок, жесткий сухой взгляд, а держался он размеренно и несколько чопорно. Сорок лет строгой дисциплины сделали его сдержанным и немногословным. Однако при общении с равными себе он с готовностью оставлял свой командный тон и как человек, много повидавший, мог рассказать массу интересных историй. Сухощавого и жилистого адмирала, подтянутого, как жокей, и гибкого, как хлыст, можно было каждый день видеть на пригородных дорогах, где он вышагивал, помахивая малаккской тростью с серебряным набалдашником, той же размеренной походкой, как в былые времена на юте[14] своего флагманского корабля. На щеке у него красовался шрам, свидетельство доблестной службы, от ранения осколками ядра тридцатилетней давности, когда он командовал ланкастерской пушечной батареей. Однако адмирал оставался крепким и здоровым, и хоть был на пятнадцать лет старше своего друга-доктора, выглядел моложе него.

У миссис Хэй-Денвер жизнь сложилась очень нелегко, и на суше ей выпало пережить куда больше, чем ее мужу на море. После свадьбы они прожили вместе четыре месяца, затем наступило расставание на четыре года, во время которого его бросало по морям на боевом корабле от острова Святой Елены до Масляных рек в Нигерии. Потом последовал дивный год мира и семейного уюта, сменившийся девятью годами разлуки с перерывом на три месяца: пять лет на Тихом океане и четыре года в Ист-Индии. Затем наступил относительно спокойный период службы в ламаншской эскадре с периодическими отпусками, проводимыми дома, после чего Хэй-Денвер отправился на три года в Средиземноморье и на четыре – в Галифакс. И вот теперь, наконец, пожилая супружеская пара, где муж и жена по-прежнему оставались друг для друга почти чужими людьми, обосновалась в Норвуде, где, если день у них выдавался суматошным и суетливым, то, по крайней мере, вечер обещал быть спокойным и безмятежным. Миссис Хэй-Денвер была высокой и дородной дамой с еще миловидным, веселым, круглым и краснощеким лицом, красивая красотой благообразной почтенной матроны. Вся ее жизнь была примером преданности и любви, которой она в равной мере наделяла мужа и их единственного сына Гарольда.

Именно сын и удерживал их в окрестностях Лондона, ведь адмирал все так же обожал корабли и запах соленой воды и был одинаково счастлив и на парусах своей яхты водоизмещением в две тонны, и на мостике артиллерийского монитора скоростью в шестнадцать узлов. Будь его воля, он, разумеется, выбрал бы берега Девоншира или Гемпшира. Но дело касалось Гарольда, и адмирала с женой прежде всего волновали его интересы. Их сыну исполнилось двадцать четыре года. Три года назад его взял к себе знакомый отца, глава крупной брокерской фирмы, и Гарольд начал успешно вести дела на бирже. Вступительный взнос в триста гиней был выплачен, три поручителя с залогом по пятьсот фунтов каждый были найдены, согласие биржевого комитета было получено, все остальные формальности были выполнены, и он, маленький винтик большого механизма, закрутился в водовороте крупнейшего финансового рынка мира. Там, под руководством отцовского друга, он постигал тайны игр на повышение и понижение, странные механизмы биржи в тонкостях переноса сальдо на другой счет и переуступки. Он научился вкладывать деньги клиентов, узнал, кто из брокеров установит цену на новозеландские акции, а кто вкладывается лишь в американские железные дороги, кому можно доверять, а с кем лучше вовсе не иметь дела. Он научился этому и многому другому, после чего начал богатеть, сохранять рекомендованных ему клиентов и привлекать новых. Однако такая работа никогда не влекла его. От отца он унаследовал любовь к чистому воздуху и тягу к подобающей мужчине простой и здоровой жизни. Выступать посредником между стремящимся к богатству и богатством, к которому тот стремится, или служить барометром, показывающим подъемы и спады давления мамоны[15] на рынках, было вовсе не той работой, которую Провидение предназначило его широким плечам, сильным рукам и ногам и ладно скроенной фигуре. Его смугловатое открытое лицо, прямой греческий нос, широко раскрытые карие глаза и голова с черной курчавой шевелюрой говорили о том, что он создан для физического труда. Однако он был популярен среди своих коллег-брокеров, его уважали клиенты и обожали дома. И все же душа его металась, а ум пытливо искал выход из сложившегося положения.

– Знаешь, Уилли, – сказала как-то вечером миссис Хэй-Денвер, стоя за креслом мужа и положив руку ему на плечо, – иногда мне кажется, что Гарольд не до конца счастлив.

– Он выглядит счастливым, наш негодник, – ответил адмирал, указывая на сына сигарой.

Разговор происходил после ужина, и из створчатого окна столовой открывался чудный вид на лужайку для тенниса и сновавших там игроков. Только что завершилась партия, и молодой Чарльз Уэстмакотт посылал мячи как можно выше, чтобы те ложились посередине корта. Доктор Уокер и миссис Уэстмакотт расхаживали вдоль лужайки: дама размахивала ракеткой, словно придавая своим словам большую убедительность, а доктор слушал, наклонив голову и кивая в знак согласия. У ближней к окну ограды Гарольд во фланелевом костюме разговаривал с сестрами, чуть подавшись вперед, те слушали. Их длинные темные тени лежали на лужайке. На девушках были одинаковые темные юбки, легкие розовые блузки-тенниски и соломенные шляпки с розовыми лентами. На их лица падал мягкий красный отсвет заходящего солнца. Клара держалась сдержанно и спокойно, а Ида – насмешливо и бойко. Эта группа вызвала бы умиление у куда более строгого критика, чем пожилой моряк.

– Да, он выглядит счастливым, мать, – с усмешкой повторил адмирал. – Совсем еще недавно и мы вот так стояли с тобой, и что-то не припомню, чтобы мы оба были несчастны. В наше время играли в крокет, и дамы не затягивали юбки так уж туго. В каком же году это было? Как раз перед моим назначением на «Пенелопу».

Миссис Хэй-Денвер провела пальцами по его седеющим волосам.

– Это было, когда ты вернулся на «Антилопу», как раз перед тем, как получил повышение.

– Ах, старушка «Антилопа»! Вот это была ласточка! Могла делать на два узла больше поперек ветра, чем любая посудина ее тоннажа. Ты же помнишь ее, мать. Видела ее, когда та заходила в Портсмутский залив. Разве не красотка была?

– Да, и вправду была, дорогой. Но когда я говорю, что Гарольд, по-моему, несчастен, я веду речь о его повседневной жизни. Ты никогда не замечал, что порой он так задумчив и рассеян?

– Возможно, наш сорванец влюбился. Похоже, он нашел удобное местечко, где пришвартоваться.

– Думаю, что ты, очевидно, прав, Уилли, – серьезным тоном ответила мать. – Но с которой из двух?

– Не могу сказать.

– Ну, обе они – чудесные девицы. Но до тех пор, пока он колеблется, к какому берегу пристать, он вряд ли думает об этом всерьез. В конце концов, ему двадцать четыре года, и в прошлом году он заработал пятьсот фунтов. Сейчас он может жениться куда свободнее, чем я, когда был лейтенантом.

– По-моему, сейчас мы сможем определить, кого он выбрал, – заметила наблюдательная мать.

Чарльз Уэстмакотт перестал гонять теннисные мячи и болтал с Кларой Уокер, а Ида и Гарольд Денвер по-прежнему стояли у ограды и разговаривали, то и дело посмеиваясь. Вскоре составился новый сет, и оказавшийся лишним доктор Уокер вышел в калитку и зашагал по садовой дорожке.

– Добрый вечер, миссис Хэй-Денвер, – произнес он, приподнимая широкополую соломенную шляпу. – Позвольте войти?

– Добрый вечер, доктор! Прошу вас!

– Попробуйте сигару, – предложил адмирал, протягивая доктору хьюмидор. – Они очень даже недурны. Мне их прислали с Берега Москитов рядом с Гондурасом. Я подумывал позвать вас, но вам, похоже, было там очень весело.

– Миссис Уэстмакотт – очень умная женщина, – ответил доктор, закуривая сигару. – Кстати сказать, вы только что упомянули Берег Москитов. Вам не приходилось видеть там хилу?

– Такое название в списках не значится, – уверенно ответил моряк. – Есть «Гидра», башенный корабль береговой обороны, но он никогда не покидает воды метрополии.

Доктор рассмеялся.

– Мы живем в двух разных мирах, – заметил он. – Хила – это маленькая древесная лягушка, и Биль основал некоторые свои выводы касательно протоплазмы по виду ее нервных клеток. Этот вопрос меня весьма занимает.

– Там в лесах много всяких тварей. Когда я проходил речную службу, я слышал, как они шумят, словно машинное отделение, когда проходишь мерную милю. Просто не уснуть из-за их свиста, кваканья и стрекота. Вот те на! Что за женщина! В три прыжка лужайку одолела. В былые времена могла бы носовой командой заправлять.

– Просто замечательная женщина.

– И крайне эксцентричная.

– Но весьма благоразумная в некоторых вещах, – заметила миссис Хэй-Денвер.

– Вы только поглядите! – воскликнул адмирал, указывая пальцем в сторону доктора. – Помяните мое слово, Уокер, если мы не станем держать с ней ухо востро, эта дама своими проповедями поднимет бунт. Вот моя жена уже проявляет недовольство, то же самое ожидает и ваших девочек. Нам нужно действовать сообща, дорогой мой, иначе конец всей дисциплине.

– Несомненно, в своих взглядах она несколько эксцентрична, – ответил доктор, – но, в общем и целом, я с ней согласен.

– Браво, доктор! – воскликнула жена адмирала.

– Как, ты изменяешь своему роду? Мы отдадим тебя под трибунал как дезертира.

– Она совершенно права. Не все профессии полностью открыты женщинам. Их возможности выбирать работу слишком ограничены. Они забиты, эти женщины, зарабатывающие на кусок хлеба – бедные, неорганизованные, боязливые, принимающие как одолжение то, что могли бы требовать по праву. Вот почему женский вопрос не находит постоянного общественного обсуждения, ибо если бы призыв к удовлетворению их требований был столь же громок, как велико их недовольство, то он прозвучал бы на весь мир и вытеснил бы на второй план все остальные проблемы. Нам очень удобно и приятно быть любезными и добрыми с богатыми и утонченными, с теми, чья жизнь сложилась легко. Это лишь форма, манерный фокус. Если мы по-настоящему добры, нам нужно наклониться, чтобы поднять и поддержать борющихся за свои права женщин, когда они действительно нуждаются в нашей помощи, когда вопрос, помогут им или нет – для них дело жизни или смерти. И еще разглагольствования о том, что женщинам не пристало работать в престижных областях. Им вполне пристало голодать, но не пристало использовать ум, дарованный им Богом. Не чудовищно ли подобное противоречие?

Адмирал хмыкнул.

– Вы прямо как фонограф, Уокер, – произнес он. – Вам все это наговорили, и теперь вы повторяете, словно заведенный. В каждом слове – чистейшей воды бунт, ибо у мужчин свои обязанности, а у женщин – свои. Но они столь же разные, сколь сама их природа. Полагаю, что вскоре женщина поднимет на флагманском корабле свой штандарт и возьмется командовать ламаншской эскадрой.

– Ну, у нас на троне сидит женщина и командует всем народом, – заметила его жена, – и все согласны с тем, что делает она это лучше любого мужчины.

Это язвительное замечание очень задело адмирала.

– Тут совсем другое дело, – ответил он.

– Вам нужно прийти на их следующее собрание. Я буду там председательствовать. Да-да, я обещал миссис Уэстмакотт и сдержу слово. Однако становится свежо, и девочкам пора домой. Спокойной ночи! Я зайду за вами после завтрака, адмирал, и мы отправимся на прогулку.

Старый моряк посмотрел вслед своему другу и сверкнул глазами.

– Сколько ему лет, мать?

– По-моему, около пятидесяти.

– А миссис Уэстмакотт сколько?

– Слышала, что ей сорок три.

Адмирал потер руки и затрясся от смеха.

– На днях мы узнаем, что три плюс два равняются одному, – сказал он. – Готов поспорить, мать.

Глава 4. Тайна сестры

– Вот скажите мне, мисс Уокер, вы ведь знаете, что к чему. Какое, по-вашему, самое подходящее занятие для молодого человека двадцати шести лет без заслуживающего упоминания образования и к тому же не очень сообразительного по природе своей?

Этот вопрос задал Чарльз Уэстмакотт на теннисном корте летним вечером, хотя уже начало смеркаться, и игра закончилась.

Девушка подняла на него удивленный и насмешливый взгляд.

– Это вы о себе?

– Именно.

– Но что же я могу вам ответить?

– Мне не с кем посоветоваться. Полагаю, вы могли бы мне подсказать лучше остальных. Я доверяю вашему мнению.

– Очень лестно с вашей стороны.

Она снова поглядела на его серьезное и вопрошающее лицо с темно-голубыми глазами и густыми светлыми усами, словно гадая, шутит он или нет. Он же, напротив, сосредоточенно ждал ее ответа.

– Понимаете, очень многое зависит от того, что вы умеете делать. Я не знаю, сможете ли вы с уверенностью сказать, какими талантами и наклонностями обладаете, – продолжила девушка.

Они медленно шли по лужайке в сторону дома.

– У меня их нет. То есть, нет ничего, достойного упоминания. У меня плохая память, и я медленно соображаю.

– Но вы очень сильный.

– О, если бы сила чего-то стоила. Я могу выжимать сорокакилограммовую штангу до команды «опустить», но что это за талант?

Мисс Уокер тотчас вспомнила каламбур касательно «идти к барьеру» – спортивному или судебному, – однако вид у ее спутника был настолько серьезный, что она подавила смешок.

– Я могу пробежать полторы тысячи метров за 4 минуты 50 секунд по гаревой дорожке и за 5 минут 20 секунд по пересеченной местности, но как это мне поможет? Я мог бы стать профессиональным крикетистом, но это не очень престижная профессия. Знаете, престиж меня не волнует, однако мне не хочется огорчать старушку.

– Это вы о своей тетушке?

– Да, о ней. Понимаете, мои родители погибли во время восстания сипаев, и с тех пор она меня воспитывает. Она очень хорошо ко мне относится, и было бы очень жаль с ней расстаться.

– Но зачем же вам с ней расставаться?

Они дошли до садовой калитки, и девушка положила ракетку на верхнюю перекладину, серьезно и сосредоточенно глядя на своего спутника в белом фланелевом костюме.

– Тут все дело в Браунинге[16], – ответил Чарльз.

– В ком?

– Только не передавайте мои слова тете! – Он понизил голос до шепота. – Я ненавижу Браунинга.

Клара Уокер внезапно рассмеялась таким веселым смехом, что Чарльз забыл все страдания, нанесенные ему поэтом, и тоже расхохотался.

– Я его не понимаю, – продолжал он. – Пытаюсь, но он слишком заумный. Несомненно, дело тут в моем недомыслии, не отрицаю. Но поскольку я его не понимаю, без толку притворяться, что мне все ясно. Да к тому же тетя, конечно, очень расстраивается, ведь она очень любит этого автора, и ей нравится по вечерам читать вслух его стихи. Сейчас она читает его пьесу «Пиппа проходит мимо», и уверяю вас, мисс Уокер, мне не под силу понять даже смысл названия. Вы наверняка считаете меня ужасным глупцом.

– Но в целом он наверняка не так заумен, как это название? – произнесла она, стараясь приободрить Чарльза.

– Он просто ужасен. Знаете, у него встречаются чудесные места. Полет трех голландцев, «Эрве Риэль» и кое-что еще – отличные пассажи. Но вот на прошлой неделе мы читали одну вещицу. Тетя споткнулась на первой же строке, и для этого нужно очень много, поскольку она прекрасно понимает автора. Эта строка звучит как «Сетебос и Сетебос и Сетебос».

– Похоже на какое-то заклинание.

– Нет, так зовут персонажа. Сначала я подумал, что это три разных господина, но тетя говорит, что это один человек. А потом автор продолжает: «Он думает, что обитает в лунном свете». Очень странный пассаж.

Клара Уокер снова рассмеялась.

– Вам не надо думать о расставании с тетушкой, – сказала она. – Представьте, как ей будет без вас одиноко.

– Ну, да, я об этом думал. Однако надо помнить, что тетя во всех отношениях еще далеко не бальзаковского возраста и весьма недурна собой. Не думаю, чтобы ее неприязнь к мужчинам распространялась на конкретных людей. Она может завязать новые отношения, и тогда я стану третьим лишним. Все складывалось прекрасно, пока я был мальчиком, и был жив ее первый муж.

– Но, боже правый, не хотите же вы сказать, что миссис Уэстмакотт собирается снова выйти замуж? – ахнула Клара.

Молодой человек посмотрел на нее вопрошающим взглядом.

– О, это, знаете ли, лишь эмпирическое предположение, – ответил он. – Однако, разумеется, это может произойти, и мне хотелось бы знать, к чему тогда приложить руки.

– Я бы очень хотела вам помочь, – проговорила Клара. – Но я и вправду очень мало знаю о подобных вещах, однако могу поговорить с отцом, у которого огромный жизненный опыт.

– Сделайте одолжение, поговорите, буду вам очень благодарен.

– Обязательно поговорю. А теперь я должна проститься с вами, мистер Уэстмакотт, поскольку папа забеспокоится, куда это я запропастилась.

– Спокойной ночи, мисс Уокер. – Он приподнял фланелевую кепку-тенниску и направился к себе в сгущавшихся сумерках.

Клара думала, что они были на лужайке последними, однако, оглянувшись с лесенки, ведшей к высоким створчатым окнам, она заметила две темные фигуры, направлявшиеся к их дому. Когда те приблизились, она узнала в них Гарольда Денвера и свою сестру Иду. Клара услышала их неразборчивые голоса, затем раздался так хорошо ей знакомый мелодичный, несколько детский смех.

– Я просто в восторге, – послышался голос Иды. – Мне так отрадно и приятно это слышать. Я ведь раньше и понятия об этом не имела. Ваши слова удивили и обрадовали меня. Ах, как же я рада.

– Это ты, Ида?

– Ой, это Клара! Мне пора домой, мистер Денвер. Спокойной ночи!

Затем в темноте послышался шепот, смех Иды и слова Гарольда «Спокойной ночи, мисс Уокер». Клара взяла сестру за руку, и они вместе вошли в дом через высокую створчатую дверь. Доктор ушел к себе в кабинет, и в столовой было пусто. Стоявшая на буфете небольшая красная лампа дробилась на десятки отражений в посуде и блестящем красном дереве, но отбрасывала свет лишь в большую полутемную комнату. Ида, пританцовывая, подошла к большой высокой лампе, но Клара удержала ее за руку.

– Мне нравится этот приглушенный свет, – сказала она. – Может, поболтаем?

Она уселась в большое кресло доктора, обитое красным плюшем, а сестра устроилась на низенькой скамеечке для ног, глядя на Клару с улыбкой на губах и озорным огоньком в глазах.

На лице Клары читалась какая-то тревога, которая рассеялась, когда она поглядела в чистые голубые глаза сестры.

– Ты хочешь мне что-то сказать, дорогая? – спросила она.

Ида слегка надула губки и пожала плечами.

– Генеральный прокурор предоставил слово стороне обвинения, – сказала она. – Ты собираешься подвергнуть меня перекрестному допросу, и не отрицай этого. Очень жаль, что тебе не переделали твое серое атласно-фуляровое платье. Если отделать его снизу и вшить спереди свеженькую беленькую вставку, то оно бы смотрелось, как новое, а сейчас у него вид совсем никуда.

– Ты допоздна задержалась на лужайке, – безжалостным тоном произнесла Клара.

– Ну, да, немного. И ты тоже. А мне ты ничего не хочешь сказать? – И она рассмеялась звонким, мелодичным смехом.

– Я заболталась с мистером Уэстмакоттом.

– А я заболталась с мистером Денвером. Между прочим, Клара, скажи мне честно, что ты думаешь о мистере Денвере? Он тебе нравится? Как на духу!

– Он мне очень даже нравится. По-моему, он один из самых благородных, скромных и мужественных молодых людей, каких мне довелось встречать. Так что, дорогая, тебе нечего мне сказать?

Клара по-матерински погладила сестру по золотистым волосам и наклонилась, чтобы услышать ожидаемое признание. Она всей душой желала, чтобы Ида стала женой Гарольда Денвера, и услышанные ею в тот вечер на лужайке слова не оставили у нее ни малейшего сомнения, что между ними складывается симпатия.

Но признания Иды не последовало. Клара увидела лишь озорную улыбку и веселый блеск ее голубых глаз.

– Это серое фуляровое платье… – начала Ида.

– Ах ты, дразнилка! А теперь давай-ка задам тебе тот же вопрос. Тебе нравится Гарольд Денвер?

– Ой, он просто прелесть!

– Ида!

– Так ты же сама спросила. Вот что я о нем думаю. А теперь, дорогая моя инквизиторша, больше ты от меня ничего не услышишь. Придется тебе подождать и не очень любопытничать. Пойду посмотрю, что там папа делает.

Она вскочила на ноги, обняла сестру, прижала к себе и упорхнула. Ее чистое контральто, напевавшее рефрен из «Оливетты», становилось все тише и тише, пока не смолкло вместе со звуком хлопнувшей где-то вдалеке двери.

Однако Клара Уокер все так же сидела в полутемной столовой, положив подбородок на руки, и задумчиво глядела в сгущавшуюся темноту. Ее долг, долг незамужней старшей дочери, состоял в том, чтобы взять на себя роль матери и направлять младшую сестру по пути, который она сама еще не прошла. С момента смерти матери о себе Клара не думала, все ее мысли были об отце и сестре. В своих собственных глазах она считала себя простушкой и знала, что зачастую бывает непривлекательной как раз тогда, когда ей больше всего хочется выглядеть именно таковой. Она видела свое лицо в точности так, как его отражало зеркало, но не замечала быстрых перемен его выражений, которые и придавали ей неповторимое очарование: глубокой жалости, сочувствия, дивной женственности, которые влекли к ней всех, пребывавших в сомнении или в бедствии, как повлекли в тот вечер бедного недотепу и тугодума Чарльза Уэстмакотта. Себя она считала не созданной для любви, в отличие от Иды – веселой, маленькой, остроумной и улыбчивой, которая была самой природой создана для любви. Но Ида была юной и несколько наивной. Ее нельзя отпускать в далекое плавание по опасным водам без присмотра и опеки. Между нею и Гарольдом Денвером возникла симпатия. В глубине души Клара, как и всякая добропорядочная женщина, была свахой, и из всех мужчин она уже выбрала Гарольда Денвера как того, кому можно с уверенностью доверить Иду. Он не раз говорил с Кларой о серьезных предметах и своих намерениях, о том, что может сделать человек, чтобы мир вокруг стал лучше. Она знала, что Гарольд – человек благородный, серьезный и с высокими помыслами. И вместе с тем ей не нравилась таинственность и нежелание посвящать ее в происходящее со стороны Иды, такой честной и откровенной девушки. Клара подождет, и, если назавтра выдастся такая возможность, она сама подведет Гарольда Денвера к этой теме. Весьма вероятно, от него она узнает то, что отказывается ей рассказывать родная сестра.

Глава 5. Победа на море

У доктора и адмирала вошло в привычку прогуливаться вместе по утрам после завтрака и почти до самого обеда. Жившие вдоль обсаженных деревьями дорог уже привыкли видеть две фигуры – высокого, подтянутого и сурового с виду моряка и низенького оживленного доктора в твидовом костюме – ходивших туда-сюда с таким постоянством и регулярностью, словно они запустили остановившийся часовой механизм. Адмирал за два шага одолевал столько, на сколько у доктора выходило три, но более молодой врач двигался быстрее, так что они шагали со скоростью добрых шести с половиной километров в час.

Вслед за описанными ранее событиями наступил дивный летний день. Небо было темно-голубого цвета, по нему лениво плыли редкие белые перистые облака, а воздух наполняло негромкое жужжание насекомых, изредка прерываемое гудением пролетавшей мимо пчелы или овода, похожим на дрожание камертона. Когда друзья поднимались на холм, за которым начиналась дорога к Хрустальному Дворцу, в северной части горизонта они видели серовато-коричневые лондонские облака, сквозь которые иногда прорывались силуэты церковных шпилей или куполов. Адмирал находился в приподнятом настроении, поскольку с утренней почтой пришли хорошие новости для его сына.

