Коринна Хофманн

Белая масаи. Когда любовь сильнее разума

Посвящаю Напираи

© Скоробенко И.А., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Об авторе

Коринна Хофманн родилась в 1960 году в семье француженки и немца в швейцарском кантоне Тургау. Автор ставшей международным бестселлером книги «Белая масаи» о своей жизни в Кении и необычной любви к воину племени самбуру[1]. Книга переведена на 33 языка. Следующие произведения автора, такие как «Возвращение из Африки», «Новая встреча в Барсалое», «Африка, моя страсть», «Девушка с шеей жирафа», также стали бестселлерами.

Сейчас живет с дочерью на озере Лугано.

Прибытие в Кению

Когда мы приземляемся в аэропорту Момбасы, нас окутывает чудесный тропический воздух, и я чувствую, что это моя страна, здесь мне будет комфортно. Судя по всему, я восприимчива к прекрасной ауре вокруг нас, в отличие от моего друга Марко, который сухо замечает, что «здесь воняет».

После таможенного досмотра сафари-автобус везет нас в отель. По пути предстоит переправиться на пароме через реку, отделяющую южный берег от Момбасы. Жарко; мы сидим в автобусе и глазеем по сторонам. В тот момент я еще и не подозреваю, что через три дня этот паром изменит всю мою жизнь, просто перевернет ее с ног на голову.

Переправившись на ту сторону реки, мы около часа едем по проселочным дорогам через небольшие населенные пункты. Большинство женщин перед простыми хижинами выглядят как мусульманки – они укутаны в черную ткань. Наконец добираемся до нашего отеля, который называется Africa-Sea-Lodge. Это современный гостиничный комплекс, но выдержанный в африканском стиле. Заселяемся в милый круглый домик со всеми удобствами. На пляже еще раз убеждаюсь: это самая красивая из всех стран, где мне когда-либо доводилось бывать. Кажется, я бы с радостью осталась здесь навсегда.

За два дня мы вполне освоились и теперь хотим сесть на рейсовый автобус до Момбасы, а затем переправиться на пароме Likoni, чтобы познакомиться с городом. Мимо нас как бы случайно проходит растаман, и я слышу: «Гашиш, марихуана». Марко кивает и по-английски спрашивает, где лучше заключить сделку. «Марко, не стоит, это слишком опасно!» – предупреждаю я, но ему нет дела до моих опасений. И вот как-то незаметно мы оказываемся в обшарпанном безлюдном районе. Я понимаю, что нужно заканчивать общение, однако парень просит нас подождать и уходит. Мне становится не по себе, да и до Марко наконец доходит, что нам пора. Нам удается вовремя исчезнуть, ибо растаман возвращается с группой полицейских. Я злюсь: «Теперь ты видишь, что могло случиться?!»

Между тем вечереет, нам пора возвращаться. Но в каком направлении двигаться? Я не могу вспомнить, откуда отправляется паром, что очень расстраивает Марко. В копилку наших отношений падает первая крупная ссора. Только после долгих поисков нам удается разыскать пристань. Сотни людей с упакованными коробками, телегами, курами толпятся среди ожидающих авто. Все они хотят попасть на двухэтажный паром.

Наконец-то мы тоже на борту, и тут происходит невероятное. Марко говорит: «Коринна, смотри, масаи!»

«Где?» – спрашиваю я и смотрю в указанном направлении. Увиденное поражает меня, как молния. Высокий, с темно-коричневой кожей, невероятно красивый экзотический парень непринужденно сидит на перилах и темными глазами смотрит на нас – единственных белых в этой толпе. Боже мой, это так красиво! Я никогда не видела ничего подобного.

На нем только короткая красная набедренная повязка, но украшения роскошны. На лбу – большая перламутровая сверкающая пуговица, скрепляющая разноцветные бисеринки. Длинные рыжие волосы заплетены в дреды, лицо и грудь расписаны какими-то символами. На шее две длинные нити цветного бисера, а на запястьях – несколько браслетов. Его лицо так совершенно и прекрасно, что его можно принять за женское. Но осанка, гордый взгляд и атлетическое сложение безоговорочно свидетельствуют о представителе сильного пола. Я не могу отвести от него взгляда. В лучах заходящего солнца он выглядит как молодой бог.

«Через пять минут паром причалит, и ты больше никогда его не увидишь, – с грустью думаю я. – Все разбегутся по автобусам и исчезнут в разных направлениях». На сердце тяжело, я едва могу дышать. А тут еще Марко высказывает умную мысль: «Надо остерегаться этих масаи, они грабят туристов». Однако в этот момент мне совершенно наплевать на это, и я лихорадочно обдумываю, как бы мне познакомиться с этим умопомрачительно красивым мужчиной. Английским я не владею, а пристальный взгляд в его сторону не дает результата.

Платформа опускается. Народ толпится между отъезжающими машинами. Я вижу только блестящую спину масаи, когда он ловко исчезает среди передвигающихся людей. «Это конец», – думаю я, готовая вот-вот расплакаться. Сама не знаю, почему это меня так тронуло.

У нас снова твердая почва под ногами. Спешим к автобусам. Уже стемнело. В Кении темнота наступает незаметно. Автобусы забиты людьми и багажом. Мы в растерянности. Мы знаем название нашего отеля, но не в курсе, возле какого он пляжа. Я нетерпеливо подталкиваю Марко локтем: «Спроси уже у кого-нибудь!» Это ведь была его идея – отправиться в Момбасу. Мне грустно. Я думаю о масаи. Он прочно засел у меня в голове.

Мы с Марко препираемся в наступившей темноте. Автобусы ушли. И тут позади нас раздается глуховатый голос: «Привет!» Мы одновременно оборачиваемся, и мое сердце почти останавливается. Это же мой масаи! Он на голову выше меня, а я сама метр восемьдесят. Он смотрит на нас и говорит на непонятном языке. У меня дрожат колени, сердце вот-вот выпрыгнет. Я совершенно сбита с толку. Тем временем Марко пытается объяснить, куда нам надо. «Нет проблем, – отвечает масаи, – нужно подождать».

Проходит около получаса. Все это время я смотрю на этого прекрасного человека. Он же почти не обращает на меня внимания. Марко раздражается. «Что с тобой такое? – хочет он знать. – Ты просто раздеваешь его глазами. Соберись же, наконец! Это совершенно на тебя не похоже». Масаи стоит рядом, не говоря ни слова. Только по очертаниям гибкого тела и запаху, который меня возбуждает, я понимаю, что он все еще здесь.

За автовокзалом расположены небольшие магазинчики, больше похожие на бараки, где предлагают одно и то же: чай, сладости, овощи, фрукты и мясо, висящее на крючках. За прилавками в тусклом свете керосиновых ламп стоят люди в лохмотьях. Поскольку мы белые, мы здесь очень заметны.

«Давай вернемся в Момбасу и найдем такси. Ведь масаи не понимает, чего мы хотим, а я ему не доверяю. К тому же ты и впрямь околдована им», – говорит Марко. Мне, однако, кажется совсем не случайным, что именно он из всех африканцев подошел к нам.

Вскоре подъезжает автобус. Масаи торопит: «Давай, давай!» Он запрыгивает в салон и занимает для нас места. Интересно, исчезнет ли он снова или поедет с нами? К моей радости, парень садится по другую сторону прохода, напротив Марко. Автобус движется по темной проселочной дороге. Время от времени между пальмами и сплетенным кустарником мелькает огонь и чувствуется человеческое присутствие. Ночь все преображает; мы совсем потеряли ориентацию. Дорога кажется Марко слишком длинной, он несколько раз порывается выйти из автобуса. Только благодаря моим уговорам и после нескольких слов масаи он понимает, что мы должны доверять незнакомцу. Я не боюсь – наоборот, хочу продолжать поездку. Меня начинает беспокоить мой парень. Он все видит в черном свете и вдобавок загораживает мне моего масаи, и я в отчаянии думаю: «Что же будет, когда мы доберемся до отеля?»

После часа езды этот ужасный момент настает. Автобус останавливается, и Марко с облегчением выходит, сказав спасибо. Я поднимаю глаза на масаи, не могу произнести ни слова и покидаю автобус. Он едет куда-то дальше, может быть, даже в Танзанию.

С этого момента меня словно подменили. Я много думаю о себе, о Марко и о своем бизнесе. Почти пять лет я владею эксклюзивным секонд-хенд-бутиком в Биле. Продаю свадебные платья. После трудностей, возникших в первое время, дела идут хорошо, у меня работают три швеи. В двадцать семь мне удалось достичь вполне приличного уровня жизни.

С Марко я познакомилась, когда перед открытием искала специалиста по отделочным работам. Он оказался деликатным и одновременно забавным, и поскольку я была новым человеком в Биле и никого не знала, однажды приняла его приглашение на ужин. История нашей дружбы развивалась медленно, и лишь через полгода мы стали жить вместе. В Биле нас считают парой мечты, у нас много друзей, и все ждут нашей свадьбы, но я, как истинная бизнес-леди, вся в работе. Сейчас я ищу место для второго магазина в Берне, и у меня совсем нет времени думать о замужестве или о детях. Однако Марко не в восторге от моих планов – наверное, еще и потому, что я зарабатываю гораздо больше, чем он. Это ранит его самолюбие и в последнее время стало причиной ссор.

И вот теперь этот совершенно новый для меня опыт. Я все еще пытаюсь понять, что происходит внутри меня. Мои чувства далеки от Марко, и я понимаю, что почти не замечаю его. Этот масаи и правда засел у меня в голове. У меня пропал аппетит. У нас лучший буфет в отеле, но я больше не могу есть. Смотрю весь день на пляж или прогуливаюсь вдоль побережья в надежде увидеть его. Время от времени вижу некоторых масаи, но все они ниже ростом и не так красивы. Марко смирился с моим поведением – куда ему деваться? Он с нетерпением ждет момента, когда мы отправимся домой, потому что твердо уверен, что тогда все вернется на круги своя. Но эта страна перевернула мою жизнь, и ничто уже не будет прежним.

Марко решает отправиться в сафари в Масаи-Мара[2]. Мне не особенно нравится эта идея, потому что так у меня почти нет шансов снова увидеть моего масаи. Но я все-таки соглашаюсь съездить на пару дней.

Сафари утомительно. Ехать приходится далеко, в самую глубь страны. Мы в пути уже несколько часов, и Марко выражает недовольство. Слонов и львов мало, и непонятно, чего ради терпеть все эти мытарства, если можно посмотреть зверей в зоопарке. И все-таки я нахожу для себя приятное в этой поездке.

Вскоре мы достигаем первых деревень масаи. Автобус останавливается, водитель спрашивает, не хотим ли мы посмотреть хижины и их обитателей. «Конечно», – говорю я. Другие участники сафари недовольно косятся на меня. Водитель договаривается о цене. Мы бредем по грязи в белых кроссовках, стараясь не наступить на валяющийся повсюду коровий навоз. Как только мы оказываемся возле хижин, которые называются маньятты, женщины и целые орды детей окружают нас, хватают за одежду и хотят обменять практически все, что на нас надето, на копья, ткани или украшения.

А мужчин уже заманили в хижины. Не могу понять, что я забыла в этом гиблом месте. Я отрываюсь от всех этих безумных аборигенов и спешу обратно к сафари-автобусу в сопровождении мух. Остальные пассажиры следуют моему примеру. «Поехали!» – кричим мы водителю. Он улыбается: «Рад, что вы познакомились с последним нецивилизованным племенем Кении, доставляющим массу хлопот правительству».

В автобусе стоит жуткая вонь, мухи добавляют неудобств, а Марко ядовито смеется: «По крайней мере, ты знаешь, откуда родом твой красавчик и что собой представляет». К моему удивлению, в те минуты у меня и мысли не было о моем масаи.

Автобус плывет мимо больших стад слонов. Во второй половине дня добираемся до туристического отеля. В этой полупустыне почти нереально найти хороший отель. Заселившись, первым делом идем в душ. Лицо, волосы – все липкое. Затем нас ждет плотный обед, и даже я после почти пятидневного поста чувствую что-то похожее на аппетит. На следующее утро встаем очень рано, чтобы увидеть львов, и обнаруживаем, что три единственных льва еще спят. Затем начинается долгий путь домой. Чем ближе к Момбасе, тем больше меня охватывает странное ощущение счастья. Для меня это, впрочем, объяснимо: мы здесь чуть меньше недели, и у меня еще куча времени на поиски моего масаи.

Вечером в отеле устраиваются танцы в масайском стиле, а затем ярмарка-распродажа украшений. Я очень надеюсь увидеть его здесь. Мы расположились в первом ряду. На сцену выходят воины – человек двадцать мужчин, высоких и низкорослых, красивых и уродливых. Моего среди них нет. Я разочарована. Тем не менее я наслаждаюсь выступлением и снова чувствую ауру масаи, которая сильно отличает их от других африканцев.

Говорят, что рядом с отелем есть танцплощадка под открытым небом, которая называется Bush Baby Disco. Туда якобы тоже приходят местные. Поэтому я говорю: «Марко, пошли, поищем ее». Он не очень хочет этого – администрация отеля предупредила, что ходить туда небезопасно. Однако я настаиваю. После короткой прогулки по темным тропам мы замечаем свет и слышим звуки рок-музыки. Мы заходим, и атмосфера сразу же кажется мне привлекательной.

Наконец-то мы не на отельной дискотеке с кондиционерами, а на жаркой танцплощадке под открытым небом, где между пальмами есть несколько баров. За барными стойками можно увидеть как туристов, так и местных. Обстановка легкая и непринужденная. Мы занимаем столик. Марко заказывает пиво, я – колу. Затем я танцую одна, потому что Марко не особенно это любит.

Около полуночи на дискотеку приходят масаи. Я внимательно рассматриваю их, но узнаю лишь некоторых из тех, кто выступал в отеле. Возвращаюсь за столик разочарованная.

Я решаю проводить оставшиеся вечера здесь, потому что это единственный способ найти моего масаи. Марко возражает, но в то же время ему не хочется сидеть одному в отеле, поэтому каждый вечер после ужина мы отправляемся на Bush Baby Disco.

На третий вечер, а это уже 21 декабря, моему парню эти вылазки надоедают. Я обещаю, что это последний раз. Как всегда, мы сидим за нашим любимым столиком под пальмой; мы уже стали здесь завсегдатаями. Я снова танцую одна среди африканцев и белых. Он просто обязан прийти!

Вскоре после одиннадцати, когда я уже вся взмокшая и усталая, он вдруг появился. Мой масаи! Он кладет свою дубинку рядом с охранником, медленно идет к столу и садится ко мне спиной. У меня дрожат колени, я едва могу стоять на ногах. Пот струится из каждой поры моего тела. Чтобы не упасть, хватаюсь за столб на краю танцпола.

Лихорадочно соображаю, что делать. Я ждала этого момента несколько дней. Овладев собой, с невозмутимым видом возвращаюсь к нашему столику и говорю Марко: «Смотри, вон тот масаи, что нам помог. Пригласи его и угости пивом». Марко оборачивается, и тут масаи тоже замечает нас. Он машет нам, встает, подходит. «Привет, друзья!» Улыбаясь, протягивает руку.

Он садится рядом с Марко, прямо напротив меня. Почему я не говорю по-английски? Марко пытается завести разговор, и оказывается, что масаи тоже плохо владеет английским. Мы используем жесты и мимику, чтобы как-то коммуницировать. Он сначала смотрит на Марко, потом на меня и наконец, указывая на меня, спрашивает: «Твоя жена?» Я возмущена утвердительным ответом Марко. «Нет, – говорю, – просто подруга». Масаи не понимает. Спрашивает о детях. Я снова говорю: «Нет, нет! Мы не женаты!»

Никогда еще не был он так близко ко мне. Между нами только стол, я могу вдоволь любоваться им. Он завораживающе красив – со всеми своими украшениями, длинными волосами и гордым взглядом. Я понимаю, что время остановилось. Он спрашивает Марко: «Почему бы тебе не потанцевать со своей женой?» Когда Марко, повернувшись к собеседнику, отвечает, что предпочитает пиво, я, пользуясь случаем, даю масаи понять, что хочу потанцевать с ним. Он смотрит на Марко и, поскольку тот никак не реагирует, соглашается.

Мы танцуем. Он подпрыгивает, как в народном танце, я двигаюсь на европейский манер. На его лице не дрогнул ни один мускул. Нравлюсь ли я ему вообще? Этот человек, каким бы странным он ни был, притягивает меня как магнит. После двух песен начинается медленный танец. Мне хочется обнять его. Но я беру себя в руки и ухожу со сцены, подозревая, что могу совсем потерять контроль.

Реакция Марко за столиком не заставляет себя ждать: «Коринна, идем в отель. Я устал». Масаи и Марко обмениваются жестами. Масаи приглашает нас завтра посмотреть его жилище и познакомиться с его друзьями. Я тут же соглашаюсь, опережая возражения Марко. Мы договариваемся обо всем и перед отелем прощаемся.

Ночь без сна. Лежу, глядя в темноту, и к утру понимаю, что между мной и Марко все кончено. Он вопросительно смотрит на меня, и тут у меня вырывается: «Марко, я больше не могу. Не знаю, что со мной случилось после знакомства с этим человеком. Все, что я знаю, это то, что это чувство сильнее любых доводов разума». Марко утешает меня, добродушно говорит, что все наладится, когда мы вернемся в Швейцарию. Я беспомощно возражаю: «Я не хочу возвращаться. Я хочу остаться здесь, в этой прекрасной стране, с этими прекрасными людьми и прежде всего с этим очаровательным масаи». Конечно же, Марко меня не понимает.

На следующий день, как и договаривались, мы ждем у отеля, несмотря на изнуряющую жару. Он появляется на другой стороне улицы, подходит. После короткого приветствия говорит: «Идем, идем!» Мы следуем за ним. Скоро мы уже в лесу, идем около двадцати минут через заросли. Вокруг скачут маленькие обезьянки. Я снова восхищаюсь походкой масаи. Кажется, он едва касается земли. Он будто плывет, даже несмотря на то что его ноги обуты в прочные сандалии, сделанные из автомобильных шин. Марко и я, напротив, похожи на неуклюжих зверушек.

И вот перед нами пять домов, расположенных по кругу, как в отеле, только гораздо меньшего размера. Вместо бетона – уложенные друг на друга природные камни, обмазанные красной глиной. Крыши из соломы. Перед одним из жилищ стоит крупная женщина с большой грудью. Масаи представляет ее как свою знакомую Присциллу, и только сейчас мы узнаем, что его самого зовут Лкетинга.

Присцилла тепло приветствует нас и, к нашему удивлению, хорошо говорит по-английски. «Чаю?» – спрашивает она. Я с благодарностью киваю. Марко говорит, что в такую жару он предпочитает пиво. Но пива здесь нет. Присцилла достает небольшую спиртовку, ставит на землю, и мы ждем, когда закипит вода. Мы говорим о Швейцарии, о нашей работе и спрашиваем, как долго они здесь живут. Присцилла живет на побережье уже десять лет, а Лкетинга здесь новенький, он приехал всего месяц назад и поэтому почти не говорит по-английски.

Мы фотографируемся, и всякий раз, приближаясь к Лкетинге, я желаю его. Мне приходится взять себя в руки, чтобы не дотронуться до него. Чай превосходный, но от него становится только жарче. Мы едва не сжигаем пальцы об эмалированные кружки.

Темнеет. Марко говорит, что пора возвращаться. С тяжелым сердцем я иду за Марко и Лкетингой. Перед отелем масаи говорит: «Завтра Рождество. Придете в Bush Baby?» Я улыбаюсь ему и, прежде чем Марко успевает вставить слово, говорю «да».

Завтра наш третий и последний день здесь. Я решила сказать масаи, что после праздников уйду от Марко. В сравнении с Лкетингой и тем, что я к нему чувствую, все, что было до этого, кажется смешным. Хочу завтра как-нибудь это ему объяснить, а заодно сказать, что скоро вернусь в Кению одна. Лишь на мгновение приходит мысль: «А как он относится ко мне?» Но я тут же решаю, что он просто обязан чувствовать то же, что и я.

Рождество. Правда, в сорокаградусной жаре нет и тени рождественского духа. Я одеваюсь к празднику, хотя среди пальм мое лучшее вечернее платье смотрится несколько экстравагантно. Мы заказали дорогущее шампанское для вечеринки, которое подают слишком теплым.

Десять вечера. Лкетинги и его друзей не видно. Что, если именно сегодня он не придет? Мы здесь еще только завтра, а потом рано утром едем в аэропорт. Я выжидающе смотрю на дверь. Скоро появляется какой-то масаи. Оглядевшись, нерешительно подходит к нам. После приветствия спрашивает, мы ли те белые люди, которые договорились с Лкетингой о встрече. У меня ком в горле, я покрываюсь испариной. Киваем. Парень рассказывает, что Лкетинга ходил днем на пляж, а местным это запрещено. Там на него наехали какие-то чернокожие из-за его прически и одежды. Как гордый воин, он побил их дубинкой. Пляжная полиция арестовала его без особых объяснений. Полицейские не поняли его языка. Сейчас Лкетинга в тюрьме где-то между южным и северным побережьем. Он пришел, чтобы сообщить нам об этом и передать от Лкетинги пожелания счастливого пути.

Когда до меня доходит, что стряслось, мир начинает рушиться. Я с трудом сдерживаю слезы. Умоляю Марко: «Спроси, что мы можем сделать, ведь завтра последний день!» Марко невозмутим: «Здесь так принято, мы ничего не можем сделать. Рад, что мы наконец едем домой». Я не сдаюсь: «Эди (так зовут масаи), мы можем его поискать?» Эди говорит, что можем, и добавляет, что сегодня вечером он соберет деньги у других воинов, а завтра в десять отправится на поиски. Задача осложняется тем, что неизвестно, в какой из пяти тюрем оказался Лкетинга.

Я упрашиваю Марко присоединиться к поискам, ведь Лкетинга тоже нам помог. После долгих уговоров он соглашается. Мы договорились с Эди встретиться в десять у отеля.

Снова ночь без сна. До сих пор в толк не возьму, что на меня нашло. Но все, чего я хочу, – перед возвращением в Швейцарию снова увидеть Лкетингу.

В поисках

Марко передумал и остается в отеле. Он все еще пытается отговорить меня от задуманного, но все благонамеренные советы не работают против той силы, которая говорит мне, что я должна идти. Поэтому я оставляю его и обещаю вернуться около двух. Эди и я едем на матату в сторону Момбасы. Впервые пользуюсь таким такси. Это микроавтобус на восемь мест. Когда он останавливается, внутри уже сидят тринадцать человек, обложенные багажом. Контролер висит где-то снаружи. Я беспомощно смотрю в толпу. «Ну же!» – говорит Эди. Я лезу через сумки, ноги и остаюсь в полусогнутом положении, чтобы на поворотах не завалиться на соседей.

Слава богу, километров через пятнадцать мы выходим. Мы в Укунде – первой крупной деревне с тюрьмой.

Не успеваем мы переступить порог исправительного учреждения, как нас останавливает крепкий парень. Я вопросительно смотрю на Эди. Он договаривается, и через несколько минут, попросив меня остановиться, парень открывает какую-то дверь. Внутри темно, а я стою снаружи, на солнце, и мало что вижу. В нос ударяет такая ужасная вонь, что меня начинает тошнить. Здоровяк что-то кричит в темную дыру, и через несколько секунд появляется совершенно растерянный человек. Судя по всему, это масаи, но без украшений. Я мотаю головой и спрашиваю Эди: «Из масаи здесь только он?» Очевидно, это так. Заключенного отталкивают к остальным, сидящим на земле. Мы уходим. Эди говорит: «Давай опять сядем на матату, они быстрее больших автобусов, и продолжим поиски в Момбасе».

Снова переправляемся на пароме в Ликони, добираемся до окраины города, чтобы попасть в тюрьму, находящуюся там. Она намного больше предыдущей. Здесь на меня тоже смотрят недоброжелательно, как на белого человека. Сотрудник за барьером не обращает на нас никакого внимания. Он со скучающим видом смотрит в газету, а мы стоим в недоумении. Я подталкиваю Эди: «Спроси что-нибудь!» Однако ничего не происходит, пока Эди не поясняет, что надо незаметно сунуть этому парню несколько кенийских шиллингов. Но сколько? Мне никогда в жизни не приходилось давать взятки. Ладно, кладу 100 шиллингов, это примерно 10 франков. Осторожно, незаметно он берет деньги и переводит на нас взгляд. Нет, масаи по имени Лкетинга в последнее время сюда не привозили. Здесь сейчас есть два масаи, но они гораздо ниже ростом, чем тот, чью внешность мы описали. Я тем не менее все же хочу их увидеть – вдруг ошибается? К тому же он уже взял деньги. Недовольно глядя на меня, он встает и отпирает дверь.

Увиденное меня шокирует. В комнате без окон теснятся несколько человек – кто на картонных коробках, кто на газетах или прямо на бетонном полу. Ослепленные лучом света, они заслоняют глаза руками. Свободен лишь небольшой проход между сидящими. В следующий момент вижу, как тюремщик ставит в этот проход ведро с едой. Невероятно. Так кормят свиней. При слове «масаи» выходят двое мужчин, но Лкетинги среди них нет. Я обескуражена. Что же меня ждет, когда я найду его?

Мы едем в центр, снова садимся на матату и отправляемся на северное побережье. Дорога занимает около часа. Эди успокаивает меня, говоря, что он наверняка должен быть здесь. Но мы даже не успеваем подойти. Вооруженный полицейский спрашивает, что нам нужно. Эди объясняет, но тот отрицательно качает головой: у них уже два дня нет новеньких. Мы уходим. Я в полной растерянности.

Эди замечает, что уже поздно и если я хочу вернуться к двум, то нужно поторопиться. Но я не собираюсь возвращаться в отель. У меня остался день, чтобы найти Лкетингу. Эди предлагает еще раз посетить первую тюрьму, ибо заключенных часто переводят. Несмотря на страшную жару, мы возвращаемся в Момбасу.

Когда наш паром пересекается со встречным, я вижу, что на нем почти нет людей – только машины. Одна сразу бросается в глаза – ярко-зеленого цвета, с полосой. Эди говорит, что на таких перевозят заключенных. Мне плохо при мысли об этих беднягах, но я стараюсь больше не думать. Я устала, хочу пить и вся вспотела. В половине третьего мы снова в Укунде.

Теперь перед тюрьмой стоит другой охранник, он кажется намного дружелюбнее. Эди еще раз объясняет, кого мы ищем, возникает оживленная дискуссия. Я ничего не понимаю: «Эди, в чем дело?» Он объясняет, что Лкетинга около часа назад был доставлен на северное побережье, откуда мы только что прибыли. Он был в Квале, затем какое-то время здесь, и сейчас едет в тюрьму, где останется до суда.

Я уже тихо схожу с ума. Мы бродили все утро, а полчаса назад он проехал мимо нас в зеленом автомобиле! Эди беспомощно смотрит на меня и говорит, что сегодня мне лучше отправиться в отель, а завтра миссия продолжится, тем более что нам уже известно, где Лкетинга. И тут мне приходит мысль, что я могла бы дать денег, чтобы внести залог.

Недолго думая, я прошу Эди снова поехать на северное побережье. Он не в восторге от просьбы, но соглашается. Мы едем туда молча, и я все время спрашиваю себя: «Почему, Коринна? Зачем ты это делаешь?» Да и что я вообще хочу сказать Лкетинге? Понятия не имею. Меня просто ведет какая-то сверхъестественная сила.

Около шести мы снова у тюрьмы на северном побережье. Там тот же вооруженный мужчина. Он узнает нас и сообщает, что Лкетинга прибыл около двух с половиной часов назад. От этого известия я воспрянула духом. Эди объясняет, что мы хотели бы вытащить этого масаи из тюрьмы и забрать. Охранник качает головой и говорит, что до Нового года ничего не выйдет: над заключенным еще не было суда, а начальник тюрьмы до тех пор в отпуске.

Я ожидала всего, но только не этого. Лкетингу нельзя отпустить даже за деньги! С большим трудом добиваюсь от охранника разрешения хотя бы на десять минут повидать его, так как я завтра уезжаю. И скоро мой масаи выходит во двор. Он улыбается мне. Я глубоко потрясена. Никаких украшений, волосы замотаны грязной тканью. От него скверно пахнет. Тем не менее он выглядит счастливым и искренне недоумевает, почему я здесь без Марко. Я почти готова закричать. Значит, он ничего не замечал? Я говорю, что завтра мы улетаем, но я постараюсь вернуться как можно быстрее. Я пишу ему свой адрес и прошу его сделать то же самое. Он старательно записывает свое имя и абонентский ящик. Я даю ему немного денег, и охранник уводит его. Уходя, он оглядывается, благодарит и просит передать привет Марко.

Мы медленно идем назад. Ждем автобуса в густой кенийской темноте. Только сейчас я понимаю, насколько измучена. Вдруг я начинаю плакать и не могу остановиться. В переполненном матату все смотрят на нас: плачущую белую женщину и масаи. Мне плевать, мне кажется, что сейчас лучше всего умереть.

Уже после восьми вечера добираемся до парома Ликони. Я вспоминаю о Марко и начинаю чувствовать себя виноватой – ведь меня не было больше шести часов сверх оговоренного времени.

У парома Эди заявляет: «До Диани-Бич ни автобусов, ни матату уже не будет». Оказывается, общественный транспорт до отеля перестает ходить после восьми вечера. Неужели такова горькая правда? Мы стоим у парома в темноте. Я обхожу ожидающие машины, чтобы посмотреть, есть ли среди пассажиров белые. Вижу два возвращающихся сафари-автобуса. Стучу в окно и спрашиваю, не подхватят ли меня. Водитель дает отрицательный ответ, говоря, что ему запретили сажать незнакомцев. Автобус забит индусами.

В последний момент на платформу въезжает машина. Нам очень повезло. В машине две итальянские монашки, которым я излагаю проблему. Они входят в положение и соглашаются подбросить нас с Эди до отеля.

Минут сорок пять мы едем через темноту. Я боюсь встречи с Марко. Как он отреагирует? Даже если он даст мне по физиономии, я пойму. Он будет совершенно прав. Я даже хочу этого – может, хоть так приду в себя. До сих пор не понимаю, что на меня нашло, почему я потеряла контроль над разумом. Я только замечаю, что в жизни так не уставала, и впервые мне по-настоящему страшно перед Марко и перед собой.