– Это прекрасно, Уокер, – говорил он, – просто прекрасно, как мой мальчик продвинулся за последние три года. Сегодня пришло письмо от Пирсона, который, как вы знаете, является старшим партнером. Мой же сын – партнер младший, а фирма называется «Пирсон и Денвер». Этот Пирсон – старый пройдоха, хитрый и жадный, как акула из устья Амазонки. Он уезжает в отпуск на две недели и оставляет вместо себя моего Гарольда, передавая ему все полномочия по ведению дела и предоставляя свободу действий. Как вам такое доверие, а он ведь проработал на бирже всего три года?

– Ему бы любой доверил дела. Надежность и уверенность у него на лице написаны, – ответил доктор.

– Продолжайте, Уокер! – ткнул его локтем в бок адмирал. – Вы знаете мою слабую сторону. Но тут что правда, то правда. Бог наградил меня отличной женой и прекрасным сыном, и, возможно, я еще больше восторгаюсь ими оттого, что так долго был с ними в разлуке. Мне есть за что благодарить судьбу!

– Как и мне. У меня две дочери, каких во всем свете не найдешь. Вот Клара, которая изучала медицину на таком уровне, что могла бы получить свидетельство фельдшера, и все просто для того, чтобы участвовать в моей работе. Так, а это кто там летит?

– На всех парусах да с попутным ветром! – воскликнул адмирал. – Четырнадцать узлов, не меньше. Боже мой, это же та женщина!

Из-за поворота вынырнул несшийся на полной скорости трехколесный велосипед-тандем в облаке желтоватой пыли. Впереди сидела миссис Уэстмакотт в серо-лиловой твидовой куртке, в юбке чуть ниже колен и гетрах из того же материала. Под мышкой она держала толстую пачку красных листков, а у Чарльза, сидевшего позади нее в широкой тужурке с поясом и в собранных под коленом широких брюках, такая же пачка торчала из кармана. Пока друзья глядели на них, парочка притормозила, дама спрыгнула с велосипеда, насадила листок на колышек садовой ограды у пустующего дома, а затем вновь запрыгнула в седло и собралась было мчаться дальше, когда племянник обратил ее внимание на двух стоявших на тропинке джентльменов.

– О, а я вас и не заметила! – воскликнула дама, провернув педали и подкатив к ним велосипед. – Чудесное утро, не так ли?

– Просто дивное, – отозвался доктор. – Вы, похоже, очень заняты.

– Очень. – Она указала на развевавшуюся на колышке ограды красную бумагу. – Понимаете, мы ведем пропаганду. Мы с Чарльзом с семи утра разъезжаем. Речь о нашем собрании. Хочется, чтобы оно прошло с огромным успехом. Вот поглядите! – Она разгладила листок, и доктор увидел свое имя, напечатанное внизу большими черными буквами.

– Как видите, мы не забываем нашего председателя. Придут все. Две милые старые девы, живущие напротив, сестры Уильямс, немного колебались, но теперь они твердо обещали. Адмирал, я просто уверена, что вы желаете нам удачи.

– Гм! Мадам, я не желаю вам ничего плохого.

– Вы займете место в президиуме?

– Буду… Нет, не думаю, что смогу.

– Тогда на собрание придете?

– Нет, мадам. Я не выхожу из дома после ужина.

– О, да, вы обязательно придете. С вашего разрешения, когда вы вернетесь домой, я к вам загляну, и мы поговорим. Мы с Чарльзом еще не завтракали. До свидания!

Зашуршали колеса, и желтоватое облако снова покатилось по дороге. Адмирал обнаружил, что каким-то непостижимым образом держит в правой руке одно из докучливых объявлений. Он скомкал его и швырнул на дорогу.

– Пусть меня повесят, если я пойду туда, Уокер, – произнес он и снова зашагал по дорожке. – Меня никогда насильно никуда не завлекали, будь то мужчина или женщина.

– Я не люблю пари, – ответил доктор, – но мне кажется, что шансы складываются скорее в пользу того, что вы пойдете.

Не успел адмирал вернуться домой и расположиться в столовой, как нападение на него повторилось. Он не спеша и любовно разворачивал «Таймс», готовясь к долгому чтению до самого обеда, и успел водрузить пенсне на своем тонком с горбинкой носу, когда услышал снаружи хруст гравия и, взглянув поверх газеты, увидел шедшую по садовой дорожке миссис Уэстмакотт. Она по-прежнему была в странном наряде, оскорблявшем старомодные представления моряка о приличиях, однако, глядя на нее, он не мог отрицать, что она очень привлекательна. На всех широтах он повидал женщин всех оттенков кожи и возрастов, но никогда не встречал более изящного и миловидного лица и более прямой, гибкой и женственной фигуры. Глядя на нее, он смягчился и перестал хмурить морщинистый лоб.

– Позвольте войти? – спросила она, показавшись в оконном проеме на фоне зеленого газона и голубого неба. – У меня такое чувство, будто я вторгаюсь на вражескую территорию.

– Это очень приятное вторжение, мадам, – ответил он, откашлявшись и поправив высокий воротник. – Присядьте в садовое кресло. Чем могу быть полезен? Позвонить и известить миссис Денвер, что вы здесь?

– Прошу вас, не беспокойтесь, адмирал. Я заглянула лишь в продолжение нашего утреннего разговора. Очень хочется, чтобы вы оказали авторитетную поддержку нашему предстоящему собранию за улучшение условий жизни и труда женщин.

– Нет, мадам, я не могу этого сделать. – Адмирал поджал губы и покачал седеющей головой.

– Отчего же?

– Это против моих принципов, мадам.

– Но почему?

– Потому, что у женщины свои обязанности, а у мужчины – свои. Возможно, я старомоден, но таковы мои взгляды. Да уж, куда катится мир? Я вот только вчера вечером говорил доктору Уокеру, что вскоре появится женщина, желающая командовать ламаншской эскадрой.

– Это одна из немногих профессий, которые нельзя сделать лучше, – со сладчайшей улыбкой ответила миссис Уэстмакотт. – Бедная женщина по-прежнему должна искать защиты у мужчины.

– Честно вам признаюсь, мадам, что я не люблю этих новомодных идей. Я люблю дисциплину и считаю, что она делает всех лучше. Сейчас у женщин много того, чего у них не было во времена наших отцов. Мне говорили, что им открыты университеты, и слышал, что есть женщины-врачи. Разумеется, им нужно этим довольствоваться. Что же еще им нужно?

– Вы моряк, а морякам всегда была свойственно рыцарство. Если бы вы знали действительное положение вещей, то изменили бы свое мнение. Что делать этим бедняжкам? Их так много, а руки они могут приложить к столь малому количеству сфер. Идти в гувернантки? Но вакансий найдется едва ли много. Заняться музыкой и живописью? Но едва ли у одной из пятидесяти есть подобный талант. Пойти в медицину? Эта профессия для женщины по-прежнему сопровождается множеством трудностей, к тому же нужны годы и немалые средства, чтобы получить право практиковать. Податься в няньки? Это тяжелая и плохо оплачиваемая работа, с которой могут справиться лишь самые крепкие и сильные. И что им тогда прикажете делать, адмирал? Сидеть смирно и голодать?

– Стоп-стоп! Не так уж все и плохо.

– Положение просто ужасное. Поместите объявление, что нужна компаньонка на десять шиллингов в неделю – а это меньше, чем зарабатывает кухарка – и посмотрите, сколько откликов вы получите. Для этих тысяч борющихся за существование женщин нет надежды, нет перспектив. Их однообразная, убогая жизнь и изматывающая борьба за выживание ведут к безрадостной старости. Но когда мы пытаемся дать им лучик надежды, какой-то шанс, пусть и призрачный, на то, что им станет хоть немного лучше, рыцарственные джентльмены заявляют нам, что помогать женщинам – это против их принципов.

Адмирал вздрогнул, но покачал головой в знак несогласия.

– Есть банковское дело, юриспруденция, ветеринария, правительственные учреждения и гражданская служба – по крайней мере, все эти сферы должны быть открыты для женщин, если у них достаточно способностей составить достойную конкуренцию мужчинам. А затем, если женщина не добьется успеха, то лишь по своей вине, и большинство населения нашей страны уже не сможет жаловаться, что живет по другим законам, нежели меньшинство, что оно обречено на бедность и угнетение и что им заказаны все пути к независимости.

– И что же вы предлагаете делать, мадам?

– Исправить наиболее вопиющие проявления несправедливости и таким образом расчистить путь реформам. А теперь взгляните вон на того человека, что копает землю в поле. Я его знаю. Он не умеет ни читать, ни писать, подвержен пьянству, а по умственному развитию не выше картошки, которую он копает. И в то же время у него есть право голоса, он может повлиять на результаты выборов и на политику всей нашей империи. А вот вам самый наглядный пример. Я – женщина, получившая некоторое образование, я путешествовала, видела и изучала государственное устройство многих стран. Я владею довольно значительной собственностью и плачу налогов больше, чем этот человек тратит на выпивку, что о многом говорит. Однако я оказываю не больше влияния на расходование выплачиваемых мною средств, чем ползающая по стене муха. Это нормально? Это справедливо?

Адмирал смущенно заерзал в своем кресле.

– Вы – случай исключительный, – проговорил он.

– Однако ни у одной женщины нет права голоса. При этом женщины составляют большинство населения страны. Но если бы на повестке был законодательный вопрос, по которому бы все женщины приняли одну сторону, а мужчины – другую, то все в итоге выглядело бы так, что вопрос разрешен единогласно, хотя более половины населения проголосовала бы против. Это нормально?

Адмирал снова заерзал. Галантному моряку было очень неловко оттого, что сидевшая напротив миловидная женщина бомбардировала его вопросами, а он не мог найти достойного ответа ни на один из них. «Я даже пушки не мог расчехлить», – так тем же вечером он объяснял свое состояние доктору.

– Вот на этих-то проблемах мы и заострим внимание на сегодняшнем собрании. Свободный и неограниченный доступ женщин к этим профессиям, окончательная отмена паранджи, как я это называю, и право голоса для всех женщин, платящих налоги больше определенной суммы. Разумеется, в этом нет ничего противоречащего здравому смыслу. Ничего, что шло бы вразрез с вашими принципами. Этим вечером в борьбе за права женщин нас поддержат врачи, юристы и клирики. Разве военно-морской флот не выступит на нашей стороне?

Адмирал вскочил с кресла и чуть было не выругался.

– Постойте, постойте, мадам! – воскликнул он. – Помолчите немного. Я выслушал достаточно много. Вы навели меня на мысли касательно одного-двух вопросов, не стану этого отрицать. Однако давайте сделаем передышку. Я все обдумаю.

– Разумеется, адмирал. Мы не станем торопить вас с решением. Но мы по-прежнему надеемся увидеть вас в президиуме.

Она встала и принялась неторопливой мужской походкой расхаживать от картины к картине, поскольку все стены были увешаны изображениями, напоминавшими о плаваниях адмирала.

– Вот как! – заявила она. – Этому кораблю наверняка следовало бы свернуть нижние паруса и зарифить марсели, если он оказался у подветренного берега с попутным ветром.

– Конечно же. Клянусь, что художник никогда дальше Грейвзенда не заплывал. Это «Пенелопа» в том виде, какой была 14 июня 1857 года в горловине Бангкского пролива с островом Бангка по правому борту и Суматрой – по левому. Художник писал судно по описанию, однако, разумеется, как вы очень верно заметили, снизу все было подобрано, а стояли лишь штормовые паруса и дважды зарифленные марсели, поскольку с юго-востока шел циклон. Мои комплименты, мадам, самые искренние.

– О, я сама немного ходила по морям – насколько, знаете ли, об этом может мечтать женщина. А вот залив Фуншал. Какой чудесный фрегат!

– Верно говорите – чудесный! Да, и вправду – чудесный был корабль! Назывался «Андромеда». Я служил там старшим офицером, сейчас это младший лейтенант, однако мне больше нравится старое звание.

– Какой изящный наклон мачт и изгиб носовой линии! Это наверняка был клипер.

Старый моряк довольно потер руки и сверкнул глазами. Он любил свои старые корабли почти так же, как жену и сына.

– Залив Фуншал мне знаком, – беззаботно проговорила миссис Уэстмакотт. – Пару лет назад у меня была тендерная яхта водоизмещением семь тонн под названием «Банши», и мы на ней отправились из Фалмута на Мадейру.

– Вы, мадам, и на семитонной яхте?

– С парой парней из Корнуолла вместо экипажа. Да, славное было плавание! Две недели на свежем воздухе, никаких тебе забот, никаких писем, никаких посетителей, никаких мелочных мыслишек, ничего, кроме величавых творений Божьих – мерно вздымающего моря и бескрайнего безмолвного неба. Ходят разговоры о верховой езде, я люблю лошадей, но что может сравниться со скатыванием небольшого корабля с крутого края волны, а потом с тряской и рывком вверх, когда яхту снова бросает на гребень! О, если бы существовало переселение душ, я бы стала чайкой и взмывала к облакам! Однако я вас задерживаю, адмирал! Прощайте!

Старый моряк так распереживался, что не мог и слова сказать. Он лишь пожал ее широкую мускулистую руку. Миссис Уэстомакотт уже одолела половину садовой дорожки, когда адмирал позвал ее. Она увидела его выглядывавшую из-за штор седеющую голову с обветренным лицом.

– Можете записать меня в президиум! – крикнул он ей вслед и смущенно скрылся за завесой «Таймс».

В таком состоянии его и обнаружила жена перед самым обедом.

– Слышала, как ты довольно долго беседовал с миссис Уэстмакотт, – сказала она.

– Да, и мне кажется, что она одна из самых здравомыслящих женщин, которых мне доводилось встречать.

– Разумеется, за исключением вопроса о правах женщин.

– Ох, не знаю. Касательно этого она может много сказать и от себя лично. Вообще-то, мать, я согласился на их собрании посидеть в президиуме.

Глава 6. Старая история

В тот день миссис Уэстмакотт вела содержательные разговоры не только с адмиралом, и среди жителей Заповедника не ему одному было суждено переменить свое мнение. Миссис Уэстмакотт пригласила поиграть в теннис две соседских семьи – Уинслоу из Энерли и Камбербетчей из Джипси-Хилла – и вечером лужайка весело расцветилась теннисками молодых людей и яркими платьями девушек. Старшее поколение, сидевшее в плетеных садовых креслах, наслаждалось дивной картиной, глядя на бегавшие и прыгавшие белые фигуры, развевавшиеся юбочки девушек, мелькание парусиновых теннисных туфель и слушая стук ракеток, резкий свист летавших мячей и крики линейного судьи «пятнадцать ноль – партия!» Им было отрадно видеть своих раскрасневшихся, здоровых и счастливых сыновей и дочерей. Веселье молодых передавалось пожилым, и было трудно сказать, кто получал большее удовольствие от игры – игроки или зрители.

Миссис Уэстмакотт только что закончила партию, когда заметила Клару, в одиночестве сидевшую в дальнем конце лужайки. Она пробежала по корту, к удивлению гостей перемахнула через сетку и села рядом с девушкой. Прямолинейная откровенность и странные манеры вдовы несколько претили сдержанному и скромному характеру Клары, однако женское чутье подсказывало ей, что за всеми этими причудами скрывается благородная и доброжелательная натура. Поэтому она улыбнулась и кивнула в знак приветствия.

– Почему вы не играете? Бога ради, не начинайте вести себя, как вялая молодая дама! Когда отказываешься от активных игр, то расстаешься с молодостью.

– Я сыграла одну партию, миссис Уэстмакотт.

– Верно, дорогая. – Она присела рядом с Кларой и похлопала себя по руке теннисной ракеткой. – Вы мне нравитесь, милая, я стану звать вас просто Клара. Вы не столь настойчивы, как бы мне хотелось, Клара, но все же вы мне очень импонируете. Самопожертвование, знаете ли – это просто прекрасно, но мы и так слишком многим жертвуем, и неплохо бы, чтобы и другие кое-чем поступились. Что вы думаете о моем племяннике Чарльзе?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Клара подпрыгнула в кресле.

– Я… я… я почти что не думала о вашем племяннике Чарльзе.

– Нет? О, вам настоятельно нужно о нем подумать, поскольку я хочу с вами о нем поговорить.

– Со мной? Но почему?

– Мне это показалось чрезвычайно деликатным делом. Видите ли, Клара, тут дела вот как обстоят. Весьма и весьма вероятно, что вскоре я могу совершенным образом изменить свою жизнь. С этим будут связаны новые обязанности, которые сделают невозможным наше дальнейшее с Чарльзом совместное проживание.

Клара удивленно посмотрела на собеседницу. Означало ли сказанное, что миссис Уэстмакотт снова собирается замуж? О чем же еще может идти речь?

– Поэтому Чарльз должен обзавестись своим домом. Это очевидно. Я не одобряю холостяцкой жизни, а вы?

– Право же, миссис Уэстмакотт, я никогда над этим не задумывалась.

– Ах вы, хитрюга! Разве есть девушки, которые никогда об этом не думали? Я считаю, что молодому человеку двадцати шести лет необходимо жениться.

Клара почувствовала себя чрезвычайно неловко. Ей пришла ужасная мысль, что эта дама явилась к ней в качестве посредницы с предложением о замужестве. Но как такое может быть? Она разговаривала с ее племянником всего три или четыре раза, и знала о нем лишь то, что тот сам о себе рассказывал. Нет, это невозможно. Однако на что может намекать его тетка, заведя разговор о личных делах племянника?

– Разве сами вы не считаете, – не унималась миссис Уэстмакотт, – что молодому человеку двадцати шести лет лучше всего жениться?

– Я считаю, что он достаточно взрослый, чтобы самому все решать.

– Да-да. Он так и сделал. Однако Чарльз немного застенчив и не решается сам об этом сказать. Я думала, что облегчу ему задачу. Двум женщинам будет легче договориться. Мужчинам иногда трудно ясно выразиться.

– Право же, миссис Уэстмакотт, я не понимаю, о чем вы! – в отчаянии воскликнула Клара.

– У него нет никакой профессии, однако у него отменный вкус. Он каждый вечер читает Браунинга. А еще он очень физически развит. Когда он был помладше, мы надевали перчатки и боксировали, но теперь я не могу его уговорить на это, поскольку он заявляет, что не может боксировать вполсилы. Я выдам ему пятьсот фунтов, чего для начала будет достаточно.

– Дорогая миссис Уэстмакотт! – воскликнула Клара. – Уверяю вас, что я решительно не возьму в толк, о чем вы говорите!

– Как вы думаете, ваша сестра Ида согласится выйти замуж за моего племянника Чарльза?

Ее сестра Ида? При этой мысли Клара ощутила некоторое облегчение и радость. Ида и Чарльз Уэстмакотт. Она никогда об этом не думала. Однако они подолгу бывали вместе. Играли в теннис. Ездили на трехколесном велосипеде-тандеме. Клару снова охватила радость, но вместе с ней – сомнения и угрызения совести. Почему она радуется? В чем ее истинные причины? Неужели где-то в дальних и потаенных уголках ее души таится мысль, что если Чарльз преуспеет в своем сватовстве, то Гарольд Денвер по-прежнему останется свободным? Какая низменная мысль, неподобающая ни девушке, ни сестре! Клара постаралась отбросила ее прочь, но дурная идея не исчезла окончательно. Она густо покраснела от стыда за свое неблагородство, когда в очередной раз повернулась к собеседнице.

– Право же, не знаю, – ответила она.

– Она не обручена?

– Нет, насколько мне известно.

– Вы как-то неуверенно ответили.

– Потому что я сама не уверена. Но он может сам у нее спросить. Ида будет только польщена.

– Именно так. Я говорю ему, что это самый дивный комплимент, какой мужчина только может сделать женщине. Он немного застенчив, но если что-то решит, то сделает обязательно. Уверяю вас, он по уши в нее влюблен. Неторопливых и крупных мужчин всегда влечет к невысоким и живым девушкам – так устроена природа, чтобы уравновешивать характеры. Однако все потянулись домой. Думаю, что с вашего разрешения я воспользуюсь возможностью сказать Чарльзу, что, насколько вам известно, со стороны обязательств помолвки нет положительно никаких препятствий.

– Насколько мне известно, – повторила Клара, когда вдова зашагала к столпившимся у сетки игрокам, которые потихоньку начали расходиться по домам.

Клара встала и было направилась за миссис Уэстмакотт, но голова закружилась от нахлынувших мыслей, и она снова села в кресло. Кто окажется для Иды лучшим мужем – Гарольд или Чарльз? Она раздумывала об этом с такой же озабоченностью, с какой мать размышляет о будущем своего единственного ребенка. Гарольд казался ей во многих отношениях благороднейшим и лучшим из всех молодых людей, которых она знала. Если она кого и полюбит, то мужчину вроде него. Однако ей нельзя думать о себе. У нее были основания полагать, что оба молодых человека влюблены в ее сестру. Кто окажется для нее лучшей партией? Но, возможно, дело уже решено. Она не могла забыть отрывки услышанного накануне вечером разговора, а также некую тайну, которую сестра отказалась ей открыть. Если Ида продолжит молчать, есть только один человек, кто может посвятить ее в эту тайну. Клара подняла глаза и увидела стоявшего рядом Гарольда Денвера.

– Вы о чем-то размышляли, – с улыбкой сказал он. – Надеюсь, о приятном.

– О, я строила планы, – вставая, ответила Клара. – Похоже, это, как правило, пустая трата времени, ведь делам свойственно устраиваться самим по себе, да так, как меньше всего ожидаешь.

– И какие же вы строили планы?

– Планы на будущее.

– Чье?

– На свое и моей сестры Иды.

– А я присутствую в вашем совместном будущем?

– Надеюсь, там будут присутствовать все наши друзья.

– Не спешите, – сказал Гарольд, когда Клара медленно двинулась в сторону дома. – Мне хотелось бы сказать вам пару слов. Давайте пройдемся вдоль лужайки. Возможно, вам холодно? Если так, я мог бы принести накидку.

– Нет-нет, мне не холодно.

– Вчера вечером я говорил с вашей сестрой Идой.

Она заметила, что голос у него немного дрожит, и, взглянув на его изящное смуглое лицо, увидела, что оно посерьезнело. Кларе показалось, что дело уже решено, и что он явился к ней, чтобы просить руки ее сестры.

– Она очаровательная девушка, – чуть помедлив, продолжил Гарольд.

– Да, это так! – с чувством воскликнула Клара. – И никто не живший с ней бок о бок и близко ее не знавший не может сказать, насколько она прелестна и добродетельна. Она в доме словно луч солнца.

– Только наделенный добродетелью может быть столь счастлив, какой она кажется. По-моему, это дар небес – быть настолько чистой помыслами и возвышенной духом, чтобы не замечать в окружающем нас мире скверны и зла. Ибо если мы их замечаем, то как можем быть по-настоящему счастливы?

– Но в ней есть еще и глубина. Она не вникает в окружающий мир, что вполне естественно, ибо она очень молода. Но она вдумчивая девушка, и у нее есть свои стремления.

– Я восхищаюсь ею гораздо больше вашего. Право же, мисс Уокер, я могу лишь просить о более близких с нею отношениях и осознавать, что между нами существует неразрывная связь и общность.

Вот оно, наконец-то! На мгновение у Клары сжалось сердце, а затем все затмила сестринская любовь. Прочь, черные мысли, которые могли бы вновь пробудиться! Она повернулась к Гарольду, сверкая глазами, готовая произнести самые лестные слова.

– Мне хотелось бы стать близким и дорогим вам обеим, – произнес Гарольд, беря ее за руку. – Хочу, чтобы Ида стала моей сестрой, а вы – моей женой.

Клара ничего не ответила и замерла, чуть приоткрыв рот и вопросительно глядя на него огромными темными глазами. Из виду пропала лужайка, тянувшиеся по пологим склонам сады, кирпичные коттеджи, темнеющее небо, луна, начинавшая бросать бледные отблески на дымовые трубы. Исчезло все, она видела лишь смуглое серьезное лицо с умоляющим взглядом и слышала лишь далекий и отстраненный голос, голос мужчины, говоривший, как сильно он ее любит. Этот голос признавался, что он несчастен, что жизнь его пуста и что спасти его может только она. Он достиг перепутья: по одну сторону – счастье и честь, высокие и благородные помыслы, по другую – убивающее душу однообразие, жизнь в одиночестве, погоня за деньгами, подлость и эгоизм. Ему нужна рука любимой женщины, чтобы вести его по доброй стезе. А силу его любви покажет жизнь. Он любит ее за добрый нрав, за женственность и силу. Она ему очень нужна. Примет ли она его? И пока Клара его слушала, ее внезапно осенило, что этот мужчина – Гарольд Денвер, а женщина – она сама, а все творения Божии – прекрасны. И зеленая трава лужайки у нее под ногами, и шелест листьев, и вытянутые оранжевые зарницы на западе. Она едва понимала смысл своих не очень внятных слов, но видела, как его лицо озарилось радостью, а ее рука все так же лежала в его ладони, когда они неспешно шли в сумерках. Они умолкли и лишь шагали дальше, чувствуя близость друг друга. Их окружила свежесть, все вокруг было знакомо, но вместе с тем ново, освещено их обретенным счастьем.