В отеле я прощаюсь с Эди и вскоре уже стою перед Марко. Он смотрит на меня с грустью, но без крика и длинных фраз. Я обнимаю его и снова плачу. Марко ведет меня в наш домик, говорит со мной спокойно. Я ожидала чего угодно, но только не этого. Он сказал лишь: «Коринна, все в порядке. Я так рад, что ты жива. Я хотел уже идти в полицию, писать заявление о пропаже человека. Думал, больше никогда тебя не увижу… Ты голодна?» Не дожидаясь моего ответа, он уходит и возвращается с полной тарелкой еды. Это выглядит аппетитно. После ужина он спрашивает: «Ты его хоть нашла?» – «Да», – отвечаю я и все ему рассказываю. Он смотрит на меня: «Ты сумасшедшая, но очень сильная женщина. Если хочешь чего-то, иди до конца… Но почему я не могу занять место этого масаи?» Вот этого я как раз не знаю. Не могу объяснить, что за магическая тайна окружает этого человека. Если бы кто-нибудь сказал мне пару недель назад, что я влюблюсь в воина масаи, я бы рассмеялась. Теперь же у меня в голове невообразимый хаос.

В самолете Марко спрашивает: «Что будем делать дальше, Коринна? Решать тебе». Мне трудно передать ему словами, в каком я сейчас замешательстве. «Я найду себе квартиру как можно скорее, но, думаю, ненадолго, потому что хочу вернуться в Кению, может быть, навсегда», – отвечаю я.

Марко лишь грустно качает головой.

Долгие полгода

Пройдет не менее двух месяцев, прежде чем я наконец найду новую квартиру в верхней части Биля. Переехать будет легко, так как я возьму только одежду и кое-какие личные вещи, оставив остальное Марко. Самое трудное – оставить двух моих кошек. Но, учитывая тот факт, что я все равно ухожу, может быть лишь одно решение. Я продолжаю вести свой бизнес, но с меньшим энтузиазмом, потому что по-прежнему мечтаю о Кении. Я изучаю все, что удается найти об этой стране, включая ее музыку. Я слушаю в магазине песни на суахили с утра до ночи. Мои клиенты замечают, что я стала какая-то рассеянная, но у меня нет никакого желания что-то им объяснять.

Каждый день жду писем. Наконец, спустя почти три месяца, получаю весточку. Правда, не от Лкетинги, а от Присциллы. Она пишет о многом, что не имеет отношения к делу. По крайней мере, я узнаю, что Лкетингу освободили спустя три дня после нашего отъезда. В тот же день пишу по адресу, полученному от Лкетинги, и сообщаю, что намерена снова отправиться в Кению в июне или июле, но на этот раз уже одна.

Спустя еще месяц я наконец получаю письмо от Лкетинги. Он благодарит за помощь и пишет, что будет очень рад, если я снова приеду в его страну. Тут же беру штурмом ближайшее турагентство и бронирую тот же отель на три недели в июле.

Теперь остается только ждать. Кажется, что время остановилось; дни тянутся слишком медленно. Из наших общих друзей верным остался только один, который всегда готов посидеть со мной за бокалом вина. По крайней мере, он, кажется, хотя бы немного меня понимает.

Близится день отъезда, и мне становится не по себе, потому что на мои письма отвечает только Присцилла. И все же ничто не может поколебать меня, ведь я до сих пор убеждена, что только этого мужчины мне не хватает для счастья.

Между тем я уже могу немного изъясняться по-английски: моя подруга Джелли занимается со мной каждый день. За три недели до отъезда мой младший брат Эрик и Джелли, которая является его девушкой, решают поехать со мной. Закончилось самое длинное полугодие в моей жизни. Мы отправляемся в путь.

Воссоединение

После девяти часов перелета приземляемся в июльской Момбасе 1987 года. Нас окутывает та же жара, та же аура. Только на этот раз мне все уже знакомо: и Момбаса, и паром, и долгая поездка на автобусе до отеля.

Мне не по себе. Здесь он или нет? Администратор позади меня приветствует: «Здравствуйте!» Оборачиваемся, а там стоит он! Он идет ко мне, сияя. Полгода пролетели! Я говорю: «Джелли, Эрик, смотрите, это Лкетинга». Мой брат смущенно роется в сумке. Джелли улыбается и здоровается с подошедшим масаи. Я представляю их друг другу. Сейчас я не осмеливаюсь на большее, чем рукопожатие.

Пока мы в суматохе заселяемся в наш домик, Лкетинга ждет у стойки регистрации. Я спешу спросить Джелли: «Как он тебе?» – «Экзотика, – лениво растягивая слова, произносит она. – Возможно, к нему просто нужно привыкнуть, но в настоящий момент я нахожу его несколько странным, чтобы не сказать диким». Мой брат вообще ничего ни о чем не думает и отрешенно стоит в стороне. Энтузиазм, очевидно, проявляю одна я и оттого испытываю некоторое разочарование.

Переодевшись, направляюсь в бар, где уже ждут Лкетинга и Эди. После обмена приветствиями между нами завязывается разговор. Я узнаю от Лкетинги, что вскоре после освобождения он ушел в свою деревню и вернулся в Момбасу только неделю назад. О моем приезде ему сообщила Присцилла. Это исключение, что им разрешили встречать нас в отеле, потому что черных, не работающих здесь, обычно не пускают.

Я понимаю, что вряд ли смогу что-то рассказать Лкетинге без помощи Эди. Мой английский в зачаточном состоянии, да и Лкетинга едва ли знает больше десятка слов. Иногда мы сидим на пляже в тишине и просто улыбаемся друг другу, а моя подруга и Эрик большую часть времени проводят у бассейна или у себя в комнате. Уже поздно, и я думаю о том, как быть. Мы не можем больше оставаться в отеле. Кроме нашего первого рукопожатия, ничего особенного за это время не произошло. Тяжело ждать мужчину полгода! Все это время я только и делала, что мечтала упасть в объятия этого красивого человека, воображая поцелуи и самые жаркие ночи. Теперь же, когда он здесь, я боюсь даже прикоснуться к его смуглой руке. Поэтому просто полностью отдаюсь счастью быть с ним рядом.

Эрик и Джелли ложатся спать, измученные долгим путешествием и жарой. Мы с Лкетингой отправляемся в Bush Baby. Я чувствую себя королевой рядом со своим королем. Мы занимаем столик и смотрим на танцующих. Он много смеется. И поскольку мы едва можем общаться, то сидим и слушаем музыку. От его ауры у меня мурашки по коже, хочется погладить его по лицу или даже испытать, каково это – целовать его. Звучит медленная музыка, я хватаю его за руки и киваю на танцпол. Он беспомощно стоит и не шевелится.

Внезапно мы оказываемся в объятиях друг друга и движемся в ритме музыки. Напряжение внутри нарастает. Все тело сотрясается, но на этот раз я могу держаться за него. Время будто остановилось, и моя тоска по этому человеку, дремавшая полгода, постепенно пробуждается. Я не смею поднять головы и взглянуть на него. Что он подумает обо мне? Я так мало о нем знаю! Только начинается следующая мелодия и мы возвращаемся на свои места, я понимаю, что мы были единственными танцующими. Я ощущаю на себе десятки пар глаз.

Мы еще немного сидим, затем отправляемся домой. На часах было уже далеко за полночь, когда мы добрались до отеля. У входа мы смотрели друг другу в глаза, и мне казалось, что у него изменилось выражение лица. Возникло что-то вроде удивления или волнения в этих диких глазах. Я осмеливаюсь приблизиться к его красивому рту и нежно прижаться губами к его губам. И чувствую, что он замирает и смотрит на меня почти с ужасом.

«Что ты делаешь?» – спрашивает он, отступая. Я в растерянности, ничего не понимаю. Потом разворачиваюсь и стремглав бегу в отель. Упав на постель, рыдаю; мой мир снова рушится. Все, о чем я могу думать, это только что я безумно хочу его, а он, кажется, не обращает на меня внимания. В конце концов я все-таки засыпаю.

Просыпаюсь поздно, завтрак давно закончился. Мне на это наплевать, я не голодна. Чтобы не встречаться ни с кем взглядом, надеваю солнцезащитные очки и пробираюсь мимо бассейна, где мой братец уже вовсю резвится с Джелли.

Я лежу под пальмой на берегу и смотрю в голубое небо. Неужели это все? Я спрашиваю себя снова и снова. Неужели чувства меня обманули? Нет, кричит что-то внутри меня. Откуда бы я взяла силы расстаться с Марко и полгода ни с кем не встречаться, если бы не он?

Внезапно ощущаю надвинувшуюся тень, нежное прикосновение к руке. Открываю глаза и вижу прекрасное лицо этого человека. Он улыбается и просто говорит: «Привет!» Я рада, что надела очки. Он долго изучает мое лицо. Через некоторое время спрашивает об Эрике и Джелли, с трудом донося до меня, что сегодня днем мы приглашены на чай к Присцилле. Лежа на спине, я вижу глаза, смотрящие на меня мягко и с надеждой. Я молчу. Выражение его лица меняется, глаза темнеют, в них появляется гордый блеск. Я пытаюсь перебороть себя, затем спрашиваю, когда нас ждут.

Эрик и Джелли согласились пойти, и вот мы уже стоим у входа в отель в назначенное время. Примерно через десять минут один из переполненных матату останавливается. Я вижу ноги Лкетинги, коснувшиеся жаркого асфальта. Он привез с собой Эди. Я помню дорогу к Присцилле со времени своего первого визита. Мой брат смотрит на обезьян, которые играют и кормятся недалеко от тропы.

Новая встреча с Присциллой проходит очень тепло и душевно. Женщина достает спиртовку и готовит чай. Пока мы ждем, Лкетинга, Эди и Присцилла разговаривают, а мы с глупым видом смотрим на них. Они все время смеются, и я чувствую, что разговор идет обо мне. Через пару часов мы собираемся уходить, и Присцилла на прощанье говорит, чтобы мы с Лкетингой приезжали к ней в любое время.

Несмотря на то, что я заплатила за две недели вперед, решаю выехать из отеля и поселиться у Присциллы. Надоело ходить на дискотеки и ужинать без него. Администрация отеля предупреждает, что, приняв такое решение, я должна быть готова расстаться не только со всеми своими деньгами, но и, вероятно, с одеждой. Брат тоже настроен по этому поводу скептически, но тем не менее помогает мне вынести вещи. Лкетинга несет большую дорожную сумку и выглядит счастливым. Присцилла прибирается в своей хижине и переезжает к подруге.

Когда темнеет и мы уже не можем избежать момента физического контакта, я сажусь на узкую койку и с бьющимся сердцем жду долгожданного момента. Лкетинга садится рядом, я вижу только белки его глаз, перламутровую пуговицу на лбу и кольца из слоновой кости в ушах. Все происходит стремительно. Он толкает меня на кровать, и я уже чувствую его внутри себя. Прежде чем успеваю осознать, готово ли мое тело, все уже кончено. Я чуть не плачу от разочарования – я представляла себе это совсем по-другому. Только сейчас я действительно понимаю, что имею дело с человеком чуждой мне культуры. Всю ночь Лкетинга снова и снова овладевает мной, и после очередного «любовного акта» я оставляю попытки поцеловать его, так как, похоже, он этого не любит.

Светает. Жду, когда Присцилла постучит в дверь. Наконец около семи утра слышу голоса. Выглядываю. Перед дверью стоит таз с водой. Я вношу его в дом, тщательно моюсь, потому что после Лкетинги я вся в красной краске.

Он еще спит, когда я напоминаю о себе Присцилле. Она уже заварила чай и предлагает мне. Когда она спросила, как я провела свою первую ночь в африканском жилище, я расхохоталась. Она слушает меня и смущенно произносит: «Коринна, мы не такие, как белые люди. Вернись к Марко, проведи отпуск в Кении, но не ищи мужчину на всю жизнь». От белых мужчин она слышала, что они хорошо относятся к женщинам даже ночью. Мужчины масаи совсем другие, и то, что было со мной ночью, здесь в порядке вещей. Масаи не целуются. Рот – для еды, а не для поцелуев (при этом лицо ее выражает брезгливость). Поцелуи – это ужасно. Мужчина никогда не должен касаться женщины ниже живота, а женщина не должна касаться половых органов мужчины. Мужские волосы и лицо – тоже табу. Я не знаю, смеяться или плакать. Я хочу красивого мужчину – и мне нельзя к нему прикасаться. Тут я вспомнила сцену с неудавшимся поцелуем, заставившую меня поверить в то, что я слышу.

Присцилла не смотрела на меня во время разговора, должно быть, ей было неловко говорить на эту тему. У меня в голове настоящий хаос, и я сомневаюсь, что все правильно поняла. Вдруг в лучах утреннего солнца появился Лкетинга. Без рубашки, в красной набедренной повязке и с длинными рыжими волосами он выглядит просто сногсшибательно. События прошлой ночи отодвинулись на задний план, и все, что я знаю, это то, что хочу этого мужчину и никого другого. Я люблю его. К тому же, всему можно научиться. Эта мысль меня успокаивает.

Затем мы едем в переполненном матату в Укунду, ближайшую большую деревню. В местном кафе, сколоченном из нескольких досок, с навесом, длинным столом и несколькими стульями, встречаем других масаи. Чай кипятят в большом ведре над огнем. Когда мы садимся, я полна любопытства, но в то же время стараюсь смотреть на все критически. Завязывается разговор. Определенно обо мне. Я смотрю на всех и вижу, что никто не выглядит так хорошо и умиротворенно, как Лкетинга.

Мы сидим там очень долго, и меня не беспокоит, что я ничего не понимаю. Лкетинга очень мило ухаживает за мной. Он постоянно заказывает что-нибудь выпить, а потом приносит тарелку мяса. Это нарезанная кусками козлятина, которую очень трудно жевать, потому что она вся в крови и очень жесткая. После трех кусков я сдаюсь и жестом призываю Лкетингу на помощь. Но ни он, ни другие мужчины ничего не берут из моей тарелки, хотя видно, что они голодны.

Через полчаса они встают, и Лкетинга пытается мне что-то объяснить, используя руки и ноги. Единственное, что я понимаю, что все собираются пойти поесть, но мне с ними нельзя. Но я тоже хочу. «Нет, это большая проблема! Подожди здесь», – слышу я. Затем вижу, как они рассаживаются за перегородкой, а через несколько мгновений им приносят огромную груду мяса. Через какое-то время мой масаи возвращается. Кажется, он славно поел. До сих пор не понимаю, почему должна была остаться здесь. Он говорит: «Ты жена. Плохое мясо». Вечером спрошу Присциллу, что это значит.

Мы покидаем кафе, садимся в матату до пляжа. Выходим на остановке Africa-Sea-Lodge и решаем навестить Джелли и Эрика. Нас останавливают на входе, но, когда я объясняю, что мы пришли к моему брату и его девушке, охрана без лишних слов пропускает нас. Менеджер на ресепшн смеется: «Решили вернуться?» Я говорю, что нет и что мне очень нравится в хижине. Он только пожимает плечами: «Посмотрим, надолго ли вас хватит!»

Мы находим нашу парочку у бассейна. Возбужденный Эрик подходит ко мне: «Ну как, хорошо спалось в диких условиях? Поди не выспалась?» Хорошо ли я спала? Над таким проявлением заботы следовало бы посмеяться и ответить: «Конечно, раньше я спала с большим комфортом, но зато я счастлива!» Лкетинга стоит рядом, смеется и спрашивает: «Эрик, в чем проблема?» Какие-то купающиеся белые люди смотрят на нас. Мимо моего прекрасного масаи, обвешанного украшениями и расписанного новой краской, не спеша проходит пара женщин, откровенно демонстрируя свое восхищение им. Он и бровью не ведет.

Мы ненадолго задерживаемся – мне надо еще купить керосин, туалетную бумагу и, самое главное, фонарик. Прошлой ночью я не ходила в туалет, но так дальше продолжаться не может. Дело в том, что туалет находится за деревней. Добраться до него можно по узкой хлипкой доске, закрепленной на высоте двух метров и напоминающей куриный насест. Сам туалет представляет собой нечто вроде домика из перевязанных пальмовых листьев, с двумя половицами и большим отверстием посередине.

Все необходимое есть в небольшом магазинчике, где, видимо, закупаются и работники отеля. Только сейчас я понимаю, насколько здесь все дешево. По моим меркам, кроме батарейки для фонарика, покупка почти ничего не стоит.

В нескольких метрах стоит лачуга с красной надписью «Мясо». Лкетинга направляется туда. С потолка свисает огромный мясной крюк, а на нем – свежезабитая коза. Лкетинга смотрит на меня: «Очень свежее мясо! Возьми килограмм для себя и Присциллы». Я содрогаюсь при мысли, что придется это есть. Тем не менее соглашаюсь. Продавец берет топор и отрубает животному заднюю ногу, затем двумя-тремя ударами отделяет порцию для нас. Остальное снова вешается на крюк. Покупка заворачивается в газету, и мы возвращаемся в деревню.

Присцилла очень рада мясному подарку. Она готовит нам чай и приносит вторую плитку, которую одолжила у соседки. Мясо режут, моют и два часа варят в подсоленной воде. Тем временем мы уже выпили чай, который мне начинает нравиться. Присцилла и Лкетинга болтают без умолку. Через некоторое время Лкетинга встает и сообщает, что уходит, но скоро вернется. Я пытаюсь узнать, что он задумал, но он просто говорит: «Никаких проблем, Коринна, я вернусь». Улыбнувшись, он исчезает. Я спрашиваю Присциллу, куда он. Она говорит, что точно не знает, потому что у воина масаи об этом спрашивать не принято, это его личное дело. Но она подозревает, что в Укунду. «Боже мой, мы же только оттуда!» – восклицаю я. «Может, он хочет чего-нибудь поесть», – отвечает Присцилла. Я гляжу на кипящее мясо в большой жестяной кастрюле: «А это тогда для кого?» – «Это для нас, женщин, – объясняет она, – Лкетинга не может есть это мясо. Ни один воин масаи никогда не ест ничего, к чему прикасалась или на что смотрела женщина. Нельзя есть в присутствии женщин, разрешается только пить чай».

Я припоминаю странную сцену в кафе, и ответ на вопрос, почему все исчезли за перегородкой, становится очевидным. Получается, Лкетинге вообще нельзя со мной обедать, и я никогда не смогу ему ничего приготовить. Как ни странно, этот факт потрясает меня больше, чем отсутствие нормального секса. Теперь мое любопытство не знает границ. А как здесь живут люди, связанные узами брака? И вновь ответ Присциллы меня обескураживает. Обычно женщина сидит с детьми, а мужчина проводит время в компании других мужчин его ранга, то есть воинов, из которых хотя бы один должен сопровождать его за трапезой. Есть в одиночестве нельзя.

У меня нет слов. Мои романтические фантазии о совместном приготовлении пищи и ужине среди пальм или в простой хижине рушатся. Я с трудом сдерживаю слезы. Присцилла смотрит на меня потрясенно. И вдруг разражается смехом. Это меня бесит. Я чувствую себя одинокой и понимаю, что Присцилла тоже для меня чужая. Она живет в другом мире.

Где же, однако, Лкетинга? Уже ночь. Присцилла накрывает на стол, выставляя две потрепанные временем алюминиевые тарелки и выкладывая на них мясо. Сейчас я действительно голодна. Пробую мясо и удивляюсь, насколько оно мягкое. Вкус, однако, очень своеобразный – солоноватый, как у вяленой говядины. Мы едим руками, не говоря ни слова.

Уже поздно. Я прощаюсь и удаляюсь в хижину, где раньше жила Присцилла. Я устала. Зажигаю керосиновую лампу и ложусь. Поют сверчки. Мысли уносят меня в Швейцарию, к маме, к делам и повседневной жизни в Биле. Насколько же здесь другой мир! Несмотря на всю простоту, люди кажутся счастливее. Возможно, именно потому, что могут жить, прилагая меньше усилий. Эта мысль проносится у меня в голове, и я сразу чувствую себя лучше.

Внезапно дверь со скрипом открывается, и в проеме возникает смеющийся Лкетинга. Ему приходится пригнуться, чтобы войти. Он быстро оглядывается и садится рядом со мной на двухъярусную кровать. «Привет, как дела? Ты ела мясо?» – спрашивает он, и от того, как он это сказал – серьезно и в то же время заботливо, – мне становится хорошо. Меня влечет к нему все сильнее. Он чудесно выглядит в свете керосиновой лампы. Украшения сияют, обнаженный торс украшен лишь двумя нитками бисера. То, что под повязкой на бедрах ничего нет, меня очень волнует. Я беру его тонкую прохладную руку и крепко прижимаю к лицу. В этот момент я чувствую связь с этим человеком, который мне совершенно не знаком, и знаю, что люблю его. Я привлекаю его к себе, чувствую тяжесть его тела. Прижимаюсь к его голове и ощущаю дикий запах его длинных рыжих волос. Мы замираем. Я чувствую, что его тоже охватывает возбуждение. Единственное, что нас разделяет, это мое легкое летнее платье, которое я уже снимаю. Он проникает в меня, и на этот раз, пусть на короткое время, я испытываю совершенно новое чувство счастья, хоть и без оргазма. Я чувствую себя единым целым с этим человеком, и в эту ночь я понимаю, что, несмотря на все препятствия, я уже пленница его мира.

Среди ночи чувствую, что мне нужно в туалет. Хватаю фонарик, который, к счастью, повесила у изголовья. Скрип двери, наверное, слышит вся деревня, потому что, не считая несмолкаемой песни сверчков, здесь очень тихо. Пробираюсь к «куриному туалету», последние метры преодолеваю уже бегом и оказываюсь на месте как раз вовремя. Приседаю. Колени мои дрожат. Затем из последних сил встаю, захватив фонарик, и перебираюсь по насесту обратно в дом. Лкетинга мирно спит. Я втискиваюсь на койку между ним и стеной.

Когда просыпаюсь, на часах уже восемь. Солнце палит так сильно, что домик напоминает сауну. После обычного чаепития и ритуала умывания хочется вымыть голову. Но как же это сделать без водопровода? Мы используем воду из двадцатилитровых канистр, которые Присцилла каждый день наполняет для меня из близлежащего колодца. Жестами пытаюсь объяснить Лкетинге свои намерения. Он тут же демонстрирует свою готовность помочь. «Нет проблем!» – говорит он и опрокидывает мне на голову воду из консервной банки. Потом, громко смеясь, сам моет мне волосы шампунем. Увидев такое количество пены, он удивляется, что все волосы остались на голове.

Затем мы идем в отель навестить брата с Джелли. Застаем их за роскошным завтраком. При виде этой чудесной еды я понимаю, насколько скуден мой нынешний рацион. На этот раз рассказываю я, а Лкетинга сидит и слушает. Когда дело доходит до моих ночных похождений, брат с Джелли в шоке смотрят друг на друга. Лкетинга спрашивает: «Что случилось?» – «Нет проблем, – смеясь, отвечаю я, – все в порядке!»

Мы приглашаем пару на обед к Присцилле. Я собираюсь приготовить спагетти. Они соглашаются. Эрик говорит, что дорогу они найдут. У нас есть два часа, чтобы купить спагетти, соус, лук и специи. Лкетинга понятия не имеет, о какой еде идет речь, но говорит со смехом: «Да-да, все в порядке».

Мы садимся в матату и едем в ближайший супермаркет, где находим все, что нам нужно. Когда наконец прибываем в деревню, у меня почти не остается времени для приготовления «праздничного обеда». Присев на землю, начинаю. Присцилла и Лкетинга с изумлением наблюдают, как варятся спагетти, и восклицают: «Это не еда!» Мой друг масаи смотрит в кипящую воду и с интересом следит за тем, как медленно изгибаются жесткие палочки спагетти. Ему это в диковинку, он сомневается, что это можно есть. Пока варятся макароны, я открываю ножом банку томатного соуса. Когда я выливаю содержимое в помятую кастрюлю, Лкетинга с ужасом спрашивает: «Это кровь?» Теперь настала моя очередь громко смеяться. «Кровь? О нет! Томатный соус!» – весело отвечаю я.

Тем временем появляются вспотевшие Джелли и Эрик. «Ты готовишь на полу?» – удивляется Джелли. «А вы думаете, у нас здесь есть кухня?» – отвечаю я. Когда мы вылавливаем спагетти вилками, Присцилла и Лкетинга совершенно сбиты с толку. Присцилла даже приводит свою соседку. Та тоже смотрит на белые спагетти, потом на кастрюлю с красным соусом и, указывая на макароны, спрашивает: «Черви?» И корчит гримасу. Теперь мы можем вдоволь посмеяться. Эти трое думают, что мы питаемся червями с кровью, и не прикасаются к блюду. Я даже где-то их понимаю, так как чем дольше смотрю в миску, тем больше теряю аппетит при мысли о крови и червях.

Во время мытья посуды я сталкиваюсь с рядом проблем. Нет ни жидкости для мытья посуды, ни губки, ни щетки. Присцилла решает эту задачу просто – скребет посуду ногтями. Мой брат резонно заявляет: «Сестренка, надеюсь, я не буду видеть тебя слишком часто за мытьем посуды. В любом случае, пилочка для твоих красивых длинных ногтей точно больше не понадобится». В чем-то он прав.

У них еще два дня отпуска, после чего я останусь наедине с Лкетингой. Вечером перед их отъездом в отеле устраивают еще одну танцевальную программу в стиле масаи. В отличие от меня, Джелли и Эрик никогда еще этого не видели. К нам присоединяется Лкетинга, и мы втроем с нетерпением ждем начала. Масаи собираются перед отелем и оставляют там копья, украшения, расшитые бисером пояса и ткани для продажи.

Около двадцати пяти воинов выходят и начинают петь. Я чувствую связь с этими людьми и так горжусь этим народом, будто они мои братья. Как изящно они двигаются, какую ауру излучают! Слезы наворачиваются на глаза от неведомого ранее чувства принадлежности к ним. Мне кажется, я обрела семью, свой народ. Обескураженная таким количеством дико разрисованных и разукрашенных масаи, Джелли шепчет мне: «Коринна, ты уверена, что это твое будущее?» – «Да». Это все, что я могу сказать.

Шоу заканчивается около полуночи, масаи уходят. Появляется Лкетинга и с гордостью показывает деньги, вырученные от продажи украшений. Нам это кажется пустяком, а для него это достаточная сумма, чтобы спокойно прожить несколько дней. Мы тепло прощаемся, так как больше не увидим Эрика и Джелли, ведь они покидают отель рано утром. Брат вынужден пообещать Лкетинге вернуться, потому что мой воин сказал: «Теперь вы мои друзья!» Джелли крепко меня обнимает и, плача, говорит, что я должна позаботиться о себе, хорошенько все обдумать и через десять дней появиться в Швейцарии. Видимо, она мне не очень-то доверяет.

Мы отправляемся домой. На безлунном небе мириады звезд. Но Лкетинга прекрасно ориентируется. Мне приходится держать его за руку, чтобы не потеряться. Деревня встречает нас темнотой и собачьим лаем. Лкетинга издает короткие резкие звуки, и дворняга убегает. В маленьком домике я нашариваю фонарик. Затем начинаю искать спички, чтобы зажечь керосиновую лампу. На мгновение задумываюсь, как все просто в Швейцарии. Уличные фонари, электролампы, и все работает как бы само по себе. Я устала, хочу спать. Лкетинга же, придя домой, чувствует голод и говорит, что я еще должна приготовить ему чай. Раньше это делала Присцилла! Несмотря на полумрак, мне нужно сначала заправить спиртовку. Глядя на заварку, спрашиваю: «Сколько?» Лкетинга смеется и высыпает треть пачки в кипяток. Потом добавляет сахар. Но не две-три ложки, а полную чашку. Я поражена и думаю, что этот чай нельзя теперь пить. И все же он почти такой же вкусный, как у Присциллы. Теперь я понимаю, что чай может заменить еду.

Следующий день я провожу с Присциллой. Мы хотим заняться стиркой, а Лкетинга решает поехать на северное побережье, чтобы узнать, в каких отелях проходят танцевальные представления. Он даже не спрашивает, хочу ли я поехать с ним.

Мы с Присциллой идем к колодцу – мне предстоит дотащить до хижины двадцатилитровую бутыль воды, что оказывается не так просто. Чтобы наполнить ее, нужно опустить трехлитровое ведро в пятиметровый колодец, затем вытащить. Далее следует зачерпывать воду консервной банкой и наливать в узкое отверстие канистры, пока та не наполнится. Ни одна капля драгоценной жидкости не должна быть потеряна.

Когда моя канистра наполнена, я пытаюсь отбуксировать ее на 200 метров в сторону хижины. Я всегда считала себя достаточно крепкой, но тут выясняется, что мне это не по силам. Присцилла, наоборот, в два-три приема закидывает канистру на голову и легкой походкой идет к хижине. На полпути она встречает меня, подхватывает мою канистру и так же легко несет домой. У меня уже болят пальцы. Стирка в холодной воде со швейцарской тщательностью вскоре дает о себе знать: костяшки пальцев стерты. Ногтям конец. Когда у меня начинает болеть спина, я сдаюсь. Присцилла доделывает работу за меня.

Уже вторая половина дня, а мы еще ничего не ели. Да и что есть? Запасов мы не держим, иначе дом станет пристанищем жуков и мышей. Приходится каждый день закупаться в магазине. Несмотря на сильную жару, мы отправляемся в путь. Это полчаса ходьбы, если только Присцилла не будет останавливаться поболтать с каждым встречным. Здесь принято всем говорить: «Jambo!»[3], а затем рассказывать о житье-бытье.

Наконец мы на месте. Покупаем рис, мясо, помидоры, молоко и даже мягкий хлеб. Теперь нужно проделать долгий обратный путь и приготовить еду. К вечеру Лкетинга так и не объявляется. Когда я спрашиваю Присциллу, знает ли она, когда он вернется, она смеется и говорит: «Я не могу спросить об этом у масаи!» Измученная непривычной работой на жаре, я прилегла в прохладной маленькой хижине. Присцилла не спеша начинает готовить. Наверное, я так устала, потому что ничего не ела весь день.

Я скучаю по своему масаи, без него мир интересен лишь наполовину. Наконец незадолго до наступления темноты он грациозно подходит к хижине, и я слышу уже знакомое: «Привет, как дела?» Отвечаю с ноткой обиды: «Не особенно!» Он удивлен: «Почему?» У него такое лицо, что я решаю не начинать разговор о его долгом отсутствии – это приведет только к непониманию и возможным недоразумениям, учитывая наш уровень английского. «Живот болит!» – говорю я. Он улыбается: «Может, это малыш?» Смеясь, отвечаю, что нет. Вряд ли масаи знает о существовании противозачаточных таблеток.