– А вы раньше ничего не знали?

– Я и помыслить об этом не смела.

– Какую, наверное, ледяную маску я носил! Как мог человек такое чувствовать и никак себя не проявить? По крайней мере, ваша сестра все знала.

– Ида?!

– Это случилось вчера вечером. Она начала вас хвалить, а я рассказал о своих чувствах, а через мгновение во всем признался.

– Но что вы… что вы могли во мне найти? О, молю Бога, чтобы вы не раскаялись!

В нахлынувшей радости ее нежное сердце кольнула мысль, что она недостойна подобного счастья.

– Раскаялся! Да я чувствую себя спасенным! Вы не знаете, насколько унижает эта городская жизнь, как она портит и вместе с тем затягивает. В ушах все время звенят деньги, и ты не можешь думать ни о чем другом. Я всей душой ненавижу подобную жизнь, однако как мне из нее вырваться, не огорчив дорогого отца? Есть только одно средство избавиться от этой скверны – это тепло и уют домашнего очага, что может дать мне силы противостоять всему дурному. И это тепло и уют я уже почувствовал. Я знаю, что, говоря с вами, я становлюсь лучше. Это вы должны идти со мной по жизни, иначе мне суждено навеки идти одному.

– О, Гарольд, я так счастлива!

Они все так же шли в сгущавшихся сумерках, а у них над головами в темно-синем небе начали одна за другой зажигаться звезды. Наконец, с востока подул прохладный ветерок и вернул их в реальную жизнь.

– Вам нужно домой. Вы замерзнете.

– Отец будет гадать, где я. Ему что-нибудь сказать?

– Как хотите, дорогая, или же я сообщу ему утром. Нынче вечером надо сказать моей матери. Я знаю, в какой восторг она придет.

– Очень на это надеюсь.

– Позвольте проводить вас по садовой дорожке. Уже темно, а у вас в доме еще не включили лампу. А вот и дверь. До завтра, дорогая.

– До завтра, Гарольд.

– Единственная моя!

Она наклонился, и их губы впервые в жизни соединились. Затем, толкнув створчатую дверь, Клара услышала на посыпанной гравием дорожке его быстрые и твердые шаги. Когда она вошла в комнату, лампа уже горела, а Ида, словно маленькая озорная фея, танцевала в шаге от нее.

– А ты хочешь мне что-нибудь сказать? – с посерьезневшим лицом спросила она. Затем, бросившись сестре на шею, воскликнула: – Ах, милая моя Клара! Я так рада. Как же я рада!

Глава 7. Едет счастливая пара

Прошло всего три дня после того, как доктор и адмирал поздравили друг друга с тем, что их семьи свяжут родственные узы, а их дружба сделается еще крепче, и вот мисс Ида Уокер получила письмо, которое и удивило, и довольно сильно рассмешило ее. Было оно от соседей, и принес его рыжеволосый мальчишка-слуга.

«Дорогая мисс Ида, – начиналось это забавное послание, внезапно продолжившееся в третьем лице. – Мистер Чарльз Уэстмакотт надеется, что будет иметь величайшее удовольствие от велосипедной прогулки на своем тандеме-трицикле. Мистер Уэстмакотт подъедет на нем через полчаса. Вам предлагается сидеть впереди.

С искренним к вам почтением,

Чарльз Уэстмакотт».

Письмо было написано почерком школьника: большими, не совсем ровными буквами со слабым нажимом сверху и сильным снизу, словно писавший его приложил немало усилий.

Сколь бы странным это послание ни было по форме, смысл его был достаточно ясен, так что Ида спешно прошла к себе в комнату и едва успела переодеться в светло-серое платье для велосипедных прогулок, как увидела у двери тандем, за рулем которого сидел его рослый хозяин. Чарльз с необычно серьезным и задумчивым лицом помог ей устроиться в седле, и через несколько мгновений они уже летели по прекрасным пригородным дорогам в сторону Форест-Хилла. Тяжелый агрегат подпрыгивал и подрагивал под воздействием усилий атлетически сложенного молодого человека, а миниатюрная серая фигурка со смеющимся лицом и развевающимися на ветру белокурыми локонами, выбившимися из-под соломенной шляпки с розовой лентой, прочно держалась в седле, предоставив педалям у нее под ногами крутиться самим по себе. Они пролетали километр за километром, ветер упруго бил Иде в лицо. Мелькали деревья, выстроившиеся по обеим сторонам дороги, пока они не объехали Кройдон и снова не стали приближаться к Норвуду, но уже с другой стороны.

– Вы не устали? – спросила Ида, бросив взгляд голубых глаз через плечо и повернув к Чарльзу свое розовое ушко.

– Нисколько. Я только-только размялся.

– Как здорово быть сильным! Вы напоминаете мне паровую машину.

– Почему ее?

– Ну, потому что она мощная, надежная и не рассуждающая. Ой, знаете, последнее я не имела в виду, но… но… ну, вы понимаете. Слушайте, что с вами?

– А что со мной?

– Вас что-то тревожит. Вы ни разу не рассмеялись.

Он засмеялся мрачным смешком.

– Мне очень весело, – сказал Чарльз.

– Нет-нет, совсем наоборот. И почему вы написали мне такое ужасно светское письмо?

– Вот так! Я был уверен, что светское. И жутко официальное.

– Тогда зачем писали?

– Это не я его сочинил.

– Тогда кто же? Ваша тетушка?

– О, нет. Один человек по фамилии Слэттери.

– Господи! Кто же это?

– Я знал, что все откроется, просто чувствовал. Вы слышали о таком авторе по фамилии Слэттери?

– Никогда.

– Он прекрасно выражает свои мысли. Написал книгу под названием: «Раскрытая тайна, Или как легко писать письма». Там образцы писем на все случаи жизни.

Ида расхохоталась.

– А вы взяли и списали оттуда?

– Там было приглашение молодой дамы на пикник, но я немного переделал его, чтобы оно идеально подошло. Похоже, Слэттери никогда никого не приглашал на прогулку на тандеме. Но когда я закончил писать, послание показалось мне ужасно светским и официальным, так что начало и концовку я добавил от себя. Это вроде бы немного расцветило текст.

– А я подумала, что в начале и в концовке есть что-то смешное.

– Правда? Думаю, вы заметили разницу в стиле. Какая вы сообразительная! А вот я в подобных вещах тугодум. Мне надо было стать лесником или егерем, кем-то в этом роде. У меня к этому призвание. Однако теперь я нашел кое-что еще.

– И что же?

– Животноводство. Один мой хороший друг живет в Техасе, и он говорит, что живется там просто сказочно. Решил вот купить долю в его деле. Там все на свежем воздухе – охота, езда верхом, занятия спортом. Вам… вам будет очень… очень хлопотно, поехать туда вместе со мной, Ида?

От изумления Ида чуть не свалилась с седла и выпалила единственные пришедшие ей в голову слова:

– Господи, мне?

– Если это не расстроит ваши планы или не помешает чему-то задуманному. – Чарльз притормозил и выпустил из рук руль, так что огромный тандем покатился, как ему вздумается, виляя из стороны в сторону. – Я прекрасно знаю, что не отличаюсь большим умом или сообразительностью, однако сделаю все, что в моих силах, чтобы сделать вас счастливой. Как вы думаете, смогу ли я через некоторое время вам понравиться?

Ида испуганно вскрикнула.

– Вы мне не понравитесь, если впечатаете меня в кирпичную стену, – воскликнула она, когда тандем со скрипом накренился к краю тротуара. – Рулите как следует.

– Да, конечно. Но скажите, Ида, поедете ли вы со мной?

– Ой, не знаю! Как-то все слишком нелепо! Как можно обсуждать подобные вещи, если я вас не вижу? Вы говорите мне в затылок, а мне приходится поворачивать голову, чтобы вам ответить.

– Знаю, оттого-то и написал, что «вам предлагается сидеть впереди». Думал, что так будет легче. Но если вам угодно, я остановлю тандем, чтобы вы могли повернуться ко мне лицом, после чего продолжим разговор.

– Боже праведный! – воскликнула Ида. – Вы только представьте, как мы будем сидеть лицом к лицу на стоящем посреди дороги велосипеде, а люди будут глядеть на нас из окон!

– Да, смешно будет, верно? Ну, тогда, может, мы слезем и станем толкать тандем вперед?

– Ой, нет, сейчас гораздо лучше.

– Или я понесу велосипед.

Ида расхохоталась.

– Куда уж нелепее.

– Тогда поедем потихоньку, я буду следить за дорогой. Не стану говорить, если вы этого не хотите. Но я и вправду очень вас люблю, и вы осчастливите меня, если поедете со мной в Техас. Думаю, что через какое-то время я смогу сделать вас счастливой.

– А как же ваша тетушка?

– О, ей это очень понравится. Я понимаю, что вашему отцу может прийтись не по душе расставание с вами. Уверен, что и мне тоже, будь я на его месте. Однако, в конечном итоге, теперь до Америки не очень далеко, и жизнь там не такая дикая. Возьмем с собой рояль и… и… томик Браунинга. А Денвер с Кларой приедут к нам погостить. Мы составим прекрасный семейный союз, будет очень весело.

Ида сидела и слушала нескладные слова и неуклюжие фразы, но в сбивчивой речи Чарльза Уэстмакотта чувствовалось нечто куда более трогательное, чем в признании самого красноречивого воздыхателя. Он умолкал, запинался, переводил дух, подбирая слова, и смущенным голосом признавался ей в своих самых заветных надеждах. Если она еще и не любила его, то чувствовала жалость и сострадание, что очень близко к любви. Удивительно было то, что она, такая слабая и хрупкая, смогла потрясти душу этого силача, и вся его дальнейшая жизнь зависела от ее решения. Ее левая рука лежала на боковой подушечке. Чарльз подался вперед и нежно прикрыл ее своей ладонью. Ида не попыталась убрать руку.

– Можно ее держать, – спросил он, – до конца жизни?

– Ой, лучше рулите как следует, – ответила Ида, с улыбкой повернувшись к нему, – и сегодня больше об этом не говорите. Прошу вас!

– Когда же я узнаю ответ?

– Нынче вечером, завтра, не знаю. Мне надо у Клары спросить. Поговорим лучше о чем-нибудь другом.

И они сменили тему, но левая ладошка Иды по-прежнему лежала в руке Чарльза, и он, не спрашивая больше, знал, что все хорошо.

Глава 8. Тень в ясный день

Устроенное миссис Уэстмакотт большое собрание, посвященное равноправию женщин, прошло с огромным успехом. Туда съехались все девушки и замужние дамы из южных пригородов, собрался представительный президиум под председательствованием доктора Бальтазара Уокера, а самым видным сторонником реформ стал адмирал Хэй-Денвер. Какой-то застигнутый темнотой мужчина вошел с улицы и выкрикнул что-то насмешливое из дальнего конца зала, после чего председатель призвал его к порядку. Незнакомец буквально окаменел под негодующими взглядами еще не эмансипированных женщин и, наконец, был выведен Чарльзом Уэстмакоттом. Приняв радикальные резолюции, которые впоследствии решено было направить ведущим государственным деятелям, собравшиеся разошлись с твердым убеждением, что ретроградам, препятствующим борьбе за равноправие женщин, нанесен сильный удар.

Однако среди присутствовавших в зале была, по крайней мере, одна женщина, которой собрание и все с ним связанное принесло лишь тревогу. Клара Уокер с тяжелым сердцем наблюдала за развитием дружбы и возникновением взаимной симпатии между своим отцом и вдовой. Они крепли день ото дня до тех пор, пока встречи не стали ежедневными. Предстоящее собрание являлось предлогом для их постоянного общения, но вот оно прошло, а доктор все так же советовался с соседкой по любому поводу. Еще он говорил с дочерями о том, какой у миссис Уэстмакотт сильный характер, какой у нее решительный склад ума, как необходимо поддерживать с ней знакомство и следовать ее примеру, пока, наконец, это не стало его основной темой для разговора.

Все это могло выглядеть как вполне естественное удовольствие, испытываемое пожилым мужчиной от общения с умной и красивой женщиной, однако существовали обстоятельства, которые, как казалось Кларе, имели более глубокую подоплеку. Она не могла забыть, как однажды вечером в разговоре с Чарльзом Уэстмакоттом тот намекнул на возможность того, что его тетка снова выйдет замуж. Он наверняка что-то узнал или подметил, прежде чем заговорил на эту тему. А потом и сама миссис Уэстмакотт сказала, что вскоре надеется изменить свою жизнь и принять на себя совершенно новые обязанности. Что это могло еще означать, как не ее намерение выйти замуж? А за кого? Похоже, за пределами своего ближнего круга она общалась лишь с несколькими подругами. Она наверняка намекала на отца Клары. Мысль жуткая, однако нужно смотреть правде в глаза.

Однажды вечером доктор допоздна засиделся у соседки. Раньше после ужина он обычно захаживал к адмиралу, но теперь зачастил в другую сторону. Когда он вернулся, Клара сидела одна в гостиной и читала журнал. Увидев входящего отца, она вскочила на ноги, придвинула ему кресло и бросилась за его домашними туфлями.

– Ты какая-то бледная, – заметил он.

– Нет-нет, папа, я прекрасно себя чувствую.

– У Гарольда все хорошо?

– Да. Его компаньон, мистер Пирсон, еще в отъезде, так что он выполняет всю работу.

– Отлично. Он обязательно добьется успеха. А где Ида?

– По-моему, у себя в комнате.

– Совсем недавно она была на лужайке с Чарльзом Уэстмакоттом. Похоже, она ему очень нравится. Он небольшого ума, однако думаю, что он станет ей прекрасным мужем.

– Я в этом уверена, папа. Он очень благородный и надежный.

– Да, думаю, он не из тех, кто способен на низость. Он весь, как на ладони. Что же до его ума, то это не особо важно, поскольку его тетка, миссис Уэстмакотт, очень богатая особа. Она гораздо богаче, чем может показаться по ее образу жизни, и она назначила ему изрядное содержание.

– Очень рада.

– Это все между нами. Я – ее доверенное лицо и поэтому знаю кое-что о ее делах. А когда ты выйдешь замуж, Клара?

– Ой, папа, пока не скоро. Мы еще не думали назначать дату.

– Ну, право, не вижу никаких причин тянуть со свадьбой. Гарольд способный и с каждым годом поднимается все выше. И если ты совершенно уверена в своем решении…

– Папа!

– Тогда я и впрямь не понимаю, зачем откладывать. Да и Ида должна через несколько месяцев выйти замуж. И вот теперь мне хочется знать, что мне делать, когда мои дочери-пташки выпорхнут из гнезда, – произнес доктор веселым тоном, но взгляд у него был серьезным, и он вопросительно посмотрел на дочь.

– Дорогой папа, ты не останешься один. Пройдет несколько лет, прежде чем мы с Гарольдом надумаем пожениться, а после нашей свадьбы ты должен приехать и поселиться у нас.

– Нет-нет, дорогая. Знаю, что ты говоришь на полном серьезе, но я кое-что повидал на своем веку, и мне известно, что подобные задумки никогда не сбываются. В доме не может быть двух хозяев, а мне в мои годы свобода просто необходима.

– Но ты будешь совершенно свободен.

– Нет-нет. Нельзя быть свободным, если ты лишь гость в чужом доме. Другие варианты у тебя есть?

– Мы останемся с тобой.

– Нет, об этом и речи быть не может. Сама миссис Уэстмакотт говорит, что первейшая обязанность женщины – это выйти замуж. Однако брак должен быть основан на равенстве обоих супругов, как всегда подчеркивает она. Я очень хочу, чтобы вы обе вышли замуж, однако по-прежнему жду от тебя совета, Клара, что же мне делать.

– Папа, но ведь никакой спешки нет. Давай подождем. Я пока что не собираюсь выходить замуж.

Во взгляде доктора Уокера мелькнули разочарование и досада.

– Ну, Клара, если ты не можешь ничего мне посоветовать, то, полагаю, надо взять инициативу в свои руки, – произнес он.

– И что же ты предлагаешь? – спросила Клара, заранее приготовившись к какому-то удару.

Отец посмотрел на нее и замялся.

– Как же ты похожа на свою бедную маму, Клара! – воскликнул он. – Вот я смотрел на тебя, и она словно бы восстала из могилы. – Он наклонился и поцеловал дочь. – Ну, дорогая, беги к сестре и не беспокойся за меня. Еще ничего не решено, но вот увидишь – все устроится прекрасно.

Клара отправилась наверх с тяжелым грузом на душе, поскольку была уверена, что случится то, чего она так боялась: отец собирается сделать предложение миссис Уэстмакотт. Для ее чистого и глубокого ума память о матери была священной, и сама мысль о том, что кто-то займет ее место, казалась святотатством. Однако этот брак представал в еще худшем свете с точки зрения будущего отца. Вдова могла очаровать его своим знанием окружающего мира, своей напористостью, силой характера и неподверженностью стереотипам. Эти качества Клара готова была за ней признать, однако была убеждена, что вдова окажется совершенно несносной и невыносимой как спутница жизни. Миссис Уэстмакотт достигла такого возраста, когда привычки не так-то легко изменить, к тому же она была не из тех, кто захотел бы их менять. Как благоразумный человек вроде ее отца смог бы выдержать постоянное напряжение, находясь бок о бок с такой женой – женщиной решительной, лишенной всякой мягкости и нежности? Когда семейство Уокеров слышало, что вдова пьет портер, курит, причем иногда длинную глиняную трубку, лупит конским хлыстом пьяного слугу и держит у себя змею по кличке Элиза, которую имеет обыкновение всюду таскать с собой в кармане, то относило все это исключительно к экстравагантности. Когда пройдет первое увлечение, все это сделает жизнь отца невыносимой. Значит, ради его же блага, а также во имя памяти мамы этот союз нужно расстроить. Но как же у нее для этого мало сил! Что она сможет сделать? Возможно, Гарольд придет ей на помощь? Или Ида? По крайней мере, она расскажет все сестре и посмотрит, что та сможет предложить.

Ида была в своем будуаре, небольшой, увешанной гобеленами комнате, такой же чистенькой и элегантной, как сама хозяйка. На низких стенах висели барельефы из Имари и изящные полочки швейцарской работы с синим японским и белоснежным английским фарфором из Коулпорта. Ида в полупрозрачном вечернем платье из шелкового муслина сидела в низком кресле под высокой лампой с алым абажуром, и красноватый свет падал на ее милое детское личико и переливался в золотистых локонах. Увидя входящую сестру, она вскочила на ноги и бросилась ей на шею.

– Клара, дорогая! Иди, посиди со мной. Мы уже несколько дней не говорили по душам. Ой, а отчего у тебя такое расстроенное лицо? Что случилось? – Она выставила вперед указательный палец и разгладила морщинки на лбу у сестры.

Клара придвинула к себе табурет, села рядом с Идой и обняла ее за талию.

– Прости великодушно, что беспокою, дорогая Ида, – начала она, – но я не знаю, что мне делать.

– Что-нибудь с Гарольдом случилось?

– Нет-нет, Ида.

– Или с моим Чарльзом?

– Тоже нет.

Ида облегченно вздохнула.

– Ты прямо напугала меня, дорогая, – выдохнула она. – Ты не представляешь, какой у тебя мрачный вид. Так что же стряслось?

– Мне кажется, что папа намеревается сделать предложение миссис Уэстмакотт.

Ида рассмеялась.

– Как тебе такое могло в голову прийти?

– Это истинная правда, Ида. Я и раньше что-то такое подозревала, а сегодня вечером он сам чуть мне не признался. По-моему, смеяться тут нечему.

– Я просто не смогла сдержаться. Если бы ты мне сказала, что обе старухи из дома напротив, мисс Уильямс, помолвлены, ты бы не меньше меня удивила. Прямо смех один.

– Смешно, Ида? Только подумай, что кто-то займет место нашей дорогой мамы!

Но ее сестра была более приземленной и куда менее сентиментальной.

– Уверена, – ответила она, – что мамочке бы понравилось все, что могло бы сделать папу счастливым. Мы обе уедем, так почему бы папе не жить, как ему захочется?

– Ты подумай, как он будет несчастлив. Сама знаешь, что он привык к тихой и размеренной жизни, а любой пустяк выбьет его из колеи. Как он станет жить с женой, которая превратит его существование в череду неожиданностей? Только представь, какой кавардак она устроит в доме. В его годы человеку нельзя менять свои привычки. Уверена, что его жизнь превратится в сплошные страдания.

Лицо Иды посерьезнело, и несколько минут она напряженно размышляла.

– Да, думаю, что ты и в самом деле права, – наконец, проговорила она. – Знаешь, я очень высокого мнения о тетушке Чарли, и считаю ее очень дельной и доброй женщиной, но, по-моему, она не пара нашему бедному папе, привыкшему к спокойной жизни.

– Но он наверняка сделает ей предложение, и я почти уверена, что она его примет. Вот только тогда вмешиваться будет поздно. У нас есть самое большее несколько дней. И что нам делать? На что надеяться, если мы решимся заставить его передумать?

Ида снова задумалась.

– Он понятия не имеет, что значит жить с женщиной, у которой твердый характер, – сказала она. – Если бы только заставить его вовремя это понять… Ой, Клара, придумала! Просто дивный план!

Она откинулась на спинку кресла и рассмеялась так естественно и от души, что Клара забыла о заботах и расхохоталась вместе с ней.

– План прекрасный! – наконец, задыхаясь, проговорила Ида. – Бедный папа! Ну и времечко ему предстоит! Но все для его же пользы, как он говаривал, наказывая нас, когда мы были маленькими. О, Клара, надеюсь, что ты не повернешь на полпути.

– Сделаю все, лишь бы спасти его, дорогая.

– Именно так. Эта мысль должна заставить тебя забыть о жалости.

– Так какой у тебя план?

– О, этот моя гордость. Мы навсегда отвадим его от вдовы и от всех эмансипированных женщин. Вот скажи, какие у миссис Уэстмакотт основные идеалы? Ты ее слушала больше, чем я. Женщины должны меньше заниматься домашним хозяйством. Это первое, так?

– Да, если они чувствуют, что способны на нечто более возвышенное. Далее: она считает, что каждая женщина, располагающая свободным временем, должна изучать какую-либо область науки и по возможности освоить какое-либо ремесло или профессию, преимущественно из тех, которые до сих пор были монополизированы мужчинами. Освоение же других лишь усилит конкуренцию между женщинами.

– Именно так. Чудесно! – В ее голубых глазах заплясали озорные огоньки, и она радостно захлопала в ладоши. – А что еще? Она считает, что все, чем занимаются мужчины, должно быть доступно и женщинам, верно?

– По ее словам.

– А как насчет платьев? Короткая юбка и кюлоты – это ее кредо?

– Да.

– Нам надо раздобыть ткань.

– Зачем?

– Нужно пошить себе платья. Новые, раскрепощенные и эмансипированные платья, дорогая. Не поняла мой план? Мы будем действовать в полном соответствии с идеалами миссис Уэстмакотт и даже разовьем их, если сможем. Тогда папа на ярком примере узнает, что значит жить с требующей полного равноправия женщиной. Ой, Клара, все выйдет просто шикарно.

Ее менее безудержная сестра сидела, лишившись дара речи, когда вникла в столь дерзкий план.

– Ида, но так же нельзя! – наконец, воскликнула она.

– Очень даже можно. Все ради того, чтобы его спасти.

– У меня духу не хватит.

– Еще как хватит. Гарольд нам поможет. К тому же – у тебя есть другой план?

– Никакого нет.

– Значит, ты должна принять мой.

– Да. Может, ты и права. Ведь мы все сделаем во благо.

– Так ты согласна?

– Иного выхода не вижу.

– Милая моя Клара! Я скажу, что ты должна делать. Слишком быстро начинать нельзя, это может вызвать подозрения.

– Тогда как же действовать?

– Завтра нам нужно отправиться к миссис Уэстмакотт, сесть у ее ног и досконально выяснить все ее взгляды.

– Какими же лицемерками мы будем себя чувствовать!

– Мы станем новообращенными и самыми истовыми ее последовательницами. Ой, вот весело будет, Клара! Потом тщательно все распланируем, пошлем купить все, что нужно, и начнем новую жизнь.

– Очень надеюсь, что жить этой жизнью долго не придется. Это очень жестоко по отношению к папе.

– Жестоко? Ради его спасения?

– Хочется быть уверенной, что мы поступаем правильно. Но что же нам еще остается? Ну что же, Ида, жребий брошен, и завтра мы отправимся к миссис Уэстмакотт.

Глава 9. Семейный заговор

Сидя на следующее утро за завтраком, бедный доктор Уокер и вообразить не мог, что расположившиеся по обеим сторонам от него милые дочери сделались заговорщицами, и что он, наивно поглощавший кексы, превратился в жертву, против которой направлены их коварные замыслы. Девушки терпеливо ждали момента, когда можно будет завести разговор.

– Сегодня чудесный день, – заметил доктор. – В самый раз для миссис Уэстмакотт. Она думала покататься на трицикле.

– Тогда нужно прийти к ней пораньше. Мы намеревались отправиться к ней после завтрака.

– О, в самом деле? – откликнулся довольный доктор.

– Знаешь, папа, – сказала Ида, – кажется, нам очень повезло, что миссис Уэстмакотт живет совсем рядом.

– Отчего же, дорогая?

– Ну, она такая прогрессивная. Если мы изучим ее идеи и проникнемся ими, то тоже станем прогрессивными.

– По-моему, папа, ты как-то говорил, – заметила Клара, – что она – это тип женщины будущего.

– Очень приятно слышать от вас столь разумные речи, дорогие мои. Я твердо убежден, что эта женщина вполне могла бы стать для вас примером. Чем ближе вы с ней сойдетесь, тем мне будет приятнее.

– Значит – решено, – с наигранной скромностью проговорила Клара и переменила тему.

Позднее утром девушки сидели у миссис Уэстмакотт и выведывали у нее радикальные суждения касательно обязанностей одного пола и тирании противоположного. Ее идеалом было полное и безраздельное равенство. Довольно, словно попугаи, повторять чушь о том, что не пристало женщинам и девушкам. Ее выдумали мужчины с целью напугать женщин, если они слишком близко подойдут к их неприкосновенным владениям. Каждая женщина должна быть независимой. Каждая женщина должна освоить какое-либо ремесло или профессию. Долг всех женщин – проникать туда, где их меньше всего хотят видеть. Тогда они станут мученицами во имя правого дела и проложат дорогу более слабым сестрам. Почему им навечно суждены стиральное корыто, иголка и домашняя расходная книга? Разве они не могут подняться выше и занять место в кабинете врача, в кресле судьи или адвоката или даже на амвоне? Миссис Уэстмакотт в своем стремлении развивать любимую тему пожертвовала даже велосипедной прогулкой, а две прекрасные ученицы ловили каждое ее слово и записывали каждый тезис для воплощения его в будущем. В тот же день они отправились за покупками в Лондон, и еще до вечера в дом доктора стали прибывать странные свертки и пакеты. Можно было приступать к выполнению плана. Одна из заговорщиц веселилась и ликовала, а другая очень нервничала и переживала.

Спустившись на следующее утро в столовую, доктор с удивлением обнаружил, что его дочери уже на ногах. Ида расположилась на одном конце стола, где стояла спиртовка, изогнутая стеклянная склянка и несколько выстроившихся в ряд флаконов. Содержимое склянки вовсю кипело, и комнату наполнял ядовитый запах. На другом конце стола Клара развалилась в кресле, задрав ноги вверх. В руке она держала книгу в синем переплете, на коленях у нее была разложена карта Британских островов.

– Вот это здорово! – воскликнул доктор, моргая и принюхиваясь. – А где же завтрак?

– Ой, а разве ты не велел его подавать? – спросила Ида.

– Я? Нет, с чего бы это? – Он позвонил в колокольчик. – Почему ты не подала завтрак, Джейн?

– Прошу прощения, сэр, за столом работала мисс Ида.

– Ой, конечно, Джейн, – спокойно сказала юная дама. – Прошу покорно извинить. Я через несколько минут освобожу стол.

– Однако чем же ты тут занимаешься, Ида? Запах просто жуткий. Боже мой, только погляди, что ты сделала со скатертью! Ты же дыру в ней прожгла!

– Ой, это кислота, – безропотно ответила Ида. – Миссис Уэстмакотт говорит, что она может прожигать до дыр.

– Ты могла бы поверить ей на слово и не устраивать опытов, – сухо проговорил отец.

– Ты только послушай, папа! Гляди, что написано в книге: «Ученый ничего не принимает на веру. Все нужно доказывать!» Вот я и доказала.

– Да уж, доказала. Что ж, пока готовят завтрак, я просмотрю «Таймс». Ты газету не видела?

– Газету? Ой, Господи, да она же у меня под спиртовкой постелена. Боюсь, кислота и туда пролилась. Газета вся мокрая и изорванная. Вот она.

Доктор с грустным видом взял изуродованную газету.

– Похоже, все сегодня идет не так, – заметил он. – Откуда такой внезапный интерес к химии, Ида?

– О, стараюсь следовать тому, чему учит миссис Уэстмакотт.

– Совершенно верно! Совершенно верно! – произнес доктор, возможно, не столь искренне, как накануне. – А, вот, наконец, и завтрак!

Но в то утро все шло вкривь и вкось. Яйца подали без ложечек, гренки были пережарены, бекон пересушен, а в кофе полно гущи. В довершение ко всему жуткий запах проникал везде и всюду, отравляя каждый кусок.

– Не хочу мешать твоей учебе, Ида, – сказал доктор, отодвигая стул, – однако я уверен, что тебе лучше ставить химические опыты попозже.

– Но миссис Уэстмакотт говорит, что женщины должны вставать рано и работать до завтрака.

– Тогда им надо выбирать для занятий другую комнату помимо столовой. – Доктор начинал понемногу выходить из себя. Он подумал, что прогулка на свежем воздухе успокоит его. – Где мои ботинки? – спросил он.

Но на привычном месте в углу у кресла их не оказалось. Он разыскивал их повсюду, к его поискам присоединились три служанки, она заглядывали под книжные шкафы и комоды. Ида вернулась к своим занятиям, а Клара – к тому в синем переплете, погрузившись каждая в свои дела и не обращая внимания на царившие вокруг суматоху и шум. Наконец, общий возглас облегчения возвестил о том, что кухарка нашла ботинки среди развешанных в прихожей шляп. Доктор, побагровевший и разнервничавшийся, натянул обувь и, топая ногами, вышел на улицу, чтобы присоединиться к адмиралу на утреннем моционе.

Когда за ним захлопнулась дверь, Ида громко рассмеялась.

– Вот видишь, Клара, – воскликнула она, – наш метод уже работает! Он отправился к номеру первому, а не к третьему. О, нас ждет триумфальная победа. Ты сыграла, как по нотам, дорогая, я заметила, что тебя так и подмывало помочь ему, когда он искал ботинки.

– Бедный папа! Это же так жестоко. С другой стороны, что же нам делать?

– Ой, он еще сильнее станет наслаждаться комфортом, если мы отнимем у него частичку. Что за жуть эта химия! Ты погляди на мое платье! Ему конец. А вонь какая!

Ида распахнула окно и высунула наружу белокурую головку. По ту сторону садовой изгороди Чарльз Уэстмакотт рыхлил лопатой землю.

– Доброе утро, сэр, – сказала Ида.

– Доброе утро! – Крепыш оперся на лопату и поднял глаза.

– Чарльз, у вас есть сигареты?

– Да, конечно.

– Бросьте мне парочку.

– Вот мой портсигар, ловите!

Портсигар из тюленьей кожи с негромким стуком упал на пол. Ида открыла его, он был полон.

– Это какие сигареты?

– «Египетские».

– А какие есть еще сорта?

– Ну, «Жемчужины Ричмонда», «Турецкие», «Кембриджские». А почему вы спрашиваете?

– Да так. – Она кивнула ему и закрыла окно. – Надо их все запомнить, Клара, – сказала она. – Нужно научиться рассуждать о подобных вещах. Миссис Уэстмакотт знает все о сортах сигарет. Тебе ром привезли?

– Да, вот он.

– А у меня есть портер. Пошли ко мне, тут вонь просто невыносимая. Нам нужно подготовиться к возвращению папы. Если сядем у окна, то увидим, как он шагает по дороге.

Свежий утренний воздух и приятное общество адмирала заставили доктора забыть о своих недавних передрягах, и он вернулся около полудня в превосходном настроении. Когда он открыл дверь в прихожую, ему в нос с двойной силой ударил отвратительный запах реактивов, который испортил весь завтрак. Он распахнул окно в прихожей, вошел в столовую и в ужасе замер, пораженный представшей перед ним картиной.

Ида все так же сидела в окружении склянок, в левой ее руке дымилась сигарета, а на столе около нее стоял бокал с портером. Клара, тоже с сигаретой, удобно устроилась в мягком кресле, вокруг нее на полу были расстелены географические карты. Ноги она положила на ведро для угля, у локтя на курительном столике стоял стаканчик, до краев наполненный какой-то красно-бурой жидкостью. Сквозь легкую пелену сероватого дыма доктор переводил взгляд с одной дочери на другую и, наконец, уперся изумленным взором в старшую, славившуюся большей рассудительностью.

– Клара! – ахнул он. – Вот никогда бы не поверил!

– Что такое, папа?

– Ты куришь!

– Пытаюсь, папа. Немного трудновато, потому что я еще не привыкла.

– Но, Бога ради, зачем…

– Миссис Уэстмакотт настоятельно рекомендует.

– О, зрелая дама может делать много такого, чего молодой девушке следует избегать.

– Нет-нет! – воскликнула Ида. – Миссис Уэстмакотт настаивает, что закон для всех один. Хочешь сигарету, папа?

– Нет, спасибо, я никогда не курю по утрам.

– Нет? Возможно, ты не пробовал этот сорт. Как они называются, Клара?

– «Египетские».

– А, нам надо купить «Жемчужины Ричмонда» или «Турецкие». Хорошо бы, папа, чтобы ты привез мне «Турецкие», когда поедешь в город.

– Ничего подобного. И вообще – я не согласен, что это подобающее занятие для молодых воспитанных девушек. Тут мы с миссис Уэстмакотт расходимся.

– Правда, папа? А ведь ты советовал подражать ей во всем.

– Но с некоторыми оговорками. А что ты там пьешь, Клара?

– Ром, папа.

– Ром? Утром? – Он протер глаза, словно пытаясь стряхнуть страшный сон. – Ты сказала – ром?

– Да, папа. В той профессии, которую я собираюсь освоить, пьют все.

– И что же это за профессия, Клара?

– Миссис Уэстмакотт говорит, что каждая женщина должна следовать своему призванию, и нужно выбрать профессию, которая всегда была для нас недоступной.

– Совершенно верно.

– Так вот, я последую ее совету и стану лоцманом.

– Клара, дорогая! Лоцманом! Это уже чересчур!

– Вот прекрасная книга, папа, называется «Сигнальные огни, маяки, бакены, каналы и ориентиры побережья Великобритании». А вот еще – «Справочник лоцмана-профессионала». Ты не представляешь, какие они интересные.

– Ты шутишь, Клара. Нет, точно шутишь.

– Вовсе нет, папа. Ты и помыслить не можешь, как много я уже узнала. Надо выставить зеленый сигнал по правому борту и красный – по левому. Плюс белый на стеньге, а каждые пятнадцать минут запускать сигнальную ракету.

– О, ночью как красиво это смотрится! – воскликнула Ида.

– А еще я выучила предупреждающие сигналы при тумане. Один гудок означает, что судно ложится на правый борт, два гудка – что на левый борт, три гудка – что дает задний ход, а четыре – что судно неуправляемо. Но автор в конце каждой главы задает ужасно каверзные вопросы. Вот послушай: «Вы видите красный сигнал. Судно на левом галсе, ветер северный. Какой курс должно принять судно?»

Доктор поднялся, в отчаянии махнув рукой.

– Совершенно не понимаю, что это на вас обеих нашло, – проговорил он.

– Дорогой папа, мы изо всех сил стараемся жить по принципам миссис Уэстмакотт.

– Ну, должен сказать, что результаты меня не вдохновляют. Твои химические опыты, Ида, возможно, и не принесут вреда, но о твоей задумке, Клара, и речи быть не может. Как такой рассудительной девушке, как ты, пришло в голову вынашивать подобные планы – выше моего понимания. Я обязан решительным образом запретить тебе дальнейшие занятия.

– Но, папа, – вмешалась Ида, глядя на отца невинно-вопрошающим взором голубых глаз, – что же нам делать, если твои запреты противоречат советам миссис Уэстмакотт? Ты велел нам ее слушаться. Она говорит, что когда женщины пытаются сбросить с себя оковы, их отцы, братья и мужья первыми стараются вновь заковать их в цепи, на что ни один мужчина не имеет права.

– Разве миссис Уэстмакотт учит вас тому, что я не хозяин в своем доме? – Доктор побагровел, и от злости его седеющие волосы едва не встали дыбом.

– Конечно. Она говорит, что все «хозяева в своем доме» – это пережитки Средневековья.

Доктор что-то пробормотал и топнул ногой по ковру. Затем, ни слова не говоря, он выскочил в сад, и его дочери увидели, как он возбужденно расхаживает туда-сюда, сбивая хлыстом головки цветов.

– Ой, дорогая моя! Ты просто восхитительно сыграла свою роль! – воскликнула Ида.

– Но как же это жестоко! Когда я увидела, как он огорчился и удивился, то едва не бросилась ему на шею и не призналась во всем. Тебе не кажется, что мы зашли достаточно далеко?

– Нет-нет-нет, и не близко. Тебе нельзя размягчаться, Клара. Как забавно, что я веду тебя за собой. Это все необычно. Если мы продолжим начатое, то сможем всю жизнь утверждать, что спасли его. А если нет, то никогда этого себе не простим, Клара.

Глава 10. Женщины будущего

С того дня доктор лишился покоя. Никогда еще спокойный и степенный дом столь внезапно не превращался в шумный базар, а довольный жизнью человек во мгновение ока не становился убогим горемыкой. Раньше он в полной мере не осознавал, насколько плотно дочери ограждали его от малейших житейских неудобств. А теперь, когда они не только перестали охранять его покой, но и сами стали источником неприятностей, он начал осознавать, какой благодатью была его прежняя жизнь, и со вздохом вспоминал счастливые деньки до того, как дочери попали под влияние соседки.

– Вы какой-то несчастный, – однажды утром заметила ему миссис Уэстмакотт. – Вы бледны, и вид у вас нездоровый. Вам нужно прокатиться со мной на тандеме километров десять-пятнадцать.

– Меня беспокоят дочери.

Они прогуливались по саду. Время от времени за их спинами из дома доносились протяжные и грустные звуки валторны.

– Это Ида, – сказал доктор. – Ей нравится играть на этом жутком инструменте в перерывах между занятиями химией. И с Кларой дела не лучше. Все это становится совершенно невыносимым, доложу я вам.

– Ах, доктор, доктор! – воскликнула вдова, наигранно грозя ему пальчиком и улыбаясь белозубой улыбкой. – Нужно следовать своим принципам и предоставить дочерям ту же свободу, какую вы требуете для других женщин.

– Свободу, мадам, свободу! Но нельзя поощрять вольности.

– Закон един для всех, друг мой. – Она с упреком похлопала его по руке зонтиком от солнца. – Когда вам было двадцать лет, ваш отец, полагаю, не возражал против занятий химией или игры на музыкальных инструментах. А если бы возражал, вы бы решили, что это тирания.

– Но они обе так внезапно переменились.

– Да, я заметила, что в последнее время они сделались горячими сторонницами женских свобод. Думаю, из всех моих учениц именно они станут самыми преданными и последовательными, что более чем естественно, поскольку их отец принадлежит к числу наиболее ревностных поборников нашего дела.

Доктор вздрогнул от нетерпения.

– Похоже, я окончательно утратил всякий авторитет! – воскликнул он.

– Нет-нет, мой дорогой друг. Они немного перешли границы установившихся стереотипов – только и всего.

– Мадам, вы и представить себе не можете, что мне приходится терпеть. Это просто ужас какой-то. Вчера поздно вечером, когда я погасил у себя в спальне свечу, то наступил ногой на что-то гладкое и твердое, что тотчас же выскочило у меня из-под ног. Вообразите мой ужас! Я зажег газовый рожок и увидел большую черепаху, которую Клара надумала завести в доме. По-моему, иметь таких домашних питомцев – какая-то жуткая привычка.

Миссис Уэстмакотт улыбнулась с деланной вежливостью.

– Благодарю вас, сэр, – произнесла она. – Это тонкий намек на мою бедную Элизу.

– Даю слово, что забыл о ней! – воскликнул доктор, залившись краской. – Одного такого питомца вынести можно, но два – это уже слишком. Ида завела обезьянку, которая обитает на карнизе для занавески. Совершенно несносное создание! Оно будет сидеть совершенно неподвижно, пока не убедится, что вы забыли о его присутствии, после чего вдруг внезапно принимается прыгать вдоль стен с картины на картину, а в конце раскачивается на шнуре для звонка и прыгает вам прямо на голову. За завтраком она стащила сваренное в мешочек яйцо, разбила его и обмазала им дверную ручку. Ида называет подобные выходки забавными трюками.

– О, все встанет на свои места, – ободряюще проговорила вдова.

– И Клара тоже не лучше, Клара, которая раньше была такой доброй и заботливой, вся в покойную мать. Она упорно следует своей блажи стать лоцманом и не говорит ни о чем ином, кроме как о вращающихся маяках, подводных камнях, сводах сигналов и прочей ерунде.

– Но отчего же блажи? – спросила вдова. – Что может по благородству сравниться с профессией, которая содействует торговле и помогает морякам благополучно прибыть в порт? Полагаю, что у вашей дочери есть все данные, чтобы стать лоцманом.

– В таком случае прошу меня простить, но я с вами не согласен.

– И все же вы непоследовательны.

– Извините, мадам, но я вижу это дело в ином свете. И буду премного вам обязан, если вы, пользуясь своим влиянием, разубедили бы мою дочь.

– Вы хотите и меня сделать непоследовательной.

– Выходит, вы отказываетесь?

– Боюсь, что не могу вмешиваться в ее дела.

Доктор очень разозлился.

– Очень хорошо, мадам, – проговорил он. – В таком случае могу лишь сказать, что имею честь пожелать вам всего наилучшего.

Он приподнял широкополую соломенную шляпу и зашагал по посыпанной гравием дорожке. Вдова смотрела ему вслед сверкающими глазами и с удивлением призналась себе, что чем мужественнее и агрессивнее доктор себя вел, тем больше он ей нравился. Это было нелогично и противоречило всем ее принципам, но обстояло именно так, и дело нельзя было поправить никакими аргументами.

Разгоряченный и злой, доктор скрылся в своей комнате, где погрузился в чтение газеты. Отдаленные взвизгивания валторны говорили о том, что Ида наверху, у себя в будуаре. Клара сидела напротив доктора в окружении своих несносных таблиц и с синим томом в руках. Он поднял глаза, и его взгляд ошеломленно застыл на ее юбке.

– Клара, дорогая, – воскликнул он. – Ты порвала юбку!

Та рассмеялась и разгладила одежду. Доктор с ужасом заметил, что видит красный плюш кресла там, где должно быть платье.

– Ты ее всю изорвала! – вскричал он. – Что ты такое сделала?

– Дорогой папа! – откликнулась Клара. – Разве ты сведущ в загадках дамских платьев? Это кюлоты.

Присмотревшись, доктор увидел, что это они и есть, и на его дочери было надето нечто вроде свободных и очень длинных бриджей.

– Их очень удобно носить с высокими резиновыми сапогами, – объяснила Клара.

Отец грустно покачал головой.

– Твоей дорогой мамочке это бы не понравилось, Клара, – проговорил он.

В тот момент заговор чуть не рухнул. В негромком упреке и упоминании о матери было нечто такое, от чего на глазах у Клары выступили слезы. Еще секунда – и она бросилась бы перед отцом на колени и во всем призналась, но тут дверь распахнулась, и в комнату влетела Ида. На ней была короткая серая юбка, как у миссис Уэстмакотт. Она приподняла руками подол с обеих сторон и пустилась в пляс вокруг мебели.

– Я как танцовщица из мюзик-холла «Гейти»! – воскликнула она. – Вот, наверное, здорово выступать на сцене! Папа, ты и представить себе не можешь, какое удобное это платье. В нем так свободно. А Клара разве не прелесть?

– Сию же минуту отправляйся к себе и сними его! – загрохотал доктор. – Это в высшей степени неприлично, и мои дочери не должны носить подобных нарядов!

– Папа! Неприлично? Да ведь это же копия платья миссис Уэстмакотт.

– А я настаиваю, что неприличное. И твои кюлоты тоже, Клара! Ваше поведение переходит всякие границы. Вы выживаете меня из дома. Поеду в Лондон, в клуб. Нет мне уюта и спокойствия в собственном доме, и подобное я больше терпеть не намерен. Вечером могу задержаться – пойду на заседание Британского медицинского общества. Но к моему возвращению, весьма надеюсь, вы пересмотрите свое поведение и избавитесь от тлетворного влияния, которое с недавних пор радикально изменило ваше отношение к жизни.

Он схватил шляпу, хлопнул дверью в столовую, и через несколько минут сестры услышали грохот калитки.

– Победа, Клара, победа! – вскричала Ида, продолжая плавно пританцовывать вокруг мебели. – Слышала, что он сказал? Тлетворное влияние! Не понимаешь, нет? Что ты там сидишь такая бледная и хмурая? Почему не встанешь и не потанцуешь?

– Ой, я буду радоваться, когда все это закончится. Как же мне неприятно причинять ему боль! Сейчас-то он наверняка понял, как противно жить бок о бок с реформаторшами.

– Он почти все понял. Еще один маленький урок – и все. Нам нельзя в последний момент рисковать всем достигнутым.

– И что ты собираешься делать, Ида? Только давай без ужасов. Мне кажется, что мы и так зашли уже слишком далеко.

– Мы все разыграем, как по нотам. Понимаешь, мы обе обручены, и это облегчает нам задачу. Гарольд сделает так, как ты попросишь, особенно если откроешь ему причину, а моему Чарльзу даже и причины не нужно. Теперь ты знаешь, что миссис Уэстмакотт думает о девичьей скромности и сдержанности. Сплошное жеманство, ломание, наигранность и пережиток средневековой паранджи.

– И что с того?

– Ну, теперь надо применить их на практике. Мы все ее идеи претворяем в жизнь, теперь очередь за этой.

– И что ты собираешься делать? Только не надо злодейских взглядов, Ида! Ты похожа на маленькую злую фею с золотистыми волосами и бегающими озорными глазками. Я знаю, что ты предложишь что-нибудь жуткое.

– Сегодня нам надо устроить небольшой званый ужин.

– Нам? Званый ужин?

– А почему бы и нет? Молодые люди дают ужины. Отчего бы девицам его не дать?

– Но кого же мы пригласим?

– Ну, конечно же, Гарольда и Чарльза.

– И адмирала вместе с миссис Хэй-Денвер?

– О, нет. Так будет старомодно. Нужно идти в ногу со временем, Клара.

– А чем станем угощать за ужином?

– О, чем-нибудь вкусным, легким, экзотическим и салонным. Дай подумать! Шампанским, конечно, и устрицами. Устрицы будут в самый раз. В романах все гуляки запивают устриц шампанским. К тому же их не надо готовить. Как у тебя с карманными деньгами, Клара?

– Есть три фунта.

– И у меня один. Итого четыре. Понятия не имею, сколько стоит шампанское, а ты?

– Я тоже не знаю.

– А сколько устриц может съесть мужчина?

– Не могу себе представить.

– Напишу и спрошу Чарльза. Нет, не буду писать. Спрошу у Джейн. Позови-ка ее, Клара. Она кухарка и наверняка знает.

Подвергнутая перекрестному допросу Джейн ограничилась тем, что количество устриц зависит как от мужчины, так и от размера устриц. Кухонный совет пришел к общему мнению, что трех дюжин на мужскую персону вполне достаточно.

– Тогда на всех возьмем восемь дюжин, – сказала Ида, набрасывая список на листке бумаги. – Плюс две бутылки шампанского по пол-литра, а еще серый хлеб, уксус и перец. Думаю, все. А ведь совсем нетрудно устроить званый ужин, верно, Клара?

– Не нравится мне это, Ида. Как-то все бестактно и нескромно.

– Но необходимо, чтобы завершить дело. Нет-нет, пути назад отрезаны, иначе все труды насмарку, Клара. Папа, наверное, приедет поездом, прибывающим в девять сорок пять вечера. Дома будет в десять. К его приезду все должно быть готово. Так, садись и пиши Гарольду, попроси его прийти в девять вечера, а я черкну Чарльзу.