Бюрократические препоны

Мы ищем отель, где, как говорят, остановился масаи со своей белой женой. Не могу себе этого представить, но мне было бы очень любопытно кое о чем расспросить эту женщину. Но когда мы встречаемся с ними, я разочаровываюсь. Этот масаи выглядит как обыкновенный чернокожий мужчина, без украшений и традиционной одежды, в дорогом, сшитом на заказ костюме. Он на несколько лет старше Лкетинги. Женщине тоже сильно за сорок. Все говорят одновременно, и Урсула, немка, спрашивает: «Вы хотите переехать сюда и жить с этим масаи?» Я отвечаю утвердительно и робко интересуюсь, какие могут быть аргументы против. «Знаете, – говорит она, – мы с мужем вместе уже пятнадцать лет. Он юрист, но немецкий менталитет ему все еще достаточно трудно понять. А теперь взгляните на Лкетингу: он никогда не ходил в школу, не умеет читать и писать и почти не говорит по-английски. У него нет ни малейшего представления о нравах и обычаях Европы и в особенности об идеальной Швейцарии. Все это с самого начала обречено на провал!» Она добавляет, что здесь у женщин нет никаких прав, поэтому о жизни в Кении не может быть и речи, хотя провести здесь отпуск – это здорово. Я должна немедленно купить Лкетинге другую одежду, в конце концов, я не могу больше так ходить рядом с ним.

Она говорит и говорит, и мое сердце сжимается все сильнее. Муж Урсулы, как и его супруга, полагает, что будет правильно, если Лкетинга побывает в Швейцарии. Они готовы помочь нам оформить документы. Я вообще не могу себе этого представить, все во мне сопротивляется этому. Тем не менее мы решаем последовать совету и на следующий день отправляемся в Момбасу оформлять паспорт для Лкетинги. Когда я делюсь с ним сомнениями, он спрашивает, есть ли у меня муж в Швейцарии и могу ли я без проблем пригласить его в гости. Десять минут назад он сказал, что вообще не хочет уезжать из Кении, потому что не знает, где находится Швейцария и какая у меня семья.

По дороге в паспортный стол у меня возникает нехорошее чувство, которое позже подтверждается. С этого момента тихие дни в Кении заканчиваются, начинается беготня по кабинетам. Мы вчетвером целый час стоим в очереди, затем нас направляют в нужную комнату. Специалист за большим столом из красного дерева обрабатывает наши заявления. Между ним и мужем Урсулы завязывается дискуссия, которую мы с Лкетингой совершенно не понимаем. Я только вижу, как они поглядывают на Лкетингу и на его экзотический наряд. Через пять минут звучит: «Окей!» и мы выходим из офиса в растерянности. Я не понимаю, зачем мы прождали час ради пятиминутной процедуры.

Но это только начало. Муж Урсулы считает, что нужно еще кое-что уладить. Лкетинга ни в коем случае не может лететь со мной сразу – лишь через месяц, да и то если все получится. Сначала нужно сделать фотографии, а затем вернуться и заполнить формы, которые сейчас закончились и будут снова в продаже примерно через пять дней. «Неужели в таком большом городе нет анкет на получение паспорта?» – говорю я, стараясь держать себя в руках.

Когда после долгих поисков мы наконец находим фотографа, то узнаем, что нам нужно подождать несколько дней, прежде чем мы сможем забрать фотографии. Измученные жарой и нескончаемым ожиданием, решаем вернуться на побережье. Наши спутники отправляются в свой роскошный отель и говорят, что теперь мы знаем, где офис, и если возникнут проблемы, они к нашим услугам.

Поскольку у нас мало времени, мы отвозим фотографии в офис уже через три дня. Опять приходится ждать, причем дольше, чем в первый раз. Чем ближе наша очередь, тем сильнее я нервничаю. Лкетинга чувствует себя не в своей тарелке, а я паникую из-за своего английского. Наконец обстоятельно излагаю нашу просьбу жирному сотруднику. С трудом подняв глаза от газеты, он спрашивает, что я собираюсь делать в Швейцарии с этим масаи. «Каникулы», – отвечаю я. Он смеется и говорит, что пока этот масаи не оденется по-человечески, паспорта ему не видать как своих ушей. А поскольку у него нет образования и даже общего представления о Европе, я должна внести залог 1000 франков и заодно сразу купить обратный билет. Только после этого я получу бланк заявления.

Обескураженная высокомерием этого толстяка, я спрашиваю, сколько нам еще ждать. «Около двух недель», – отвечает он, затем указывает нам на дверь и со скучным выражением лица снова берется за свою газету.

Такая бесцеремонность лишает меня дара речи. Нет, я этого так не оставлю. Победа будет за нами. Прежде всего я не хочу, чтобы Лкетинга чувствовал себя белой вороной. Я собираюсь в ближайшее время познакомить его с моей мамой.

Эта идея постепенно становится навязчивой, и я решаю пойти с Лкетингой, который теперь выглядит нетерпеливым и одновременно разочарованным, в ближайшее турагентство и позаботиться обо всем необходимом. Нас встретил дружелюбный индиец, который отнесся к нам с пониманием. Он призвал меня быть осторожнее, так как многие белые женщины потеряли деньги подобным образом. Я договариваюсь с ним о выдаче нам брони на авиабилет и вношу нужную сумму. Он дает квитанцию и обещает вернуть деньги, если не получится с паспортом.

Я, конечно, понимаю, что это рискованно, но полагаюсь на свое хорошее знание человеческой природы. Важно, что Лкетинга знает, куда идти, когда у него есть паспорт, чтобы сообщить о дате отъезда. «Еще один шаг сделан!» – победоносно думаю я.

На рынке по соседству мы покупаем для Лкетинги брюки, рубашку и туфли. Это нелегко, ибо наши вкусы не совпадают. Он хочет красные или белые брюки. Белый, полагаю я, не годится для хижины, а красный – не совсем мужской цвет в западном мире. Все штаны моему шестифутовому мужчине коротки, но судьба приходит на помощь, и после долгих поисков мы наконец-то находим подходящие джинсы. При покупке обуви все начинается снова – до сих пор мой парень носил только сандалии из старых автомобильных покрышек. В итоге сошлись на кроссовках. Через два часа у Лкетинги уже новая одежда, но я все еще не удовлетворена. Его походка уже не плавающая, а какая-то вялая. Он же горд тем, что впервые в жизни на нем длинные брюки, рубашка и кроссовки.

Возвращаться в офис уже поздно, поэтому Лкетинга предлагает отправиться на северное побережье. Он хочет познакомить меня с друзьями и показать, где он жил до того, как поселился у Присциллы. Я сомневаюсь, стоит ли это делать, потому что уже четыре часа и нам нужно вернуться на южное побережье до наступления ночи. Он снова говорит: «Нет проблем, Коринна!» И вот мы уже ждем матату на север. Крошечное свободное место нашлось только в третьей маршрутке. Через несколько минут я уже вся мокрая.

К счастью, вскоре мы добираемся до большой деревни масаи. Там я впервые встречаю украшенных женщин, которые радостно меня приветствуют. Они вместе с кучей детей высыпают из хижин и окружают нас. Не знаю, что их больше поражает – я или новый наряд Лкетинги. Они ощупывают его светлую рубашку, брюки и даже туфли. Рубашка медленно, но верно темнеет. Со мной одновременно пытаются заговорить несколько женщин, но я молчу, улыбаюсь и ничего не понимаю.

Между тем многие дети возвращаются в хижины. Глядя на меня, они либо смеются, либо выражают сильное удивление. Все они очень грязны. Внезапно Лкетинга говорит: «Подожди здесь». И уходит. Мне как-то не по себе. Одна из женщин предлагает мне молоко, от которого я отказываюсь из-за плавающих в нем мух. Другая протягивает мне браслет масаи. Его я с радостью надеваю. Видимо, все они делают украшения.

Вскоре возвращается Лкетинга и спрашивает: «Ты голодна?» На этот раз я честно признаюсь, что да. Мы идем в ближайший ресторан, похожий на тот, что в Укунде, но побольше. Здесь есть залы для женщин и для мужчин. Я отправляюсь к женщинам, Лкетинга – к другим воинам. Мне все это не нравится, лучше бы я сейчас была в своей хижине на южном побережье. Мне приносят тарелку с мясом и помидорами, плавающими в жиже, похожей на соус. На второй тарелке лежит какая-то лепешка. Я смотрю, как одна из женщин ставит перед собой такое же блюдо. Правой рукой она разламывает лепешку, обмакивает в соус, берет кусочек мяса и рукой запихивает все это в рот. Я следую ее примеру, но для этого мне нужны обе руки. На мгновение становится тихо. Все смотрят, как я ем. Мне неловко, тем более что вокруг меня столпились десять или больше детей, которые смотрят на меня во все глаза. Затем все снова принимаются болтать, но меня не покидает ощущение, что за мной наблюдают. Я спешу проглотить еду в надежде, что скоро появится Лкетинга. Когда от мяса остаются кости, я иду к бочке, из которой все зачерпывают воду, чтобы смыть жир с рук, что, конечно же, весьма условно.

Я уже устала ждать, но вот наконец появляется мой мужчина. Я хочу обнять его, но он смотрит на меня с какой-то недоброй ухмылкой. Не понимаю, что я сделала не так. Судя по его рубашке, он тоже хорошо поел. Он говорит: «Пойдем, пойдем!» Выходим. Я спрашиваю: «Лкетинга, что не так?» Его лицо меня пугает. Я понимаю, что причина его раздражения во мне, когда он берет мою левую руку и говорит: «Эта рука не годится для еды! Не ешь ей!» Я понимаю, что он говорит, но не понимаю, почему у него такое лицо. Я спрашиваю, в чем причина, но не получаю ответа.

Вымотанная и расстроенная этой новой загадкой я чувствую, что меня опять неправильно поняли. Я хочу домой, в наш домик на южном побережье. Я говорю: «Пойдем домой!» Лкетинга смотрит так, что я вижу лишь белки его глаз и блестящую перламутровую пуговицу. «Нет, – говорит он, – сегодня вечером все масаи едут в Малинди». Если я правильно его поняла, он хочет сегодня потанцевать в Малинди. «В Малинди хороший бизнес», – слышу я. Заметив, что я не очень воодушевлена, он обеспокоенно спрашивает: «Ты устала?» Да, я устала. И я не знаю, где именно находится Малинди. И мне не во что переодеться. Он говорит, что нет проблем, я могу переночевать в комнате для женщин масаи, а он вернется утром. Он меня ободрил. Остаться без него и не иметь возможности произнести ни слова? Одна лишь мысль об этом вгоняет меня в панику. «Нет уж, поедем в Малинди вместе», – решаю я. Лкетинга смеется, и звучит знакомое: «Нет проблем!» В компании еще одного масаи мы садимся в автобус, намного более удобный, чем эти матату, в которых меня вечно укачивает. Когда я просыпаюсь, мы уже на месте.

Первым делом мы ищем, где остановиться, потому что после шоу-программы все места, скорее всего, будут заняты. Выбор невелик. Находим домик, где уже разместили других масаи. Нам досталась последняя свободная комната, не больше трех квадратов. Железная кровать с тонкими провисшими матрацами и двумя шерстяными одеялами. С потолка свисает лампочка без абажура, потерянно стоят два стула. Такой ночлег почти ничего не стоит – четыре франка за ночь. У нас осталось всего полчаса до начала выступления танцоров масаи. Я спешу за колой.

Вернувшись вскоре в нашу комнату, останавливаюсь, пораженная. Лкетинга сидит на одной из провисших кроватей, его джинсы спущены до колен, и он сердито дергает их. Очевидно, хочет снять, потому что ему скоро уже выходить, и, разумеется, он не может выступать в европейской одежде. Я едва сдерживаю смех при виде этого зрелища. На нем кроссовки, вот он и не может снять штаны. Теперь они болтаются на ногах, и ни туда, ни сюда. Смеясь, я опускаюсь на колени и пытаюсь вытащить обувь из брюк. Он кричит: «Нет, Коринна, снять это!» И указывает на штаны. «Да, да», – отвечаю я и пытаюсь объяснить, что сначала нужно вернуть все в прежний вид, затем разуться, и только тогда он сможет избавиться от брюк.

Полчаса давно уже прошли, мы спешим в отель. В своем привычном наряде он нравится мне в тысячу раз больше. Новыми кроссовками он уже натер хорошие мозоли на пятках, так как носил их без носков. Мы успеваем на шоу. Я сажусь рядом с белыми зрителями, некоторые пристально и оценивающе смотрят на меня, потому что я в той же одежде, что и утром, а она, естественно, не стала ни лучше, ни чище. И пахну я не так, как белые люди, которые только что приняли душ. Про мои спутанные волосы я вообще молчу. Тем не менее я, наверное, самая гордая женщина в этом помещении. Когда я вижу танцующих мужчин, испытываю уже знакомое чувство единения.

На часах почти полночь, когда заканчиваются ярмарка и шоу. Я просто хочу спать. Придя в домик, собираюсь помыться, но тут входит Лкетинга, а за ним еще один масаи. Лкетинга заявляет, что его друг будет спать на второй кровати. Мне не очень нравится идея делить эти три на три метра с незнакомым мужчиной, но я молчу, чтобы не показаться грубой. Так что, не снимая одежды, я вместе с Лкетингой протискиваюсь на узкую продавленную кровать и засыпаю.

Утром я наконец-то могу принять душ, хотя и не особенно роскошный – с тонкой струйкой ледяной воды. Несмотря на грязную одежду, на обратном пути на южное побережье я чувствую себя немного лучше.

В Момбасе покупаю простое платье, потому что мы собираемся зайти в офис за паспортом и формами. Сегодня все получается. Изучив забронированный билет и справку о внесении денежного залога, нам наконец выдают бланк заявления. Когда я пытаюсь ответить на кучу вопросов, мне становится ясно, что я с трудом понимаю большую их часть, поэтому решаю прибегнуть к помощи Урсулы и ее мужа.

Через пять часов езды мы наконец дома. Присцилла уже начала волноваться, потому что не знала, где мы провели ночь. Лкетинга попытался объяснить ей, почему он одет по-европейски. Я ложусь на кровать, так как на улице очень жарко и я устала. В то же время я чувствую голод и уверена, что стала на пару килограммов легче.

До вылета домой еще есть шесть дней, и я еще не разговаривала с Лкетингой о совместном будущем в Кении. Все дело в этом дурацком паспорте. Поэтому я занята мыслями о том, с чего я могла бы здесь начать. Чтобы жить так, как живем мы, много денег не потребуется, и все же мне нужны и работа, и дополнительный доход. Вот тогда мне и пришла в голову идея поискать магазин в одном из многочисленных отелей. Я могла бы нанять пару швей, привезти из Швейцарии выкройки платьев и открыть ателье. Красивых тканей здесь в избытке, и уж тем более нет недостатка в хороших швеях, которые работают примерно за 300 франков в месяц. Да и продажи – мой конек.

Воодушевленная этой идеей, я зову Лкетингу в домик и пытаюсь все это ему растолковать, однако вскоре осознаю, что он меня не понимает. Поскольку сейчас его понимание очень важно, зову на помощь Присциллу. Она переводит, а Лкетинга лишь время от времени кивает. Присцилла объясняет мне, что без разрешения на работу или замужества я не смогу реализовать свой проект. Тем не менее идея хороша, так как она знает здесь нескольких человек, хорошо зарабатывающих на пошиве одежды. Я спрашиваю Лкетингу, не хочет ли он жениться. Вопреки моим ожиданиям, он реагирует на это предложение осторожно. По его мнению, раз уж у меня такой процветающий бизнес в Швейцарии, я не должна его продавать. Вместо этого я могла бы приезжать на «каникулы» два-три раза в год, а он всегда будет меня ждать!

Я немного злюсь. Ради него я готова бросить все, а он предлагает мне приезжать на «каникулы»! Я обескуражена. Он сразу это замечает и говорит (что, конечно, верно), что он толком не знает ни меня, ни мою семью. Ему нужно время подумать. Мне тоже следует подумать, а кроме того, он ведь тоже может приехать в Швейцарию. Я просто говорю: «Лкетинга, когда я что-то делаю, я делаю это на сто процентов, а не наполовину». Либо он хочет, чтобы я приехала, и он чувствует то же, что и я, либо я пытаюсь забыть все, что произошло между нами.

На следующий день мы едем в отель к Урсуле и ее мужу, чтобы заполнить форму. Но их нет на месте: они отправились в многодневное сафари. В очередной раз я проклинаю свой скудный английский. Приходится искать переводчика. Лкетинга хочет прибегнуть к помощи одного масаи, никому другому он не доверяет.

Мы возвращаемся в Укунду и долго сидим в кафе, пока наконец не появляется масаи, умеющий читать, писать и говорить по-английски. Мне не нравится его заносчивость, но вместе с Лкетингой он заполняет все бумаги, замечая при этом, что без взяток не обойтись. Поскольку он показывает мне свой паспорт, свидетельствующий, что он дважды был в Германии, я ему верю. Он добавляет, что из-за цвета моей кожи взятка увеличивается пятикратно. На следующий день он отправится в Момбасу с Лкетингой и за небольшую плату обо всем позаботится. Я со скрипом соглашаюсь, потому что у меня нет желания снова иметь дело с тем жирным и высокомерным госслужащим. Он берется все устроить всего за 50 франков и даже проводить Лкетингу в аэропорт. Я даю деньги на взятку, и они вдвоем отправляются в Момбасу.

Наконец я снова иду на пляж и балую себя солнцем и хорошей гостиничной едой, которая, конечно, стоит в десять раз дороже, чем в местных ресторанах. К вечеру возвращаюсь в наш домик, где меня уже ждет Лкетинга. Он мрачнее тучи. Взволнованно спрашиваю, как все прошло в Момбасе. Но он хочет знать, где я была. Я смеюсь и отвечаю: «На пляже. А поесть ходила в отель!» Он также хочет знать, с кем я там общалась. Я упоминаю об Эди и двух других масаи, с которыми перекинулась парой слов на пляже. Выражение его лица становится более дружелюбным, и он небрежно сообщает, что на паспорт уйдет недели три-четыре.

Я счастлива и стараюсь рассказать ему как можно больше о Швейцарии и моей семье. Он с нетерпением ждет встречи с Эриком, но говорит, что не знает, чего ожидать от остальных людей. Меня тоже тревожит мысль о том, как люди в Биле отреагируют на него. Оживленное движение на улицах, модные рестораны, вся эта роскошь… Возможно, это смутит его.

Последние дни в Кении проходят спокойно. Время от времени мы прогуливаемся возле отеля, по пляжу или проводим день в деревне с разными людьми, пьем чай и готовим. Утром в день отъезда я чувствую грусть и одновременно пытаюсь сохранять самообладание. Лкетинга тоже неспокоен. Многие дарят мне подарки, в основном это украшения масаи. В итоге мои руки увешаны почти до локтей.

Лкетинга снова моет мне волосы, помогает собраться и то и дело спрашивает: «Коринна, ты правда вернешься?» Видимо, он думает, что не вернусь. Он думает, что белые женщины только так говорят, но больше не возвращаются, а если и возвращаются, то проводят время уже с другим мужчиной. «Лкетинга, мне больше никого не надо! Мне нужен только ты!» – не устаю я повторять. Я буду писать, присылать фотографии и обязательно дам ему знать, когда закончу со всем делами. В конце концов я должна найти покупателя на свой бизнес, и кроме того, продать квартиру вместе со всей обстановкой.

Если он получит паспорт, то должен сообщить мне через Присциллу о своем приезде. «Если это не сработает или тебе вдруг не захочется ехать в Швейцарию, не стесняйся, дай мне знать», – говорю я. И добавляю, что мне потребуется около трех месяцев, чтобы закончить дела. Он спрашивает, сколько длятся три месяца. «Три полнолуния», – смеясь, отвечаю я.

В этот день мы не расстаемся. Мы решаем пойти в Bush Baby Bar и посидеть там до четырех утра, чтобы не проспать и максимально насладиться временем. Мы говорим, жестикулируем, интерпретируем наши жесты всю ночь и всю ночь повторяется один и тот же вопрос: действительно ли я вернусь? Обещаю в сто двадцатый раз и понимаю, как нелегко сейчас Лкетинге.

Мы прибываем в отель за полчаса до отъезда в сопровождении двух других масаи. Сонные, чего-то ожидающие белые люди смотрят на нас с раздражением. Я с дорожной сумкой и трое обвешанных украшениями масаи – наверное, это зрелище выбивает их из колеи. Но вот мне уже пора. Мы с Лкетингой обнимаемся, и он говорит: «Нет проблем, Коринна! Я жду здесь или приеду к тебе!» Затем он целует меня в губы. Я тронута. Я сажусь в автобус и машу ему, остающемуся в темноте.

Прощание и отъезд

В Швейцарии я сразу начинаю искать покупателя на свой бизнес. Интересующихся много, но я ни с кем не могу сойтись в цене. Конечно, я хочу получить от сделки как можно больше, поскольку не знаю, когда снова смогу зарабатывать. На десять франков я могу прожить в Кении целых два дня. Так что я становлюсь довольно скупой и откладываю каждый франк на будущее в Африке.

Пролетел месяц, а от Лкетинги так ничего и не слышно. Я уже отправила ему три письма. Поэтому пишу Присцилле, слегка волнуясь. Через две недели получаю от нее ответ, усиливший мое беспокойство. Она не видела Лкетингу уже две недели после моего отъезда. Наверное, он снова живет на северном побережье. С паспортом дела не очень, и в конце концов она рекомендует мне остаться в Швейцарии. Я в полной растерянности и сразу же пишу следующее письмо на адрес на северном берегу, куда были отправлены мои первые письма Лкетинге.

Спустя почти два месяца одна моя подруга сказала, что купит мой бизнес к началу октября. Я очень рада, что самая главная проблема наконец-то решена и теоретически я смогу уехать в октябре. Но, к сожалению, я до сих пор ничего не слышала от Лкетинги. Ему больше не нужно приезжать в Швейцарию, потому что скоро я вернусь в Момбасу. Так, по крайней мере, думаю я и верю в продолжение нашей большой любви. Получаю еще два туманных письма от Присциллы, но с непоколебимой верой отправляюсь в турагентство и бронирую рейс в Момбасу на 5 октября.

У меня в запасе еще две недели, чтобы избавиться от квартиры и машины. Квартира не проблема. Я продаю ее молодому студенту – полностью меблированную и по смешной цене. Так я смогу, по крайней мере, оставаться в ней до последней минуты. Мои друзья, коллеги по бизнесу, все, кто меня знает, не понимают, зачем я делаю это. Особенно тяжело моей маме, но у меня такое чувство, что как раз она понимает меня лучше остальных. Она надеется и молится за меня, чтобы я нашла то, что ищу, и была счастлива.

Я продаю свой кабриолет в день отъезда, и покупатель машины отвозит меня на ней на вокзал. Покупая билет на поезд Цюрих – Клотен, я очень волнуюсь. С небольшой ручной кладью и большой дорожной сумкой, в которой несколько футболок, нижнее белье, простые хлопчатобумажные юбки и несколько подарков для Лкетинги и Присциллы, сажусь в поезд и жду отправления.

Когда поезд трогается с места, я готова прыгать от радости. Я свечусь, как лампа, и смеюсь про себя. Волшебное чувство свободы охватывает меня. Я могу кричать и рассказывать всем в поезде о своем состоянии и намерениях. Я свободна, свободна, свободна! В Швейцарии у меня нет никаких обязательств, нет почтового ящика со счетами, и я лечу прочь от унылой, мрачной зимы. Не знаю, что меня ждет в Кении, получил ли Лкетинга мои письма. Если да – правильно ли они были ему переведены? Я ничего не знаю, просто наслаждаюсь волнующим ощущением легкости.

У меня будет три месяца для благоустройства, прежде чем возникнет необходимость обращения за новой визой. Боже мой, три месяца… Этого достаточно, чтобы во всем разобраться и получше узнать Лкетингу. Подучу английский, у меня с собой хорошие учебники с картинками. Я буду в своем новом доме уже через 15 часов. С этими мыслями сажусь в самолет, откидываюсь в кресле и, глядя в иллюминатор, впитываю последние швейцарские впечатления. Когда я вернусь, неизвестно. Я пью шампанское, прощаясь со старой и приветствуя новую жизнь. Не знаю, что мне вскоре предстоит: смеяться или плакать.

На новой родине

Из аэропорта Момбасы я направляюсь в отель Africa Sea Lodge, правда, я не бронировала номер. Присцилла и Лкетинга должны знать, когда я прибуду. Я нервничаю. А вдруг никто не придет? По приезде в отель мне уже некогда об этом думать. Я оглядываюсь и никого не вижу. Я стою с тяжелой сумкой, напряжение медленно ослабевает, уступая место разочарованию. Но вдруг слышу свое имя и вижу спешащую ко мне Присциллу. Слезы радости наворачиваются на глаза.

Мы обнимаемся, и, конечно, я спрашиваю, где Лкетинга. Ее лицо темнеет, она отводит глаза: «Коринна, пожалуйста… Я не знаю, где он!» Она не видела его уже больше двух месяцев. Люди говорят разное, и она не знает, что из этого правда. Я хочу знать все, но Присцилла считает, что сначала нам нужно отправиться в деревню. Я ставлю тяжелую сумку ей на голову и беру свою ручную кладь. Мы отправляемся.

Боже мой, что станет с моими мечтами о большом счастье и любви! Где Лкетинга? Не могу поверить, что он мог обо всем забыть. В деревне встречаю женщину-мусульманку. Присцилла представляет ее как подругу и объясняет, что пока мы втроем поживем у нее, потому что эта женщина больше не хочет возвращаться к мужу. Домик небольшой, но места хватит.

Мы пьем чай, однако вопросы, оставшиеся без ответа, не дают мне покоя. Я снова спрашиваю о моем масаи. Присцилла неохотно рассказывает, что слышала. Один из его знакомых сказал, что Лкетинга отправился домой. Так как он слишком долго не получал от меня писем, он заболел. «Что? – восклицаю я. – Я писала по меньшей мере пять раз». Присцилла выглядит немного удивленной. «На какой адрес?» – спрашивает она. Я показываю ей адрес почтового ящика на северном побережье. Тогда, говорит она, неудивительно, что Лкетинга не получал эти письма. Этот ящик принадлежит всем масаи северного берега, и каждый может взять из него что хочет. Поскольку Лкетинга не умеет читать, письма, вероятно, от него скрывали.

Я с трудом могу поверить в то, что слышу: «Я думала, все масаи друзья, почти братья. Кто мог так поступить?»

Именно тогда я впервые узнаю о недовольстве среди воинов здесь, на побережье. Когда я уезжала три месяца назад, некоторые из мужчин, давно живущие на побережье, подкалывали Лкетингу: мол, такая молодая и красивая, с кучей денег уж точно не вернется в Кению за чернокожим парнем, у которого ничего нет. «Он, видно, поверил им, потому что не получил писем», – заключает Присцилла.

Я спрашиваю Присциллу, где его дом. Она точно не знает, но где-то в районе Самбуру, это около трех дней пути отсюда. Мне не о чем волноваться, я ведь уже благополучно прибыла сюда, а она попытается найти кого-нибудь, кто сможет отправиться туда в обозримом будущем и доставить сообщение. «Со временем мы узнаем, что происходит. «Pole, pole,[4] – говорит она. – Ты в Кении. Тебе нужно много времени и терпения».

Две женщины заботятся обо мне, как о ребенке. Мы много разговариваем, и Эстер (так зовут мусульманку) рассказывает о своих испытаниях с мужем. Они предупреждают меня о браке с африканцем. Они неверны и плохо относятся к женщинам. Мой Лкетинга другой, думаю я и помалкиваю.

Проснувшись утром, мы решаем купить кровать. Ночью я не могла сомкнуть глаз: мы с Присциллой делили узкую кровать, а Эстер спала на второй кровати. Поскольку Присцилла – дама довольно крупная, для меня практически не осталось места и мне приходилось держаться за край, чтобы не соскольз– нуть.

Итак, мы едем в Укунду и ходим от одного продавца к другому по сорокаградусной жаре. У первого нет двуспальной кровати, но ее можно изготовить на заказ за три дня. У другого мы находим красивую резную кровать примерно за восемьдесят франков. Я хочу купить ее прямо сейчас, но Присцилла возмущенно говорит: «Слишком дорого!» Кажется, я ослышалась. За эти деньги – великолепная двуспальная кровать ручной работы! Но Присцилла непреклонна: «Ну же, Коринна! Слишком дорого!» Так продолжается полдня, и я наконец покупаю кровать за шестьдесят франков. Мастер разбирает ее, и мы тащим все это дело на главную дорогу. Присцилла покупает еще матрас, и после часа ожидания на изнуряющей жаре на пыльной дороге мы на матату добираемся до отеля, где все выгружаем. И вот мы стоим с разобранной на части кроватью, которая, конечно, весьма тяжелая, так как сделана из массива дерева.

Мы беспомощно оглядываемся по сторонам. В это время с пляжа спускаются трое масаи. Присцилла договаривается с ними, и слегка застенчивые воины тут же помогают нам отнести мою новую двуспальную кровать в деревню. Я стараюсь не смеяться, потому что все это выглядит очень забавно. Когда мы наконец добираемся до дома, я хочу немедленно приступить к сборке, но мне не позволяют: каждый масаи хочет сделать это за меня. Уже шестеро мужчин возятся с моей кроватью.

Поздно вечером мы все в изнеможении сидим на моем новом ложе. Для помощников заварен чай, и все снова говорят на масайском языке, которого я не понимаю. Воины по очереди смотрят на меня, и время от времени я слышу имя Лкетинги. Примерно через час все расходятся, и мы, женщины, собираемся спать. Это значит, что нужно немедленно помыться за хижиной, сейчас это сделать очень удобно, потому что там кромешная тьма, и нас точно никто не заметит. В туалет тоже придется идти за хижину, потому что по «куриной доске» в такой темноте уже не забраться.

Изможденная, я в новой постели погружаюсь в чудесный сон. На этот раз Присцилла мне не мешает: кровать достаточно широкая. Однако места в хижине почти не осталось, так что, если вдруг появляются гости, всем приходится сидеть на краю кровати.

Дни летят. Присцилла и Эстер балуют меня. Одна готовит, другая носит воду и даже стирает одежду. Когда я протестую, они говорят, что на улице слишком жарко для того, чтобы я могла работать. Так что большую часть времени я провожу на пляже, все еще ожидая знака от Лкетинги. По вечерам к нам часто приходят воины масаи, мы играем в карты или пытаемся рассказывать истории. Со временем я замечаю, что то один, то другой проявляют ко мне интерес, но мне не хочется даже думать об этом, потому что мне нужен только один мужчина. Никто из них не был так прекрасен и строен, как мой полубог, ради которого я пожертвовала всем. Воины замечают мою незаинтересованность, я узнаю про новые слухи о Лкетинге. Видимо, все знают, что я все еще жду его.

Когда я в очередной раз вежливо, но твердо отклоняю предложение масаи о дружбе, то есть о любовной связи, он говорит: «Зачем ты ждешь этого масаи? Все знают, что с деньгами, которые ты ему дала на паспорт, он ездил в Малинди-Ватаму и спустил их там с африканскими девушками». Затем он встает и говорит, что мне следует еще раз подумать о его предложении. Я прошу, чтобы он больше не появлялся. Тем не менее чувствую, что меня бросили и предали. А что, если это правда? В голове крутится множество мыслей, и единственное, в чем я уверена в конце дня, так это в том, что не хочу верить в услышанное. Я могла бы поехать в Момбасу к индийцу, но у меня почему-то не хватает на это духу – чувствую, что не вынесу позора. Каждый день я встречаю воинов на пляже, и историям нет конца. Один даже рассказал, что Лкетинга сошел с ума и его силой увезли домой. Там он якобы женился на молодой девушке и больше не приезжает в Момбасу. Если мне нужно утешение, то рассказчик всегда к моим услугам. Боже мой, когда они оставят меня в покое? Я начинаю чувствовать себя ланью среди львов. Все хотят меня съесть!

По вечерам я рассказываю Присцилле о последних слухах и ухаживаниях. С ее точки зрения, это нормально. Я здесь три недели одна, без мужчины, а эти люди привыкли считать, что белая женщина никогда не остается одна надолго. Затем Присцилла рассказывает мне о двух белых женщинах, которые давно живут в Кении и не пропускают ни одного масаи. С одной стороны, я в шоке, а с другой, поражена, что здесь есть другие белые женщины, которые даже говорят по-немецки. Я расспрашиваю Присциллу о них. Она указывает на небольшой коттедж в деревне и сообщает: «Этот домик принадлежит Ютте, немке. Она сейчас работает в туристическом лагере где-то в районе Самбуру, но в ближайшие две-три недели хочет ненадолго заехать сюда». Меня заинтересовала эта загадочная Ютта. Между тем ухаживания продолжаются, и от этого мне в самом деле становится нехорошо. Одинокая женщина для них славная добыча, а Присцилла либо не может, либо не хочет заступиться за меня. Когда я говорю ей об этом, она порой смеется как ребенок, и я не могу понять почему.

Мое путешествие с Присциллой

Однажды Присцилла предлагает съездить с ней на пару недель в ее деревню, чтобы навестить мать и пятерых детей. Я удивлена: «У тебя пятеро детей? Где они живут?» – «С мамой или иногда с братом», – отвечает она. Присцилла обитает на побережье, где зарабатывает продажей украшений, которые дважды в год привозит домой. С мужем она давно рассталась. Я не устаю удивляться здешним нравам.

Я думаю, что к тому времени, как мы вернемся, Ютта, может быть, уже будет здесь. Я соглашаюсь. Поездка спасет меня от ухаживаний масаи. Присцилла очень волнуется, потому что никогда не приводила домой людей с белой кожей.

Не мудрствуя лукаво, мы отправляемся на следующий день. Эстер остается присматривать за хижиной. В Момбасе Присцилла покупает детям школьную форму. У меня с собой только небольшой рюкзак, в котором нижнее белье, свитер, три футболки и сменные джинсы. Мы берем билеты, и у нас еще достаточно времени до отправления вечернего автобуса, поэтому я иду в парикмахерскую и заплетаю волосы в африканские косички. Эта процедура занимает почти три часа и очень болезненна. Но такая прическа кажется более практичной для путешествий.

Задолго до отъезда у автобуса уже толпятся десятки людей. Сначала на крышу укладывается багаж. Когда мы отправляемся, вокруг уже царит кромешная тьма, и Присцилла предлагает поспать. До Найроби девять часов езды, потом нам предстоит пересесть на поезд и выдержать еще четыре с половиной часа до Нарока.

Во время этой долгой поездки я вся измучилась и чувствую облегчение, когда мы наконец прибываем. Далее нужно идти почти два часа чуть в гору по полям, лугам и даже сосновым лесам. Местный ландшафт напоминает мне Швейцарию: вокруг только зелень и ни одного человека.

Наконец далеко вверху я замечаю дым и какие-то ветхие деревянные бараки. «Мы почти на месте», – говорит Присцилла и объясняет, что ей нужно принести отцу ящик пива, это подарок для него. Я поражена, видя, как она тащит его на голове. Мне любопытно, как живут эти масаи. Присцилла сказала, что они богаче самбуру, из племени которых происходит Лкетинга.

Когда мы добираемся до вершины, все спешат поприветствовать Присциллу, затем останавливаются и молча смотрят на меня. Присцилла, судя по всему, объясняет, что мы друзья. Сначала мы идем в дом ее брата, немного говорящего по-английски. Жилище по своим размерам больше нашего деревенского домика и состоит из трех комнат. Оно грязное и закопченное, потому что пищу готовят на дровах. Повсюду куры, собаки, кошки. Куда ни глянь, резвятся дети всех возрастов, старшие таскают малышей на спинах. Приходит время раздачи подарков.

Люди здесь носят обычную одежду и живут обычной фермерской жизнью. Когда в дом заходят козы, мне как гостье на приветственном ужине предоставляется право выбрать одну. Я не могу заставить себя вынести смертный приговор, но Присцилла говорит, что так принято и это большая честь. Вероятно, мне придется делать это каждый раз при последующих визитах. Поэтому я указываю на белую козу, которую тут же хватают. Бедное животное душат двое мужчин. Я отворачиваюсь. Уже темнеет и холодно. Мы заходим в дом и садимся у костра, разведенного на земляном полу в одной из комнат.

Где эту козу варят или жарят, я не знаю. Я очень удивляюсь, когда мне вручают целую переднюю ногу и огромный охотничий нож. Присцилле достается другая нога. «Присцилла, – говорю я, – я не настолько голодна!» Она смеется и говорит, что остатки мы возьмем с собой и доедим завтра. Мне не нравится идея грызть эту ногу еще и на завтрак. Но я держу себя в руках и пытаюсь немного поесть, хотя надо мной вскоре начинают смеяться, так как видят, что я не особо-то и голодна.

Поскольку я смертельно устала и у меня ужасно болит спина, я хочу знать, где мы сможем переночевать. Нам предоставляют узкую койку, на которой придется спать вдвоем. Воды для умывания не видно, и без огня в комнате очень холодно. Я надеваю свитер и тонкую куртку. Я даже рада, что Присцилла протискивается рядом со мной, потому что так немного теплее. Посреди ночи я просыпаюсь, чувствую зуд и понимаю, что по мне ползают какие-то мелкие существа. Хочу спрыгнуть с койки, но вокруг кромешная тьма и лютый холод. У меня нет выбора, кроме как оставаться лежать так до утра. При первом же луче света я бужу Присциллу и показываю ей свои ноги. Они покрыты красными следами укусов, вероятно блох. Но ничего не поделать, потому что мне не во что переодеться. Я хотела бы как минимум умыться, но когда я выхожу на улицу, то замираю. Вся местность окутана туманом, на сочных лугах лежит иней. Можно на мгновение представить себе, что я жена фермера в швейцарском кантоне Юра.

Сегодня мы отправляемся навестить мать и детей Присциллы. Шагая по холмам и полям, мы иногда встречаем детей или стариков. Дети держатся от меня на расстоянии, большинство пожилых людей, в основном женщины, хотят прикоснуться ко мне. Некоторые долго держат меня за руку и что-то бормочут. Их слов я, конечно, не понимаю. Присцилла говорит, что большинство из них никогда не видели белых женщин, не говоря уже о том, чтобы прикасаться к ним. Порой случается, что во время рукопожатия на мою руку плюют, что считается особой честью.

Примерно через три часа мы добираемся до хижины матери Присциллы. Дети тут же бросаются к нам и пристают к Присцилле. Мать, еще более толстая, чем дочь, сидит на полу и стирает белье. Конечно, матери и дочери есть что рассказать друг другу, а я пытаюсь хотя бы немного понять, о чем они говорят.

Эта хижина – самая скромная из всех, что я видела. Тоже круглая, из разных склеенных между собой досок и пластика. Мне трудно находиться в ней, так как очаг, расположенный в центре, наполняет пространство едким дымом. Окон нет. Слезы текут и текут, глаза болят, и я выхожу попить чаю на воздухе. Слегка обеспокоенная, спрашиваю Присциллу, не останемся ли мы тут на ночь. Она смеется: «Еще один брат живет примерно в получасе ходьбы, в доме побольше. Там и заночуем. Тут нет места, потому что все дети спят здесь, да и есть нечего, кроме молока и кукурузы». Я вздыхаю с облегчением.

Незадолго до наступления темноты мы двигаемся к дому другого брата. Здесь нас тоже ждет теплый прием. Заранее никому не сообщили, что Присцилла приедет с белокожей гостьей. Мне очень понравился этот брат. Наконец-то я могу нормально поговорить. Его жена немного говорит по-английски. Оба учились в школе.

Здесь мне снова нужно выбрать козу. Я чувствую себя беспомощной, потому что не хочу снова есть жесткое козье мясо. С другой стороны, я очень голодна и осмеливаюсь спросить, найдется ли еще что-нибудь, ведь мы, белые люди, не привыкли есть так много мяса. Все смеются, а жена хозяина спрашивает, буду ли я курицу с картошкой и овощами. На это восхитительное предложение я с энтузиазмом отвечаю: «О да!» Она исчезает и вскоре возвращается с нарезанной курицей, картофелем и листьями шпината. Эти масаи – настоящие фермеры, некоторые учились в школе и трудятся на своих полях. Мы, женщины, наслаждаемся едой вместе с детьми. Тушеная курица восхитительна – особенно после всех этих огромных гор мяса.

Мы остаемся у этого брата почти на неделю, и все наши визиты делаем отсюда. В моем распоряжении даже теплая вода для мытья. Но наша одежда такая же грязная и ужасно пропахла дымом. Я потихоньку устаю от этой жизни и тоскую по пляжу в Момбасе и своей новой кровати. Когда я заговариваю о возвращении домой, Присцилла отвечает, что через два дня мы приглашены на свадьбу, поэтому пока побудем здесь.

Свадьбу играют в нескольких километрах отсюда. Говорят, что один из самых богатых масаи женится на своей третьей жене. Я удивлена: масаи, по-видимому, могут жениться на стольких женщинах, скольких они в состоянии содержать. Вспоминаются слухи о Лкетинге. Может, он и правда уже женат? От этой мысли мне становится дурно. Но я успокаиваюсь и думаю, что он бы наверняка сказал мне об этом. Что-то другое стоит за его исчезновением. Я должна выяснить, что именно, как только доберусь до Момбасы.

Свадебная церемония впечатляет. Появляются сотни мужчин и женщин. Меня представляют гордому жениху, который и меня хочет взять в жены. Он говорит, что если я пожелаю выйти замуж, то он немедленно согласится. Я не знаю, что сказать. Повернувшись к Присцилле, он спрашивает, сколько коров она хочет за меня. Но Присцилла не дает ответа, и он уходит.

Затем появляется невеста в сопровождении первых двух жен. Это красивая девушка, украшенная с ног до головы. Я в шоке от ее возраста – ей, вероятно, не больше двенадцати. Двум другим женам на вид лет восемнадцать-двадцать. Сам жених, конечно, тоже не очень старый, но ему около тридцати пяти. «Почему, – спрашиваю я Присциллу, – здесь выходят замуж девушки, которые совсем еще дети?» Выясняется, что так принято. Мне очень жаль эту девочку – держится она с достоинством, но счастливой ее едва ли можно назвать.

Мои мысли снова возвращаются к Лкетинге. Он вообще знает, что мне двадцать семь? Я вдруг чувствую себя старой, неуверенной и не особенно привлекательной в своей грязной одежде. Многочисленные предложения от разных мужчин, поступающие ко мне через Присциллу, не могут сгладить и уменьшить это ощущение. Ни один из них мне не нравится, своим мужем я вижу только Лкетингу. Я хочу домой, в Момбасу. Может быть, за это время он уже вернулся. Ведь я почти месяц в Кении.

Встреча с Юттой

Мы проводим последнюю ночь в хижине и на следующий день возвращаемся в Момбасу. С бьющимся сердцем подхожу к деревне. Вдалеке слышны незнакомые голоса, и Присцилла говорит: «Jambo, Ютта!» Мое сердце подпрыгивает от радости, когда я слышу эти слова. После двух практически безмолвных недель я с нетерпением жду прибытия белой женщины.

Ютта довольно прохладно приветствует меня и начинает говорить с Присциллой на суахили. Я опять ничего не понимаю! Но потом смотрит на меня со смехом и спрашивает: «Ну как тебе деревенская жизнь? Если бы ты не стояла здесь такая грязная, я бы не поверила, что ты была там». Она оглядывает меня с головы до ног. Я отвечаю, что рада вернуться, потому что вся искусана насекомыми и у меня ужасно чешется голова. Ютта смеется: «У тебя блохи и вши, только и всего! Если ты сейчас войдешь в свою хижину, ты от них уже не избавишься!»

Чтобы избавиться от блох, она предлагает искупаться в море, а затем принять душ в одном из отелей. Она всегда позволяет себе эту роскошь, когда бывает в Момбасе. Я с сомнением спрашиваю, не будет ли бросаться в глаза, что я не постоялец. «Ты можешь сделать это незаметно, там полно белых», – развеивает она мои опасения. Иногда она даже заходит поесть в кафе, но, конечно, не все время в один и тот же отель. Я поражена этими трюками и удивляюсь Ютте. Она обещает пойти со мной позже и исчезает в своем домике.

Присцилла пытается расплести мои дреды. Крепко дергает. Волосы спутанные и липкие от дыма и грязи. В жизни не была такой грязной, и это мне очень неприятно. Проходит более часа, прежде чем мы достигаем цели. Все косички расплетены, и я выгляжу так, будто меня ударило током. Вооружившись шампунем, мылом и свежей одеждой, я стучусь к Ютте, и мы отправляемся в путь. Она берет с собой карандаши и блокнот для рисования. Когда я спрашиваю, что она собирается с этим делать, она говорит: «Зарабатывать! Мне легко зарабатывать деньги в Момбасе, поэтому я здесь на две-три недели». – «Но как?» – хочу я знать. «Я рисую шаржи на туристов за 10–15 минут и беру около десяти франков за картину. Четыре-пять шаржей в день – это очень неплохо!» – отвечает Ютта. Она занимается этим уже пять лет, выглядит весьма уверенной в себе и знающей все хитрости. Я восхищаюсь ею.

Мы на пляже. Погружаюсь в освежающую соленую воду. Вылезаю только через час, и Ютта показывает мне первые деньги, которые она за это время заработала. «Ну а теперь мы идем в душ, – смеется она. – Тебе нужно просто непринужденно пройти мимо охранника. Мы белые люди, и об этом всегда нужно помнить!» Трюк и правда срабатывает. Я с наслаждением принимаю душ, раз пять мою голову, пока не чувствую себя чистой. Наконец надеваю легкое летнее платье, и мы идем на традиционный чай в четыре часа. Все бесплатно!

За чаем Ютта спрашивает, почему я оказалась в деревне. Рассказываю ей свою историю, она внимательно слушает. Затем советует: «Если ты действительно хочешь остаться здесь и иметь своего масаи, нужно что-то делать. Во-первых, снять свой маленький домик, это почти ничего не стоит, и там можно будет наконец обрести покой. Во-вторых, нужно иметь совместный бюджет и в то же время зарабатывать свои деньги – например, ты ищешь клиентов, а я рисую. Деньги пополам. В-третьих, нельзя верить ни одному чернокожему на побережье. Всем нужны только деньги. Чтобы убедиться, что этот Лкетинга стоит твоих страданий, мы пойдем завтра в туристическое агентство и посмотрим, оставил ли он там твои деньги. Если оставил, значит, туризм его не испортил – вот что я имею в виду». Она говорит, что если бы у меня была его фотография, мы бы его нашли. Ютта просто хочет помочь, сделать что-то для меня. Она владеет суахили, знает свое дело и полна энергии. На следующий день мы едем в Момбасу, но не на автобусе. Ютта говорит, что не следует выбрасывать с трудом заработанные деньги на ветер, и сноровисто поднимает большой палец. И вот уже первое частное авто, проезжавшее мимо, останавливается. Это индусы, которые везут нас на паром. Обычно здесь только индусы или белые владеют личными автомобилями. Ютта улыбается: «Видишь, Коринна, ты еще кое-чему научилась!»

После долгих поисков мы находим турагентство. Я очень надеюсь, что деньги все еще здесь спустя почти пять месяцев. На самом деле деньги меня не волнуют, я лишь хочу увериться, что Лкетинга не предал нашу любовь. Кроме того, Ютта будет помогать мне искать его только в том случае, если он не забрал эти деньги. Она, судя по всему, не очень в это верит.

Сердце стучит, когда я открываю дверь и переступаю порог. Мужчина за столом поднимает взгляд, и я сразу узнаю его. Прежде чем я успеваю что-то сказать, он улыбается, протягивая руку: «Приветствую! Давно не виделись. Как вы? А где мужчина масаи? Я его с тех пор не видел». Эти слова как бальзам на душу. После приветствия я объясняю, что с паспортом не выгорело и я вернулась за деньгами. С трудом верится, но мужчина исчезает за занавеской. Я бросаю быстрый взгляд на Ютту. Она лишь пожимает плечами. Сотрудник возвращается с банкнотами. Я, кажется, сейчас расплачусь от счастья. Я знала это, я знала, что Лкетинга не позарится на деньги! Принимая сумму, чувствую, как во мне растет сила. Уверенность вернулась. Я могу стряхнуть с себя налет болтовни и слухов. Я вручаю сотруднику немного денег за честный труд, и мы выходим на улицу. Ютта наконец произносит: «Коринна, ты в самом деле должна найти этого масаи. Теперь я верю во всю эту историю и подозреваю, что к ней приложили руку и другие».

Я радостно ее обнимаю. «Пойдем, – говорю, – поедим как истинные туристы». Во время трапезы мы планируем дальнейшие действия. Для начала Ютта предлагает примерно через неделю отправиться в округ Самбуру. До Маралала, районного центра, где она собирается найти знакомых масаи с побережья, путь неблизкий. Она покажет им фото Лкетинги, и, если повезет, мы отследим его местонахождение. «Там все знают друг друга», – уверяет она. Моя надежда растет с каждой минутой. Мы могли бы пожить у ее друзей, которым она помогает строить дом. Я соглашаюсь со всем, что она предлагает. Наконец-то хоть что-то начинает происходить, и больше не нужно пребывать в мучительном неведении.

Неделя с Юттой оказывается приятной. Я помогаю ей искать клиентов, она рисует шаржи. Выходит неплохо, и притом мы знакомимся с хорошими людьми. Вечера мы проводим в баре Bush Baby – Ютте не чужды музыка и развлечения. Тем не менее нельзя сразу просадить все заработанные деньги, иначе мы еще на месяц застрянем здесь.

Наконец собираем вещи. Примерно половину одежды я беру с собой, остальное оставляю в маленьком домике Присциллы. Она недовольна моим отъездом – говорит, что найти воина масаи практически невозможно. «Они постоянно переезжают с места на место. Пока они неженаты, у них нет дома, и только его мать может знать, где он». Но я не позволю никому отговорить меня от моего плана. Я уверена, что поступаю правильно.

Сначала мы отправляемся на автобусе до Найроби. На этот раз девятичасовая поездка меня совершенно не беспокоит. Мне любопытно узнать, откуда родом мой масаи, и с каждым часом мы приближаемся к цели.

В Найроби у Ютты тоже куча дел, поэтому три дня мы околачиваемся в гостинице для автостопщиков Igbol-Lodging. Автостопщики приезжают сюда со всего света и сильно отличаются от момбасских туристов. В общем, Найроби совсем другой город. Все как-то более беспокойно, и в нем много несчастных и нищих людей. Поскольку мы живем в самом центре, я хорошо вижу, как тут процветает проституция. Вечером бесчисленные бары завлекают музыкой и песнями на суахили. Почти каждая женщина в баре отдается за несколько бутылок пива или за деньги. Основными клиентами в этом районе являются местные жители. Все громко и одновременно как-то увлекательно. Мы, две белые женщины, привлекаем к себе внимание, и каждые пять минут кто-нибудь спрашивает, не ищем ли мы парня. К счастью, Ютта способна нас защитить, так как владеет суахили. По ночному Найроби она ходит только с масайской дубинкой рунгу.

На третий день я наконец умоляю Ютту отправиться дальше. Она соглашается, и в полдень мы садимся на следующий автобус – до Ньяхуруру. Это транспортное средство еще более ветхое, чем то, что в Момбасе, которое тоже нельзя было назвать роскошным. Ютта только смеется: «Подожди, пока мы сядем на следующий автобус. Ты удивишься еще больше! Это нормально». Мы сидим в автобусе целый час и дожидаемся, пока он не заполнится людьми. Впереди шесть часов езды, всегда немного в гору. Время от времени автобус останавливается, выпуская пассажиров и принимая новых. У каждого с собой горы хозяйственных товаров, которые нужно погрузить или разгрузить.

Наконец мы у цели сегодняшнего дня – Ньяхуруру. Мы отправляемся в ближайший отель и снимаем комнату. Перекусив, ложимся спать, потому что я больше не могу сидеть. Я рада, что наконец-то могу размять кости и сразу заснуть.

Нам приходится встать в шесть утра, потому что единственный автобус до Маралала отправляется в семь. Когда мы добираемся до автостанции, он уже почти полон. Я вижу воинов масаи в автобусе и больше не чувствую себя чужой. На нас пристально смотрят, потому что где бы мы ни оказались, мы там единственные белые.

Автобус – настоящая катастрофа. Повсюду из сидений вылезают пружины или выбивается грязный поролон, кое-где в окнах нет стекол. Сплошной хаос. Нужно пробираться через множество ящиков с курами. С другой стороны, это первый автобус, в котором царит позитивная атмосфера. Все много говорят и смеются. Ютта быстро выскакивает, чтобы купить чего-нибудь попить в одном из бесчисленных ларьков. Она возвращается и протягивает мне бутылку колы. «Вот, – говорит она, – пей по чуть-чуть. Этот последний участок пыльный, там грунтовые дороги. До Маралала – сплошной кустарник и пустыня». Автобус отъезжает, и минут через десять мы сворачиваем с асфальта на красную, всю в рытвинах, проселочную дорогу. Наш автобус тут же окутывает облако пыли. Если у кого-то в окне есть форточка, ее задраивают, остальные надевают полотенца или шапки. Я кашляю и щурюсь. Теперь я понимаю, почему только задние сиденья были свободны. Автобус едет медленно, но все же мне приходится держаться, чтобы не упасть, когда он, раскачиваясь, то и дело подпрыгивает на огромных выбоинах. «Эй, Ютта, сколько времени займет поездка?» Она смеется: «Если не сломаемся, часа четыре-пять, хотя ехать всего сто двадцать километров». Так путешествовать как минимум романтично.

Мы видим вдалеке лишь пустыню, красную землю и иногда деревья. Изредка появляются дети с козами и коровами. Они машут автобусу. Они вышли пасти стада.

Примерно через полтора часа остановка в первом населенном пункте. Слева и справа от улицы расположилось несколько деревянных лачуг. Я замечаю два небольших магазина, где торгуют бананами, помидорами и другим товаром. Дети и женщины бросаются к окнам, пытаются что-то продать. После того как некоторые пассажиры запасаются едой, мы отправляемся дальше. Никто не вышел, но зашли еще три воина в украшениях. У каждого по два длинных копья. Глядя на этих троих, я еще больше верю, что скоро найду Лкетингу. «Следующая остановка – Маралал», – слышу я усталый голос Ютты. Я уже одурела от постоянного грохота на этой ужасной дороге. Пока нам везло, потому что у нас не было ни проколов шин, ни отказа двигателя, что, впрочем, не было бы чем-то из ряда вон. Кроме того, дорога сухая. Ютта говорит, что в сезон дождей красная земля превращается в страшную грязь.

Через полтора часа мы прибываем в Маралал. Автобус, подъезжая, сигналит и делает круг через город, состоящий из единственной улицы, а затем останавливается у въезда. Его тут же обступают десятки зевак. Мы вылезаем на пыльную дорогу, сами с ног до головы покрытые пылью. Вокруг автобуса толпятся люди всех возрастов, и начинается настоящий переполох. Мы ждем, когда наш багаж освободится из-под завалов ящиков, матрацев и корзин. При виде этого городишки и его жителей меня охватывает жажда приключений.

В пятидесяти метрах от остановки располагается небольшой рынок. Повсюду висят развевающиеся на ветру разноцветные платки; груды одежды и обуви навалены на пластиковых листах. Продавцы, в основном женщины, расхваливают товар.

Наконец мы забираем наши сумки. Ютта предлагает сначала выпить чаю и перекусить, а уже затем отправиться к туристическому домику, находящемуся примерно в часе ходьбы.

На нас направлены сотни пар глаз. Ютту встречает владелица чайного домика, женщина кикуйю[5]. Здесь Ютту знают, потому что она уже три месяца занимается строительством дома поблизости и, будучи белой женщиной, не может быть незамеченной. Чайный домик похож на тот, что в Укунде. Мы садимся за стол и принимаемся за мясо с соусом и лепешками чапати, запивая все это чаем. Немного в отдалении сидит группа воинов масаи. «Ютта, – спрашиваю я, – ты знаешь кого-нибудь из тех, кто все время пялится на нас?» – «Здесь на тебя всегда смотрят, – спокойно отвечает она. – К поискам твоего масаи приступим завтра. Сегодня нам еще долго идти в гору».

После трапезы, которая, по моим меркам, почти ничего не стоит, мы отправляемся в путь. В изнуряющую жару движемся по пыльной, неуклонно поднимающейся вверх дороге. Уже примерно через километр моя дорожная сумка кажется безумно тяжелой. Ютта утешает: «Потерпи, мы срезаем путь до туристического домика. Может, нам повезет и попадется кто-нибудь на машине».

Вдруг на узкой тропинке рядом с нами в зарослях раздается шорох, и Ютта кричит: «Коринна, стой! Если это буйвол, не шевелись!» Замерев, я пытаюсь представить то, что обозначается словом «буйвол». Мы стоим неподвижно, и я замечаю что-то светлое с темными полосами примерно в пятнадцати метрах от меня. Ютта тоже замечает это и с облегчением смеется: «О, да это всего лишь зебры!» Вспугнутые нами животные скачут прочь. Я вопросительно смотрю на Ютту: «Ты сказала „буйволы“… Они что, живут так близко к деревне?» – «Поживем – увидим! – говорит она. – Когда доберемся до домика, если повезет, увидим буйволов, зебр, обезьян или антилоп гну у водопоя». «Как же люди здесь ходят? Ведь это опасно, – недоумеваю я. «Да, – отвечает Ютта. – Но здесь в основном ходят вооруженные воины самбуру. Женщины редко ходят одни. Другие выбирают открытую дорогу, там не так опасно. Однако этот путь вдвое короче».

В безопасности я чувствую себя, только когда мы добираемся до туристического домика. Это милое строение, не такое кричащее, как те, что мы с Марко видели в Масаи-Мара. Оно выглядит вполне себе скромно, но при этом хорошо вписывается в окружающий ландшафт. В сравнении с отелем для местных в Маралале этот домик кажется просто чудом.

Мы заходим. Внутри безлюдно, словно все вымерло. Садимся на веранду и видим перед собой в сотне метров у водопоя множество зебр. Чуть правее – большая группа самок бабуинов с детенышами. Изредка вижу среди них и огромных самцов. Всем надо к воде.

Наконец появляется официант и спрашивает, чего мы желаем. Ютта общается с ним на суахили, заказывает две колы. Пока мы ждем, она радостно сообщает: «Управляющий будет здесь примерно через час. У него есть лендровер, и он обязательно отвезет нас наверх, где мы сможем просто спокойно ждать».

Постепенно мы погружаемся в свои мысли. Мой взгляд скользит по окружающим холмам. Многое бы я отдала за то, чтобы знать, за каким из них находится Лкетинга. Чувствует ли он, что я рядом?

Мы ждем почти два часа. Наконец появляется управляющий. Это приятный человек с угольно-черной кожей, простой и открытый, без лишних жестов и пафоса. Он приглашает нас садиться в машину. После пятнадцатиминутной тряски мы добираемся до места. Поблагодарив водителя, Ютта с гордостью приглашает меня в дом. Это как раз его строительством она руководит. Строение представляет собой длинную бетонную коробку, разделенную на комнаты, в двух из которых почти закончена внутренняя отделка. Мы поселимся в одной из них. Из мебели только кровать и стул. Окон нет, поэтому дверь должна оставаться открытой в течение дня, если хочется хоть что-то увидеть. Интересно, как Ютта может чувствовать себя комфортно в такой мрачной ком– нате?

Мы зажигаем свечу, чтобы хоть что-то различать в сгущающейся темноте. Вдвоем ложимся в кровать, устраиваемся поудобнее. Вскоре я засыпаю.

Просыпаемся мы рано. Кругом шум – уже вовсю работают строители. Для начала мы моемся холодной водой в тазу, что отлично бодрит в прохладном утреннем воздухе. Да и в конце концов я хочу быть красивой, когда встречусь со своим воином.

Взволнованная и полная энергии, я намереваюсь отправиться в Маралал, чтобы познакомиться с городом. Среди множества воинов масаи, которых я видела по прибытии, обязательно должен быть кто-то, знакомый с Юттой. Я заразила Ютту своим энтузиазмом, и после чая мы отправились в путь. Время от времени мы встречаем женщин или молодых девушек, следующих в том же направлении и везущих в калебасах[6] молоко на продажу в город.

«Теперь нам нужно много терпения и удачи, – говорит Ютта. – Давай-ка покружим по городу, чтобы нас заметили или чтобы я кого-то узнала».

Кружить у нас получается довольно быстро. По обе стороны единственной улицы, пересекающей городишко под прямым углом, тянутся магазины. Все, за редким исключением, полупустые, с одинаковым ассортиментом. Время от времени между ними попадаются помещения вроде мини-отелей, где можно поесть или выпить на террасе. В задней части один за другим, как клетки для кроликов, расположены номера. Затем туалет – просто яма. Если повезет, можно найти душ с чахлой струйкой воды. Самое яркое здание – коммерческий банк. Бетонное и свежеокрашенное. Рядом с автобусной остановкой – бензоколонка. Однако я пока видела только три машины: два лендровера и пикап.