Оба приглашения были отправлены, получены и приняты. Гарольд уже был посвящен в тайну и понимал, что ужин является частью заговора. Что же до Чарльза, то на примере своей тетушки он настолько привык к эксцентричности женщин, что единственное, что могло его удивить – это строгое соблюдение этикета. В девять вечера они вошли в столовую коттеджа номер два, обнаружили, что хозяин дома отсутствует, увидели лампу с красным абажуром, белоснежную скатерть, накрытый ужин, а в качестве соседок по столу – двух обрученных с ними девушек. Трудно было представить себе более веселую компанию, и дом огласился их смехом и веселой болтовней.

– Без трех десять! – внезапно воскликнула Клара, взглянув на настенные часы.

– Боже праведный! И верно! А теперь за дело!

Ида нарочито неряшливо подвинула бутылки с шампанским в направлении к двери и рассыпала по скатерти раковины из-под устриц.

– У вас трубка с собой, Чарльз?

– Трубка? Да.

– Тогда, пожалуйста, раскурите ее. И не спорьте, а раскурите, иначе весь эффект пропадет.

Крепыш достал красный кисет, вытащил оттуда большую желтую пенковую трубку и через минуту уже вовсю ею дымил. Гарольд закурил сигару, а девушки – сигареты.

– Выглядит очень мило и эмансипированно, – заметила Ида, оглядываясь по сторонам. – Сейчас я лягу на диван. Вот так! А теперь, Чарльз, сядьте вот сюда и небрежно закиньте руку на спинку. Нет, курите дальше, мне нравится. Клара, дорогая, поставь ноги на ведерко для угля и постарайся принять чуть рассеянный вид. Жаль, нельзя надеть венки из цветов. Вон там, на буфете, есть немного зеленого салата. Господи, вон и папа! Я слышу, как он поворачивает ключ в замке.

Своим высоким чистым голосом она затянула какую-то французскую песенку, а остальные стали весело ей подпевать.

Доктор шел со станции домой в умиротворенном и благодушном настроении, чувствуя, что, возможно, утром наговорил слишком много резкостей, ведь его девочки на протяжении долгих лет были во всех отношениях образцовыми дочерями. А если с ними в последнее время и произошли какие-то перемены, то, по их собственным словам, лишь от желания следовать его советам и старания подражать миссис Уэстмакотт. Он достаточно ясно осознавал, что совет его оказался не самым умным, и что мир, населенный всяческими миссис Уэстмакотт, будет лишен счастья и спокойствия. Винить ему нужно только себя, и ему стало грустно от мысли, что его горячность могла расстроить и огорчить любимых дочерей.

Однако эти страхи вскоре развеялись. Войдя в прихожую, он услышал, как Ида громко распевает веселую песенку, а в нос ему ударил сильный запах табачного дыма. Он распахнул дверь в столовую и замер, пораженный открывшимся его взору зрелищем.

В комнате слоились плотные синие облачка дыма, сквозь его легкую завесу лампа бросала свет на бутылки с золотой фольгой вокруг горлышек, на тарелки, салфетки и рассыпанные по столу раковины из-под устриц и сигареты. Ида, раскрасневшаяся и взволнованная, лежала на диване, у ее локтя стоял бокал с вином, в пальцах дымилась сигарета, а рядом с ней сидел Чарльз Уэстмакотт, закинув руку на спинку дивана и явно намереваясь обнять девушку. В другом конце комнаты Клара вольготно расположилась в кресле, возле нее сидел Гарольд. Оба курили, перед ними стояли бокалы с вином. Потерявший дар речи доктор стоял на пороге и ошарашенно взирал на эту вакханалию.

– Заходи, папа, заходи! – воскликнула Ида. – Не желаешь бокальчик шампанского?

– Благодарю покорно, – холодно ответил отец. – Чувствую, что я не к месту. Не знал, что вы принимаете гостей. Возможно, вы милостиво позволите мне узнать, когда закончите. Я буду в кабинете.

Он никоим образом не заметил присутствия молодых людей и, закрыв дверь, глубоко уязвленный и оскорбленный, отправился к себе. Через четверть часа доктор услышал, как хлопнула дверь, и дочери явились сообщить, что гости ушли.

– Гости! Чьи гости?! – рассерженно вскричал он. – Что означает все это представление?

– Мы давали небольшой званый ужин, папа, и они были нашими гостями.

– Ах, гостями! – едко засмеялся доктор. – Значит, по-вашему, вполне уместно поздно вечером принимать двух холостяков, пить с ними, курить и… О, дожил я до того дня, когда приходится краснеть за своих дочерей. Благодарение богу, что ваша дорогая мама этого не видит.

– Милый папа! – воскликнула Клара, бросаясь ему на шею. – Не сердись на нас. Если бы ты все знал, то убедился бы, что мы не сделали ничего дурного!

– Ничего дурного, барышня! Кому об этом лучше всех судить?

– Миссис Уэстмакотт? – лукаво предположила Ида.

– Да к черту миссис Уэстмакотт! – вскочив с кресла, крикнул доктор и неистово замахал кулаками. – Неужели я ничего больше не услышу, кроме имени этой женщины? Неужели она станет попадаться мне на каждом шагу? Я больше этого не вынесу.

– Но ты сам так захотел, папа.

– Тогда я выскажу вам следующее и более взвешенное желание, а там увидим, выполните ли вы его столь же послушно, что и предыдущее.

– Конечно, выполним, папа.

– Тогда вот вам мое желание. Вы должны забыть сумасбродные идейки, которые вбили себе в головы, должны одеваться и вести себя, как прежде, до того, как увидели эту женщину, а в будущем ограничили бы свое общение с ней до приличий, принятых между соседями.

– Мы должны расстаться с миссис Уэстмакотт?

– Или же расстаться со мной.

– Ой, дорогой папа, как ты можешь так говорить? Это жестоко! – воскликнула Ида, прильнув взъерошенной белокурой головкой к манишке отца, а Клара приникла к его щеке. – Конечно, мы с ней расстанемся, если ты так хочешь.

Доктор погладил прижавшиеся к нему головки.

– Ну вот, снова узнаю своих девочек! – воскликнул он. – Моя вина не меньше вашей. Я сбился с пути, а вслед за мною и вы. Лишь заметив вашу ошибку, я осознал свою. Теперь давайте их забудем и больше не станем о них ни говорить, ни думать.

Глава 11. Гром среди ясного неба

Вот так благодаря сообразительности девушек рассеялась темная туча, и снова засияло солнце. Однако, к сожалению, над одной из них уже собиралась другая туча, развеять которую было не так-то легко. Из трех семей, которые судьбе было угодно свести вместе, две уже были соединены узами любви. Однако небесам было суждено связать Уэстмакоттов и Хэй-Денверов союзом совсем иного свойства.

С того дня, как старый моряк приспустил свой флаг и изменил взгляды, между адмиралом и вдовой установились самые добросердечные отношения. Он приписывал яхтсменше все качества, которых не нашел в реформаторше. Его откровенная и прямолинейная натура уважала те же черты в соседке, и между ними завязалась дружба, больше похожая на мужскую, основанная на взаимном уважении и совпадении вкусов.

– Кстати, адмирал, – сказала как-то утром миссис Уэстмакотт, когда они шли на станцию, – как я понимаю, ваш сын в промежутках между ухаживанием за мисс Уокер занимается чем-то на бирже?

– Да, мэм, и вряд ли у кого из его ровесников дела идут так же хорошо. Он постоянно поднимается все выше и выше, доложу я вам. Некоторые из тех, с кем он начинал, остались за кормой. В прошлом году он заработал пятьсот фунтов, а еще до тридцати лет его доход достигнет четырехзначных сумм.

– Я вот почему спросила. Мне время от времени приходится делать небольшие денежные вложения, а мой нынешний брокер – просто жулик. Была бы очень рада вести дела через вашего сына.

– Очень любезно с вашей стороны, мадам. Его компаньон сейчас в отъезде на отдыхе, и Гарольд окажет вам поддержку и покажет, что сможет сделать. Знаете, лейтенанту всегда тесновато на юте, когда капитан на берегу.

– Полагаю, он взимает обычные полпроцента комиссии?

– Точно не знаю, мадам, однако готов поклясться, что он делает все по правилам.

– Я так обычно и плачу – десять шиллингов со ста фунтов. Если увидите его раньше, чем я, пожалуйста, попросите его купить мне новозеландских акций на пять тысяч фунтов. Сейчас они торгуются по четыре, но, полагаю, что могут подняться.

– Пять тысяч! – воскликнул адмирал, быстро подсчитывая в уме. – Так-так, посмотрим! Это двадцать пять фунтов комиссионных. Неплохо для одного дня, уж верьте слову. Очень выгодный заказ, мадам.

– Ну, раз все равно надо кому-то платить, то отчего не ему?

– Обязательно передам, и уверен, что времени он терять не станет.

– О, спешки особой нет. Кстати, судя по вашим словам, у него есть компаньон.

– Да, мой мальчик младший партнер, а Пирсон – старший. Меня познакомили с ним несколько лет назад, и он предложил Гарольду участие в деле. Конечно, нам пришлось выплатить крупный страховой взнос.

Миссис Уэстмакотт остановилась и замерла, выпрямившись во весь рост, а ее похожее на индейское лицо сделалось еще серьезнее.

– Пирсон? – переспросила она. – Джереми Пирсон?

– Он самый.

– Тогда все отменяется! – вскричала она. – Не надо ничего никуда вкладывать!

– Очень хорошо, мадам.

Они снова пошли дальше. Вдова о чем-то размышляла, а адмирал был немного уязвлен ее капризом и раздосадован срывом сделки для Гарольда.

– Вот что я вам скажу, адмирал! – внезапно воскликнула миссис Уэстмакотт. – На вашем месте я бы уговорила сына выйти из дела с этим субъектом!

– Но почему, мадам?

– Потому что он связался с самой хитрой и опасной лисой во всем лондонском Сити.

– С Джереми Пирсоном, мадам? Но что вы можете о нем знать? У него отменная репутация.

– Никто на свете не знает Джереми Пирсон так, как я, адмирал. И предупреждаю вас, поскольку с симпатией отношусь к вам и к вашему сыну. Этот человек – мошенник, и вам лучше не иметь с ним никаких дел.

– Но это всего лишь слова, мадам. Вы говорите, что знаете его лучше, чем брокеры и спекулянты в Сити?

– Слушайте! Вы мне поверите, если я скажу, что в девичестве меня звали Ада Пирсон, а Джереми – мой единственный брат?

Адмирал присвистнул.

– Вот так-так! – воскликнул он. – Теперь, когда я присмотрелся, то и вправду заметил сходство.

– Это железный человек, адмирал, лишенный сердца. Я бы вас шокировала, сэр, если бы рассказала, что я вынесла от своего брата. Состояние отца разделили между нами поровну. Свою долю он промотал за пять лет и с тех пытается отнять мою долю при помощи всех приемчиков, на которые способен жестокий и беспринципный человек: гнусным обхаживанием, юридическим крючкотворством и нахрапистыми угрозами. Нет такой подлости, на которую не способен этот человек. О, я знаю своего братца Джереми. Знаю и держу ухо востро.

– Вот это новость, мадам! Честное слово, теряюсь в догадках, что на это и сказать. Благодарю вас за откровенность. Из ваших слов следует, что с таким человеком в одну лодку садиться нельзя. Возможно, Гарольду и вправду лучше всего разорвать с ним отношения.

– И не теряя времени.

– Что ж, мы это обговорим, уж будьте уверены. Так, вот мы и на станции, я провожу вас до вагона и вернусь домой узнать, что по этому поводу скажет жена.

Когда адмирал, задумчивый и растерянный, повернул в сторону дома, он вдруг с удивлением услышал за спиной чей-то крик. Оглянувшись, он заметил, как по дороге вслед за ним бежит Гарольд.

– Папа! – вскричал он. – Я только что приехал из Лондона, и первое, что увидел – это твою удаляющуюся спину. Но ты идешь так быстро, что пришлось бежать, чтобы догнать тебя.

Адмирал довольно улыбнулся, и его суровое лицо расцветилось множеством мельчайших веселых морщинок.

– Рановато ты сегодня, – сказал он.

– Да, хотел с тобой посоветоваться.

– Ничего не случилось?

– О, нет, так, одно маленькое затруднение.

– Какое же?

– Сколько у нас денег на счете?

– Довольно много. По-моему, тысяч восемь.

– О, половины с лихвой хватит. Довольно безалаберно со стороны Пирсона.

– Что такое?

– Ну, понимаешь, папа, когда он отправился отдыхать в Гавр, то поручил мне выплаты по счетам и так далее. Сказал, что денег в банке достаточно на все нужды. Во вторник мне случилось заплатить по двум чекам – один на восемьдесят фунтов, а другой на сто двадцать – и их вернули с уведомлением от банка, что мы превысили кредит на несколько сотен.

Адмирал стал мрачнее тучи.

– И что все это значит? – спросил он.

– О, это легко исправить. Понимаешь, Пирсон, вкладывает все свободные средства и оставляет на счете самую малость. Однако он переборщил, позволив мне немного рисковать, если из банка вернут чек. Я писал ему с просьбой дать разрешение на продажу кое-каких акций, а клиентам отправил письменные объяснения. Однако за это время пришлось выписать несколько чеков, так что лучше было бы перечислить часть денег с нашего счета, чтобы их покрыть.

– Именно так, мой мальчик. Все мое есть твое. Но кто, по-твоему, этот Пирсон? Он брат миссис Уэстмакотт.

– Правда? Вот ведь странно! Ну, когда ты об этом обмолвился, я и впрямь подмечаю сходство. У них обоих такие волевые лица.

– Она только что предупредила меня насчет него, заявив, что это самый ловкий мошенник в Лондоне. Надеюсь, что у тебя все хорошо, сынок, и мы не попадем в шторм.

Гарольд немного побледнел, когда услышал мнение миссис Уэстмакотт о своем старшем компаньоне. Оно давало объяснение и обоснование смутным страхам и подозрениям, которые он каждый раз гнал от себя, считая их чересчур страшными и фантастическими, чтобы всерьез им верить.

– Он хорошо известен в Сити, папа, – произнес Гарольд.

– Конечно, конечно. Именно это я ей и сказал. Его бы давно раскусили, будь с ним что-то не так. Полноте, нет ничего горше семейной ссоры. Однако очень хорошо, что ты об этом сообщил, ибо нам самое главное – оставаться честными.

Однако письмо Гарольда компаньону пересеклось с его письмом Гарольду. На следующее утро оно ждало его за накрытым к завтраку столом, и когда он его читал, у него чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Гарольд вскочил со стула, побледнев и вытаращив глаза.

– Сынок! Сынок!

– Я разорен, мама… разорен!

Он стоял, глядя прямо перед собой безумными глазами, а лист бумаги медленно упал на ковер. Потом Гарольд снова опустился на стул и закрыл лицо руками. Мать тотчас же обняла его, а адмирал дрожащей рукой поднял письмо, нацепил очки и начал читать. Письмо гласило:

«Дорогой Денвер! Когда вы получите это письмо, я буду там, где меня не найдете ни вы, ни кто-либо, желающий со мной поговорить. Не надо меня искать: уверяю вас, что письмо отправлено моим другом, и все ваши усилия будут напрасны, если вы попытаетесь меня разыскать. Очень жаль, что оставил вас в столь затруднительном положении, но кого-то из нас должны схватить, и по большому счету я предпочел бы, чтобы схватили вас. В банке вы не найдете ничего, кроме снятых без подтверждающих документов тринадцать тысяч фунтов. Уверен, что самое лучшее для вас – это осознать сложившееся положение вещей, а что вам следует сделать – так это последовать примеру старшего компаньона. Если вы будете действовать быстро, то сможете выйти сухим из воды. Если же нет, то вам не только придется ликвидировать дело. Боюсь, что пропавшие деньги едва ли могут рассматриваться как обычная задолженность, и, конечно, вы должны отвечать за них перед законом так же, как и я. Послушайтесь дружеского совета и поезжайте в Америку. Там молодой человек с головой на плечах всегда найдет себе применение, и вы сможете пережить эту маленькую неприятность. Она послужит вам наглядным уроком не принимать в бизнесе ничего на веру и настойчиво требовать знать все, что делает ваш компаньон, каким бы старшим он ни был.

С совершенным к вам почтением,

Джереми Пирсон».

– Боже праведный! – простонал адмирал. – Он сбежал!

– И оставил меня банкротом и выставил вором.

– Нет-нет, Гарольд, – запричитала его мать. – Все образуется. Что там о деньгах беспокоиться!

– О деньгах, мама! На карту поставлена моя честь!

– Мальчик прав. На карту поставлена и его честь, и моя, потому что все мое – и его тоже. Мы в большой беде, мать, и именно тогда, когда думали, что все наши беды позади. Но мы переживем ее, как пережили и все остальное.

Он протянул ей свою жилистую руку, и старики склонили седые головы и сплели пальцы, всеми силами любя и поддерживая друг друга.

– Мы были слишком счастливы и довольны жизнью, – вздохнула она.

– Но такова воля Божья, мать.

– Да, Джон, это воля Божья.

– И все же горько это сносить. Я бы лишился всего – дома, денег, званий – я бы все пережил. Но в мои годы… честь… честь адмирала флота…

– Нельзя утратить честь, Джон, если не было совершено бесчестие. Что сделал ты? Что сделал Гарольд? О чести речь не идет.

Старик покачал головой, но Гарольд призвал на помощь свой ясный и практичный ум, который в момент тяжелого удара на мгновение изменил ему.

– Отец, мама права, – сказал он. – Положение серьезное, видит Бог, но нельзя видеть его в совсем уж мрачном свете. В конечном итоге, это циничное письмо само по себе является свидетельством того, что я не имел ни малейшего отношения к мошенническим схемам этого мерзавца.

– Могут решить, что оно заранее заготовлено.

– Не смогут. Вся моя жизнь служит доказательством, опровергающим это предположение.

– Верно, сынок, не смогут, если у них есть глаза! – воскликнул адмирал, обретая мужество при виде сверкающих глаз Гарольда и его решительного лица. – У нас есть письмо и твоя репутация. С их помощью мы выстоим. Я был с самого начала виноват, что выбрал тебе в компаньоны такую акулу. Да простит мне Бог – я-то думал, что обеспечил тебе такой удачный старт.

– Дорогой папа! Как ты мог вообще что-то знать? Вот он пишет, что преподал мне урок. Но он гораздо старше и опытнее меня, так что я постеснялся попросить для проверки его бухгалтерские книги. Однако нельзя терять времени. Мне надо ехать в Сити.

– И что ты предпримешь?

– То, что должен сделать любой честный человек. Я напишу всем клиентам и кредиторам, созову их на собрание и выложу все начистоту. Прочитаю письмо и целиком отдамся в их руки.

– Верно, мой мальчик. Реши все одним ударом.

– Нужно ехать немедленно. – Гарольд надел пальто и шляпу. – Но перед тем, как успеть на поезд, у меня еще есть десять минут. До отъезда мне надо кое-что сделать.

Через большую стеклянную створчатую дверь он разглядел на теннисном корте очертания белой блузки и соломенной шляпки. Клара часто встречала его там по утрам, чтобы перемолвиться несколькими словами, прежде чем он уедет в Сити. Он вышел из дома быстрым и твердым шагом человека, только что принявшего важное решение, но лицо у него было осунувшимся, а губы побелели.

– Клара, – сказал он, когда та подошла, чтобы поздороваться, – очень жаль, что приходится сообщать вам печальное известие, но у меня огромные неприятности в Сити, и… и мне кажется, что мне следует освободить вас от данного мне обязательства.

Клара пристально посмотрела на него вопрошающим взглядом огромных темных глаз, и лицо ее побледнело, как и его.

– А как Сити может повлиять на наши с вами отношения, Гарольд?

– На меня может лечь позорное пятно. Я не могу просить вас разделить его вместе со мной.

– Позорное пятно? Потеря каких-то жалких золотых и серебряных монет!

– О, Клара, если бы только это! Мы были бы куда счастливее в небольшом деревенском домике, нежели среди всех богатств Сити. Бедность не уязвила бы меня столь глубоко, как уязвило случившееся утром. Прошло лишь двадцать минут с того момента, как я получил письмо, а мне уже кажется, что нечто произошедшее давным-давно, какая-то жуткая черная туча отняла у меня бодрость духа и лишила покоя.

– Но что случилось? Чего вы боитесь больше, чем бедности?

– Оказаться в долгах, которые я не смогу оплатить. Быть заклейменным в Сити и объявленным банкротом. Знать, что у людей есть ко мне законные претензии и бояться смотреть им в глаза. Разве это не хуже бедности?

– Да, Гарольд, в тысячу раз хуже! Но это можно пережить. А больше ничего?

– Мой компаньон сбежал и оставил меня отвечать за огромные долги. В подобной ситуации от меня могут решением суда потребовать возместить по крайней мере часть пропавших денег. Их доверили ему для вложений, а он их растратил. Я как его компаньон несу за это ответственность. Я обрек на страдания своих близких – отца и мать. Но, по крайней мере, на вас тень пасть не должна. Вы свободны, Клара. Нас ничто не связывает.

– Чтобы кого-то связывать, нужны двое, Гарольд, – ответила она, с улыбкой беря его под руку. – Двое, дорогой мой, и двое, чтобы разорвать связь. Разве так ведут дела в Сити, раз человек может всегда по своей прихоти нарушить обязательства?

– Вы настаиваете, чтобы я сохранил отношения, Клара?

– Нет более безжалостного кредитора, чем я, Гарольд. Вы никогда не избавитесь от обязанностей по договору.

– Но я разорен. Вся моя жизнь рухнула.

– И поэтому вы хотите и меня разорить, сделав так, чтобы и моя жизнь рухнула. Нет, сэр, так легко вы не отделаетесь. Но если серьезно, Гарольд, вы причинили бы мне боль, не будь все столь абсурдно. Неужели вы думаете, что любовь женщины похожа на зонтик от солнца, который у меня в руке, и годится он лишь для солнечной погоды, а когда дует ветер и сгущаются тучи, то совершенно бесполезен?

– Я не потащу вас в пропасть, Клара.

– А разве я не окажусь в пропасти, если брошу вас в такое время? Именно сейчас я могу вам помочь своей поддержкой. Вы всегда были сильнее и выше меня. Вы и сейчас сильны, но вдвоем мы сильнее. К тому же, сэр, вам и невдомек, какая я деловая женщина. Так папа говорит, а уж он-то знает жизнь.

Гарольд попытался что-то ответить, но его переполняли чувства. Он смог лишь сжать белую ручку, обвивавшую его рукав. Клара шла бок о бок с ним, весело щебеча и своей жизнерадостностью развеивая окутавшую его мрачную пелену. Слушая ее, он мог подумать, что с ним болтает Ида, а не ее уравновешенная и серьезная сестра.

– Скоро все разъяснится, – говорила Клара, – и нам станет скучно. Конечно, в любом бизнесе случаются взлеты и падения. Полагаю, что среди всех, с кем вы имеете дело на бирже, не найдется ни одного человека, кому не пришлось бы пережить нечто подобное. Если бы все и всегда шло гладко, то, знаете ли, все, конечно же, подались бы в брокеры, и вам пришлось бы встречаться в Гайд-парке. Какая вам нужна сумма?

– Гораздо большая, чем я смогу собрать. Не менее тринадцати тысяч фунтов.

Когда Клара услышала эту цифру, у нее вытянулось лицо.

– И что вы предполагаете делать?

– Сейчас я поеду в Сити и попрошу всех кредиторов собраться завтра у меня. Прочитаю им письмо Пирсона и целиком отдамся в их руки.

– А они что сделают?

– А что они могут сделать? Подадут иски на возврат своих средств, и фирма будет объявлена банкротом.

– Вы говорите, что собрание будет завтра. А моего совета не хотите послушать?

– Какого совета, Клара?

– Попросите у них несколько дней отсрочки. Кто знает, какой новый поворот примет это дело.

– А какой оборот? Я никак не смогу собрать деньги.

– Давайте выпросим несколько дней.

– О, их нам должны дать при обычном развитии событий. На все юридические формальности уйдет какое-то время, пусть и недолгое. Однако мне пора идти, Клара, нельзя давать повода думать, что я увиливаю от ответственности. Сейчас мое место – у себя в конторе.

– Да, дорогой, вы правы. Да благословит и сохранит вас Бог! Я останусь тут, в Заповеднике, но в мыслях буду с вами весь день в конторе на Трогмортон-стрит. Если вас охватит грусть, вы услышите, как я шепчу вам на ухо, и убедитесь, что у вас есть клиентка, от которой вы никогда не сможете отделаться. Никогда, покамест мы с вами живы.