По пути я заглядываю в каждую лавку. Продавцы пытаются обратиться к нам по-английски. За нами всегда пристраивается группа детей, оживленно разговаривающих или смеющихся. Единственное слово, которое я понимаю, это мzungu[7].

Мы возвращаемся домой около четырех. Мой энтузиазм уже сошел на нет, хотя разум говорит, что я не смогу найти Лкетингу в первый же день. Ютта тоже меня успокаивает: «Завтра в городе будут новые люди. Каждый день приезжает кто-то новый, и завтра больше народу узнает о том, что здесь две белые женщины, потому что те, кто видел нас сегодня, расскажут им эту новость». Ютта полагает, что реально что-то узнать мы сможем дня через три-четыре.

Проходят дни, и меня уже мало чем удивишь в Маралале: я уже знаю почти каждый уголок этого уютного гнездышка. Ютта показала нескольким воинам фотографии Лкетинги, сделанные мной, но мы, увы, не получили в ответ ничего, кроме подозрительной ухмылки. Минула уже неделя, но ничего нового не произошло, за исключением того, что мы начинаем чувствовать себя по-дурацки из-за того, что снова и снова делаем одно и то же. Ютта предлагает снова сопровождать меня, но только теперь я должна сама попробовать подойти к кому-нибудь с фотографиями. Ночью я молюсь, чтобы завтра все получилось – мне не хочется верить, что я проделала этот долгий путь зря.

Когда мы совершаем уже третий променад по городу, к нам подходит мужчина и заводит разговор с Юттой. По большим отверстиям в мочке уха я определяю, что это бывший воин самбуру. Между ними происходит оживленный диалог, и я понимаю, что Ютта не впервые видит этого человека. Мужчину зовут Том, и Ютта показывает ему фотографии Лкетинги. Он не спеша рассматривает их, потом говорит: «Да, я его знаю».

Я вся как на иголках. Поскольку эти двое говорят исключительно на суахили, я почти ничего не понимаю. Я не устаю спрашивать: «Ну что там, Ютта? Что он знает?» Мы втроем с Томом отправляемся посидеть в кафе. Ютта выступает в качестве переводчика. Он знаком с Лкетингой лишь отдаленно, но знает, что тот живет в доме матери и каждый день пасет коров. «Где его дом?» – спрашиваю я с любопытством. Том говорит, что до того места около семи часов ходьбы – для опытного ходока. Нужно идти через дремучий лес, что очень опасно, потому что там водятся слоны и буйволы. При этом неизвестно, живет ли мать все еще в Барсалое (так называется место), потому что, если там плохо с водой, она могла перебраться с животными куда-нибудь еще.

Я совершенно расстроена, когда слышу эту новость. Лкетинга кажется таким недоступным. «Ютта, спроси, могу ли я как-нибудь послать туда весточку? Я заплачу». Том задумывается и говорит, что он может послезавтра ночью отправиться в путь с письмом от меня. Однако сначала он должен сообщить об этом своей новой жене, так как она здесь новенькая. Мы договариваемся о сумме, половину которой он получает сейчас, а остальное – если вернется с ответом. Я диктую письмо, Ютта пишет его на суахили. Самбуру говорит, что мы должны вернуться в Маралал через четыре дня, ибо, если он найдет Лкетингу и тот пожелает пойти с ним, они будут здесь днем.

Четыре дня тянутся мучительно долго, и каждую ночь я воссылаю молитвы к небесам. В последний день я полностью измотана, кажется, нервы сейчас лопнут. С одной стороны, я очень взволнована, а с другой, понимаю, что, если ничего не выйдет, мне придется вернуться в Момбасу и забыть свою большую любовь. Я уже собрала сумку, потому что хочу ночевать не у Ютты, а в Маралале. С Лкетингой или без него – я уеду отсюда завтра.

Ютта и я снова кружим по городу. Часа через три часа мы расходимся в противоположных направлениях. Я продолжаю молиться, чтобы он пришел. На одном из кругов мы с Юттой не пересекаемся. Я оглядываюсь, но белого лица не видно. Тем не менее продолжаю гулять. Неожиданно появляется маленький мальчик и, запыхавшись, зовет: «Mzungu, mzungu! Идем, идем!» Он машет руками и дергает меня за юбку. Сначала я думаю, что что-то случилось с Юттой. Мальчик тянет меня к первой лачуге, где я оставила свою дорожную сумку. Он говорит со мной на суахили и указывает куда-то за хижину.

Счастье в Маралале

С бьющимся сердцем иду в нужном направлении, заглядываю за угол… Мой масаи стоит передо мной как ни в чем не бывало и улыбается. Том рядом. У меня нет слов. Все еще смеясь, Лкетинга протягивает ко мне руки и говорит: «Эй, Коринна, не поцелуешь меня?» Только сейчас я выхожу из оцепенения и бросаюсь к нему. Мы обнимаемся, и мир для меня останавливается. Он смотрит с улыбкой: «Нет проблем, Коринна». От этих знакомых слов я почти плачу от радости.

Ютта покашливает у меня за спиной: «Ну вот вы и нашлись! Извини, что привела его сюда – так вы хотя бы поприветствуете друг друга не на глазах у всего Маралала». Я сердечно благодарю Тома и Ютту и предлагаю сначала выпить чаю, а потом всем вместе поесть мяса за мой счет. Мы направляемся в мои апартаменты и усаживаемся на кровать в ожидании мясного меню. Ютта говорит с Лкетингой и объясняет, что он может поесть с нами, потому что мы не женщины самбуру. Затем она обращается к Тому. Все соглашаются на трапезу.

Итак, теперь он здесь. Я не могу налюбоваться на него, и он тоже не отводит от меня взгляда своих удивительных глаз. Я хочу знать, почему он не приехал в Момбасу. Выясняется, что он не получил от меня ни одного письма. Он дважды спрашивал о паспорте, но сотрудник только насмехался над ним. Кроме того, другие воины стали странно к нему относиться и больше не позволяли ему участвовать в их танцах. Лишившись заработка, он не видел смысла оставаться на побережье. Так Лкетинга приблизительно через месяц вернулся домой и уже не верил, что я вернусь. Однажды он пытался позвонить мне из отеля Africa Sea Lodge, но менеджер сказал, что телефон только для туристов.

С одной стороны, я тронута, узнав, что он пробовал все это сделать, но с другой – очень злюсь на его так называемых друзей, которые бросили его тогда, когда он нуждался в помощи. Когда я сообщаю, что хочу остаться в Кении и не собираюсь возвращаться в Швейцарию, он говорит: «Все в порядке. Оставайся со мной!» Ютта и Том оставляют нас наедине. Лкетинга сожалеет, что мы не можем пойти к нему, потому что сейчас сезон засухи и царит голод. Кроме молока есть и пить нечего. Я говорю, что у меня все хорошо и мы наконец-то можем быть вместе. Поэтому он предлагает сначала поехать в Момбасу. Позже он покажет мне свой дом и представит меня матери, сейчас же он очень хочет познакомить меня со своим младшим братом Джеймсом, который посещает школу в Маралале. Он единственный в семье, кто ходит в школу. Лкетинга скажет ему, что уезжает со мной в Момбасу, и если Джеймс захочет приехать на каникулы домой к матери, то сможет сообщить ей об этом.

Школа находится примерно в километре от города. Правила для учащихся строгие. Когда мы оказываемся на школьном дворе, сразу бросается в глаза, что девочки с мальчиками разделены. Одеты все одинаково: девочки в простых синих платьях, мальчики – в синих брюках и светлых рубашках. Я жду в сторонке, пока Лкетинга подходит к мальчикам. Вскоре все взгляды обращаются сначала на него, а затем на меня. Он разговаривает с ребятами, потом один из них убегает и возвращается с товарищем, который подходит к Лкетинге и почтительно его приветствует. После короткого разговора оба направляются ко мне. Джеймс протягивает руку и тепло меня приветствует. На вид ему около шестнадцати, и он в совершенстве владеет английским. Ему жаль, что он не может приехать в деревню, потому что сейчас свободного времени нет совсем, только пара часов по субботам, а по вечерам никуда выходить нельзя. Директор очень строгий. В эту минуту звенит звонок, и все быстро уходят, включая Джеймса.

Мы возвращаемся в город, и я совсем не возражаю против того, чтобы пойти в номер. Но Лкетинга смеется: «Это Маралал, а не Момбаса». Выясняется, что здесь не принято мужчине с женщиной заходить в комнату вместе до наступления темноты. Да и в темноте нужно стараться делать это как можно незаметнее. Не сказать, чтобы я жаждала секса, я ведь теперь знаю, какой он бывает, однако близость после стольких месяцев разлуки мне бы не помешала.

Мы прогуливаемся по Маралалу, я держусь на небольшом расстоянии, что кажется мне правильным. Время от времени Лкетинга разговаривает с воинами или девушками. Девушки, все очень молодые и красиво одетые, быстро и с любопытством поглядывают на меня, а затем смущенно хихикают. Воины смотрят на меня дольше и внимательнее. Говорят, наверное, в основном обо мне. Мне немного неловко, потому что я не знаю языка и не понимаю, что происходит. Я с нетерпением жду вечера.

На рынке Лкетинга покупает небольшой полиэтиленовый пакет с красной краской. Он указывает на свои волосы и боевую раскраску. За другим прилавком продают зеленые стебли с листьями. Они связаны в пучки длиной около двадцати сантиметров. Здесь происходит настоящая ссора между пятью или шестью мужчинами, изучающими товар.

Лкетинга тоже направляется к этому прилавку. Взяв кусок газеты, продавец заворачивает два пучка. Лкетинга выкладывает за это приличную сумму и быстро прячет сверток. По дороге к отелю он покупает как минимум десять жевательных резинок. В номере я интересуюсь, что это за зелень. Он улыбается: «Мираа[8] – это очень хорошо. Ее ешь и не спишь!» Он все разворачивает, сует в рот жвачку, отрывает листочки от веточек, сдирает зубами кору со стеблей и жует все это вместе со жвачкой. Я зачарованно смотрю на него, как изящно он повторяет эти манипуляции своими красивыми, тонкими руками. Я тоже пробую, но сразу выплевываю, так как нахожу это слишком горьким. Я ложусь на кровать, смотрю на него, держу за руку. Мне хорошо. Словно весь мир во мне. Я у цели. Я снова нашла его, мою большую любовь. Завтра утром мы отправимся в Момбасу, и начнется славная жизнь.

Должно быть, я заснула. Когда открываю глаза, Лкетинга все еще сидит и жует. Теперь он выглядит как-то потерянно. Повсюду на полу листья, очищенные стебли и выплюнутые жеваные комочки зелени. Он смотрит на меня пристальным взглядом и гладит по голове: «Нет проблем, Коринна. Спи. Ты устала. Завтра сафари». «А ты не устал?» – спрашиваю я. «Нет, – отвечает он, – перед таким большим путешествием я не могу спать».

Судя по тому, как он это говорит, я заключаю, что мираа – это что-то вроде «эликсира мужества», так как воину не разрешается употреблять алкоголь. Я понимаю, что ему нужна смелость, потому что он не знает, что его ждет, и его опыт в Момбасе был не самым лучшим. Это его мир, а Момбаса – это хоть и Кения, но не территория его племени. «Я помогу ему», – думаю я и снова засыпаю.

На следующее утро мы должны выехать пораньше, чтобы занять место в единственном автобусе, идущем в Ньяхуруру. Лкетинга так и не ложился, поэтому «это не проблема». Я поражена – он в отличной форме и вот так запросто может отправиться в столь долгое путешествие без всякого багажа. Ему достаточно украшений, набедренной повязки и дубинки рунгу в руке.

Впереди первый этап. Трава закончилась, и Лкетинга пережевывает один и тот же комок. Он молчит. В общем, автобус уже не такой оживленный, как тот, в котором мы с Юттой ехали сюда.

Автобус трясет на тысяче выбоин. Лкетинга натянул на голову вторую кангу так, что видно только глаза: защитил свои красивые волосы от пыли. Я закрываю нос и рот платком, чтобы нормально дышать. Примерно на полпути Лкетинга толкает меня локтем и указывает на длинный серый холм. Присмотревшись, я понимаю, что это сотни слонов. Это грандиозная картина. Насколько можно увидеть, эти огромные существа передвигаются весьма непринужденно, а между ними можно заметить маленьких слонят. В автобусе загалдели. Все смотрят на стадо слонов. Судя по всему, это очень редкое явление.

Наконец первый этап пройден, и около полудня мы уже в Ньяхуруру. Здесь мы пьем чай с лепешками. Через полчаса следующий автобус отправляется в Найроби, куда мы прибудем вечером. Я предлагаю Лкетинге переночевать там, а утром сесть на автобус до Момбасы. Он не хочет оставаться в Найроби, так как жилье там слишком дорогое. Поскольку все за мой счет, я нахожу это трогательным и уверяю его, что это не проблема. Однако он говорит, что в Найроби опасно и полно полиции. И хотя мы трясемся в автобусе без остановок с семи утра, он не хочет прерывать поездку. Понимая, что в Найроби ему будет некомфортно, я соглашаюсь.

Мы собираемся выпить и перекусить. Меня радует, что он сейчас ест со мной, хоть и натягивает кангу на лицо, чтобы никто его не узнал. До автобусной станции всего несколько сотен метров. Здесь, в Найроби, даже местные странно смотрят на Лкетингу – с удивлением и благоговением. Он не вписывается в этот суматошный современный город. Понимая это, я радуюсь, что с паспортом ничего не вышло.

Наконец мы садимся на один из заветных ночных автобусов и ждем продолжения путешествия. Лкетинга снова вытаскивает мираа и жует. Я пытаюсь расслабиться, у меня болит все тело. Зато сердце в порядке. Через четыре часа, в течение которых мне удается ненадолго вздремнуть, автобус делает техническую остановку. Большинство пассажиров, включая меня, выходят справить нужду. Но когда я вижу ужасно грязный туалет и эту страшную деревянную дырку, предпочитаю подождать еще четыре часа. Я сажусь в автобус с двумя бутылками колы. Через полчаса путешествие продолжается. На этот раз уснуть мне не удается. Мы мчимся сквозь ночь по тихой прямой трассе. Время от времени встречаются автобусы, идущие в противоположном направлении. Машин почти не видно.

Дважды мы проезжаем полицейский пост. Автобус должен остановиться: на дороге лежат деревянные балки, утыканные длинными гвоздями. Затем полицейский с автоматом проходит по салону, светя фонариком в лицо каждому пассажиру. Через пять минут ночное путешествие продолжается. Когда за окном мелькает табличка с надписью «Момбаса, 150 миль», я уже не могу усидеть на месте. Слава богу, до дома не так далеко. Лкетинга по-прежнему не спит. Очевидно, эта мираа действительно хорошее средство от сна. Правда, глаза у него странно неподвижные, и кажется, будто ему ни до чего нет дела. Я начинаю беспокоиться. Воздух пахнет солью, становится жарко. От влажного холода Найроби не осталось и следа.

Снова в Момбасе

В начале шестого утра мы наконец въезжаем в Момбасу. Некоторые пассажиры выходят на автобусной остановке. Я тоже хочу выйти, но Лкетинга удерживает меня и объясняет, что автобусы до побережья начнут ходить не раньше шести и нам придется ждать здесь, поскольку в это время ходить по городу опасно. Теперь, когда мы наконец дома, нам все еще нельзя выйти! Мой мочевой пузырь, кажется, сейчас взорвется. Я пытаюсь донести это до Лкетинги. «Пойдем!» – говорит он и встает. Мы выходим и идем между двумя пустыми автобусами. Поблизости никого, кроме нескольких бродячих кошек и собак; я справляю нужду, присев между автобусами. Лкетинга смеется, глядя на этот бурный поток.

Воздух на побережье чудесный, и я спрашиваю, можем ли мы не спеша пройтись до следующей остановки матату. Он берет мою сумку, и мы отправляемся в путь в лучах утреннего солнца. Охранник магазина греет воду на угольной печке и приглашает нас выпить чаю. Взамен Лкетинга дает ему немного мираа. Время от времени мимо нас скользят подозрительные личности – одни молча, другие с невнятным бормотанием. На картонных коробках и расстеленных на земле газетах спят бродяги. Этот ранний час – время призраков, которые бродят по городу, пока дневная суета окончательно не вытеснит ночь. Но с моим воином меня ничто не пугает.

Около шести утра раздается первый сигнал матату, и уже минут через десять просыпается весь район. И вот мы уже сидим в маршрутке до паромной переправы.

На пароме меня вновь охватывает чувство огромного счастья. Еще час – и мы на южном побережье. Лкетинга, кажется, нервничает, и я спрашиваю: «Милый, ты в порядке?» – «Да», – отвечает он и начинает что-то говорить. Я не все понимаю, но, кажется, он собирается выяснить, кто из масаев украл мои письма и кто сказал мне, что он женат. При этом у него такой мрачный вид, что мне становится не по себе. Я пытаюсь убедить его, что это больше не имеет значения, потому что я нашла его. Он не отвечает и с тревогой смотрит в окно.

Мы едем прямиком в деревню. Присцилла удивлена, что мы вернулись вдвоем. Она с радостью встречает нас и спешит заварить чай. Эстер здесь больше нет. Мои вещи аккуратно висят за дверью. Присцилла и Лкетинга сначала дружески болтают, но постепенно их дискуссия становится жаркой. Я пытаюсь понять, что происходит. Присцилла объясняет, что он упрекает ее и говорит, что она наверняка должна была знать, что я писала ему. Наконец Лкетинга успокаивается и засыпает на нашей новой большой кровати.

Мы с Присциллой остаемся снаружи и думаем, как быть с ночлегом, ибо нельзя жить втроем в одном домике с женщиной масаи. И тут один из воинов, отправляющийся на северное побережье, предлагает нам временно пожить у него. Мы наводим порядок в его хижине и перетаскиваем туда мои вещи вместе с большой кроватью. Обустроив все с максимальным комфортом, я удовлетворена. Арендная плата – десять франков.

Мы проводим вместе две чудесные недели. Каждый день я учу Лкетингу читать и писать. Он полон энтузиазма и охотно учится. Английские книжки с маленькими картинками очень нам помогают, и он гордится каждой новой выученной буквой. Ночью мы иногда посещаем выступления масаи, сопровождающиеся распродажей украшений. Мы с Лкетингой делаем красивые браслеты, а Присцилла расшивает пояса.

Однажды в клубе «Робинзон» проходит распродажа украшений, картин и копий. По этому случаю с северного побережья прибывает много народу, в том числе женщины масаи. Лкетинга отправился в Момбасу и накупил разных вещей, чтобы у нас был большой ассортимент. Бизнес просто фантастический! Белые буквально осаждают наш прилавок, пристают ко мне с вопросами. Когда мы продали почти все, я стала помогать другим. Лкетинге это не по душе, потому что наша долгая разлука – вина масаи. С другой стороны, я против разногласий, ведь они великодушно позволили нам участвовать в этой ярмарке.

Между тем туристы постоянно приглашают меня в бар. Пары раз мне довольно – торговля идет еще веселее. Лкетинга сидит на корточках у стойки с двумя немцами, я время от времени оглядываюсь, но мне видны только их спины. Некоторое время спустя подхожу к ним и вдруг вижу, что Лкетинга с пивом. Я удивлена, потому что, как я уже говорила, воинам алкоголь запрещен. Бывает, что масаи с побережья выпивают, но Лкетинга недавно приехал из района Самбуру и, конечно, не привык к алкоголю. Озабоченно спрашиваю: «Милый, зачем ты пьешь?» Он смеется в ответ: «Эти ребята меня пригласили». Я говорю немцам, чтобы они немедленно прекратили угощать его, он, мол, непривычен к алкоголю. Они извиняются и успокаивают меня, говоря, что Лкетинга выпил всего три бутылки. Дай бог, чтобы все было в порядке.

Распродажа между тем подходит к концу, мы собираем оставшийся товар. Возле отеля масаи делят барыши. Я голодна, измучена жарой и тем, что все время на ногах. Мне очень хочется домой. Лкетинга – слегка под мухой, но очень счастливый – решает пойти с товарищами перекусить в Укунду. В конце концов, говорит он, мы сегодня отлично поторговали, все при деньгах. Я не возражаю и, слегка разочарованная, плетусь одна в деревню.

Это было большой ошибкой, как я узнала позже. Срок действия моей визы истекает через пять дней. По дороге домой я вдруг вспоминаю об этом, и позднее мы с Лкетингой решим вместе отправиться в Найроби. Я боюсь долгого пути, но еще больше боюсь кенийских властей. «Все будет хорошо», – успокаиваю я себя и открываю дверь в наш домик. Я готовлю себе рис с помидорами – это все нашлось на кухне. В деревне очень тихо.

Я заметила, что с тех пор как я вернулась с Лкетингой, в нашем доме почти не было гостей. Сейчас я немного скучаю, потому что вечера, когда мы играли в карты, всегда были веселыми. Присциллы тоже нет дома, поэтому я ложусь на кровать и пишу письмо маме. Я рассказываю о мирной и спокойной жизни, которую мы сейчас ведем, и пишу, что счастлива.

Уже десять вечера, а Лкетинги нет. Я начинаю нервничать, но песня сверчков меня убаюкивает. Около полуночи дверь распахивается. На пороге мой масаи. Сначала он смотрит на меня, затем обводит взглядом комнату. Выглядит он нерадостно. Жует мираа. В ответ на мое приветствие спрашивает: «Кто здесь был?» – «Никто», – говорю я, но сердце стучит. Он утверждает, что видел, как только что кто-то вышел из дома. Я сердито возражаю, что в доме никого не было, а он, все еще стоя в дверях, заявляет, что знает, что у меня есть любовник. Вот так раз! Я сижу в постели и сердито смотрю на него: «Как тебе пришла в голову такая безумная мысль?» В Укунде ему сказали, что каждый вечер к нам с Присциллой заходили воины масаи и оставались до поздней ночи. Он говорит, что все женщины одинаковы, и я ничем не отличаюсь от них.

Я глубоко задета его словами и не понимаю, что происходит. Я наконец нашла его, мы провели вместе две замечательных недели, и теперь вдруг такой поворот. Пиво и мираа, должно быть, совсем лишили его рассудка. Чтобы не зарыдать, спрашиваю, не хочет ли он чаю. Он проходит и садится на кровать. Дрожащими руками я разжигаю огонь и стараюсь быть как можно спокойнее. Он спрашивает, где Присцилла. Этого я не знаю, в ее доме темно. Лкетинга говорит со смешком: «Может быть, она пошла на Bush Baby Disco, чтобы поискать себе белого парня?» Я чуть не прыскаю от смеха, представив фигуру Присциллы. Тем не менее предпочитаю помалкивать.

Мы пьем чай, и я осторожно спрашиваю, все ли с ним в порядке. Он говорит, что, кроме того что его сердце колотится и кровь кипит, все окей. Я пытаюсь интерпретировать эти слова и все равно не могу ничего понять. Лкетинга то бродит по дому, то выходит на улицу и бегает по деревне. Затем стоит в углу, жуя свою траву. Он выглядит взволнованным и беспокойным. Как ему помочь? Я уверена, что эта мираа не так уж и полезна для него, но не могу же я просто взять и забрать ее!

Через два часа Лкетинга наконец все сжевал, и я надеюсь, что он заснет, а завтра весь этот кошмар закончится. Он и правда ложится, но по-прежнему беспокоен. Я не осмеливаюсь прикоснуться к нему – вместо этого прижимаюсь к стене, радуясь, что кровать такая большая. Через некоторое время он вскакивает и говорит, что не может спать со мной в одной постели. Дескать, кровь его дико кипит, и он думает, что голова вот-вот лопнет. Он хочет пройтись. Я в отчаянии: «Милый, куда ты пойдешь?» Он говорит, что переночует у кого-нибудь из воинов.

Я остаюсь одна. Я подавлена и вместе с тем жутко зла. Надо думать, ему хорошо промыли мозги в Укунде?

Ночь бесконечна. Лкетинга больше не приходит. Я не знаю, где он.

Больной на всю голову

При первых лучах солнца я встаю в полном изнеможении. Брызгаю водой на опухшее лицо. Затем иду в домик Присциллы. Он не заперт, значит, хозяйка дома. Стучу и тихонько зову: «Это Коринна, пожалуйста, открой. У меня большая проблема!» Присцилла открывает сонная и осоловело смотрит на меня. «Где Лкетинга?» – спрашивает она. Сдерживая слезы, я все ей рассказываю. Она внимательно слушает, одеваясь, и просит подождать, пока она сходит к масаи, чтобы посмотреть, что там и как. Возвратившись через десять минут, она говорит, что надо ждать. Его нет, он там тоже не смог спать и убежал. Он обязательно придет, в противном случае его пойдут искать. «И что он забыл там, куда убежал?» – в отчаянии спрашиваю я. Без сомнения, пиво и мираа послужили причиной душевного расстройства. Следует запастись терпением.

Но Лкетинга не появляется. Я возвращаюсь в нашу хижину и жду.

Часов в десять два воина приводят Лкетингу. Он едва жив. Его руки беспомощно лежат на их плечах. Воины затаскивают его в дом, кладут на кровать. Идет оживленный разговор, и меня бесит, что я ничего не понимаю. Он лежит, безразлично глядя в потолок. Я говорю с ним, однако он меня явно не узнает. Лкетинга смотрит сквозь меня, его тело покрыто испариной. Я на грани паники, потому что не могу ничего понять. Воины тоже в растерянности. Его нашли в лесу, под деревом, и говорят, что он был совершенно не в себе. Я спрашиваю Присциллу, не вызвать ли врача, но она отвечает, что здесь, на Диани-Бич, есть только один врач и что он сюда не придет. Нужно идти самим, но сейчас это невозможно. Лкетинга снова засыпает и бредит о нападающих на него львах. Он набрасывается на незримых львов, и двум воинам приходится крепко его держать. Это зрелище разбивает мне сердце. Куда делся гордый и счастливый масаи? Мне остается лишь плакать. Присцилла недовольна: «Это нехорошо! Плакать надо, только если кто-то умирает».

Лкетинга приходит в сознание лишь к вечеру и смотрит на меня с изумлением. Я счастливо улыбаюсь и осторожно спрашиваю: «Милый, ты меня помнишь?» – «Помню, Коринна», – тихо отвечает он, глядя на Присциллу и спрашивая, что происходит. Они разговаривают. Он качает головой и не верит своим ушам. Я остаюсь с ним, пока остальные занимаются своими делами. Он голоден, но у него боли в животе. Когда я спрашиваю, не купить ли мяса, он отвечает: «О да!» Я мчусь к мясной палатке, потом обратно. Лкетинга спит. Примерно через час, когда еда готова, пытаюсь его разбудить. Открыв глаза, он смотрит на меня в недоумении. Он не может понять, где он, и грубо спрашивает, кто я такая и что мне от него нужно. «Я Коринна, твоя девушка», – звучит мой ответ. Он не верит. Я впадаю в отчаяние, тем более что Присцилла еще не вернулась с распродажи платков канги[9] на пляже. Я прошу его съесть что-нибудь. Лкетинга злобно ухмыляется. Он не притронется к этой так называемой еде, ибо уверен, что я хочу его отравить.

Я уже не в силах сдерживать слезы. Заметив это, он спрашивает, кто умер. Чтобы сохранять спокойствие, начинаю молиться вслух. Наконец возвращается Присцилла, и я веду ее к больному. Она также пытается поговорить с ним, но тщетно. Через некоторое время женщина восклицает: «Он сошел с ума!» По ее словам, многие мораны, воины, прибывающие на побережье, сходят в Момбасе с ума. Надо заметить, ему очень худо. Не исключено, что его свел с ума кто-то другой. «Что? – заикаюсь я. – Но кто? И как такое возможно?» Я говорю, что не верю в подобные вещи. «Здесь, в Африке, тебе нужно еще многому научиться», – замечает Присцилла. «Мы должны помочь ему!» – умоляю я ее. «Хорошо!» – обещает она. Она пошлет кого-нибудь на северный берег за помощью. Там много воинов масаи. У них есть «главный», который должен решить, что делать.

Около девяти вечера к нам с северного побережья приходят два воина. Хотя мне они не особенно нравятся, я рада, что хотя бы что-то происходит. Они разговаривают с Лкетингой и растирают ему лоб какими-то сушеными цветами с сильным запахом. Лкетинга отвечает вполне вменяемо. Я с трудом могу в это поверить. Буквально недавно он бредил, а сейчас его речь спокойна. Я готовлю всем чай. Я не понимаю, о чем они говорят, и чувствую себя беспомощной и лишней.

Между тремя мужчинами завязался такой дружеский и доверительный разговор, что они меня уже не замечают. Тем не менее они с удовольствием пьют чай, и я отваживаюсь спросить, что все-таки произошло. Один из них немного говорит по-английски. Он объясняет, что Лкетинга плохо себя чувствует, что у него психическое расстройство. Возможно, это скоро пройдет. Сейчас ему нужен отдых и много свободного места. Поэтому спать мы должны порознь. Завтра его повезут на северное побережье, чтобы во всем разобраться. «Но почему он не может спать здесь, со мной?» – недоумеваю я. Скоро, кажется, я не буду верить никому, хотя сейчас моему масаи явно стало лучше. Мне говорят, что моя близость сейчас может «повредить его крови». Даже Лкетинга соглашается с этим. У него, мол, никогда не было такой болезни, стало быть, причина его недомогания – во мне. Я в шоке от услышанного, но у меня нет другого выбора, и я соглашаюсь отпустить его с ними.

На следующее утро все собираются за чаем. Лкетинга в порядке, он стал почти прежним. Эти двое все еще настаивают, чтобы он отправился на северный берег. Смеясь, он говорит: «Теперь я в порядке!» Когда я напоминаю, что сегодня вечером мне нужно ехать в Найроби за визой, он говорит: «Нет проблем! Едем на северное побережье, а потом вместе в Найроби».

Мы на северном берегу. Нас ведут к хижине «главного». Он не так стар, как я думала. Он тепло нас приветствует, хотя и не может нас видеть, потому что слеп. Он терпеливо разговаривает с Лкетингой. Я смотрю на них, ничего не понимая. С другой стороны, я не смею сейчас прерывать их. У меня мало времени. Я хочу просто сесть на ночной автобус, а билет нужно купить за три-четыре часа до отправления, иначе не будет мест.

Через час «главный» говорит мне, что я должна ехать без Лкетинги, потому что Найроби – не для его чувствительной натуры. Они позаботятся о нем, а я должна вернуться как можно скорее. Я соглашаюсь. Случись что-то подобное в Найроби, я была бы совершенно беспомощна. Лкетинге я обещаю, что, если все пойдет по плану, я сяду на автобус завтра вечером и буду дома послезавтра с утра. Печальный, он провожает меня. Он держит меня за руку и спрашивает, правда ли я вернусь. Я его в этом клятвенно уверяю и прошу не беспокоиться. Мол, вернусь, а там посмотрим, что делать. Я полагаю, что, если он действительно нездоров, мы могли бы обратиться к настоящему врачу. Лкетинга обещает ждать и вести себя хорошо, чтобы не повторилось ничего подобного.

Матату отправляется. На душе тревожно. Только бы все было хорошо!

В Момбасе я покупаю билет. До отправления пять часов. После восьмичасовой поездки я наконец рано утром оказываюсь в Найроби. Мне снова приходится ждать до семи, чтобы выйти из автобуса. Пью чай, потом беру такси до визового центра, потому что не знаю, как туда добраться. Приехав, растерянно смотрю вокруг. Белые и черные толкутся у окошек, каждому что-то нужно. Начинаются мытарства с заполнением бесконечных форм – разумеется, на английском языке. Заполнив, жду. Проходит целых три часа, прежде чем меня вызывают. Я искренне надеюсь получить эту несчастную печать. Женщина за окошком, окинув меня равнодушным взглядом, спрашивает, почему я хочу продлить визу еще на три месяца. Отвечаю как можно спокойнее: «Я еще не успела в должной мере насладиться красотами этой замечательной страны и, поскольку располагаю достаточными средствами, могу позволить себе роскошь провести здесь еще три незабываемых месяца». Раскрыв мой паспорт, она листает его и ставит на одной из страниц огромный штамп. Теперь у меня есть виза! Я продвинулась еще на шаг! С радостью оплатив процедуру, покидаю жуткое здание. Сейчас я даже не подозреваю, что буду заходить сюда так часто, что возненавижу это место всей душой.

С билетом на вечерний автобус в кармане отправляюсь перекусить. Начало второй половины дня. Я гуляю по Найроби, чтобы не уснуть. Я не спала больше тридцати часов. Маршрут мой ограничен двумя улицами – я боюсь заблудиться. В семь часов темнеет, и медленно, по мере закрытия магазинов, в барах просыпается ночная жизнь. Я не хочу больше находиться на улице, с каждой минутой здесь становится темнее и тревожнее. О баре не может быть и речи, посему направляюсь в ближайший «Макдональдс», чтобы скоротать оставшиеся два часа.

Наконец, я в автобусе в Момбасу. Водитель жует мираа. Автобус мчится как сумасшедший, и мы прибываем за рекордно короткое время, в четыре утра. Снова приходится ждать, когда первый матату подъедет к северному побережью. Интересно, как там Лкетинга?

Около семи я уже в деревне. Все спят, чайная закрыта. Стою и жду перед ней, потому что не знаю, в какой именно хижине Лкетинга. В половине восьмого приходит хозяин. Я сажусь и жду чая. Он приносит его и тут же исчезает на кухне. Скоро придут какие-нибудь воины и усядутся за другие столики. Атмосфера гнетущая, все вокруг какое-то замершее. Наверное, просто еще слишком рано.

В начале девятого я не выдерживаю и спрашиваю хозяина, не знает ли он, где Лкетинга. Тот качает головой и снова исчезает. Однако спустя полчаса он садится за мой столик и советует мне возвращаться на южное побережье и больше не ждать. Я смотрю на него с изумлением: «Почему?» – «Его здесь больше нет. Вчера вечером он вернулся домой», – объясняет этот человек. Мое сердце сжимается. «Домой на южное побережье?» – наивно спрашиваю я. «Нет, домой в Самбуру-Маралал», – отвечает он.

Я в ужасе кричу: «Нет! Это неправда! Он здесь, скажи мне, где!» Ко мне подходят два воина и пытаются успокоить. Я отталкиваю их и что есть сил кричу на всю эту свору по-немецки: «Проклятые ублюдки! Подлая, коварная стая! Вы все это спланировали!» Слезы текут по моим щекам, но мне наплевать.

Мне хочется наброситься на первого встречного. Его просто посадили в автобус, хотя знали, что я вернусь на таком же автобусе, только движущемся в обратном направлении, ровно в то же время. Где-то по дороге мы пересеклись. Поверить не могу! Какая подлость! Как будто они не могли подождать восемь часов! Я выбегаю из чайной, спасаясь от зевак, которых становится все больше. Я с трудом сдерживаюсь. Ясно, что все они заодно.

В гневе и печали я возвращаюсь на южное побережье.

Ты пришла в мой дом

Не знаю, что теперь делать. Зачем мне виза, если нет Лкетинги? Нахожу Присциллу вместе с двумя воинами масаи в ее домике. Я говорю без остановки. Выслушав меня, Присцилла советует забыть Лкетингу. Да, он славный, но он либо действительно болен, либо другие прожужжали ему уши, убедив вернуться к матери, да так, чтобы он совсем потерялся в Момбасе. Ему нужен врач. Я тут бессильна. Кроме того, мне не стоит идти против течения, учитывая, что я все-таки здесь чужая.

Я в отчаянии. Не знаю, чему и кому вообще верить. Но чувство подсказывает, что Лкетингу увезли против его воли до того, как я вернулась. В тот же вечер ко мне являются первые ухажеры. Когда один из них открывает мне свои чувства и заявляет, что именно он мне нужен в качестве бойфренда, потому что Лкетинга сумасшедший и больше сюда не вернется, я вышвыриваю его вон за такую наглость. Когда я рассказываю об этом Присцилле, она только смеется: это нормально, я должна смотреть на все проще. До нее, видимо, тоже никак не дойдет, что мне больше никто не нужен, что я всю свою жизнь в Швейцарии отдала за Лкетингу.

На следующий день пишу его брату Джеймсу в Маралал. Может быть, он знает что-то еще. Вероятно, пройдет пара недель, прежде чем я получу ответ. Две долгие недели без сведений о том, что вообще происходит. Я сойду с ума!

На четвертый день понимаю, что больше ждать не могу. Я решаю уйти тайком и отправиться в долгое путешествие в Маралал. Я продолжу искать там, я не сдамся, враг будет повержен! Я не посвящаю в свои планы даже Присциллу. Теперь я никому не доверяю. Когда она уходит на пляж продавать канги, я собираю сумку и отправляюсь в Момбасу. Я снова преодолеваю добрых полторы тысячи километров и через два дня прибываю в Маралал. Заселяюсь в тот же номер за четыре франка, что и в прошлый раз. Хозяин удивляется моему появлению. В тесной комнате ложусь на кровать и думаю: «Что же теперь? Завтра я увижусь с братом Лкетинги».

Прибыв на следующее утро в школу, убеждаю директора привести парня. Я все рассказываю Джеймсу. Он говорит, что, если получит разрешение, то отвезет меня к своей матери. После долгих переговоров директор соглашается на все при условии, что я найду машину, которая отвезет нас с Джеймсом в Барсалой. Удовлетворенная тем, что я столь многого добилась своим скудным английским, прогуливаюсь по Маралалу в поисках машины. Почти все, кого я встречаю, – сомалийцы. Когда я говорю им, куда собираюсь отправиться, надо мной либо смеются, либо называют астрономические суммы.

На второй день поисков встречаю своего давнего спасителя Тома, который в прошлое мое посещение помог найти Лкетингу. Он тоже хотел бы знать, где тот находится. Вместе с тем Том понимает мою ситуацию и хочет помочь мне найти авто, потому что из-за моего цвета кожи цена взлетает в пять раз.

После полудня мы оба сидим в лендровере, который ему удалось найти вместе с водителем за двести франков. Джеймсу я сказала, что Том будет меня сопровождать.

Оставив позади Маралал, наш лендровер выруливает на пустынную красную грунтовку. Через некоторое время мы въезжаем в густой лес с огромными деревьями, поросшими лианами. Лес столь дремуч, что и на два метра не заглянешь вглубь. Вскоре дорогу можно узнать лишь по колеям, оставленным шинами. Она заросла травой. С заднего сиденья мне мало что видно – я только чувствую, что тропа, похоже, очень крутая и покатая, это время от времени ощущается, когда я лежу на боку. Через час мы выезжаем из леса и упираемся в огромные валуны. Дальше не проехать! Но двое моих спутников выходят и освобождают дорогу от камней. Теперь машина медленно тарахтит по осыпному склону. Я понимаю, что цена не так уж и высока. Судя по тому немногому, что я вижу, я готова заплатить вдвое больше. Будет чудо, если мы доберемся живыми. Но благодаря водителю мы справляемся. Он настоящий ас.

Изредка попадаются хижины, дети, стада коз или коров. Я волнуюсь. Когда мы наконец приедем? Где-то здесь мой любимый или все усилия напрасны? Есть ли еще шанс? Я тихо молюсь. Мой спаситель, наоборот, очень спокоен. Наконец мы пересекаем широкое русло реки, и после двух-трех поворотов я замечаю простые хижины, а еще выше, на холме, огромное здание, выделяющееся на фоне окружающего пейзажа, как оазис – зеленое и красивое. «Где мы?» – спрашиваю Тома. «Вот деревня Барсалой, а там – недавно построенные дома. Но сначала узнаем, дома ли Лкетинга с матерью», – объясняет он мне.

Мы оставляем позади новое здание, и я поражаюсь окружающей его густой зелени, потому что здесь очень сухо, как в полупустыне или степи. Метров через триста сворачиваем на ухабистую дорогу и через пару минут останавливаемся. Том выходит и приглашает следовать за ним. Водитель остается ждать. Несколько взрослых и детей сидят под большим деревом. Мой спутник идет к ним, а я жду в сторонке. Все с любопытством смотрят на меня. После долгого разговора с пожилой женщиной Том возвращается и зовет: «Коринна, идем! Его мама говорит, что Лкетинга здесь».

Сквозь высокие колючие кусты пробираемся к хижинам, стоящим на некотором расстоянии друг от друга. Перед одной из них в землю воткнуто два длинных копья. Том указывает на хижину и говорит: «Он там». Я не могу пошевелиться. Пригнув голову, Том входит, я робко следую за ним. Его спина загораживает обзор. Но я слышу, как Том начинает говорить, а вскоре после этого раздается голос Лкетинги. Я уже не могу больше терпеть и протискиваюсь вперед.

То, как удивленно и радостно и даже как будто недоверчиво смотрел на меня Лкетинга в этот момент, я не забуду до конца своей жизни. Он лежит на воловьей шкуре в маленькой комнате перед очагом, в дымном полумраке, и вдруг разражается смехом. Том сторонится, и я бросаюсь в объятия Лкетинги. Мы долго не отпускаем друг друга. «Я всегда знал, что если ты любишь меня, то придешь ко мне в дом», – говорит мой масаи.

Эта встреча, даже скорее воссоединение, – самое прекрасное из всего, что могло произойти. В эту минуту я знаю: я останусь здесь, даже если у нас не будет ничего, кроме самих себя. Лкетинга от всего сердца говорит: «Теперь ты моя жена, ты остаешься со мной как жена самбуру». Я вне себя от радости.

Том смотрит на дело скептически и спрашивает, уверена ли я, что ему нужно возвращаться в Маралал одному. Здесь мне будет нелегко. Есть практически нечего, спать придется на полу. Пешком до Маралала тоже не добраться. Мне наплевать на все это, и я отвечаю: «Где живет Лкетинга, там и я могу жить».

На мгновение в хижине становится темно: это мать Лкетинги протискивается через узкий вход. Она садится напротив очага и долго смотрит на меня молчаливо и угрюмо. Я знаю, что сейчас решается наша судьба, поэтому не произношу ни слова. Мы сидим, держась за руки, и наши лица светятся. Если бы они умели генерировать свет, в хижине стало бы светло как днем.

Лкетинга говорит матери несколько слов, и я понимаю только mzungu или Mombasa. Его мать продолжает смотреть на меня. Она вся черная. Бритая голова красивой, правильной формы. На шее и в ушах цветные жемчужные кольца. Она довольно полная; огромная длинная грудь свисает с обнаженного торса. Ноги прикрыты куском грязной ткани.

Внезапно она протягивает руку и произносит: «Jambo». Затем следует поток незнакомых слов. Я смотрю на Лкетингу. Он смеется: «Мать благословила. Мы можем остаться с ней в хижине».

Том прощается, и я забираю из лендровера вещи. Когда возвращаюсь, вокруг хижины уже собралась большая толпа.

К вечеру слышен звон колокольчиков. Мы выходим на улицу, и я вижу большое стадо коз. Большинство из них проходит мимо, некоторых загоняют в терновый загон. Около тридцати животных подходят к середине утыканного шипами загона. Мать идет к козам с калебасой, чтобы подоить их. Полученного молока как раз хватит на чай, как я узнала позже. За стадом приглядывает восьмилетний мальчик. Он садится у хижины, жадно выпивает две кружки воды, с тревогой поглядывая на меня. Это сын старшего брата Лкетинги.

Через час темнеет. В маленькой хижине мы сидим вчетвером: мать впереди у входа, а рядом с ней напуганная девочка Сагуна, которой около трех лет. Сагуна – младшая сестра мальчика. Она прижимается к бабушке. Лкетинга объясняет, что когда первая девочка старшего сына подрастает, она становится главной помощницей старшим – собирает дрова и носит воду.

Мы оба остаемся сидеть на воловьей шкуре. Мать копошится в золе между тремя раскаленными камнями и достает спрятанные угольки. Затем медленно, с силой дует на них, и жилище наполняется едким дымом, от которого у меня на глаза наворачиваются слезы. Все смеются. У меня начинается приступ кашля, я выбегаю наружу. Воздух! Это единственное, о чем я могу думать.

Снаружи – кромешная тьма. Только мириады звезд кажутся такими близкими, как будто их можно сорвать с неба. Я наслаждаюсь ощущением покоя. Повсюду видно мерцание огней в хижинах. У нас огонь тоже горит хорошо. Мать готовит чай и ужин. После чая мне хочется в туалет. Лкетинга смеется: «Здесь туалета нет, только кустарник. Идем, Коринна!» Согнувшись, он пробирается вперед, наклоняет колючий куст в сторону, и открывается проход. Колючий забор – единственная защита от диких животных. Мы отходим метров на тридцать от хижины, и он указывает мне куст, который отныне будет моим туалетом. Я также могу справить малую нужду рядом с хижиной ночью, потому что песок все прекрасно поглощает. Но все остальное я никогда не должна делать рядом с домом, иначе сначала придется принести в жертву соседу козу, а потом переехать, что является большим позором.

Вернувшись, мы загораживаем вход колючими ветками и вновь усаживаемся на шкуру. Помыться здесь не удастся – воды хватает только на чай. Когда я спрашиваю Лкетингу насчет личной гигиены, он говорит: «Завтра сходим на реку, без проблем!» Огонь в хижине греет, но на улице весьма прохладно. Малышка уже спит совсем голая рядом с бабушкой, а мы пытаемся развлечь друг друга. Здесь принято ложиться между восемью и девятью. Огонь утихает, почти ничего не видно. Мы с Лкетингой укладываемся и крепко обнимаемся. Конечно, хотя мы оба желаем большего, но в присутствии матери и в этой бесконечной тишине у нас вряд ли что-то получится.

Я плохо сплю в первую ночь, потому что не привыкла к жесткому. Ворочаюсь с боку на бок и прислушиваюсь к звукам. Время от времени слышен козий колокольчик, и для меня в эту безмолвную ночь он звучит почти как церковный колокол. Вдалеке воет какой-то зверь. Затем я слышу возню в колючих зарослях. Кто-то или что-то ищет вход на нашу территорию. Сердце стучит у самого горла, я прислушиваюсь, напрягшись, как струна. Шаги. Лежа, перевожу взгляд на вход и вижу две черные тени ног и два наконечника копий. Через мгновение мужской голос произносит: «Supa Moran!» Я толкаю Лкетингу в бок: «Милый, там кто-то есть». Он невнятно что-то бормочет и пару секунд недовольно смотрит на меня. «Снаружи кто-то есть», – взволнованно повторяю я. Снова раздается голос: «Moran Supa!» Затем пришельцы обмениваются еще парой фраз, и тени у входа исчезают. «Что это было?» – спрашиваю я. Эти люди, объясняет Лкетинга, тоже воины, они хотели переночевать, что обычно не проблема, но поскольку здесь я, это невозможно. Они поищут ночлега в другой хижине. Я должна снова заснуть.

Солнце встает в шесть утра, и вместе с ним просыпаются животные и люди. Козы громко блеют, желая выбраться из загона. Везде слышны голоса. Место, где спала мать, пустует. Мы встаем и пьем чай. Чаепитие становится пыткой, так как мухи тоже просыпаются с утренним солнцем. Когда я ставлю чашку на землю, тучи мух сразу, жужжа, облепляют ее край. Они с тяжелым гулом роятся вокруг моей головы. Сагуна, кажется, почти не замечает их, хотя они в огромном количестве ползают по ее лицу. Я спрашиваю Лкетингу, откуда здесь столько мух. Он указывает на козий помет, скопившийся за ночь. Дневная жара подсушивает его, и тогда мух становится меньше. Вот почему прошлой ночью они не были так ощутимы. Лкетинга смеется, говоря, что это только начало. Вот когда вернутся коровы, будет куда веселее, потому что их молоко привлекает миллионы мух. Но еще страшнее мух комары, которые появляются после дождя.

После чая я хочу пойти на реку помыться. Захватив мыло, полотенце и свежее белье, мы отправляемся в путь. Лкетинга несет только желтую канистру для маминого чая. Мы проходим около километра по узкой тропинке к широкому руслу реки, которое вчера мы с Томом проезжали на машине. Слева и справа по берегам растут большие пышные деревья, но воды не видно. Мы идем по пересохшему руслу, пока за поворотом не появляются скалы. Здесь из песка бьет небольшой родник.

Мы здесь не одни. Рядом с ручейком какие-то девушки выкопали ямку в песке и терпеливо наполняют канистры питьевой водой с помощью кружки. При виде моего воина они стыдливо опускают головы и продолжают, хихикая, заниматься своим делом. В двадцати ярдах у ручья стоит группа обнаженных воинов. Они моют друг друга. Их набедренные повязки сушатся на теплых камнях. Мой вид заставляет их замолчать, но их нагота для них явно не проблема. Лкетинга останавливается и заговаривает с ними. Некоторые откровенно меня разглядывают, и вскоре я уже не знаю, куда девать глаза. Так много голых мужчин я никогда не видела. Их стройные изящные тела красиво блестят на утреннем солнце.

Я толком не знаю, как себя вести в этой странной ситуации, поэтому иду дальше и через несколько метров сажусь у слабо текущей воды, чтобы сполоснуть ноги. Ко мне подходит Лкетинга и говорит: «Коринна, женщинам здесь мыться нельзя! Иди за мной». Миновав еще одну излучину речного русла, мы скрываемся из виду. Здесь Лкетинга раздевается и принимается мыться. Когда я начинаю снимать одежду, он в ужасе смотрит на меня: «Нет, Коринна, это нехорошо!» – «Почему?» – спрашиваю я. – Мне что же, мыться в футболке и юбке?» Он объясняет, что я не могу оголять ноги – это аморально. Мы спорим, и наконец я одерживаю верх. Раздевшись догола, встаю на колени у воды и тщательно моюсь. Лкетинга намыливает мне спину и волосы, озираясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто за нами не наблюдает.

Ритуал омовения длится около двух часов. Потом мы возвращаемся домой. У реки уже полно народу. Некоторые женщины моют головы и ноги, другие выкапывают ямы, чтобы напоить коз, третьи терпеливо наполняют емкости водой. Лкетинга тоже ставит свою маленькую канистру, которую девушка тут же наполняет.

Потом мы прогуливаемся по деревне – мне хочется узнать, есть ли тут магазины. В качестве таковых имеются три квадратные глиняные хижины. Лкетинга разговаривает с их владельцами. Все они сомалийцы. Здесь ничего не купить, кроме чайной заварки и банок с жиром «Кимбо». Самая счастливая наша находка – кило риса. Когда торговец упаковывает его для нас, я обнаруживаю, что зерна покрыты маленькими черными жучками. «Нет, – говорю я, – покорно благодарю!» Торговец с досадой забирает товар обратно. Таким образом, есть нам нечего.

Несколько женщин сидят под деревом и предлагают купить коровье молоко из калебас. Что ж, хотя бы молоко. За несколько монет берем две полные тыквы, это примерно литр. Мать рада такому количеству. Мы завариваем чай, а Сагуне достается целая чашка молока. Она счастлива.

Лкетинга и мать обсуждают сложившуюся ситуацию. Действительно интересно, что здесь едят. Иногда миссия привозит килограмм кукурузной муки для стариков, но пока и этим не пахнет. Лкетинга решает вечером зарезать козу, как только стадо придет домой. Ошеломленная новыми впечатлениями, я еще не успела проголодаться.

Остаток дня мы проводим в хижине, а мать беседует с другими женщинами под большим деревом. Наконец-то мы можем по-настоящему любить друг друга. Конспирации ради я не раздеваюсь полностью – сейчас светло, и в любой момент кто-нибудь может войти. В этот день мы занимаемся любовью несколько раз. До сих пор не могу привыкнуть, что это так быстро заканчивается, а потом возобновляется после небольшого перерыва. Но меня это уже не беспокоит – я своего не упускаю. Я счастлива с Лкетингой.

Вечером домой возвращаются козы, а с ними старший брат Лкетинги, отец Сагуны. Между ним и матерью завязывается довольно напряженный разговор, во время которого он время от времени бросает в мою сторону дикие взгляды. Позже я спросила об этом у Лкетинги. Он пояснил, что его брат, оказывается, очень тревожится о моем здоровье. Еще бы, скоро ведь явится местный шериф и спросит, почему в хижине живет белая женщина – это же не считается нормой. Через два-три дня во всем округе узнают, что я здесь, и к нам обязательно наведаются. Если бы со мной что-нибудь случилось, приехала бы даже полиция, а такого никогда не происходило за всю историю Лепарморийо в их семье. Успокаиваю Лкетингу и уверяю, что если приедет начальство, то со мной и моим паспортом все будет в порядке. До сих пор я ни разу в жизни серьезно не болела. В конце концов мы ведь сейчас будем есть козье мясо, и я постараюсь съесть много.

Как только темнеет, мы втроем отправляемся в путь: Лкетинга, его брат и я. У Лкетинги на привязи коза. Заходим в кусты примерно в километре от села, так как Лкетинга не имеет права есть в материнской хижине в ее присутствии. Мне можно, потому что я белая. Я интересуюсь, что будут есть мать, Сагуна и ее мать. Лкетинга смеется и объясняет, что некоторые части животного предназначены для женщин и мужчины не употребляют их в пищу. Все, что не съедим, принесем матери. Если бы дома сейчас было мясо, она бы не спала, даже Сагуна снова проснулась бы. Меня успокаивают, хотя я постоянно сомневаюсь, правильно ли все понимаю, потому что коммуникация посредством английского вперемешку с языком масаи и жестикуляцией руками и ногами пока не очень надежна.

Наконец находим нужное место. Мы ищем дрова, обрываем зеленые ветви с кустарника и бросаем их на землю. У нас получилось своеобразное ложе на песке. Теперь Лкетинга хватает блеющую козу за передние и задние ноги и укладывает боком на зеленые ветви. Его брат держит ее за голову и принимается душить бедное животное, зажимая ему ноздри и пасть. Коза извивается, но вскоре замирает в тишине звездной ночи. Я вынуждена наблюдать все это, потому что не могу уйти отсюда в темноте. Слегка возмущенная увиденным, спрашиваю, почему козе сразу не перерезают горло. Ответ лаконичен: согласно обычаям самбуру, кровь животного не должна пролиться, пока не наступит смерть.

Я впервые вижу, как разделывают животное. На шее сделан надрез, и брат натягивает шкуру, образовав углубление, которое тут же заполняется кровью. Я с отвращением наблюдаю, как Лкетинга склоняется над этой висячей лужей крови и делает из нее несколько глотков. Его брат поступает так же. Я в ужасе, но не говорю ни слова. Лкетинга смеется: «Коринна, кровь дает мужество!» Я только качаю голо– вой.

Далее все проходит очень быстро. С козы искусно снимается шкура. Отрубленные ноги и голову бросают на ложе из листьев. И тут меня ожидает еще один шок. Живот осторожно вскрывается, и на землю вываливается ужасно вонючая зеленая масса. Это полный желудок. У меня совсем пропал аппетит. Брат продолжает резать, а мой масаи терпеливо раздувает огонь. Спустя час пора насаживать разделанные куски мяса на воткнутые в землю палочки. Огромные ребра идут первыми, потому что на их приготовление нужно меньше времени, чем на задние ноги. Голова и ноги лежат прямо на углях.

Все это выглядит довольно жутко, но я знаю, что мне придется к этому привыкнуть. Спустя короткое время ребра снимают с огня и постепенно обжаривают остальное. Лкетинга отрезает половину от ребер своим мачете[10] и протягивает мне. Я смело хватаю и грызу. Наверное, с солью было бы вкуснее. Я с трудом отрываю зубами жесткое мясо, в то время как Лкетинга с братом чавкают быстро и умело. Обглоданные кости летят в кусты, где вскоре раздается шорох. Уж не знаю, кому они там достались, но когда со мной Лкетинга, я ничего не боюсь.

Теперь они с братом принимаются срезать слои мяса с первой задней ноги, всякий раз возвращая ее в огонь. Брат спрашивает, нравится ли мне все это. Я отвечаю: «О да! Очень хорошо!» И продолжаю грызть. В конце концов у меня должно быть что-то в желудке, если я не хочу за короткое время превратиться в скелет. Я закончила; теперь у меня болят зубы. Лкетинга между тем хватает и протягивает мне целую переднюю ногу. Я вопросительно смотрю на него: «Это мне?» – «Да, только тебе». Но мой желудок набит до отказа, я больше не могу есть. Они с трудом могут в это поверить и заявляют, что я еще не настоящий самбуру. «Возьми домой, завтра поешь», – добродушно предлагает Лкетинга. Затем я просто сижу и смотрю, как они сжирают все, килограмм за килограммом.

Когда эти двое наконец насыщаются, они заворачивают оставшиеся куски мяса вместе со всеми внутренностями, головой и ногами в шкуру, и мы возвращаемся в хижину. Я несу свой «завтрак». Вокруг хижины царит ночная тишина. Мы заползаем в наше жилище, и мать тут же встает. Мужчины отдают ей остатки мяса. Я почти ничего не вижу, кроме красноватых мерцающих углей в очаге.

Брат уходит от нас, чтобы отнести мясо жене. Мать потихоньку ворошит угли и осторожно дует, чтобы разжечь огонь. Конечно, не обходится без дыма, и я снова кашляю. Затем вспыхивает пламя и в хижине становится светло и уютно. Мать хватает кусок жареного мяса и будит Сагуну. Я поражаюсь, видя, как эта маленькая девочка, только что пробудившаяся от глубокого сна, жадно хватает предложенное мясо и ножом отрезает от него маленькие кусочки – прямо возле рта.

Пока они едят, закипает вода для чая. Мы с Лкетингой пьем чай. Козлиная нога, предназначенная для меня, свисает с потолка над моей головой. Как только чайник пустеет, мать бросает в него маленькие кусочки мяса и поджаривает до хруста. Затем наполняет ими пустые калебасы. Я пытаюсь выяснить, что она делает. Лкетинга объясняет, что так мясо сохранится несколько дней. Сейчас мать таким способом приготовит все остатки, иначе завтра сюда придет много женщин, с которыми ей придется делиться, и нам опять не останется ничего. Считается, что козья голова, полностью черная от копоти, особенно хороша, поэтому стоит приберечь ее на завтра.

Огонь догорел. Лкетинга и я собираемся спать. Он обычно кладет голову на резной деревянный треножник высотой около четырех дюймов, чтобы его длинные рыжие волосы не запутались и не окрасили все вокруг. В Момбасе у него не было такого приспособления, поэтому он завязывал волосы платком. Для меня загадка, как можно хорошо спать, положив голову на твердый предмет. Но похоже, что для него это не проблема, потому что он уже спит. Я же не могу заснуть уже вторую ночь. Спать на полу очень неудобно. Кроме того, мать в темноте продолжает есть с таким удовольствием, что трудно не обращать на это внимания. Да еще и назойливые комары время от времени жужжат вокруг моей головы.

Утром меня будят блеяние коз и странный шум. В дверном проеме я вижу юбку матери. Стремительный шумный поток бежит между ее ногами. Как я поняла, женщины здесь испражняются стоя, а мужчины для этой цели слегка приседают – я заметила, что так делает Лкетинга. Когда шум затихает, я выползаю и тоже справляю нужду за хижиной. Затем иду к козам и смотрю, как мать их доит. После традиционного чая мы с Лкетингой идем к реке, чтобы принести домой пять литров воды.

Зайдя в хижину, встречаем трех женщин, которые, увидев нас, быстро стушевываются. Мать недовольна. Она говорит, что теперь в доме нет ни заварки, ни сахара, ни воды. Гостеприимство предполагает, что каждому посетителю нужно предложить чай или хотя бы чашку воды. Посетителей сегодня много, и все расспрашивают обо мне. Мать просила оставить ее в покое с этими расспросами. Я предлагаю Лкетинге сходить в магазин за чаем. Когда мы возвращаемся, несколько стариков сидят на корточках в тени перед хижиной. Эти люди проявляют завидное терпение. Они могут сидеть так часами, проводя время за разговорами. Они прекрасно знают, что мzungu тоже проголодается, а гостеприимство не обойдет стариков стороной.

Лкетинга хочет показать мне окрестности, потому что ему как воину неловко бродить со мной по деревне на глазах у замужних женщин и стариков. Мы двигаемся сквозь заросли. Лкетинга называет мне растения и животных, которые нам встречаются. Почва в этой местности сухая и состоит из красной, твердой, как камень, глины либо из песка. Поверхность земли неровная, иногда мы натыкаемся на настоящие кратеры. В такую жару мне постоянно хочется пить, однако Лкетинга считает, что чем больше я пью, тем сильнее жажда. Он отрезает от куста две веточки, одну сует в рот, а другую протягивает мне. Эти ветки хороши для чистки зубов и еще утоляют жажду.