Глава 12. Друзья познаются в беде

Тем же утром Клара, нахмурив брови и с видом делового человека сложив вместе кончики пальцев, обратилась к отцу:

– А сейчас, папа, я хочу с тобой поговорить о финансовых делах.

– Да, дорогая. – Доктор отложил газету и вопросительно поглядел на дочь.

– Папа, повтори, пожалуйста, какая сумма принадлежит мне по закону. Ты раньше мне говорил, но я все время забываю цифры.

– По завещанию твоей тетки тебе причитается двести пятьдесят фунтов годового дохода.

– А Иде?

– А ей – сто пятьдесят.

– Так, мне кажется, я смогу очень хорошо прожить на пятьдесят фунтов в год. Я живу без излишеств и могла бы сама шить себе платья, будь у меня швейная машинка.

– Весьма возможно, дорогая.

– В таком случае у меня останется двести фунтов в год, без которых я могла бы обойтись.

– Если возникнет необходимость.

– Она уже возникла. Помоги мне, пожалуйста, в этом деле как добрый и любящий отец, потому что я ни о чем другом и думать не могу. Гарольду очень нужны деньги, и все произошло не по его вине. – Со свойственным женщине тактом и красноречием она рассказала отцу о случившемся. – Поставь себя на мое место, папа. Что для меня значат деньги? Многие годы я о них и не задумывалась. Но теперь я узнала их ценность. Я и помыслить не могла, что они имеют такое значение. Подумай, что я могу с ними сделать. Они помогут спасти Гарольда. Деньги нужны мне к завтрашнему дню. О, посоветуй мне, что делать, и как мне их получить.

Доктор улыбнулся, услышав, с какой горячностью она говорит.

– Тебе не терпится отделаться от денег так же сильно, как другим хочется их приобрести, – произнес он. – В иных обстоятельствах я мог бы счесть это решение скоропалительным, но я верю в твоего Гарольда и понимаю, что он стал жертвой мошенника. Позволь мне самому заняться этим делом.

– Тебе, папа?

– Лучше все уладить между мужчинами. Твой капитал, Клара, составляет пять тысяч фунтов, но он помещен под залог, и ты не сможешь востребовать его единовременно.

– Боже мой! Боже мой!

– Но мы найдем выход. Столько же лежит у меня в банке. Я могу передать эту сумму Денверам, словно бы от тебя, а ты сможешь выплатить ее или проценты по ней, когда получишь свои деньги.

– Ой, как здорово! Ты такой добрый и заботливый!

– Но есть одно препятствие. Не думаю, что ты сможешь уговорить Гарольда взять деньги.

Клара изменилась в лице.

– Серьезно?

– Уверен, что он не возьмет их.

– И что ты собираешься делать? Как ужасно устраивать дела с помощью денег!

– Я поговорю с его отцом. Между собой мы все решим.

– Ой, пожалуйста, пожалуйста, папа. А скоро ты с ним увидишься?

– Лучше, чем сейчас, времени не придумать. Тотчас же к нему пойду.

Он выписал чек, вложил его в конверт, надел широкополую соломенную шляпу и отправился через сад к соседу с утренним визитом.

Когда он вошел в гостиную адмирала, его глазам предстало необычное зрелище. Посередине комнаты стоял огромный морской сундук, а вокруг него на ковре стопочками лежали шерстяные свитера, дождевики, книги, футляры от секстантов, различные инструменты и резиновые сапоги. Старый моряк с мрачным видом сидел в окружении этих вещей, вертел их в руках и внимательно осматривал. Его жена устроилась на диване и медленно раскачивалась вперед-назад, уперев локти в колени и положив подбородок на сцепленные руки. По ее румяным щекам текли безмолвные слезы.

– Приветствую вас, доктор, – поздоровался адмирал, протягивая руку. – Как вы, наверное, слышали, у нас тут ненастье, но я видывал бури и посильнее, так что с Божьей помощью мы переживем и эту, хотя у двоих из нас плавучести и поубавилось.

– Дорогие друзья, я пришел сказать вам, насколько глубоко мы вам сочувствуем. Моя дочь только что все мне рассказала.

– Все обрушилось на нас так внезапно, – всхлипнула миссис Хэй-Денвер. – Я думала, что мы с Джоном будем неразлучны до конца дней… Бог свидетель, что за годы семейной жизни мы были вместе нечасто и недолго… И вот теперь он говорит, что снова отправляется в плавание.

– Да, да, Уокер, это единственный выход. Когда я только об этом услышал, меня будто бы ветром с палубы сдуло. Даю вам слово, что я совершенно растерялся, чего не случалось с того дня, как я прицепил к ремню мичманский кортик. Понимаете, друг мой, я знаю, что такое кораблекрушение или морской бой, но мне совершенно не известны мели лондонского Сити, о которые разбился мой бедный сын. Моим лоцманом был Пирсон, а теперь я узнаю, что он оказался мошенником. Но теперь я пришел в себя и знаю, каким курсом идти.

– И что же дальше?

– О, есть у меня пара задумок и новости для сына. Черт подери, Уокер, может, резвости у меня и поубавилось, но беру вас в свидетели, что могу пройти пятнадцать километров меньше чем за три часа. Что еще? Зрение у меня острое, как и прежде, вот только газету с трудом читаю. Голова ясная. Мне шестьдесят три года, но я почти такой же крепкий, что и раньше, и могу протянуть еще лет десять. Мне станет еще лучше, если я учую запах соленой воды, а в лицо ударит свежий ветер. Уймись, мать, в этот раз я не на четыре года в плавание ухожу, вернусь через месяц-другой. Это как если бы я поехал погостить в деревню.

Он говорил громко и возбужденно, складывая обратно в сундук резиновые сапоги и секстанты.

– Вы и вправду думаете, мой дорогой друг, снова поднять свой флаг?

– Мой флаг, Уокер? Нет-нет. У Ее Величества – да хранит ее Господь – слишком много молодых людей, чтобы нуждаться в такой старой посудине, как я. Я стану просто мистером Хэй-Денвером и пойду служить в торговый флот. Рискну предположить, что найдется судовладелец, который возьмет меня на должность второго или третьего помощника. Как необычно будет снова ощутить руки на перилах мостика.

– Ну же, ну же! Это вам уж никак не подходит, никак, адмирал! – Доктор сел рядом с миссис Хэй-Денвер и в знак дружеского сочувствия похлопал ее по руке. – Нам надо дождаться, пока ваш сын не переговорит со всеми заинтересованными людьми, и тогда мы точно узнаем размер ущерба, а также – как лучше всего его компенсировать. Потом будет достаточно времени, чтобы начать собирать необходимые средства.

– Средства! – рассмеялся адмирал. – У меня вот пенсия есть. Боюсь, Уокер, что наши средства особо и собирать-то не придется.

– Ах, перестаньте, есть средства, о которых вы, наверное, и не задумывались. Например, адмирал, я всегда намеревался дать своей дочери приданое в пять тысяч фунтов, когда она выйдет замуж. Разумеется, беда вашего сына – это и ее беда, и этим деньгам нельзя найти лучшего применения, чем поправить положение. У нее есть немного своих денег, которые она захотела пожертвовать, однако я решил, что лучше всего поступить именно так. Возьмите чек, миссис Денвер, и мне кажется, что лучше всего будет ничего не говорить об этом Гарольду, а использовать его для этой цели.

– Благослови вас Бог, Уокер, вы настоящий друг. Я никогда этого не забуду.

Адмирал присел на свой сундук и вытер лоб красным платком.

– Какая мне разница, получите вы чек сейчас или потом? Хотя теперь он гораздо более кстати. Вот только есть одно условие. Если дело повернется к худшему, и если ситуацию никак нельзя будет поправить, то оставьте чек себе, поскольку бесполезно лить воду в дырявую лохань. Если парень станет банкротом, ему кое-что понадобится, чтобы снова встать на ноги.

– Не станет, Уокер, и вам не придется краснеть за семью, с которой ваша дочь собирается связать себя узами брака. У меня есть план, однако мы оставим себе ваши деньги, мой друг, поскольку они нас морально поддержат.

– Ну, вот и хорошо, – вставая, сказал доктор Уокер. – А если понадобится еще немного, то мы поможем еще одной или двумя тысячами – вдруг что-то не заладится. А теперь, адмирал, я отправляюсь на утреннюю прогулку. Не составите компанию?

– Нет, я собираюсь в Лондон.

– Что ж, тогда до свидания. Надеюсь на более приятные известия, что все образуется. Всего наилучшего, миссис Денвер. Мне кажется, что ваш сын мне как родной, и я не успокоюсь, пока дела у него не уладятся.

Глава 13. В незнакомых водах

Когда доктор Уокер ушел, адмирал сложил все вещи обратно в сундук за исключением окантованного латунью ларчика. Он открыл его и вынул оттуда с десяток синих листов бумаги, испещренных штампами и печатями, вверху которых красовался огромный королевский вензель. Он аккуратно связал их вместе, положил во внутренний карман пиджака, после чего схватил трость и шляпу.

– О, Джон, не надо скоропалительных решений! – воскликнула миссис Денвер, хватая его за рукав. – Я так мало тебя видела, Джон. Всего-то три года, как ты вышел в отставку. Не уезжай от меня снова. Я знаю, что это сантименты, но разлуки не вынесу.

– Узнаю свою стойкую жену, – ответил адмирал, гладя ее по седой голове. – Мы честно с тобой жили, мать, и, даст Бог, в чести и умрем. Каким образом в долги ни залезешь, а платить их все равно надо, а долги сына – это и наши долги. У него нет денег, и как ему их найти? Никак. И что дальше? Теперь это мое дело, и выход только один.

– Но, может, все не так уж и плохо, Джон. Возможно, лучше подождать, пока он завтра не встретится с клиентами?

– Они могут дать ему слишком мало времени, мать. Но я позабочусь о том, чтобы не зайти слишком далеко, и при необходимости отмотать все назад. А теперь, мать, не удерживай меня. Дело надо закончить и как можно быстрее. – Он снял ее пальцы с рукава, осторожно усадил в кресло и торопливо вышел из дома.

Меньше чем через полчаса адмирал доехал до вокзала Виктория и сразу оказался в густой оживленной толпе, бурлившей на многолюдной платформе. Его план, казавшийся вполне выполнимым в просторной комнате, сразу столкнулся с трудностями, и старый моряк в замешательстве раздумывал, с чего же начать. В стремительном потоке людей, каждый из которых знал, куда и зачем ему надо, адмирал в своем твидовом костюме и мягкой черной шляпе медленно шагал вперед, опустив голову и задумчиво наморщив лоб. Внезапно его словно осенило. Он вернулся к стоявшему у путей киоску и купил газету. Затем адмирал принялся листать ее, пока не увидел нужную колонку, разгладил страницу, присел на скамейку и начал внимательно читать.

И пока адмирал вчитывался, ему начало казаться странным, что в мире еще остаются люди, которым срочно нужны деньги. Он увидел целый ряд объявлений от господ с финансовыми излишками, которые громко призывали бедных и нуждающихся избавить их от непосильного груза. Вот один наивный простак, не являющийся профессиональным ссудодателем, охотно ответит письменно и так далее. Вот другой готовый услужить человек, который дает взаймы от десяти до десяти тысяч фунтов без накладных расходов, залога и задержки. «Деньги выдаются в течение нескольких часов», – говорилось в завлекательном объявлении, и тотчас возникала картина, как быстрые курьеры спешат с мешками золота, чтобы помочь бедному заемщику. Третий же вел дела после личного заявления просителя, занимал деньги под любой залог или без оного. Согласно объявлению, ему достаточно лишь устного обещания, и, наконец, он просит не более пяти процентов комиссии. Это объявление поразило адмирала как наиболее его устраивавшее, и пока он читал, морщины его разгладились, а недовольный взгляд исчез. Он сложил газету, поднялся со скамейки и оказался лицом к лицу с Чарльзом Уэстмакоттом.

– О, это вы, адмирал!

– Уэстмакотт! – Старый моряк всегда благоволил Чарльзу. – Что вы здесь делаете?

– Так, устраивал одно небольшое дело для тетушки. Однако я раньше никогда не встречал вас в Лондоне.

– Я ненавижу этот город, он меня душит. По эту сторону от Гринвича не сыскать и глотка свежего воздуха. Слушайте, может, вы знаете, что и где в Сити?

– Ну, немного знаю. Видите ли, я всегда жил неподалеку от него и занимаюсь многими делами тетушки.

– Возможно, вам и Бред-стрит известна?

– Это за Чипсайдом.

– Ну, тогда как отсюда туда попасть? Проложите мне курс, и я им пойду.

– Что ж, адмирал, заняться мне нечем, и я с удовольствием вас туда провожу.

– Проводите, да? Очень любезно с вашей стороны. У меня там дело. Смит и Хэнбери, финансовые агенты, Бред-стрит.

Они зашагали к реке, а оттуда вниз по Темзе к пристани у собора Святого Павла, что пришлось адмиралу по вкусу гораздо больше, чем добираться туда омнибусом или кэбом. По дороге он рассказал спутнику о своем деле и вызвавших его причинах. Чарльз Уэстмакотт не очень много знал о жизни в Сити и финансах, однако был, по крайней мере, чуть опытнее, нежели адмирал, и решил не оставлять старика одного, пока дело не завершится.

– Вот эти люди, – сказал адмирал, разворачивая газету и показывая на завлекательное объявление. – Похоже, они ведут дела честно и без обмана, нет? Личная беседа вроде бы говорит о том, что все без фокусов, и потом – любой не станет возражать против пяти процентов.

– Да, кажется, вполне терпимо.

– Мало приятного ходить с протянутой рукой и занимать деньги, но бывают времена, в чем вы, Уэстмакотт, возможно, убедитесь, прежде чем доживете до моих лет, когда человеку приходится забыть о гордости. А вот и их дом.

Узкая дверь была с обеих сторон увешана медными табличками. Сначала шли судовые маклеры и адвокаты, занимавшие нижние этажи, затем длинный ряд агентов Вест-индской компании, архитекторов, маркшейдеров[17] и брокеров, пока, наконец, они не увидели название фирмы, которое искали. Винтовая каменная лестница с ковром и перилами внизу с каждой площадкой становилась все более обшарпанной и вела их вдоль бесчисленных дверей, пока, наконец, под самой крышей из матового стекла они не увидели вывеску «Смит и Хэнбери», написанную на двери большими белыми буквами с лаконичным приглашением «от себя». Последовав ему, адмирал и его спутник оказались в грязноватой квартире, куда сквозь давно не мытые окна проникали тусклые лучики света. Обстановка комнаты состояла из заляпанного чернилами стола, на котором в беспорядке валялись ручки, бумаги и ежегодники, обитого клеенкой дивана и трех разномастных стульев. Бросалась в глаза огромная фарфоровая плевательница и висевшая над камином потемневшая картина в вычурной позолоченной раме. Напротив картины, уставившись на нее, поскольку больше смотреть было не на что, сидел небольшого роста мальчик с землистым лицом и огромной головой, который в перерывах между любованиями шедевром вяло жевал яблоко.

– Мистер Смит или мистер Хэнбери у себя? – спросил адмирал.

– Здесь таких нет, – ответил мальчик.

– Но на двери их фамилии.

– А, так этот только название фирмы. Только название. А нужен вам мистер Рувим Метакса.

– А он у себя?

– Нету его.

– А когда вернется?

– Точно не скажу. Обедать ушел. Иногда он час обедает, иногда два. Сегодня, наверное, два часа будет обедать, потому что перед уходом сказал, что очень есть хочет.

– Тогда, полагаю, нам лучше зайти в другой раз, – сказал адмирал.

– Никоим образом! – воскликнул Чарльз. – Я знаю, как надо обращаться с такими пострелятами. Гляди, бездельник, вот тебе шиллинг. Беги и приведи сюда хозяина. А если через пять минут не приведешь, я тебе такого подзатыльника отвешу! Быстро! Пошел! – Он замахнулся на мальчишку, который вылетел из комнаты и кубарем скатился по ступенькам.

– Сейчас приведет, – сказал Чарльз. – Давайте расположимся поудобнее. Диван не внушает особого доверия. Он явно не для людей, весящих больше шестидесяти кило. Однако эта берлога не похожа на место, где можно надеяться раздобыть денег.

– Я вот тоже так подумал, – согласился адмирал, уныло оглядываясь по сторонам. – Ну да! Я слышал, что шикарно обставленные конторы обычно принадлежат очень бедным фирмам. Будем надеяться, что тут все наоборот. В любом случае, здесь особо не тратятся на персонал. Думаю, весь штат состоит только из этого мальчишки, у которого голова размером с тыкву. Ха! Вот это да! Слышу его голос, и, по-моему, он привел хозяина!

В это время на пороге показался мальчик в сопровождении невысокого, смуглого и сухого, как щепка, человечка. У него было до синевы выбритое лицо, торчащие в разные стороны черные волосы и колючий взгляд карих глаз, ярко сверкавших из-под мешковатых век. Он приблизился, внимательно разглядывая посетителей и медленно потирая тонкие, с синими прожилками руки. Мальчик закрыл за ним дверь и тихонько исчез.

– Я мистер Рувим Метакса, – сказал заимодавец. – Вы хотели поговорить со мной насчет ссуды?

– Да.

– Для вас, полагаю? – спросил Метакса, поворачиваясь к Чарльзу Уэстмакотту.

– Нет, для этого джентльмена.

Лицо заимодателя выразило удивление.

– И сколько вам нужно?

– Я рассчитывал на пять тысяч фунтов? – ответил адмирал.

– А под какое обеспечение?

– Я адмирал британского флота в отставке. Вы найдете мое имя в перечне офицеров ВМФ. Вот моя карточка. Вот мои пенсионные документы. Я получаю восемьсот пятьдесят фунтов в год. Я думал, что, если вы оставите эти документы у себя, они послужат гарантией того, что я вам заплачу. Вы можете получать мою пенсию и удерживать себе, скажем пятьсот фунтов в год с учетом вашей комиссии в пять процентов.

– Какой комиссии?

– Пять процентов в год.

Мистер Метакса рассмеялся.

– В год! – воскликнул он. – Пять процентов в месяц.

– В месяц! Это же шестьдесят процентов в год.

– Совершенно верно.

– Но это же грабеж!

– Я не прошу джентльменов обращаться ко мне. Они приходят сюда по собственной воле. Это мои условия, и их дело – принять их или нет.

– Тогда я их не принимаю. – Адмирал рассерженно встал со стула.

– Одну секундочку, сэр. Присядьте, и мы все обсудим. У вас весьма необычный случай, и мы, возможно, найдем иной способ исполнить ваше желание. Разумеется, предлагаемое вами обеспечение и обеспечением-то назвать нельзя, и ни один человек в здравом уме не даст вам под него и пять тысяч пенсов.

– Нельзя назвать обеспечением? Это отчего же, сэр?

– Вы завтра же можете умереть. Вы уже не молоды. Сколько вам лет?

– Шестьдесят три.

Мистер Метакса впился глазами в длинную колонку цифр.

– Вот таблица страхового общества, – сказал он. – В вашем возрасте средняя вероятная продолжительность жизни – всего несколько лет, даже если вы хорошо сохранились.

– Вы намекаете на то, что я плохо сохранился?

– Ну, адмирал, жизнь на море не из легких. В молодости моряки не жалеют себя и не задумываются о здоровье. А когда становятся постарше, то по-прежнему тяжело работают, и им не выпадает случая отдохнуть или начать вести себя поспокойнее. Не думаю, что у моряков жизнь складывается гладко.

– Вот что я вам скажу, сэр, – с горячностью возразил адмирал, – если у вас есть две пары боксерских перчаток, то постараюсь отправить вас в нокаут меньше чем за три раунда. Или побежим отсюда до собора Святого Павла, а мой друг будет судьей. И вы сами увидите, старик я или нет.

– Это разговор не по существу, – ответил заимодатель, примирительно пожав плечами. – Дело в том, что если вы завтра умрете, что останется в обеспечение?

– Я могу застраховать свою жизнь и передать вам полис.

– Ваша премия, если какая-то компания и рискнет вас застраховать, в чем я сильно сомневаюсь, составит примерно пятьсот фунтов в год. Это едва ли вас устроит.

– И что же, сэр, вы намереваетесь предложить? – спросил адмирал.

– Чтобы пойти вам навстречу, я мог бы устроить это дело по-иному. Я пошлю за врачом, и он вынесет заключение о вашем состоянии здоровья. Тогда посмотрим, что можно сделать.

– Вполне справедливо. Не возражаю.

– У нас на улице есть очень хороший врач. Его фамилия Прауди. Джон, сбегай и приведи доктора Прауди.

Мальчик бросился исполнять поручение, а сидевший за столом мистер Метакса принялся подстригать ногти и отпускать реплики насчет погоды. Вскоре на лестнице раздались шаги, заимодатель выбежал из комнаты, послышалось перешептывание, и Метакса вернулся с высоким, толстым, грязновато одетым человеком в весьма поношенном сюртуке и ветхом цилиндре.

– Доктор Прауди, джентльмены, – представил его заимодатель.

Врач поклонился, улыбнулся, сдернул с головы шляпу и с видом фокусника в цирке достал оттуда стетоскоп.

– Которого из этих джентльменов мне нужно осмотреть? – спросил он, переводя взгляд с Уэстмакотта на адмирала и обратно. – Ах, вас! Снимите жилет, воротник расстегивать не нужно. Спасибо! Глубокий вдох! Девяносто девять! Благодарю вас! Теперь не дышите. Господи боже, что я слышу?

– Что такое? – спокойно спросил адмирал.

– Ай-ай-ай! Какая жалость! Ревматизмом не болели?

– Никогда.

– Серьезные заболевания были?

– Никогда.

– Ах, да, вы же адмирал. Бывали за границей, в тропиках, там малярия, лихорадка… Я-то знаю.

– Я никогда ничем не болел.

– Вы могли этого и не замечать. Но вы дышали нездоровым воздухом, сэр, и он возымел свое действие. У вас шумы в сердце – небольшие, но явно слышимые.

– Это опасно?

– В любой момент может сделаться опасным. Физические нагрузки вам противопоказаны.

– Вот как? А полкилометра мне пробегать можно?

– Это очень опасно.

– А километр?

– Это почти наверняка смертельно.

– Выходит, в остальном все хорошо?

– Нет. Если сердце слабое, значит, слаб и весь организм, а так долго прожить нельзя.

– Вот видите, адмирал, – заметил мистер Метакса, когда врач спрятал стетоскоп обратно в шляпу, – мои оговорки были отчасти обоснованными. Очень жаль, что прогноз доктора не совсем благоприятен, но бизнес есть бизнес, и элементарные меры предосторожности просто необходимы.

– Конечно. Тогда можно закончить дело.

– Что ж, мы даже теперь можем договориться. Я очень хочу помочь вам. Как вы думаете, доктор, как долго удастся прожить этому джентльмену?

– Ну, это вопрос непростой и деликатный, – смущенно ответил доктор Прауди.

– Никоим образом, сэр. Говорите начистоту! Я слишком часто смотрел смерти в лицо, чтобы испугаться ее сейчас, хоть и видел ее так же близко, как вас.

– Ну, что ж, нужно придерживаться средней оценки. Скажем, два года? Я полагаю, что два года вы вполне себе проживете.

– За два года вы получите тысячу шестьсот фунтов пенсии. Я сделаю для вас все, что смогу, адмирал! Займу вам две тысячи фунтов, а вы можете пожизненно передать мне свою пенсию. С моей стороны это расчет, основанный на предположении. Если вы умрете завтра, я потеряю все деньги. Если прогноз доктора верен, то я и тогда кое-что потеряю. Если вы проживете чуть дольше, я, возможно, и верну свою сумму. Это максимум, что я могу для вас сделать.

– Значит, вы хотите купить мою пенсию.

– Да, за две тысячи фунтов.

– А если я проживу двадцать лет?

– О, тогда мой расчет окажется более удачным. Однако вы слышали прогноз доктора.

– Вы сразу выдадите мне деньги?

– Тысячу сразу. Другую тысячу, я надеюсь, вы возьмете мебелью.

– Мебелью?

– Да, адмирал. На эту сумму мы изумительно обставим ваш дом. Мои клиенты обычно берут половину суммы мебелью.

Адмирал был в страшной растерянности. Он поехал в Лондон раздобыть денег, и было бы очень горько возвращаться без них, оказаться не в силах помочь сыну, когда у того на счету был каждый шиллинг, чтобы хоть как-то избежать катастрофы. С другой стороны, он жертвовал так многим, чтобы получить так мало. Мало, но хоть что-то. Может, лучше так, чем вернуться с пустыми руками? Он увидел на столе чековую книжку в желтой обложке. Заимодатель раскрыл ее и обмакнул ручку в чернильницу.

– Выписывать чек? – спросил он.

– Думаю, адмирал, – заметил Уэстмакотт, – нам лучше немного прогуляться и пообедать, прежде чем завершить сделку.

– О, мы можем завершить ее прямо сейчас. Совершенно нелепо ее откладывать, – с некоторой запальчивостью ответил Метакса, злобно сверкая глазами из-под полуопущенных век на невозмутимого Чарльза.

Адмирал был простаком в финансовых делах, но повидал много людей и научился в них разбираться. Он заметил ядовитый взгляд и огромное нетерпение, скрывавшееся за внешне вальяжным видом заимодателя.

– Вы совершенно правы, Уэстмакотт, – ответил старый моряк. – Прогуляемся, прежде чем принять решение.

– Но сегодня меня не может оказаться в конторе.

– Тогда надо выбрать другой день.

– Почему бы не решить дело сейчас?

– Потому что не хочу, – отрезал адмирал.

– Очень хорошо. Однако помните, что мое предложение действительно лишь сегодня. Оно снимается, если вы не согласитесь на него сейчас.

– Ну и пусть снимается.

– А мой гонорар?! – вскричал доктор.

– Сколько?

– Гинею.

Адмирал бросил на стол фунт стерлингов и шиллинг.

– Идемте, Уэстмакотт, – сказал он, и они вышли из комнаты.

– Не нравится мне все это, – проговорил Уэстмакотт, когда они снова оказались на улице. – Я не считаю себя наделенным острым умом, но тут уж явно все шито белыми нитками. Зачем ему понадобилось выходить и говорить с врачом? И как к месту пришлась эта сказочка про слабое сердце! Думаю, что они оба мошенники и в сговоре между собой.

– Акула и рыба-лоцман, – заметил адмирал.

– Вот что я предлагаю, сэр. Есть один адвокат по фамилии Макадам, который ведет дела моей тетушки. Он человек очень честный и живет по ту сторону Паултри. Давайте зайдем к нему и выслушаем его мнение об этом деле.

– А далеко это отсюда?

– По крайней мере, километра полтора. Можно взять кэб.

– Километра полтора? Вот и увидим, правду ли сказал этот докторишка. Идемте, мой мальчик, поднимем все паруса и посмотрим, кто дольше продержится.

И тут скромные обитатели делового центра Лондона, возвращавшиеся после обеда, увидели в высшей степени необыкновенное зрелище. По дороге, лавируя между кэбами и повозками, бежал пожилой мужчина с обветренным лицом в черной шляпе с широкими полями, прогибавшимися от встречного ветра, и в скромном твидовом костюме. Он несся вперед, отставив назад локти, зажав ладони подмышками и выпятив грудь. Следом за ним несся высокий и крепко сбитый молодой человек с пшеничными усами, который, похоже, устал от гонки больше, чем его пожилой спутник. Они мчались вперед, пока, задыхаясь, не остановились у конторы, которую занимал адвокат семейства Уэстмакоттов.

– Вот так! – торжествующе воскликнул адмирал. – Что вы на это скажете? Машинное отделение в порядке, а?

– Похоже, в полнейшем, сэр.

– Чтоб мне провалиться, если я поверю, что у того пройдохи есть врачебный диплом. Он под чужим флагом плавает, или я ничего не смыслю в жизни.

– В этом ресторанчике есть справочники и адресные книги, – сказал Уэстмакотт. – Давайте зайдем и посмотрим, имеется ли он там.

Так они и сделали, но в медицинском реестре никакой доктор Прауди с Бред-стрит не значился.

– Вот ведь жулики! – воскликнул адмирал, ударив себя в грудь. – Подставной доктор и выдуманные болезни! Так, с мошенниками мы уже имели дело, Уэстмакотт. Посмотрим, что нам скажет ваш честный адвокат.

Глава 14. Вперед на восток!

Мистер Макадам из фирмы «Макадам и Сквайр» был крайне утонченным человеком, сидевшим за гладким полированным столом в очень чистой и уютной конторе. Это был любезный седовласый мужчина с испещренным глубокими морщинами орлиным лицом. Он все время кланялся и, казалось, все время находился в полупоклоне: то ли собирался наклонить голову, то ли поднимал ее. Одет он был в застегнутый на все пуговицы пиджак, то и дело нюхал табак и перемежал речь латинскими крылатыми выражениями.

– Дорогой сэр, – начал он, выслушав рассказ посетителей, – любой друг миссис Уэстмакотт и мой друг тоже. Понюхайте табачку. Поражаюсь, как это вы обратились к этому Метаксе. Одного объявления достаточно, чтобы его изобличить. Habet foenum in cornu. У него рыльце в пушку. Они там все мошенники.

– И врач тоже. С виду он мне сразу не понравился.

– Arcades ambo. Два сапога пара. Однако надо взглянуть, что мы сможем для вас сделать. Конечно, в одном Метакса был совершенно прав. Сама по себе пенсия не является обеспечением, если только не сопровождается страхованием жизни, которое тоже представляет собой доход. Только пенсия ничем не поможет.

У его клиентов вытянулись лица.

– Но есть и другой вариант. Вы можете продать пенсию прямо сейчас. Спекулятивные инвесторы иногда заключают подобные сделки. Есть у меня один клиент, играющий на бирже, который с большой вероятностью на это пойдет, если мы сможем договориться об условиях. Разумеется, я должен последовать примеру Метаксы и послать за врачом.

Второй раз за день адмирала пальпировали, обстукивали и прослушивали. Теперь, однако, вопрос о компетентности врача не поднимался, поскольку тот являлся известным членом хирургического общества, и его прогноз был столь же благоприятным, сколь отзыв предыдущего «эскулапа» – скорбным.

– У него сердце и грудная клетка сорокалетнего, – сказал врач. – Могу заявлять, что для своего возраста он обладает отменнейшим здоровьем из всех, кого мне доводилось осматривать.

– Хорошо, – ответил мистер Макадам, записывая заключение врача, в то время как адмирал вынул из кошелька вторую гинею. – Как я понимаю, вы хотите за свою пенсию пять тысяч фунтов. Я могу сообщить об этом своему клиенту мистеру Эллберри, и извещу вас, захочет ли он заняться этим делом. Пока что можете оставить у меня ваши пенсионные документы, я выдам вам расписку.

– Очень хорошо. Хотелось бы получить деньги как можно быстрее.

– Поэтому-то я и оставляю у себя бумаги. Если я увижусь с мистером Эллберри сегодня, то завтра вы можете получить от нас чек. Понюхайте табачку. Не хотите? Что ж, тогда до свидания. Очень рад, что мог быть вам полезен.

Мистер Макадам с поклонами проводил их до двери, поскольку он был очень занятым человеком, и они оказались на улице. На душе у них было гораздо легче, чем когда они вошли в контору адвоката.

– Право же, Уэстмакотт, я вам чрезвычайно обязан, – проговорил адмирал. – Вы поддержали меня, когда мне нужна была помощь, и я чуть не сел на мель среди этих городских акул. Однако мне нужно устроить еще одно дело, которое уже по моей части, поэтому не смею вас больше беспокоить.

– О, нет никакого беспокойства. Мне все равно нечего делать. Не думаю, что смог бы вам помочь, если бы был занят. С удовольствием составлю вам компанию, если смогу быть чем-то еще полезен.

– Нет-нет, дружище, возвращайтесь домой. Однако будет очень любезно с вашей стороны, если вы на обратном пути зайдете к нам и передадите моей жене, что со мной все хорошо, и я вернусь через час или около того.

– Хорошо, сэр, передам.

Уэстмакотт приподнял шляпу и зашагал в западном направлении, а адмирал, наскоро пообедав, отправился на восток.

Идти было далеко, но старый моряк шел размашистым шагом, одолевая улицу за улицей. Огромные дома-дворцы делового района постепенно сменялись обычными лавками и жилищами попроще, становившимися все более неприглядными под стать своим обитателям, пока адмирал не углубился в мрачные кварталы восточной части города. Это был край больших темных домов и питейных заведений с кричащими вывесками, где жизнь поминутно менялась, и где можно было нарваться на приключения, в чем адмирал и убедился на собственном опыте.

Он торопливо шагал по длинному, узкому мощеному булыжником переулку, где на разбитых каменных ступенях домов сидели скорченные, растрепанные женщины и грязные ребятишки, гревшиеся на осеннем солнышке. У одного из домов стоял уличный торговец и с тележки продавал грецкие орехи, а рядом с тележкой расположилась неопрятного вида женщина в черном истрепанном платье с рваным подолом и с клетчатым платком на голове. Она колола орехи и выковыривала сердцевину из скорлупы. Время от времени она что-то говорила грозному с виду мужчине в шапке из кроличьего меха и в подвязанных ниже колена вельветовых штанах, который попыхивал черной глиняной трубкой, прислонившись к стене. Неизвестно, в чем была причина ссоры, или какая насмешка пробрала толстокожего мужлана, но внезапно он переложил трубку в левую руку, подался вперед и прицельно правой рукой ударил женщину по лицу. Это была скорее пощечина, нежели удар, однако женщина пронзительно вскрикнула, наклонилась к тележке и прижала ладонь к щеке.

– Ах ты, мерзавец! – закричал адмирал, замахиваясь тростью. – Подонок, скотина!

– Проваливай! – прорычал мужчина глухим хриплым голосом. – Вали отсюда, а не то я…

Он шагнул вперед, подняв руку, но тут же трижды получил по запястью и пять раз по бедру, а еще удар прямо посередине кроличьей шапки. Трость была нетяжелая, однако ее веса хватило, чтобы при каждом ударе оставлять багровую отметину. Мужчина завизжал от боли и бросился вперед, размахивая руками и лягаясь обутыми в башмаки с железными набойками ногами. Но адмиралу по-прежнему не изменяли ловкость и верный глаз, так что он отпрыгивал назад и в стороны, продолжая обрушивать на противника град ударов. Однако внезапно его за шею схватили чьи-то руки, он оглянулся и увидел черный рваный подол женщины, на помощь которой он пришел.

– Я поймала его, – взвизгнула она. – Держу! Врежь-ка ему хорошенько, Билл!

Она вцепилась в адмирала с неженской силой, а ее пальцы железной хваткой сомкнулись у него на шее. Он отчаянно попытался вырваться, но смог лишь рывком поставить женщину впереди себя, так что та оказалась между ним и противником. Как выяснилось, это было лучше всего. Мужчина, наполовину ослепнув и обезумев от полученных ударов, выбросил вперед руку с недюжинной силой как раз в ту секунду, когда голова его подружки оказалась прямо перед ним. Раздался глухой стук, будто камень ударился о стену, хриплый стон, руки женщины разжались, и она кулем осела на тротуар. Адмирал отпрыгнул назад и занес трость над головой, готовый к нападению или к защите. Однако ни то, ни другое не понадобилось, поскольку в тот момент толпа рассеялась, а к месту происшествия протолкались двое крепких полицейских в шлемах. При виде их мужчина бросился наутек, а от констеблей его тут же заслонили его дружки и соседи.

– На меня напали, – задыхаясь, проговорил адмирал. – Эту женщину ударили, и мне пришлось ее защищать.

– Это Сал Бердмонсей, – сказал один из констеблей, наклонившись над неуклюже лежавшей женщиной в рваном платке и грязной юбке. – На этот раз ей крепко досталось.

– А мужчина был низенький, плотный, с бородой.

– А, так это Черный Дэйви. Он уже четыре раза сидел в кутузке за то, что избивал ее. Теперь он чуть ее не прикончил. На вашем месте, сэр, я бы предоставил им самим между собой разбираться.

– Вы думаете, что человек, состоявший на королевской службе, будет стоять и смотреть, как бьют женщину?! – негодующе воскликнул адмирал.

– Ну, как вам угодно, сэр. Однако вижу, что вы потеряли часы.

– Часы! – Адмирал похлопал себя по жилету. Цепочка свисала из кармана, а сами часы исчезли. Он провел рукой по лбу. – Ни за что на свете не хотел бы их потерять. Их ни за какие деньги не купишь. Это подарок судовой компании после африканского плавания. Там именная надпись есть.

Полисмен пожал плечами.

– Вот как бывает, если вмешиваешься не в свои дела, – сказал он.

– А что дадите, если скажу, где они? – спросил из толпы мальчишка с остреньким лицом. – Соверен дадите?

– Конечно.

– Ну, и где он?

Адмирал вынул из кармана золотой.

– Вот он.

– А вон ваши часики! – Мальчишка показал на сжатый кулак лежавшей без сознания женщины. Между пальцами сверкнуло золото, а когда адмирал их разжал, то увидел свой хронометр. Эта интересная жертва одной рукой душила своего защитника, а другой его грабила.

Адмирал оставил полисмену свой адрес, убедился, что женщину только оглушили, но не убили, и продолжил путь, возможно, немного утратив веру в людей, но все равно в превосходном настроении. Он шагал, раздувая ноздри и сжав кулаки, все еще разгоряченный схваткой. Его грела мысль, что он еще может в случае необходимости постоять за себя в уличной драке, несмотря на то, что ему уже седьмой десяток.

Его путь теперь лежал в сторону реки, и в стоячем осеннем воздухе чувствовался свежий запах смолы. Бумазейные блузы и вельветовые штаны рабочих начали сменяться синими форменками и островерхими шапками лодочников или белыми парусиновыми робами докеров. Магазины с выставленными в витринах морскими инструментами, продавцы канатов и красок, длинные прилавки со свисавшими с крючков дождевиками – все свидетельствовало о близости доков. Адмирал ускорил шаг и расправил плечи, все больше ощущая себя в родной стихии, пока, наконец, между двумя высокими грязными причалами не заметил сероватые воды Темзы и целый лес мачт и труб, покачивавшихся на ее широкой поверхности. Вправо уходила тихая улочка с домами по обе стороны, украшенными медными табличками и ставнями с проволочной сеткой на окнах. Адмирал замедлил шаг, пока не заметил дощечку с надписью «Судовая компания Святого Лаврентия». Он перешел улочку, открыл дверь и оказался в конторе с низким потолком и длинной стойкой в дальнем конце. Вдоль стен были развешаны или стояли на подставках деревянные корабельные детали.

– Мистер Генри у себя? – спросил адмирал.

– Нет, сэр, – ответил пожилой мужчина, сидевший в углу на высоком табурете. – Сегодня он в Лондон не приезжал. Я уполномочен вести за него все дела.

– У вас случайно нет вакансий на должность первого или второго помощника?

Управляющий с сомнением посмотрел на необычного соискателя.

– У вас аттестаты имеются?

– У меня есть все существующие мореходные аттестаты.

– Вы нам не подходите.

– Это почему?

– По возрасту, сэр.

– Даю вам слово, что зрение у меня такое же, как и раньше, и я совершенно здоров.

– Не сомневаюсь.

– Тогда почему же мой возраст для вас препятствие?

– Ну, должен вам сказать прямо. Если человек в вашем возрасте, имея мореходные аттестаты, не поднялся выше второго помощника, то в его биографии есть какое-то темное пятно. Не знаю, что это – пьянство, вздорный характер или неуживчивость, но что-то должно быть.

– Уверяю вас, ничего подобного нет, но я оказался на мели, поэтому вынужден вернуться к прежней работе.

– Ах, вот как, – отозвался управляющий, смерив адмирала подозрительным взглядом. – Сколько лет вы прослужили на последнем месте?

– Пятьдесят один год.

– Сколько-сколько?!

– Да, сэр, пятьдесят один год.

– На одном месте?

– Да.

– Так вы, наверное, еще ребенком начали.

– Мне было двенадцать лет, когда я начал службу.

– Вот ведь странная служба, – проговорил управляющий, – где позволяют уходить прослужившим пятьдесят лет, когда они еще хоть куда. И у кого же вы служили?

– У королевы, да благословит ее Господь!

– А, в королевском флоте. Какой у вас был чин?

– Я адмирал флота.

Управляющий вздрогнул и вскочил со своего табурета.

– Я – адмирал Хэй-Денвер. Вот моя карточка. А вот мой послужной список. Понимаете, я никого не хочу вытеснять с места, но если у вас вдруг есть вакансия, то буду очень рад. Я знаю все навигационные маршруты от Тресковых банок до Монреаля куда лучше, чем улицы Лондона.

Пораженный управляющий просмотрел протянутые ему посетителем синие бумаги.

– Прошу вас, садитесь, адмирал, – проговорил он.

– Благодарю вас! Однако буду вам обязан, если продолжим без чинов. Я сказал о чине потому, что вы спросили, но с мостика я сошел, и теперь я просто мистер Хэй-Денвер.

– Позвольте спросить, – осведомился управляющий, – вы тот самый Денвер, который одно время командовал нашей североамериканской эскадрой?

– Да, командовал.

– Значит, это вы сняли одно из наших судов – «Комус» – с рифов в заливе Фанди? Тогда директора назначили вам премию в триста гиней за спасение судна, но вы отказались.

– Подобного предложения лучше было не делать, – сурово ответил адмирал.

– Что ж, подобный образ мыслей делает вам честь. Если бы мистер Генри был здесь, то, уверен, устроил бы ваше дело. В сложившихся обстоятельствах я сегодня же представлю его директорам, и, убежден, они с гордостью примут вас на службу. Надеюсь, на более подходящее место, нежели то, о котором вы просите.

– Премного вам обязан, сэр, – ответил адмирал и очень довольный отправился домой.

Глава 15. По-прежнему на мелководье

На следующий день адмиралу доставили от мистера Макадама чек на пять тысяч фунтов и заверенный по всем правилам договор, по которому он передавал свои пенсионные бумаги спекулятивному инвестору. И лишь подписав договор и отослав его адвокату, он осознал все значение своих действий. Адмирал пожертвовал всем. Он лишился пенсии. У него не осталось ничего, кроме того, что он мог заработать. Но отважный старик не дрогнул. Он с нетерпением ждал письма от судовой компании Святого Лаврентия, а тем временем отправил арендодателю уведомление, что через три месяца съезжает из коттеджа. В будущем дома за сто фунтов в год будут для него непозволительной роскошью. Небольшое жилище в каком-нибудь недорогом районе Лондона должно стать заменой вилле в Норвуде с его свежим воздухом. Что ж, так тому и быть! Это в тысячу раз лучше, чем если бы твое имя стало связано с банкротством и позором.

Тем утром Гарольд Денвер должен был встречаться с кредиторами фирмы, чтобы объяснить им сложившееся положение. Это была чрезвычайно неприятная и унизительная обязанность, но он твердо решил ее выполнить. Дома с нарастающим нетерпением ждали результатов собрания. Вернулся он поздно, измученный и бледный, как человек, много сделавший и многое переживший.

– А что это там за табличка перед домом? – спросил он.

– Мы хотим попробовать немного переменить обстановку, – ответил адмирал. – Тут не город и не деревня. Но это неважно, сынок. Расскажи нам, что произошло в Сити.

– Господи боже! Мой рушащийся бизнес выгоняет вас из дома! – вскричал Гарольд, ошарашенный новым свидетельством последствий своего несчастья. – Мне легче оказаться лицом к лицу с кредиторами, чем видеть, как вы безропотно страдаете по моей вине.

– Вот еще! – воскликнул адмирал. – Никто не страдает. Матери хочется жить поближе к театрам. Разве не в этом причина, верно, мать? Проходи, садись между нами и рассказывай, как все прошло.

Гарольд сел, и родители любовно взяли его за руки.

– Все не так плохо, как мы думали, – начал он, – но и хорошего очень мало. У меня есть примерно десять дней, чтобы найти деньги, но я понятия не имею, куда мне обращаться. Однако Пирсон, как всегда, соврал, когда писал о тринадцати тысячах фунтов. Не хватает немногим меньше семи тысяч.

Адмирал захлопал в ладоши.

– Я знал, что мы все-таки выдержим эту бурю! Ура, сынок! Гип-гип ура!

Гарольд удивленно уставился на него, когда старый моряк замахал рукой над головой и громогласно прокричал троекратное «ура!»

– Папа, где же мне взять эти семь тысяч фунтов? – спросил он.

– Неважно. Продолжай.

– Ну, все были добры и участливы, но, конечно же, им нужно получить или деньги, или какую-то равнозначную компенсацию. Они вынесли мне вотум доверия и согласились подождать десять дней, прежде чем предпринять какие-то действия. Трое из них, чьи требования достигали трех с половиной тысяч фунтов, сказали, что если я дам им персональные долговые расписки и выплачу пять процентов компенсации, то деньги могут оставаться у меня столько, сколько я захочу. С моих доходов изымут сто семьдесят пять фунтов, но если я стану экономить, то потяну эту сумму, и тогда долг уменьшится наполовину.

Адмирал снова издал торжествующий возглас.

– Таким образом, остается три тысячи двести фунтов, которые нужно разыскать за десять дней. Никто из моих кредиторов не понесет убытков. Я дал им слово, что если стану работать на износ, то заплачу всем. Пока не закончу это дело, на себя не потрачу ни пенни. Но некоторые из них ждать не могут. Сами они люди небогатые и хотят получить свои деньги. Они добились судебного ордера на арест Пирсона, но считают, что тот сбежал в Штаты.

– Они получат свои деньги, – заявил адмирал.

– Папа!

– Да, сынок, ты не знаешь, какие ресурсы у нашей семьи. Никогда не знаешь, пока не копнешь чуть поглубже. Сколько у тебя сейчас своих средств?

– Примерно тысяча фунтов в различных вложениях.

– Отлично. И у меня примерно столько же. Хорошее начало. Так, мать, теперь твоя очередь. Что там у тебя за бумажка?

Миссис Денвер развернула листок и положила его на колено Гарольду.

– Пять тысяч фунтов! – ахнул он.

– Да, но не только мать у нас богатая. Погляди-ка на это! – Адмирал развернул чек и положил Гарольду на другое колено.

Гарольд смущенно переводил взгляд с отца на мать и обратно.

– Десять тысяч фунтов! – вскричал он. – Боже праведный, откуда такие деньги?

– Ты больше не будешь беспокоиться, дорогой, – пробормотала миссис Денвер, обнимая сына за плечи.

Но острый глаз Гарольда заметил подпись на одном из чеков.

– Доктор Уокер! – воскликнул он, краснея. – Это Клара устроила. Папа, мы не можем взять эти деньги. Это неправильно и нечестно.

– Да, сынок, я рад, что ты так подумал. Однако это доказывает, что доктор – друг, причем друг настоящий. Именно он принес чек, хотя послала его Клара. Но остальных денег будет достаточно, чтобы покрыть долг, и это мои личные деньги.

– Твои личные? Откуда они у тебя, папа?

– Так-то! Вот что значит иметь дело с брокером из Сити. Деньги мои личные, честно заработанные, и этого достаточно.

– Папа, дорогой! – Гарольд сжал его морщинистую руку. – И ты, мама! Вы сняли камень с моей души. Я чувствую себя совсем другим человеком. Вы спасли мою честь, мое доброе имя, все на свете. Не могу быть вам обязан большим, поскольку я и так уже вам всем обязан.

И пока осенний закат бросал свои красноватые лучи сквозь широкое окно, они втроем сидели, взявшись за руки, слишком переполненные чувствами, чтобы говорить. Внезапно послышались негромкие удары теннисных ракеток о мяч, и на лужайку выбежала миссис Уэстмакотт в развевавшейся на ветру короткой юбке. Это зрелище успокоило их натянутые нервы, и все трое от души рассмеялись.

– Она играет с племянником, – наконец проговорил Гарольд. – Уокеры еще не подошли. Думаю, будет правильно, если ты, мама, отдашь мне чек, а я лично верну его доктору.

– Конечно, Гарольд. Думаю, так и надо сделать.

Он прошел через сад. Клара и доктор сидели в столовой. Увидев его, она вскочила на ноги.

– О, Гарольд, как же я вас ждала! – воскликнула Клара. – Полчаса назад я видела, как вы прошли мимо наших окон. Я зашла бы к вам, если бы решилась. Расскажите же, что произошло.

– Я пришел поблагодарить вас обоих. Как я могу отплатить за вашу доброту? Вот ваш чек, доктор. Он мне не понадобился. Выяснилось, что у меня достаточно средств, чтобы расплатиться с кредиторами.

– Слава богу! – с жаром воскликнула Клара.

– Долг меньше, чем я думал, а средств у нашей семьи значительно больше. Мы смогли с легкостью все уладить.

– С легкостью! – Доктор нахмурил лоб и продолжил холодным тоном: – Полагаю, Гарольд, что вам лучше взять мои деньги, чем те, что кажутся вам приобретенными с легкостью.