Время от времени моя широкая хлопчатобумажная юбка цепляется за колючие кусты. Проходит еще час. Я вся взмокла, меня мучает жажда. Мы идем к реке, которая должна быть вдали, судя по тому, что деревья там крупнее и зеленее. Добравшись, я напрасно ищу воду в высохшем русле. Какое-то время мы идем по руслу и скоро замечаем несколько обезьян, которые в испуге скачут по камням. Возле этих камней Лкетинга выкапывает в песке ямку. Скоро песок темнеет, образуется первая лужица воды, которая постепенно становится все прозрачнее. Жажда утолена, можно идти домой.

Оставшаяся часть козьей ноги – мой ужин. Мы беседуем в полумраке. Мать хочет больше знать о моей стране и о семье. Иногда мы смеемся над нашими трудностями в общении. Как обычно, Сагуна спит рядом с матерью. Постепенно девочка привыкла ко мне, но прикасаться к себе пока не позволяет. После девяти мы пытаемся уснуть. Я остаюсь в футболке, а юбку подкладываю под голову вместо подушки. Одеялом мне служит какая-то тонкая тряпка, но она не защищает от утреннего холода.

На четвертый день я ухожу с Лкетингой до вечера пасти коз. Я очень горжусь, что могу пойти с ним. Я счастлива. Нелегко удержать всех животных вместе. Когда мы встречаем другие стада, я удивляюсь, как их хозяева, включая детей, умудряются отличить свою козу от всех остальных – ведь в стаде не меньше пятидесяти голов.

Мы спокойно проходим километр за километром, а козы щиплют уже почти голые кусты. В полдень мы ведем стадо к реке на водопой, затем продолжаем путь. Мы тоже пьем эту воду. Это наша единственная пища в этот день. Вечером возвращаемся домой. Полностью измученная и обожженная палящим солнцем, я думаю: хватит с меня одного раза! Я восхищаюсь людьми, которые делают это каждый день в течение всей своей жизни. У хижины меня радостно встречают мать и старший брат с женой. Из их разговора я понимаю, что обо мне говорят как о героине. Они гордятся, что я сделала это. Впервые я крепко сплю до позднего утра.

В свежей хлопчатобумажной юбке я выползаю из хижины. Мать удивляется и спрашивает, сколько же у меня юбок. Я показываю четыре пальца, и она спрашивает, могу ли я отдать ей одну. У нее есть только те, что она носит годами. Судя по дырам и грязи на них, в это легко поверить. Но мои юбки слишком длинны и узки для нее. Я обещаю ей привезти новую юбку после следующего сафари. По швейцарским меркам у меня немного одежды, но здесь с четырьмя юбками и примерно десятью футболками чувствуешь себя, как в доме мод.

Сегодня я хочу постирать одежду в речной воде, которой у нас так немного. Мы идем в магазин и покупаем Omo. Это единственное моющее средство, которое можно купить в Кении, также использующееся для ухода за телом и для мытья волос. Очень трудно стирать в небольшом количестве воды с большим количеством песка. Лкетинга активно помогает мне, а стоящие вблизи девушки и женщины смотрят на него и хихикают. Теперь я люблю его еще больше: он показал себя с хорошей стороны. Мужчины здесь почти не выполняют никакой работы, особенно женской, например той, что связана с водой, дровами или стиркой. Сами они стирают только свои канги.

Днем я решаю зайти к миссионерам, чтобы представиться. Дверь открывает духовное лицо с мрачным до изумления взглядом. «Да?» – произносит оно. Я подключаю весь свой английский, чтобы объяснить, что хочу остаться здесь, в Барсалое, и жить с мужчиной самбуру. Святой отец смотрит на меня несколько пренебрежительно и говорит с итальянским акцентом: «Да?» Я интересуюсь, нельзя ли мне время от времени ездить с ним в Маралал за продуктами. Он не вполне дружелюбно отвечает, что никогда не знает наперед, когда окажется в Маралале. Кроме того, он перевозит больных и у него нет времени разъезжать по магазинам. Миссионер протягивает руку для холодного прощания: «Меня зовут отец Джулиано. До свидания».

Обескураженная таким приемом, я стою перед закрытой дверью и пытаюсь переварить впечатление. Я злюсь и стыжусь, что я белая. Медленно возвращаюсь к хижине и моим бедным людям, которые готовы поделиться тем немногим, что у них есть, хотя я им совершенно чужая. Я рассказываю Лкетинге о своем визите. Он смеется и говорит, что эти два попа ни на что не годятся. Хотя второй, отец Роберто, чуть более сговорчив. Вот их предшественники – другое дело. Они, видя такой голод, уже вовсю раздавали бы кукурузную муку, а эти будут тянуть до последнего. Все это меня удручает. По-видимому, нужно оставить надежды на поездку. Не хочу никого ни о чем просить.

Дни проходят однообразно. Единственное развлечение – посетители в хижине. Иногда это старики, иногда воины, и мне обычно приходится слушать их часами, чтобы время от времени хоть что-то понимать.

Land Rover

Через две недели я понимаю, что так однообразно питаться уже не могу, хоть и принимаю раз в день европейские витамины в таблетках. Я уже сбросила несколько килограммов, это заметно по юбкам. Я хочу остаться, это определенно, но я не хочу голодать. Туалетной бумаги мне тоже не хватает, а бумажные носовые платки стремительно заканчиваются. Никак не могу привыкнуть использовать камни для личной гигиены, что люди самбуру с успехом практикуют. Хотя нельзя не признать, что этот способ более экологичный, чем моя белая бумага в кустах.

Решение скоро находится. Нужно купить машину. Причем строго лендровер, все остальное тут бесполезно. Я обсуждаю это с Лкетингой, а он, в свою очередь, разговаривает с матерью. Та находит эту идею абсурдной. Автомобиль делает тебя похожим на человека с другой планеты, у которого много-много денег. Она никогда не ездила на машине. А люди? Что скажут люди? В то же время она понимает, что проблема с продуктами касается не только меня.

Мысль о том, чтобы иметь лендровер и быть независимыми, очень меня вдохновляет. Но так как все мои деньги в Момбасе, я снова должна отправиться в долгое путешествие. Нужно попросить маму перевести деньги с моего швейцарского счета в Момбаса-Барклайс-Банк. Я бесконечно думаю об этом и надеюсь, что Лкетинга будет сопровождать меня, потому что я понятия не имею, где взять машину. Я не встречала здесь салоны автодилеров, как в Швейцарии. Как получить документы и номера, тоже непонятно. Но я знаю одно: я вернусь с машиной.

Я снова наношу визит миссионерам. На этот раз открывает отец Роберто. Я сообщаю о своем плане и прошу помочь с поездкой в Маралал. Он вежливо говорит, чтобы я приходила через два дня – тогда, может быть, все получится.

Перед поездкой Лкетинга говорит, что он никуда не поедет. Он не желает больше видеть Момбасу. Никогда. Это, конечно, грустно, но после всего, что произошло, я его понимаю. Мы разговариваем полночи, и я чувствую, что он снова начинает бояться, что я не вернусь. Мать придерживается того же мнения. Снова и снова я обещаю вернуться в крайнем случае через неделю. Утром просыпаюсь крайне подавленная. Мне трудно делать вид, что все хорошо.

Через час я уже сижу рядом с отцом Роберто, и мы едем по новому, неизвестному мне маршруту. Сначала святой отец намерен заехать в Барагой в округе Туркана, и лишь потом мы двинемся в сторону Маралала. Эта дорога не такая гористая, и нам практически не нужен полный привод. С другой стороны, под колесами много мелких и острых камней, которые могут проткнуть шины, а маршрут в два раза длиннее, так что до Маралала почти четыре часа.

Добираемся мы туда к двум часам дня. Я благодарю отца Роберто и иду в гостиницу, чтобы скинуть сумку. Я проведу там ночь, потому что автобус отправляется только после шести утра. Я прогуливаюсь по Маралалу, чтобы скоротать время. Неожиданно меня окликают. Обернувшись, вижу своего спасителя Тома. Приятно среди пристально разглядывающих тебя лиц встретить одно знакомое.

Я рассказываю ему о своем плане. Он дает мне понять, что реализовать его будет сложно, потому что в Кении продается не так много подержанных автомобилей. Но он обо всем разузнает. Два месяца назад некто в Маралале продавал лендровер. Может быть, предложение еще в силе. Мы договариваемся встретиться у меня в семь.

Это лучшее, что могло со мной случиться! Том появляется на полчаса раньше и объявляет, что мы прямо сейчас идем смотреть машину. Мы отправляемся. Лендровер, может быть, и видавший виды, но это именно то, что я искала. Я веду переговоры с толстым дядей из племени кикуйю. После долгих прений мы сходимся на 2500 франках. Я с трудом могу в это поверить, но стараюсь сохранять хладнокровие. Мы обмениваемся рукопожатиями и заключаем сделку. Я объясняю, что деньги в Момбасе и что я вернусь через четыре дня, чтобы заплатить за машину. Он не должен продавать авто никому ни за какую цену. Я очень хотела бы положиться на него. Вносить залог заранее я не стану, потому что продавец не выглядит заслуживающим доверия. С ухмылкой он уверяет, что подождет еще четыре дня. Том и я покидаем кикуйю и отправляемся обедать. Я рада – одной заботой меньше. Обещаю Тому как-нибудь взять его с женой в сафари.

Путешествие в Момбасу проходит без затруднений. Присцилла очень взволнованна, когда я появляюсь в деревне. Мы многое рассказываем друг другу. Она опечалена и немного обеспокоена тем, что я хочу отказаться от своего маленького дома и навсегда перебраться к самбуру. Я оставляю ей все, что не могу взять с собой, даже свою великолепную кро– вать.

Уже на следующее утро мне удается снять нужную сумму, что оказывается не так просто. Обслуживание в местных банках требует терпения. Спустя почти два часа я получаю кучу банкнот, которые пытаюсь спрятать. Сотрудник замечает, что я должна быть осторожной, так как у меня в руках целое состояние и за такие деньги здесь легко могут убить. При выходе из банка мне становится страшно, потому что много людей из очереди наблюдают за мной. Через плечо у меня тяжелая дорожная сумка, набитая оставшейся момбасской одеждой. В правой руке дубинка рунгу – Ютта научила. При необходимости воспользуюсь ею немедленно.

Я то и дело перехожу на противоположную сторону улицы, чтобы убедиться, не преследует ли меня кто-нибудь. Примерно через час решаюсь отправиться на автовокзал, чтобы купить билет на ночной автобус до Найроби. Затем возвращаюсь в центр и сажусь за столик в отеле Castel. Это самый дорогой отель в Момбасе, его головной офис находится в Швейцарии. Наконец-то снова европейская еда! Правда, цены запредельные. Впрочем, меня сейчас это не волнует, ведь я не знаю, доведется ли мне еще когда-нибудь есть салат и картошку фри.

Автобус отправляется вовремя, и я с нетерпением жду, когда смогу вернуться домой и доказать Лкетинге свою верность. Примерно через полтора часа автобус делает вираж и останавливается. Среди пассажиров поднимается ропот. Выяснив, в чем дело, водитель объявляет: спустило заднее колесо. Все выходят. Некоторые сидят на обочине и достают платки или одеяла. Там, где мы сейчас находимся, кромешная тьма и ни одного населенного пункта. Я заговариваю по-английски с мужчиной в очках, поскольку мне кажется, что тот, кто носит золотые очки, должен говорить по-английски. Он меня и правда понимает. Он говорит, что все это может занять много времени, потому что запасное колесо тоже спущено, и теперь нам нужно ждать какой-нибудь машины, чтобы отвезти кого-нибудь в Момбасу для доставки сюда запасного колеса. Не может быть, чтобы битком набитый автобус без нормальной запаски ночью отправился в такой дальний путь! Впрочем, складывается впечатление, что большинство пассажиров это не беспокоит. Они сидят или лежат на обочине дороги. Становится холодно. Четверти через три часа на встречной полосе наконец появляется машина. Наш водитель стоит на дороге и отчаянно машет. Машина останавливается, и после непродолжительных переговоров в нее садится один из наших пассажиров. Теперь снова нужно ждать минимум три часа, так как полтора мы уже проехали. Я почти в панике. Схватив сумку, встаю у дороги, чтобы остановить следующую машину. Вскоре вижу вдалеке два ярких круга. Машу как сумасшедшая. Мужчина в золотых очках протягивает мне фонарик и говорит, что без него мне конец – судя по яркости фар, это определенно автобус. В следующую минуту шины визжат, кажется, прямо перед моим носом. Останавливается автобус Maraika Safari. Я объясняю водителю, что мне нужно как можно скорее попасть в Найроби, и спрашиваю, можно ли мне поехать с ними. Это группа индийских туристов. Меня принимают. Я сую водителю деньги и занимаю место в автобусе. Слава богу, темная дорога осталась снаружи, а я со всеми своими деньгами – здесь. Я засыпаю и, наверное, уже крепко сплю, когда в тихом до сего момента автобусе слышатся громкие разговоры. Я сонно вглядываюсь в темноту и вижу, что мы стоим на обочине. Многие пассажиры вышли наружу. Я тоже вылезаю и первым делом смотрю на шины. С ними все в порядке. «Что тут происходит?» – спрашиваю я сама у себя. И вдруг замечаю открытый капот. Лопнул приводной ремень. Как же все сложно! До Найроби еще добрых два часа, а мастерские открываются только в семь. Это единственное место, где можно найти замену. Слезы отчаяния готовы навернуться мне на глаза. Надо же было умудриться за одну ночь застрять на этой чертовой дороге аж в двух автобусах! Сегодня уже третий день. Нужно успеть в Найроби на автобус до Ньяхуруру, который отправится в семь утра, чтобы потом попасть на единственный рейс до Маралала на четвертый день, иначе этот кикуйю продаст машину кому-нибудь еще. Меня удручает, что неудачи происходят именно тогда, когда на счету каждая минута. В голове стучит: «До утра нужно быть в Найроби!»

Мимо одна за другой проезжают две машины, но я боюсь останавливать частников. Спустя два с половиной часа вижу вдали большие огни автобуса. Становлюсь на дороге с двумя горящими зажигалками в надежде, что водитель меня увидит. Он останавливается. Да это же мой первый автобус! Смеясь, водитель открывает дверь, и я, чувствуя неловкость, забираюсь внутрь.

В Найроби у меня даже остается время на чай с пирожным. Потом я сажусь на автобус до Ньяхуруру. У меня болят спина, шея, ноги. Но успокаивает тот факт, что с такой огромной суммой денег я все еще жива и следую плану.

С бьющимся сердцем вхожу в магазин кикуйю в Маралале. Женщина за прилавком не понимает по-английски. Из ее слов на суахили я заключаю, что ее мужа нет и мне нужно прийти завтра. Жаль, что стресс и неопределенность еще не закончились!

На следующий день около полудня я вижу оплывшее лицо хозяина лендровера. Он вскользь приветствует меня, деловито выходит из машины. Я стою в некотором замешательстве. Когда он достает из машины последний мешок, перехожу к делу. Мужчина смущенно потирает руки, а затем сообщает, что хочет еще тысячу франков, потому что, в принципе, есть еще желающие купить у него авто. Я с трудом объясняю, что у меня с собой только оговоренная сумма. Он пожимает плечами и говорит, что может подождать, пока я не найду остальные деньги. Я возражаю, что это невозможно: деньги из Швейцарии придут очень нескоро, и, кроме того, я больше не поеду в Момбасу. Он молча уходит и принимается обслуживать покупателей. Я выхожу из магазина. Как заколдованная, иду в сторону отеля. Жалкий ублюдок! Мне хочется придушить его.

У отеля я вижу машину управляющего туристическим домиком. Мне нужно пройти через бар, чтобы попасть на задний двор, где вход в номера. Управляющий узнает меня и приглашает выпить пива. Он знакомит меня со своей спутницей, которая работает в офисе в Маралале. Мы болтаем о пустяках. Спрашиваю, здесь ли еще Ютта. К сожалению, нет – уехала на некоторое время в Найроби, чтобы подзаработать шаржами. Наконец я рассказываю о своей проблеме. Управляющий смеется и говорит, что лендровер стоит не больше двух тысяч, иначе его давно бы продали. Машин здесь немного, и каждое авто все знают. Я говорю, что готова заплатить две с половиной. Он обещает помочь. Мы сейчас же возвращаемся к кикуйю. После долгих переговоров лендровер переходит ко мне. Управляющий говорит, что теперь нужно получить от кикуйю техпаспорт, а затем мы отправимся в офис и переоформим машину на мое имя. Он настаивает на оформлении документов. Он выступит в качестве свидетеля.

Я выхожу из офиса перед самым его закрытием с переоформленным техпаспортом. Мой кошелек стал легче на сто франков, но я довольна. Кикуйю вручает мне ключ и желает удачи. Поскольку я никогда раньше не водила лендровер, кикуйю меня проинструктировал, и я решила подбросить его до его магазина. Дорога вся в выбоинах, а руль сильно люфтит – это мне стало ясно уже через пять метров. Коробка передач очень тугая, да и тормоза срабатывают не сразу. Так что, конечно, я налетаю на первую же выбоину, и мой пассажир с опаской хватается за приборную панель. «У вас права-то хоть есть?» – с сомнением спрашивает он. «Конечно!» – отвечаю я и снова пытаюсь переключить передачу, что после немалых усилий все-таки удается. Тут кикуйю замечает, что я двигаюсь не в своей полосе. Бог ты мой, здесь еще и левостороннее движение! Кикуйю с облегчением выходит из машины у своего магазина. Я еду дальше до школы, чтобы лучше почувствовать новое авто. После нескольких кругов я чуть-чуть уже начинаю дружить с этой развалюхой.

Теперь нужно заправиться – на указателе топлива только четверть бака. Сомалиец, хозяин заправки, сожалеет: сейчас бензина нет. «А когда будет?» – спрашиваю я. Сегодня вечером или завтра. Обещали давно, но никогда нельзя быть ни в чем уверенным.

Это очень обнадеживает. Теперь у меня есть машина, но нет бензина. Это чистейшее издевательство! Вернувшись к кикуйю, я спрашиваю, есть ли у него горючее. У него ни черта нет, но он указывает мне место, где можно купить бензин по низкой цене. В итоге мне достается двадцатилитровая канистра по франку за литр. Но этого не хватит до Барсалоя и обратно. Еду к управляющему туристическим домиком и там разживаюсь еще двадцатью. Теперь я довольна. Завтра, закупив все необходимое, я отравлюсь в Барсалой.

Опасности в лесу

На следующий день утром я иду в местный банк и открываю счет. Это мне удается только после долгих объяснений, потому что я не могу назвать свое место жительства или почтовый адрес. Когда я говорю, что живу в хижине в Барсалое, возникает полное непонимание. Они хотят знать, как я туда доберусь. Я говорю, что вчера купила машину. Наконец мне удается открыть счет. Пишу маме, чтобы перевела деньги в Маралал.

Закупив продукты, выезжаю. Я решила ехать коротким путем через лес, иначе мне не хватит бензина на дорогу туда и обратно. Мне не терпится увидеть глаза Лкетинги, когда я въеду в деревню на машине.

Лендровер петляет по крутой красной грунтовке. Незадолго до того как оказаться в лесу, включаю полный привод, чтобы не застрять. Я горжусь тем, что у меня все под контролем. Деревья кажутся огромными, и, судя по заросшим колеям, дорогой давно не пользовались. Затем начинается подъем, и я успокаиваюсь. Вдруг вижу на пути большое стадо. Удивленная, сбавляю скорость. Вспоминаю, что Лкетинга рассказывал о стадах коров, которые иногда пасутся здесь. Приблизившись к животным метров на пятьдесят, понимаю, что коровы – это взрослые буйволы. Лкетинга также говорил, что самое опасное животное – отнюдь не лев, а буйвол. Сейчас их здесь не меньше тридцати, пусть и вместе с молодняком. Это гиганты со смертоносными рогами и шумно раздувающимися ноздрями. Некоторые пока еще продолжают мирно пастись, а кое-кто уже косится на мою машину. Посреди стада клубится пар. Или это пыль? Я как загипнотизированная смотрю на буйволов. Сигналить или нет? Видели ли они когда-нибудь машину? После долгого ожидания решаю дать сигнал. Все буйволы разом поднимают глаза. На всякий случай включаю заднюю передачу и продолжаю сигналить через короткие промежутки времени. Вот и конец мирному выпасу! Некоторые из гигантов бьют землю копытом, мотают наклоненными головами. Я смотрю на это представление как завороженная. Надеюсь, они уйдут в лес и не станут подниматься наверх! Но не успеваю я и глазом моргнуть, как буйволы исчезают, оставив лишь облако пыли над дорогой.

Для верности выжидаю еще несколько минут, затем жму на газ. Лендровер гремит, будто вот-вот развалится. «Надо поскорее убираться отсюда», – вот моя единственная мысль. С места, где были быки, я мельком заглядываю в лес, но едва вижу на метр вглубь. Чувствую лишь запах свежего навоза. Я вцепилась в руль, чтобы он не выскользнул из рук. После пяти минут гонки снижаю скорость, потому что дорога становится все круче. Я останавливаюсь и включаю полный привод. Так я надеюсь одолеть этот подъем не опрокинувшись, так как в земле всегда есть трещины или ямы. Я усердно молюсь, чтобы лендровер удержался на колесах. Только ни в коем случае не пользоваться сцеплением, чтобы не вывалилась какая-нибудь важная деталь! Что только не приходит мне в голову, пока я продвигаюсь вперед метр за метром! Пот заливает глаза, но я не могу с этим ничего сделать, потому что приходится обеими руками удерживать руль. Через двести-триста метров трудный участок позади. Лес постепенно редеет, и я рада, что вокруг стало больше света. Вскоре я оказываюсь перед кучей валунов, которые видела в прошлую поездку. Этот завал тоже запомнился мне каким-то другим. Я тогда сидела сзади и думала только о Лкетинге.

Остановившись, выхожу посмотреть, есть ли у дороги продолжение за этими булыжниками. В некоторых местах камни почти в половину высоты колеса. Вот теперь я действительно в ужасе, по-настоящему одинока и подавлена, несмотря на отличные навыки вождения. Чтобы сгладить неровности дороги, принимаюсь наваливать камни друг на друга. Время идет, через два часа стемнеет. Сколько еще до Барсалоя? В панике я ничего не могу вспомнить. Как во сне, включаю полный привод, знаю, что нельзя тормозить или использовать сцепление, что я должна на этом четырехколесном агрегате преодолеть очередное препятствие, несмотря на крутой спуск. Машину мотает, руль почти выскальзывает из рук. Я немного привстаю в надежде, что все пройдет хорошо. Лендровер тарахтит и стонет. Он длинный, его задняя часть еще не сползла с предыдущего камня, а передняя уже карабкается на следующий. В центре обвала двигатель вдруг издает бульканье и напрочь глохнет. Я зависаю по диагонали над следующим камнем. Как теперь оживить мотор? Быстро выжимаю сцепление, автомобиль с треском прокатывается полметра. Тут же отпускаю педаль. Это не вариант. Выйдя, вижу, что заднее колесо висит в воздухе. Я подсовываю под него огромный камень. Я почти в истерике.

Когда я снова забираюсь в машину, замечаю впереди на скале двух воинов, с интересом наблюдающих за мной. Не похоже, что они собираются помочь, но мне все равно становится лучше – теперь я здесь не одна. Пытаюсь запустить двигатель. Он недолго трещит и глохнет. Я пробую снова и снова. Я хочу покинуть это место! Эти двое молча стоят на скале. Чем они могут помочь? Они, наверное, не верят в существование моторов.

Когда я уже сама перестаю во что-либо верить, мотор заводится. Очень-очень медленно отпускаю сцепление в надежде, что машина переедет через камень. После сложного маневра со сцеплением лендровер, покачиваясь, начинает продвигаться вперед. Метров через двадцать худшее уже позади, и я могу немного расслабить руки. И тут нахлынули слезы. Я совершенно измучена и только сейчас осознала опасность, в которой была.

Дальше дорога относительно ровная. Вдали я различаю несколько хижин и детей, активно машущих руками. Притормаживаю, чтобы не задавить коз, которых здесь слишком много. Примерно через полчаса достигаю большой реки Барсалой. Переправляться небезопасно – несмотря на то, что воды сейчас нет, дно покрыто зыбучими песками. Я снова включаю полный привод и мчусь на бешеной скорости по реке шириной около тридцати метров. Машина преодолевает последний подъем перед Барсалоем, и вот я не торопясь, с гордо поднятой головой въезжаю в деревню. Повсюду останавливаются люди, даже сомалийцы выходят из своих магазинов. «Mzungu, mzungu!» – слышится со всех сторон.

А вот и Лкетинга. Он стоит посреди улицы с двумя воинами. Через мгновение он уже в машине, хотя я даже толком не остановилась. Он сияет: «Коринна, ты вернулась! Да еще и на машине!» Он смотрит, словно не верит, что это я. Радуется как ребенок. Я хочу обнять его. Он приглашает двух воинов сесть к нам, и мы едем к нашей хижине.

При виде лендровера мать сначала шарахается в сторону. Сагуна тоже с криком отскакивает. Машину тут же обступают зеваки – не только дети, но и старики. Мать, будучи женщиной практичной, не хочет оставлять машину рядом с деревом – она боится, что кто-нибудь ее испортит. Тогда Лкетинга отодвигает колючий забор, я въезжаю и паркуюсь около хижины, которая рядом с лендровером выглядит просто крошечной.

Мы заносим продукты в хижину. Я с нетерпением жду чая. Мать довольна, что я купила сахар. Кукурузная мука в магазинах появилась, а вот сахара нет. Лкетинга вместе с двумя товарищами смотрит на машину как на чудо. Мать оживленно болтает со мной. Я ничего не понимаю, но она выглядит счастливой, потому что когда смеюсь я, она делает то же самое.

В тот вечер мы ложимся поздно, потому что все слушают рассказ о моих приключениях. На эпизоде с буйволами лица у всех становятся очень серьезными, а мать бормочет: «Enkai, Enkai»[11].

Вскоре приходит старший брат со стадом коз и присоединяется к разговору. Мы обсуждаем многое. Решено, что лендровер нужно охранять, чтобы его не угнали и не разбили из злых побуждений. Лкетинга хочет провести нашу первую ночь после разлуки в машине. Я представляла себе встречу по-другому, но не слишком расстраиваюсь. Я вижу, что он мною гордится.

На следующий день Лкетинга хотел бы отправиться в путешествие и навестить своего сводного брата, который присматривает за коровами в Ситеди. Я пытаюсь объяснить, что мы не можем совершать дальние поездки, потому что у нас нет запаса топлива. Сейчас в машине половина бака – этого хватит только на дорогу до Маралала. Он весьма расстроен этой новостью. Мне тоже жаль, что я не могу свободно гонять на моем лендровере, но приходится принимать жесткие решения.

Через три дня нас посетил помощник шерифа. Он разговаривает с Лкетингой и матерью. Я понимаю только два слова: mzungu и «машина». Но речь идет обо мне. Он выглядит нелепо – зеленая форма висит на нем, как на вешалке. Только винтовка придает ему важности. По-английски он не говорит. Он желает видеть мой паспорт. Я предъявляю документ и спрашиваю, в чем проблема. Лкетинга переводит, что я должна зарегистрироваться в офисе в Маралале, потому что европейцам не разрешается жить в хижинах.

Планы на будущее

В тот же день Лкетинга и я, при участии матери, решаем, что нам нужно пожениться. Местный шериф считает, что отношения нужно зарегистрировать в Маралале, потому что брака, заключенного в соответствии с местными традициями, недостаточно. Когда все обговорено, он хочет, чтобы его отвезли домой. Для Лкетинги это само собой разумеется, ведь шериф уважаемый человек, но я уже замечаю, что тот беззастенчиво этим пользуется. Завожу мотор, случайно смотрю на датчик топлива и с ужасом понимаю, что бензин почти на нуле, хотя машина не использовалась. Я не могу это объяснить.

Мы трогаемся. Шериф расположился на переднем сиденье, Лкетинга – сзади. Я считаю, что представитель местной власти ведет себя бесцеремонно, – в конце концов это наша машина, – но пока ничего не говорю. Тем более что Лкетингу это как будто совсем не волнует.

Мы приехали. Выходя из машины, шериф с самодовольным видом объявляет, что через два дня ему нужно в Маралал, а так как мне все равно придется разбираться с документами, мы могли бы взять его с собой. Вообще-то срок действия моей визы истекает только через месяц.

Вернувшись в хижину, я понимаю, что с таким количеством топлива мы до Маралала не дотянем, и хочу выбрать более длинный, но более легкий маршрут. Я отправляюсь к миссионерам. Дверь открывает отец Джулиано, и на этот раз он чуть более вежлив. Я рассказываю ему о проблемах с бензином. Когда он интересуется, каким путем я приехала, отвечаю, что через лес. Впервые, как мне кажется, он проявляет ко мне внимание и уважение: «Эта дорога очень опасна. Больше там ездить не стоит». Затем он предлагает пригнать машину, чтобы он мог взглянуть, что там с топливным баком. Когда я пригоняю лендровер, святой отец сразу находит причину проблемы. Бак практически болтается по земле, и из-за трещины, появившейся при поломке, бензин испаряется. Теперь ясно, почему я цеплялась за камни.

В ближайшие дни отец Джулиано приварит бак. Я очень ему благодарна. Он спрашивает, где я живу, и желает мне сил и терпения. Он говорит, что бензин в Маралале бывает не всегда, поэтому мне лучше взять двухсотлитровую канистру или даже две и сдать их ему на хранение, потому что он не всегда сможет продавать мне свой бензин. Я рада такому предложению – теперь я могу оставлять машину в миссии, что гарантирует ее сохранность. Правда, я с трудом убеждаю в этом Лкетингу – он не доверяет даже святым.

Следующие дни проходят спокойно, единственное – каждый день появляются новые люди, которых интересует, когда мы собираемся в Маралал. Все хотят поехать с нами. Теперь, когда хоть у одного самбуру появилось транспортное средство, все считают его своим. Мне снова и снова приходится объяснять, что я не горю желанием сажать в машину двадцать человек и везти их по плохой дороге.

Путешествие начинается, конечно же, с местного шерифа, который сам берется определить, кому ехать с нами. Разрешено только мужчинам, женщины остаются. Я вижу одну из этих женщин, у которой в канге висит ребенок с сильно гноящимися глазами, и спрашиваю, зачем ей в Маралал. «В больницу. Здесь нет лекарства», – потупившись, отвечает она. Я разрешаю ей присоединиться к нам.