– Благодарю вас, сэр. Если бы я у кого-то и занял, то у вас. Однако мой отец располагает именно той суммой в пять тысяч фунтов, и, как я уже сказал отцу, я должен ему так много, что меня замучает совесть, если я стану должен еще больше.

– Замучает совесть! Ведь есть же жертвы, до принесения которых сын никоим образом не должен допускать своих родителей.

– Жертвы? О чем это вы?

– Возможно ли, чтобы вы не знали, каким образом приобретены эти деньги?

– Даю вам слово, доктор Уокер, что не имею об этом ни малейшего представления. Я спрашивал отца, но он отказался ответить.

– Именно так я и полагал, – произнес доктор, и лицо его просветлело. – Я был уверен, что вы не из тех, кто с целью преодолеть небольшие финансовые трудности пожертвует счастьем матери и здоровьем отца.

– Боже правый! Что вы такое говорите?

– Сам Бог велел, чтобы вы знали. Эти деньги – результат отказа вашего отца от пенсии. Он предпочел обречь себя на бедность и намеревается снова отправиться в море, чтобы зарабатывать на жизнь.

– Снова в море? Это невозможно!

– Это правда. Чарльз Уэстмакотт рассказал об этом Иде. Он был вместе с адмиралом в Сити, когда ваш отец обращался к различным посредникам, чтобы продать свою пенсию. Наконец, ему это удалось, оттуда и деньги.

– Продал пенсию! – вскричал Гарольд, закрыв лицо руками. – Мой добрый старый отец продал свою пенсию!

Он выскочил за дверь и вскоре ворвался в комнату к родителям.

– Я не могу взять эти деньги! – вскричал он. – Лучше банкротство, чем это. О, если бы я раньше знал, что ты задумал! Пенсию нужно вернуть. О, мама, мама, как ты могла подумать, что я способен на такое себялюбие? Дай мне чек, папа. Я сегодня же вечером встречусь с этим человеком, потому что скорее подохну, как собака на помойке, чем возьму хоть пенни из этих денег.

Глава 16. Полночный гость

И вот все это время, пока в трех загородных виллах разыгрывалась трагикомедия, когда на открытой всем взорам сцене быстро сменяли друг друга любовь, комизм, страх, свет и тени, пока три семьи, волею судьбы сведенные вместе, определяли будущее друг друга и по-своему планировали жизнь с ее странными и сложными поворотами, две пары глаз внимательно следили за разворачивавшимся перед ними представлением и строго критиковали каждого, кто в нем участвовал. На той стороне дороги, за зеленым забором и простиравшейся за ним аккуратно подстриженной лужайкой, за шторами на увитых плющом окнах сидели две старые девы, мисс Берта и мисс Моника Уильямс, и словно из театральной ложи наблюдали за разыгрывавшимися перед ними событиями. Крепнущая дружба трех семей, помолвка Гарольда Денвера с Кларой Уокер и Чарльза Уэстмакотта с ее сестрой, опасное увлечение, возникшее к вдове у доктора Уокера, экстравагантное поведение его дочерей и причиненные ими отцу страдания – все это не ускользнуло от зорких глаз старых дев. Младшая Берта улыбалась или вздыхала, говоря о влюбленных, а старшая Моника хмурилась или пожимала плечами при разговорах о старшем поколении. Каждый вечер они обсуждали увиденное днем, и их скучная, однообразная жизнь обретала разнообразие и расцвечивалась яркими красками от происходившего с соседями, как чистая стена отражает преломленный свет маяка.

Так уж было суждено, что на склоне лет они пережили одно очень памятное приключение, после чего заново начали вести счет жизненным событиям.

В ночь после описанных выше перипетий Моника Уильямс ворочалась в постели, страдая от бессонницы, как вдруг ей в голову пришла мысль, от которой она села на кровати, вздрогнула и ахнула.

– Берта, – сказала она, толкнув сестру в плечо, – я оставила открытым выходящее на улицу окно.

– Нет, Моника, не оставила. – Берта тоже села в кровати и также вздрогнула вслед за сестрой.

– Я уверена. Помнишь, я забыла полить цветы и открыла окно, а тут Джейн позвала меня, чтобы узнать насчет варенья, и с тех пор я в комнату больше не входила.

– Боже праведный, Моника, какое счастье, что нас не убили прямо в постелях. На прошлой неделе в Форест-Хилле ограбили один дом. Может, спустимся вниз и закроем окно?

– Одна я идти не решаюсь, разве что ты пойдешь со мной. Надень тапочки и халат. Свеча нам не нужна. Идем-ка вместе, Берта.

Два небольших белых пятна наугад двинулись в темноте. Заскрипели ступени, взвизгнули двери, и сестры оказались у выходящего на улицу окна. Моника осторожно опустила раму и заперла окно на задвижку.

– Какая дивная луна! – восхитилась она, выглядывая наружу. – Видно, как днем. Как мирно и покойно спят дома напротив! Очень грустно видеть на номере первом табличку «Сдается внаем». Интересно, как в номере втором воспримут отъезд нынешних жильцов. Что до меня, так лучше бы съехала эта жуткая женщина из третьего номера со своими короткими юбками и змеей в придачу. Ой, Берта, ты только посмотри, посмотри!

Она вдруг понизила голос до опасливого шепота и указала на дом Уэстмакоттов. Берта ахнула от ужаса и, схватив сестру за руку, замерла, глядя на коттедж.

В выходившей окнами на улицу комнате горел свет – слабый и мерцающий, словно от тонкой свечи. Штора была задернута, но сквозь нее пробивался тусклый свет. На улице, в саду спиной к дороге стоял человек, силуэт которого четко виднелся на фоне освещенного квадрата. Руки он держал на притворе окна и наклонился вперед, словно пытаясь заглянуть за штору. Он стоял так неподвижно, что, несмотря на полную луну, сестры бы его и не заметили, если бы не предательский свет из-за шторы.

– Господи боже! – ахнула Берта. – Это грабитель.

Но ее сестра мрачно поджала губы и покачала головой.

– Посмотрим, – прошептала она. – Может, кто и похуже.

Человек вдруг быстро, но осторожно выпрямился и начал медленно тянуть вверх оконную раму. Затем занес колено на подоконник, оглянулся по сторонам, не видит ли кто его, и проник в комнату. Для этого ему пришлось отодвинуть штору. И тут зрительницы увидели, откуда шел свет. Посередине комнаты неподвижно, как изваяние, стояла миссис Уэстмакотт с горящей свечой в правой руке. Сестры на мгновение увидели ее суровое лицо и белый воротник. Затем штора вновь задернулась, и обе фигуры скрылись из виду.

– О, эта жуткая женщина! – воскликнула Моника. – Страшная, ужасная женщина! Она его ждала. Ты собственными глазами это видела, Берта.

– Тише, дорогая, тише, и слушай! – ответила ее более снисходительная сестра.

Они снова подняли оконную раму и принялись подглядывать из-за штор.

Долгое время в доме царила тишина. Свет никуда не двигался, словно миссис Уэстмакотт оставалась на одном месте, однако перед нею перемещалась тень, указывая на то, что полночный гость ходил туда-сюда. Один раз старые девы ясно разглядели его фигуру с протянутыми руками, словно он к кому-то взывал или о чем-то умолял. Затем раздался глухой стук, крик, шум чего-то упавшего, свеча погасла, а темная фигура в ярком лунном свете выпрыгнула из окна, бросилась бежать через сад и скрылась в кустах на противоположной стороне улицы.

Лишь тогда старушки поняли, что у них на глазах разыгралась трагедия.

– Помогите! На помощь! – закричали они высокими тонкими голосами, сначала нерешительно, но затем все громче, пока весь Заповедник не огласился их воплями.

В домах на другой стороне улицы зажглись все окна, зазвенели цепочки, отодвинулись засовы, распахнулись двери, и соседи бросились на выручку. Гарольд с палкой, адмирал со шпагой и в длинном коричневом пальто, из-под которого виднелись босые ноги. Наконец, к ним присоединился доктор Уокер с кочергой в руках, и они побежали на помощь Уэстмакоттам. Дверь там была уже распахнута, и мужчины с грохотом вбежали в прихожую.

Чарльз Уэстмакотт с побелевшими губами стоял на коленях на полу и придерживал руками голову тетки. Миссис Уэстмакотт лежала, распростершись, в своем обычном платье, все еще сжимая в руке погасшую свечу. Следов ран не было заметно, но она была бледная и неподвижная – явно без сознания.

– Слава богу, что вы пришли, доктор, – произнес Чарльз, поднимая глаза. – Скажите, что с ней, и что мне надо делать.

Доктор Уокер опустился на колени рядом с лежащей женщиной, провел левой рукой по голове, а правой пощупал пульс.

– Ей нанесли сильный удар, – проговорил он. – Скорее всего, тупым предметом. Вот сюда, за ухом. Но она удивительно крепкая женщина. Пульс медленный и хорошего наполнения. Хрипов при дыхании нет. Полагаю, что ее просто оглушили, и она вне опасности.

– Слава богу!

– Надо уложить ее в постель. Отнесем ее наверх, а потом я пришлю к ней девочек. Но кто же это сделал?

– Какой-то грабитель, – ответил Чарльз. – Видите – окно открыто. Она, скорее всего, услышала его и спустилась вниз, потому что никогда никого и ничего не боится. Как же жаль, что она меня не позвала.

– Но она одета…

– Иногда она засиживается допоздна.

– Да, я засиделась, – раздался голос. Вдова открыла глаза и посмотрела на них, часто моргая от света лампы. – Злодей проник через окно и ударил меня тяжелой дубинкой. Можете так и сказать полиции, когда она приедет. А еще он был низкорослый и толстый. Чарльз, подай мне руку, я пойду наверх.

Однако духом миссис Уэстмакотт была сильнее, чем телом, поскольку, с трудом поднявшись на ноги, она ощутила головокружение и непременно бы упала, не подхвати ее Чарльз. Ее отнесли наверх и уложили на кровать. Доктор остался понаблюдать за ней, Чарльз отправился в полицейский участок, а Денверы принялись охранять перепуганных служанок.

Глава 17. Наконец в порту

Новый день занялся задолго до того, как обитатели Заповедника разошлись по домам. Полиция закончила опрос свидетелей, и жизнь вновь вернулась в свою привычную колею. Миссис Уэстмакотт оставили спокойно спать после того, как ей дали небольшую дозу хлораля[18] для успокоения нервов, а голову обмотали смоченным в настое арники полотенцем. Поэтому адмирал немного удивился, когда примерно в десять утра получил от нее записку с просьбой сделать одолжение и зайти к ней. Он поспешил к соседке, опасаясь, как бы ей не стало хуже, но его страхи рассеялись, когда он увидел ее сидящей на кровати рядом c Кларой и Идой Уокер, которые ухаживали за ней. Она сняла платок и надела чепец с розовыми лентами и темно-бордовый халат с изящными складками на воротнике и рукавах.

– Мой дорогой друг, – обратилась она к адмиралу, когда тот вошел, – хочу напоследок сказать вам несколько слов. Нет, нет, – продолжила она, заметив смятение у него на лице, – я и не думаю умирать еще по крайней мере лет тридцать. Женщине не пристало умирать раньше семидесяти. Клара, пожалуйста, попросите отца пройти в комнату. А вы, Ида, передайте мне сигареты и откройте бутылку портера.

– Так вот, – продолжала она, когда адмирал расположился в комнате. – Сама не знаю, что вам и сказать, адмирал. С вами нужно разговаривать напрямик.

– Честное слово, мадам, я не знаю, о чем это вы.

– О вашей задумке в этакие-то годы отправиться в плавание и оставить дома такую милую и терпеливую жену, которая и так за всю жизнь слишком мало вас видела. Вам-то хорошо, у вас будет жизнь, полная перемен и новых впечатлений, однако вы и не думали, как она будет мучиться в унылом лондонском жилище. Вы, мужчины, все одинаковы.

– Что ж, мадам, поскольку вы так много знаете, то вам, вероятно, известно, что я продал свою пенсию. Как мне жить, если я не стану работать?

Миссис Уэстмакотт вынула из-под одеяла большой конверт со штампом «Заказное» и перебросила его старому моряку.

– Ваше оправдание никуда не годится. Там ваши пенсионные документы. Посмотрите, все ли на месте, и все ли в них верно.

Он сломал печать, и наружу вывалились те самые бумаги, которые он двумя днями раньше передал Макадаму.

– И что мне с ними теперь делать?! – в замешательстве воскликнул адмирал.

– Положите их в безопасное место или попросите сделать это кого-нибудь из друзей, и если вы человек долга, то отправляйтесь к жене и просите у нее прощения за то, что хоть на минуту задумывались покинуть ее.

Адмирал провел рукой по испещренному морщинами лбу.

– Очень великодушно с вашей стороны, мадам, – проговорил он. – Очень великодушно и любезно. Я знаю, что вы верный друг, но эти бумаги связаны с деньгами, и, хотя мы в последнее время оказались на мели, мы еще не в таком бедственном положении, чтобы обращаться к друзьям. Когда таковое случится, мадам, мы в первую очередь побеспокоим вас.

– Не будьте смешным! – сказала вдова. – Вы ничего не знаете об этом деле, однако пытаетесь диктовать законы. Я по-своему решу его, а вы возьмете бумаги, поскольку я не оказываю вам милость, а лишь восстанавливаю справедливость и возвращаю украденное.

– Это как, мадам?

– Я вам сейчас объясню, хотя вы могли бы поверить даме на слово, не задавая вопросов. Теперь скажу, что разговор останется сугубо между присутствующими, и он не должен выйти за пределы этих стен. У меня есть свои причины не открывать это дело полиции. Как по-вашему, кто меня ударил сегодня ночью?

– Какой-то негодяй, мадам. Не знаю, кто он такой.

– А вот я знаю. Это тот же субъект, который разорил или пытался разорить вашего сына. Мой единственный брат Джереми.

– Ага!

– Я вам о нем расскажу, расскажу совсем немного, поскольку он натворил столько, что мне не хочется об этом говорить, а вам не захочется слушать. Он всегда был негодяем, сладкоречивым и внушающим доверие, но все равно – опасным и изворотливым негодяем. Если я отрицательно отношусь к мужчинам, то истоки подобного отношения лежат в детстве, которое мы с ним провели вместе. Он мой единственный поныне здравствующий родственник, поскольку другой мой брат, отец Чарльза, был убит во время восстания сипаев.

Отец наш был богат и после смерти оставил нам с Джереми приличное состояние. Однако он прекрасно знал Джереми и не доверял ему, поэтому вместо того, чтобы отдать ему всю причитавшуюся долю, он часть ее передал мне, велев почти на самом смертном одре сохранить ее в доверительном управлении для моего брата и использовать эту часть в его интересах, если тот промотает свое состояние или каким-то образом лишится его. Это решение должно было оставаться втайне между мною и отцом, но, к сожалению, его слова подслушала сиделка, которая потом передала их Джереми. Вот так он узнал, что у меня в доверительном управлении находятся его деньги. Полагаю, табак не повредит моим умственным способностям, доктор? Спасибо. А вас, Ида, попрошу подать мне спички.

Она закурила сигарету, откинулась на подушку и принялась пускать синеватые кольца дыма.

– Не смогу точно сказать, сколько раз он пытался выцарапать у меня эти деньги. Он на меня давил, льстил, угрожал и уговаривал – делал все, на что способны мужчины. Я же не отдавала эту сумму, предчувствуя, что она в свое время ему понадобится. Когда я услышала об этом омерзительном деле, о его бегстве и о том, что он бросил компаньона на произвол судьбы, но более всего – о том, что моему другу пришлось отказаться от всех доходов, чтобы расплачиваться за махинации моего брата, я решила, что нужда в этих деньгах настала. Вчера я отправила Чарльза к мистеру Макадаму, и его клиент, узнав всю подноготную этого дела, великодушно согласился вернуть пенсионные документы и взять обратно заплаченные им деньги. Не благодарите меня, адмирал. Уверяю вас, что это благодеяние обошлось мне очень дешево, поскольку сделано было на средства моего братца. Могла ли я найти им лучшее применение?

Я считала, что он наверняка скоро со мной свяжется, и не ошиблась. Вчера вечером мне принесли записку с его обычными причитаниями и раболепствованиями. Он вернулся из-за границы, рискуя жизнью и свободой, лишь для того, чтобы попрощаться с единственной сестрой и попросить прощения за все причиненное мне зло. Он больше никогда не станет меня тревожить и просит лишь о том, чтобы я передала ему деньги, которые я храню в доверительном управлении. Их вкупе с тем, что у него уже есть, будет достаточно, чтобы он начал жизнь заново честным человеком в другом, новом мире, где он будет всегда помнить и молиться о своей спасительнице-сестре. Записка была написана именно таким слогом и заканчивалась мольбой не закрывать окон на защелку в три часа ночи в комнате, выходящей на улицу, когда он явится получить от меня прощальный поцелуй.

Каков бы он ни был, я не смогла предать его, когда он мне доверился. Я не ответила на записку, но пришла в комнату в назначенный час. Он влез в окно и стал умолять меня отдать ему деньги. Он ужасно изменился, исхудал, осунулся и говорил, как безумец. Я сказала ему, что потратила его деньги. Он заскрежетал зубами и с руганью настаивал, что это были его деньги. Я ответила, что истратила их на него же. Он спросил, каким образом. Я заявила, что пыталась сделать его честным человеком и поправить результаты его мошенничества. Он разразился проклятиями, что-то вытащил из внутреннего кармана пальто – по-моему, дубинку – и ударил меня. Больше я ничего не помню.

– Вот мерзавец! – воскликнул доктор. – Но полиция наверняка ищет его по горячим следам.

– Вряд ли его, – спокойно ответила миссис Уэстмакотт. – Поскольку мой брат очень высокого роста и худой, а полиция разыскивает толстого коротышку, не думаю, что его поймают. По-моему, лучше всего, чтобы такие семейные дела решались в узком кругу.

– Любезная мадам, – сказал адмирал, – если моя пенсия и вправду выкуплена на деньги этого человека, то я приму ее с чистой совестью. Вы вновь вернули нам солнце, когда над нами сгустились черные тучи, поскольку мой сын настаивает, чтобы я вернул полученные мною деньги. Теперь он может их оставить, чтобы расплатиться с долгами. За все сделанное вами я могу лишь молить Бога, чтобы Он хранил вас, что же до благодарности, то я даже не могу…

– Тогда прошу вас – и не надо, – ответила вдова. – А теперь, адмирал, бегите домой и помиритесь с миссис Денвер. Уверена, что будь я на ее месте, то еще долго бы вас не простила. Что касается меня, то я уеду в Америку, когда туда отправится Чарльз. Вы ведь возьмете меня с собой, верно, Ида? В Денвере строится колледж, где для женщин будущего будут разрабатываться методы для борьбы за жизнь и прежде всего – для битв с мужчинами. Несколько месяцев назад комитет предложил мне ответственный пост в преподавательском штате, и теперь я решила принять приглашение, поскольку женитьба Чарльза освобождает меня от последних уз, связывающих меня с Англией. Пишите мне время от времени, друзья мои, по адресу: Денвер, колледж эмансипации женщин, профессору Уэстмакотт. Оттуда я стану наблюдать за ходом нашей славной борьбы в старой и консервативной Англии, а если понадобится, то вы снова найдете меня здесь, сражающуюся в первых рядах. Прощайте… Но не вы, девушки, хочу сказать вам еще несколько слов.

– Дайте мне ваши руки – вы, Клара, и вы, Ида, – начала миссис Уэстмакотт, когда женщины остались втроем. – Ах вы, игривые кошечки, вам не стыдно смотреть мне в глаза? Вы что же, и вправду подумали, что я ослепла и не замечу вашего маленького заговора? Должна сказать, что он прекрасно удался, и считаю, что вы мне нравитесь такими, как вы есть. Но все ваши старания были совершенно напрасны, поскольку даю вам слово, что я твердо решила, что не имею никаких видов на вашего отца.

Через несколько недель наши старые девы со своего наблюдательного пункта следили за поднявшейся в Заповеднике суетой, когда туда прибыли украшенные цветами и лентами кареты, запряженные двойками лошадей, чтобы увезти двух девиц, которым суждено было вернуться замужними дамами. И сами они в хрустящих шелковых платьях отправились, согласно приглашениям, на большой двойной свадебный прием, дававшийся в доме доктора Уокера. Пили за здоровье, смеялись, молодожены переоделись, их осыпали рисом, и когда вновь подъехали кареты, еще две семейные пары отправились в путешествие, кончающееся лишь с самой жизнью.

Чарльз Уэстмакотт теперь – преуспевающий хозяин ранчо в западном Техасе, где он и его очаровательная крошка-жена стали самыми популярными людьми в округе. С теткой они видятся редко, но время от времени читают в газетах статьи, что в Денвере появился центр просвещения, где куются грозные молнии, которые однажды поставят сильный пол на колени. Адмирал с женой по-прежнему живут в коттедже номер один, а Гарольд с Кларой обосновались во втором номере, где проживает и доктор Уокер. Что же до бизнеса в Сити, то он был перестроен, и благодаря энергичности и способностям младшего компаньона преодолел последствия урона, нанесенного ему старшим компаньоном. Однако в атмосфере уютного и обустроенного дома Гарольд может реализовывать свое желание освобождаться от корыстных целей и низменных стремлений, которые обуревают человека, работающего на финансовом рынке в этом огромном Вавилоне. Когда он каждый вечер возвращается с бурлящей и суетливой Трогмортон-стрит на тихие обсаженные деревьями улицы Норвуда, то всякий раз убеждается, что можно исполнять свои обязанности в шумном Сити, но душою жить за его пределами.

Примечания

1

Плиоцен – последняя эпоха неогенового периода, в котором появились австралопитеки. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Тонзура – выбритый или выстриженный участок на голове у католических священников и монахов. Ассоциируется с терновым мученическим венцом Иисуса Христа.

3

Томас Карлейль (1795–1881) – английский писатель, философ и историк. В своих работах выдвинул «теорию героев», считая, что выдающиеся исторические личности («великие люди») определяют историю и двигают вперед человечество.

4

Аарон Бёрр (1756–1836) – третий вице-президент США, герой Войны за независимость США.

5

Панариций – гнойное воспаление пальцев рук или ног.

6

Давид Ливингстон (1813–1873) – шотландский миссионер и исследователь Африки.

7

Элатерий – в народной медицине используется в качестве слабительного и мочегонного средства.

8

1 гран = 0,0648 г., 1 драхма = 3883 г (60 гран).

9

Билл Сайкс – герой романа Чарльза Диккенса «Оливер Твист», преступник и убийца.

10

Уильям Пейли (1743–1805) – английский философ и апологет христианства, считал, что организованность в мире подтверждает существование Бога.

11

Пыльник – холщовое или льняное пальто свободного кроя, которое носили для защиты одежды от пыли.

12

Крест Виктории – высшая военная награда Великобритании, вручается за героизм, проявленный в бою.

13

Орден Бани – одна из наивысших в Великобритании наград, которая дает право на особый герб, почетные звания и на пенсион.

14

Ют – кормовая часть верхней палубы корабля.

15

Здесь: алчности, корыстолюбия.

16

Роберт Браунинг (1812–1889) – английский поэт-философ, отличавшийся нарочито усложненным и высокопарным стилем.

17

Маркшейдер – горный инженер, который проводит исследования над и под землей и определяет расположение грунтовых вод, полезных ископаемых, горных пород и т. п.

18

Хлораль (хлоральгидрат) широко использовали во второй половине XIX – первой половине ХХ века в качестве снотворного и седативного средства.

Content

Артур Конан Дойл
Письма молодого врача. Загородные приключения

Письма молодого врача

Письмо первое

Письмо второе

Письмо третье

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

Письмо седьмое

Письмо восьмое

Письмо девятое

Письмо десятое

Письмо одиннадцатое

Письмо двенадцатое

Письмо тринадцатое

Письмо четырнадцатое

Письмо пятнадцатое

Письмо шестнадцатое

Загородные приключения

Глава 1. Новые соседи

Глава 2. Первое знакомство

Глава 3. Жители Заповедника

Глава 4. Тайна сестры

Глава 5. Победа на море

Глава 6. Старая история

Глава 7. Едет счастливая пара

Глава 8. Тень в ясный день

Глава 9. Семейный заговор

Глава 10. Женщины будущего

Глава 11. Гром среди ясного неба

Глава 12. Друзья познаются в беде

Глава 13. В незнакомых водах

Глава 14. Вперед на восток!

Глава 15. По-прежнему на мелководье

Глава 16. Полночный гость

Глава 17. Наконец в порту

Примечания