Когда шериф собирается занять место рядом со мной, я набираюсь смелости: «Это место Лкетинги». Он подчиняется, но отныне я не вызываю у него симпатии. Поездка проходит хорошо, в машине много говорят и поют. Для большинства людей это первая поездка в жизни. Мы трижды пересекаем реку, поэтому без моего вездехода не обойтись. Тем не менее мне приходится усиленно сосредоточиться на дороге: она полна ям и рытвин. Путь кажется бесконечно долгим, а бензин быстро расходуется.

Во второй половине дня мы добираемся до Маралала. Высаживаем пассажиров и едем прямиком на заправку. К моему великому разочарованию, бензина до сих пор нет. С тех пор как я купила машину, весь Маралал, очевидно, остался без бензина. Сомалиец уверяет, что топливо прибудет сегодня или завтра. Я больше не верю ни одному его слову. Мы с Лкетингой переезжаем в наш номер, чтобы провести там нашу первую после разлуки ночь.

Тем временем в Маралале прошел дождь. Все вокруг становится зеленым, будто мы оказались в другой стране. Ночью стремительно холодает. Впервые я испытываю весь ужас из-за комаров. Даже во время ужина в холодной комнате они продолжают меня кусать. Лодыжки и руки мгновенно опухают. Я убиваю комаров без передышки, но тучи новых роятся под крышей. Странно, кажется, комары предпочитают белую кожу, поскольку моего масаи искусали вдвое меньше. Мы ложимся, а комары поют у меня над ухом. Лкетинга полностью натягивает одеяло на лицо и, конечно, ничего не замечает.

Через некоторое время, раздраженная, я включаю свет и бужу его. «Я не могу спать с этими комарами», – в отчаянии заявляю я. Он встает и уходит. Через десять минут возвращается и кладет на землю зеленую, изогнутую спиралью штуковину, которую поджигает с одного конца. В самом деле спустя короткое время эти твари исчезают, но теперь в комнате страшная вонь. Я кое-как засыпаю и открываю глаза только в пять утра, когда меня снова начинают донимать комары. Зеленая спираль полностью сгорела, очевидно, ее хватает только на шесть часов.

Мы ждем уже четыре дня, а бензина все нет. От скуки Лкетинга снова принимается жевать мираа. Кроме того, он тайком выпивает две-три бутылки пива. Мне это не нравится, но возразить нечего, ведь ожидание меня и саму раздражает. Тем временем мы наведались в офис, чтобы объявить о нашем намерении пожениться. Мы долго ходим от одного служащего к другому, пока не обнаруживается тот, кто ведает регистрацией браков. Это здесь большая редкость, говорит он, так как, согласно традициям, мужчины самбуру могут иметь несколько жен. Денег на официальную регистрацию брака у них обычно нет, да это никому и не нужно, ибо исключает брак с несколькими женщинами. Это объяснение смущает в первую очередь меня, но я вижу, что Лкетинга тоже расстроен. Однако сейчас не до размышлений. Когда служащий просит у нас документы, чтобы записать данные, выясняется, что у Лкетинги нет паспорта – его украли в Момбасе. Служащий слегка обескуражен и говорит, что придется заказывать дубликат в Найроби. Это займет около двух месяцев. Только когда у Лкетинги будет удостоверение личности, он сможет зарегистрировать наш брак – и то не сразу, а через шесть недель. Для меня это означает, что я должна покинуть Кению не позднее чем через три недели, потому что моя продленная виза скоро закончится.

Лкетинга снова принимается жевать мираа, а я расспрашиваю его о браке и многоженстве. Он говорит, что очень плохо, если после нашей свадьбы у него не будет возможности иметь нескольких жен. Я делаю вид, что меня не особенно трогают эти слова – все-таки нужно уважать чужие культурные традиции. При этом я пытаюсь представить, как он живет со мной и одновременно еще с несколькими женщинами, и задыхаюсь от ревности. И пока я горю в огне своих мыслей, Лкетинга прибавляет, что если я не позволю ему жениться на другой женщине самбуру, согласно традиции, то он не сможет жениться на мне. Это уже слишком! Я не могу сдержать слез. Он в шоке. Смотрит на меня и спрашивает: «Коринна, в чем проблема?» Я пытаюсь объяснить, что мы, белые, и слыхом не слыхивали о многоженстве и я просто не могу представить себе такую совместную жизнь. Он смеется и вдруг подхватывает меня на руки и быстро целует в губы. «Нет проблем, Коринна! Ты будешь моей первой женой».

Он хочет много детей, хотя бы восемь. Я с улыбкой говорю, что мне достаточно двоих. Вот именно, замечает мой воин, поэтому надо, чтобы у второй жены тоже были дети. И вообще он не знает, смогу ли я родить ему детей, а без детей мужчина не мужчина. Я соглашаюсь, потому что действительно не знаю, могу ли иметь детей. До приезда в Кению я вообще об этом не думала. Наконец я предлагаю решение: если у меня не будет ребенка через два года, он может снова жениться, в противном же случае ему придется ждать не менее пяти лет. Он соглашается, и я успокаиваю себя тем, что пять лет – это долгий срок.

Мы выходим на улицу и отправляемся на заправку в надежде, что привезли бензин. Но не тут-то было. И вдруг встречаем моего вечного спасителя Тома с молодой женой. Она еще почти ребенок, смотрит потупившись. Кажется, эта девушка несчастлива. Мы рассказываем, что ждем бензина уже четыре дня. Том предлагает нам съездить в Лэйк-Баринго – это всего в двух часах езды, и там всегда есть бензин.

Я в восторге от предложения, потому что ненавижу болтаться без дела. Я предлагаю ему и его жене поехать с нами, так как за мной обещанное сафари. Он переводит жене то, что я сказала, но девушка боится ехать на машине. Лкетинга смеется и наконец уговаривает ее поехать. Мы планируем выехать утром.

С утра мы ищем гараж, хозяин которого тоже сомалиец. У него я покупаю две пустые канистры, которые помещаются в багажнике лендровера. Закрепив их веревками, я чувствую себя хорошо подготовленной к поездке, и мы счастливы, что наконец-то отправились в путь. Только жена Тома кажется еще более тихой и молчаливой и в страхе держится за канистры.

Мы долго едем по пыльной ухабистой дороге, и нам пока не встретилось ни одной машины. Время от времени видим стада зебр или жирафов, но никаких признаков человеческого присутствия. Внезапно передняя часть машины как бы прогибается вперед, и рулить становится трудно. Оказывается, мы прокололи колесо. Я не очень-то умею менять колеса. Такого со не случалось ни разу за десять лет водительской практики. «Нет проблем», – говорит Том. Вытаскиваем запаску, крестообразный ключ и древний домкрат. Том заползает под лендровер, чтобы установить домкрат. Он хочет ослабить колесные гайки с помощью ключа. Но пазы так сильно стерты, что ключ не может ухватить гайку. Мы пытаемся решить проблему при помощи песка, палок и тряпок. В итоге нам удается открутить три гайки, но остальные ни с места. Вот невезение! Жена Тома начинает плакать и куда-то убегает. Том уверяет, что ее нужно оставить в покое, она вернется. Сейчас мы в округе Баринго. Мы потные, грязные и очень хотим пить. Бензина у нас достаточно, но воды мы не взяли, потому что рассчитывали на короткую поездку. Итак, мы усаживаемся в тени и надеемся, что скоро появится машина – эта дорога выглядит более оживленной, чем в Барсалое.

Когда через несколько часов ничего так и не происходит и Лкетинга возвращается после разведки местности, не найдя ни Лэйк-Баринго, ни каких-либо хижин, мы решаем переночевать в нашем лендровере. Эта ночь кажется бесконечно долгой. Мы почти не спим от голода, холода и жажды. Утром мужчины пытаются что-нибудь предпринять, но снова тщетно. Мы хотим подождать до полудня, чтобы посмотреть, не придет ли нам кто-нибудь на помощь. У меня пересохло в горле и потрескались губы. Девушка снова плачет, а Том теряет терпение.

И тут Лкетинга прислушивается – ему кажется, что он слышит звук машины. Проходит еще пара минут, и я тоже начинаю слышать шум двигателя. К нашему огромному счастью, мы видим сафари-автобус. Водитель-африканец останавливается и опускает стекло. На нас с любопытством смотрят итальянские туристы. Том описывает нашу проблему водителю, но тот сожалеет, что не может взять посторонних людей в автобус. Он дает нам свой крестообразный ключ. Он не подходит, слишком мал. Теперь моя очередь уговаривать водителя. Я предлагаю деньги. Но он поднимает стекло и едет дальше. Итальянцы молчат, равнодушно глядя на меня. Видимо, я кажусь им слишком грязной, а остальные выглядят и вовсе дико. Я злюсь и выкрикиваю самые ужасные оскорбления в сторону удаляющегося автобуса. Мне стыдно за белых людей, потому что никто из них даже не попытался уговорить водителя помочь нам.

Том убежден, что мы, по крайней мере, на верном пути. Мы уже собираемся идти пешком, как вдруг снова слышится шум двигателя. На этот раз я решаю не отпускать машину, не посадив в нее кого-нибудь из нас. Это такой же сафари-автобус и тоже с итальянцами. Пока Том и Лкетинга договариваются с упрямым водителем и снова получают в ответ лишь покачивание головой, я распахиваю заднюю дверь автобуса и отчаянно кричу в салон: «Вы говорите по-английски?» – «Нет, только по-итальянски», – отзывается хор. Только один мужчина помоложе говорит: «Что у вас случилось?» Я объясняю, что мы стоим здесь со вчерашнего утра без воды и еды, и нам срочно нужна помощь. Водитель произносит: «Нельзя». И хочет закрыть дверь. В эту минуту еще один молодой итальянец, сидящий на переднем сиденье, заступается за нас и говорит, что они, туристы, заплатили за аренду автобуса и поэтому вольны решать, поедет ли кто-то из нас. В итоге Том усаживается рядом с водителем, хочет тот того или нет. Я вздыхаю с облегчением и благодарю обоих туристов. Нам предстоит продержаться еще почти три часа, прежде чем мы увидим облако пыли вдали. Наконец Том возвращается на лендровере. К счастью для нас, он привозит колу и хлеб. Я собираюсь наброситься на напиток, но он предупреждает, чтобы я делала только маленькие глотки, иначе заболею. Как будто заново родившись, я даю себе клятву, что никогда больше не уеду на этой машине без воды.

Тому удается ослабить последнюю колесную гайку, сломав ее пополам с помощью молотка и зубила. Затем происходит быстрая замена колеса, и мы продолжаем путь. Через полтора часа мы наконец достигаем Лэйк-Баринго. Заправочная станция окружена живописным садом. Рядом – вычурный ресторанчик, в который я приглашаю моих спутников. Молодая жена Тома восхищается этим новым миром, но не чувствует себя в нем комфортно. Мы занимаем уютный столик с видом на озеро, где резвятся розовые фламинго. Глядя на изумленные лица своих друзей, я горжусь тем, что могу предложить им что-то необыкновенное и приятное.

К нашему столику подходят два официанта, но не для того чтобы оформить заказ, а чтобы сообщить, что нам тут сидеть нельзя, потому что ресторан только для туристов. Я возмущена: «Я туристка, а это мои друзья!» Чернокожий официант успокаивает меня и говорит, что я могу остаться, но масаи должны покинуть помещение. Мы поднимаемся и уходим. Я чувствую, как сильно унижены эти гордые люди.

По крайней мере, здесь есть бензин. Однако когда владелец заправки видит, что я хочу наполнить две большие канистры, просит сначала показать деньги. Лкетинга держит шланг в канистре, а я отхожу на несколько метров, чтобы после всех неприятностей выкурить сигарету. Вдруг я слышу его крик и с ужасом вижу, как бензин разбрызгивается вокруг, как из поливочного шланга. Подлетаю к машине и пытаюсь остановить поток. Бензин продолжает течь, когда канистра уже полна. Несколько литров вытекло на землю, часть залилась в салон лендровера. Лкетинга в шоке, а Том с женой стоят в стороне, готовые провалиться сквозь землю от стыда. Вторую канистру нам наполнить не разрешают, мы должны заплатить и уехать. Я уже проклинаю эту машину. Пока она приносит мне одни неприятности.

В деревне мы молча пьем чай, затем трогаемся в путь. В машине ужасно пахнет бензином, и вскоре молодую жену Тома начинает тошнить. Она больше не желает никуда ехать, хочет вернуться домой пешком. Том злится и грозится отправить ее обратно к родителям в Маралал, а себе взять другую жену. Это, должно быть, большой позор, так как после этих слов она возвращается в машину. После происшествия на бензоколонке Лкетинга еще не проронил ни слова. Он переживает за случившееся, а я пытаюсь его утешить. Уже темно, когда мы добираемся до Маралала.

Пара довольно быстро с нами прощается, и мы едем в отель. Прохладно, но я все равно иду в душ, потому что вся липкая от грязи. Лкетинга тоже идет умываться. Потом мы заказываем хорошую порцию мяса. В этот раз даже мне нравится мясо, которое мы запиваем пивом. После этого мне становится действительно хорошо, учитывая, что впереди у нас прекрасная ночь для любви. Поскольку все происходит не совсем бесшумно, Лкетинга испуганно прикрывает мне рот и спрашивает: «Коринна, в чем проблема?» Когда я снова могу дышать ровно, пытаюсь объяснить ему, что такое оргазм. Он не понимает и только смеется. Он думает, что оргазм – это то, что случается только у белых. Наконец я засыпаю счастливая и уставшая.

Рано утром мы делаем покупки: рис, картошка, овощи, фрукты, даже ананасы. Мы наполняем вторую канистру – в Маралале появилось топливо, как ни трудно в это поверить. Полностью загрузившись, отправляемся домой, захватив пассажирами двух мужчин самбуру.

Лкетинга предлагает ехать по более короткому маршруту через лес. Мне поначалу закрадываются сомнения на этот счет, но вскоре я понимаю, что с Лкетингой мне бояться нечего. Поездка проходит хорошо – пока мы не добираемся до крутого склона. Полные канистры раскачивают лендровер, и я прошу двух наших пассажиров вытащить свои покупки и выйти на склоне горы, потому что иначе мы опрокинемся. С замиранием сердца я преодолеваю эти двести метров. Все получается, и скоро в машине возобновляется болтовня. Большие камни тоже удается преодолеть – Лкетинга помогает мне, подталкивая авто. Теперь мне легко, и я довольна собой. Мы без проблем добираемся до Барсалоя.

Повседневная жизнь

Мы можем по-настоящему насладиться следующими несколькими днями. Еды и бензина достаточно. Каждый день мы ездим на машине к родственникам или за дровами. Иногда наведываемся к реке – совершить ритуал омовения и заодно набрать воды половине Барсалоя. Иногда мы привозим по двадцать канистр за раз. На эти вылазки расходуется много нашего драгоценного горючего, поэтому я, конечно, выражаю недовольство, но, кроме больших дискуссий, это ни к чему не приводит.

Говорят, этим утром отелится одна из коров. Мы должны присутствовать при этом событии. Едем в Ситеди. Это не федеральная трасса, поэтому я должна быть осторожна, чтобы не наехать на что-нибудь острое. Навещаем сводного брата. Здесь коров собирают по вечерам после выпаса. Мы бредем по кучам коровьего навоза в огромном облаке мух. Сводный брат Лкетинги показывает нам новорожденного теленка. Корова-мать в первый день после родов остается дома. Лкетинга сияет от счастья, пока я сражаюсь с мухами. Мои пластиковые туфли вязнут в навозе. Наш двор без коровы мне определенно нравится больше. Мне совсем не хочется здесь задержи– ваться.

Нас приглашают на чай, и Лкетинга ведет меня в хижину своего сводного брата и его молодой жены. У них двухнедельный малыш. Кажется, жена довольна нашим визитом. Снова много болтовни, но я не понимаю ни слова. Огромное количество мух доводит меня до изнеможения. Когда я пью чай, приходится прикрывать кружку рукой, чтобы не проглотить муху. Голый младенец висит у матери на груди. Тут я замечаю, что ребенок обильно какает прямо в кангу. Я указываю на это женщине. Она смеется, вынимает ребенка, плюет ему на попу и растирает все это дело рукой. Затем дерьмо вытряхивается из канги, и женщина протирает ее песком. Мне страшно подумать, что подобный ритуал происходит несколько раз в день. Я делюсь своими впечатлениями с Лкетингой, но он говорит, что это нормально.

Когда я намекаю, что пора бы домой, Лкетинга говорит: «Это невозможно! Сегодня мы ночуем здесь!» Он намерен остаться с коровой, а его сводный брат собирается зарезать для нас козу, да и его жене после родов нужно мясо. Мысль о том, что мы остаемся здесь, вызывает у меня панику. Конечно, нужно быть благодарной за гостеприимство, но здесь я чувствую себя не в своей тарелке.

Лкетинга и другие воины большую часть времени проводят с коровами, а я тем временем сижу в темной хижине с тремя женщинами и не могу произнести ни слова. Они определенно говорят обо мне. Весело хихикают. Одна ощупывает кожу на моей руке, другая хватает меня за волосы. Длинные светлые волосы не дают ей покоя. У всех бритые головы, украшенные цветными головными повязками и длинными серьгами.

Женщина снова кормит ребенка, а затем протягивает его мне. Я беру его на руки, боясь, что то, что я видела недавно, может повториться на мне. Я знаю, что здесь нет подгузников, но пока не могу ко всему этому привыкнуть. Полюбовавшись ребенком, я с облегчением возвращаю его.

Тут в хижину заглядывает Лкетинга. Спрашиваю, где он пропадал. Смеясь, он говорит, что пьет с воинами молоко. После этого они собираются забить козу и принести нам, женщинам, хорошие куски. Он снова должен принимать пищу в лесу, хотя ему хотелось бы быть со мной. Деревня большая, и здесь слишком много женщин и воинов. Мы ждем около двух часов, пока нам не приносят нашу порцию.

Уже темно, и хозяйка готовит нам мясо. Затем мы вместе с детьми принимаемся за нашу половину козы. Лкетинга с братом съели вторую половину. Насытившись, я выползаю из хижины и присоединяюсь к своим масаи и другим воинам, сидящим на корточках возле коров. Спрашиваю Лкетингу, когда он собирается ложиться. Он смеется: «О нет, Коринна, здесь я не могу спать с женщинами, здесь я сплю с моими друзьями и коровами». Мне ничего не остается, кроме как ползти обратно к женщинам. Это первая ночь без Лкетинги. Мне очень не хватает его тепла. В хижине прямо у моей головы привязаны три новорожденных козленка, которые постоянно блеют. Ночь проходит без сна.

Ранним утром шума и суеты здесь гораздо больше, чем в Барсалое. Нужно доить не только коз, но и коров. Повсюду блеяние и мычание. Женщины и девушки занимаются дойкой. После чая мы наконец собираемся домой. Я почти пьянею при мысли о нашей чистой хижине с едой из супермаркета и о реке. Наш лендровер полон женщин, которые хотят продать в Барсалое молоко. Они рады, что им не нужно сегодня совершать долгий путь пешком. Неожиданно Лкетинга заявляет, что тоже хочет порулить. Я пытаюсь его отговорить, но вскоре мой набор аргументов заканчивается, к тому же женщины, кажется, на стороне Лкетинги. Он вырывает у меня руль до тех пор, пока я в раздражении не останавливаюсь. Он с гордым видом перебирается на водительское место. Женщины аплодируют. Я в отчаянии. Я пытаюсь хотя бы объяснить ему, что такое газ и тормоз. «Знаю, знаю», – урчит он. Я могу разделить его восторг лишь на несколько секунд, потому что через сотню метров уже ору: «Медленнее!» Лкетинга, однако, делает все наоборот. Мы летим прямиком в дерево. Я кричу: «Тише! Левее!» В панике выворачиваю руль перед самым деревом. Мы чудом уходим от прямого столкновения, лендровер карябает ствол крылом, двигатель глохнет.

Я больше не могу сдерживаться. Выйдя из машины, я гневно указываю на вмятину и заодно пинаю эту чертову машину. Женщины верещат, но их тревожит не авария, а то, что я позволяю себе повышать голос на мужчину. Лкетинга стоит совершенно обескураженный. Он не хотел этого. В сердцах хватает он свое копье и хочет идти домой пешком. Он больше никогда не сядет в эту машину! Две минуты назад он был таким милым… Мне становится жаль его. Я разворачиваю лендровер, и, поскольку машина, слава богу, на ходу, прошу Лкетингу вернуться. Оставшийся отрезок пути мы едем молча, а я уже представляю конфуз в Маралале, когда появится mzungu на битой машине.

В Барсалое мать встречает нас с радостью. Даже Сагуна приветствует меня. Лкетинга ложится. Он сильно не в духе – его беспокоят возможные проблемы с полицией, так как у него нет водительских прав. Он в таком плохом состоянии, что я начинаю бояться, как бы он снова не сошел с ума. Я успокаиваю его и обещаю никому ни о чем не рассказывать. Это, мол, моя проблема, и в Маралале мы все исправим.

Я собираюсь пойти на речку помыться. Лкетинга со мной не идет – не хочет выходить из хижины. В общем, я иду одна, хотя мать и ругается. Она боится отпускать меня одну на реку. Она сама сто лет там не была. Тем не менее я отправилась, прихватив канистру для воды. Я ополаскиваюсь в нашем привычном месте, но в одиночестве чувствую себя не так комфортно и не решаюсь полностью раздеться. Я спешу. Когда я возвращаюсь и заползаю в хижину, Лкетинга интересуется, что я так долго делала на реке и кого встретила. Удивленная, отвечаю, что я здесь никого не знаю и очень торопилась. Он молчит.

Я обсуждаю с ним и с матерью свою поездку домой, так как моя виза заканчивается и через две недели я должна покинуть Кению. Эти двое не в восторге от такой новости. Лкетинга с тревогой спрашивает, что будет, если я не вернусь, ведь мы уже заявили о намерении пожениться. «Я вернусь! Нет проблем!» – отвечаю я. Поскольку я не бронировала билеты, планирую вылететь через неделю. Дни летят. Не считая наших ежедневных церемоний омовения, мы проводим время дома и обсуждаем наше будущее.

В предпоследний день мы лениво лежим в хижине и вдруг слышим громкие женские крики. «Что это?» – удивленно спрашиваю я. Лкетинга внимательно прислушивается. Его лицо темнеет. «В чем проблема?» – снова спрашиваю я, чувствуя, что что-то не так. Вскоре входит расстроенная мать. Она сердито смотрит на Лкетингу, обменивается с ним двумя-тремя фразами. Он выходит на улицу, и я слышу, как он с кем-то громко спорит. Я тоже хочу выползти, но мать мотает головой. Когда я снова сажусь, сердце колотится как сумасшедшее. Это, должно быть, что-то плохое. Наконец Лкетинга возвращается и садится рядом со мной, все еще очень возбужденный. Снаружи тихо. Я хочу знать, что происходит. После долгого молчания выясняется, что перед хижиной стоит мать его давней подруги с двумя другими женщинами.

Довольно! Пора проявить твердость. Я впервые слышу о существовании девушки. Я уезжаю через два дня и хочу ясности. «Лкетинга, у тебя есть девушка? – спрашиваю я. – Может быть, ты должен жениться на ней?» Масаи усмехается и говорит: «Да, много лет у меня есть маленькая подружка, но я не могу жениться на этой девушке!» Я ничего не понимаю: «Почему?» Теперь я узнаю, что почти у каждого воина есть девушка. Воин готов покупать ей украшения на протяжении долгих лет, чтобы она выглядела лучше всех, когда соберется замуж. Но он не должен жениться на своей девушке. Им разрешено свободно заниматься любовью до последнего дня перед ее свадьбой, когда родители передадут девушку в дом жениха. Девушка только в день свадьбы узнает, кто станет ее мужем.

Потрясенная услышанным, говорю, что, должно быть, это очень плохо. «Почему? – удивляется Лкетинга. – Это нормально!» Он говорит, что девушка сорвала с себя все украшения, узнав, что он живет со мной до ее свадьбы. Она расстроена. Во мне медленно поднимается ревность, и я спрашиваю, когда он в последний раз был у нее и где она живет. «Далеко отсюда, в сторону Барагоя, и я не видел ее с тех пор, как ты здесь», – отвечает он. Обдумав ситуацию, я предлагаю ему после моего отъезда пойти к девушке и со всем разобраться. Если это необходимо, пусть купит ей драгоценности, но, когда я вернусь, этот вопрос должен быть улажен. Лкетинга не отвечает, поэтому я понятия не имею, что он собирается делать, когда я уеду. Но я доверяю ему и нашей любви.

Я прощаюсь с матерью и Сагуной, которым явно понравилась. «Hakuna matata»[12], – улыбаюсь я им, а потом мы отправляемся в Маралал на нашем лендровере, потому что я хочу на время моего отсутствия сдать машину в ремонт. Лкетинга планирует вернуться домой пешком. В лесу мы встречаем небольшое стадо буйволов, но они разбегаются, заслышав шум двигателя. Тем не менее Лкетинга немедленно хватает свое копье и издает хрюкающий звук. Я смотрю на него, смеюсь, и он снова успокаивается.

Мы быстро паркуемся, чтобы никто не заметил помятое крыло. Приходит хозяин-сомалиец и смотрит на повреждения. По его словам, работа будет стоить около шестисот франков. Я знаю, что цена вопроса – примерно четверть озвученной суммы. Я упорно торгуюсь, и в конце концов мы сходимся на трехстах пятидесяти, хотя даже это чересчур. Мы ночуем там же, где и всегда. Я сплю плохо – меня тревожит отъезд и множество комаров.

Прощаться трудно. Удаляющийся вместе с автобусной остановкой Лкетинга выглядит растерянным. Я укрываю лицо, чтобы не приехать в Найроби покрытой слоем пыли.

Чужая Швейцария

Я снимаю номер в туристическом отеле Igbol. Здесь я наконец-то хорошенько наедаюсь. Я изучаю сайты разных авиакомпаний, пока наконец не нахожу рейс на Allitalia. Спустя много месяцев я звоню домой. Очень волнуюсь, сообщая маме, что ненадолго приеду. Два дня, оставшиеся до отъезда, кажутся невыносимыми. Я брожу по улицам Найроби, чтобы убить время. На каждом углу калеки и нищие, которым я даю мелочь. По вечерам в Igbol болтаю с туристами и отшиваю индийцев и африканцев, набивающихся в бойфренды.

Наконец я в такси до аэропорта. Когда самолет взлетает, я не слишком радуюсь возвращению домой, потому что знаю, как сильно Лкетинга и остальные члены семьи ждут моего возвращения.

В Майрингене, в Бернском Оберланде, где мама живет с мужем, после первой радости встречи я сразу чувствую себя не в своей тарелке. Жизнь понемногу входит в европейскую колею. В супермаркетах меня чуть ли не тошнит от избытка товара и даже еда в холодильнике уже не устраивает. У меня постоянные проблемы с желудком.

Я добываю справку на немецком и английском языках о том, что я не замужем. Теперь документы в порядке. Мама покупает красивый колокольчик для моего воина – это свадебный подарок. Я тоже покупаю маленькие колокольчики для своих коз. В конце концов у меня их уже четыре. Я шью по две новые юбки для мамы и Сагуны и покупаю два шерстяных пледа для нас с Лкетингой: ярко-красный для него и полосатый для нас двоих.

Багаж не из легких. На дне сумки – мое длинное белое свадебное платье. Это подарок от одного поставщика в честь завершения моего бизнеса. Я пообещала, что если когда-нибудь выйду замуж, то надену его. Платье пришлось взять вместе с прилагающимся к нему головным убором. На свадебное платье укладываются пакетики с пудингами, соусами и супами. Следующим слоем – подарки. Пустоты заполняются лекарствами, пластырями, бинтами, мазями для ран и витаминами. Пожалуй, хватит. Обе сумки забиты до отказа.

Приближается время отъезда. Вся моя семья считает, что Лкетинге на свадьбу нужно подарить кассету. Значит, в дорожной сумке будет еще и небольшая магнитола. Итак, вместе с тридцатью двумя килограммами багажа жду вылета в аэропорту Kloten. Я очень рада, что возвращаюсь домой. Да, прислушиваясь к внутреннему «я», теперь знаю, где мой настоящий дом. Конечно, прощаться с мамой тяжело, но мое сердце уже принадлежит Африке. Не знаю, когда снова буду в Швейцарии.

Родная страна Африка

В Найроби такси везет меня в отель Igbol. Глядя на украшения на моих руках, водитель спрашивает, хорошо ли я знаю масаи. «Я выхожу замуж за самбуру», – отвечаю я. Водитель качает головой и, кажется, не понимает, зачем белой женщине выходить замуж за человека из, как он выразился, примитивной этнической группы. Я воздерживаюсь от дальнейших разговоров и жду, когда мы доберемся до отеля. Сегодня мне не везет – мест нет. В итоге заселяюсь в дешевый отель в двух кварталах отсюда.

Таскать сумку для меня большая проблема, несмотря на небольшое расстояние. Мой номер на третьем этаже. Здесь не так удобно, как в Igbol, и здесь я единственный белый человек. Кровать провисла, под ней валяются два использованных презерватива. По крайней мере, простыни чистые. Я отправляюсь в Igbol, чтобы позвонить миссионерам в Маралал. Оттуда завтра по обычной радиосвязи в миссию Барсалоя могут сообщить, что я прибуду в Маралал через два дня. Я хочу, чтобы Лкетинга знал о моем приезде. Эта идея пришла мне в голову в самолете, и я решила ее реализовать, хотя не знаю миссионеров в Маралале. Я не уверена, что все получится. Мой английский стал лучше, но во время разговора возникает несколько недоразумений, потому что миссионер не сразу понял мое послание.

Здесь плохо спится. Видимо, это отель для свиданий, потому что со всех сторон из номеров раздаются то визг, то стоны, то смех. Двери с грохотом открываются и закрываются. Но и эта ночь тоже пройдет.

Поездка на автобусе до Ньяхуруру обходится без происшествий. Я смотрю в окно и наслаждаюсь пейзажем. Я все ближе к дому.

В Ньяхуруру дождь и холодно. Мне нужно провести здесь ночь, а на следующее утро я сяду в ветхий автобус до Маралала. Отправление задерживается на полтора часа, из-за того что багаж на крыше автобуса приходится закрывать пластиковой пленкой. Моя большая черная дорожная сумка тоже там. Маленькую держу при себе.

После короткой асфальтовой дороги сворачиваем на грунтовку. Пыль превратилась в красно-коричневую грязь. Автобус еле ползет, чтобы не проваливаться в большие ямы с водой. Иногда его разворачивает поперек дороги, затем он с трудом возвращается в колею. Нам потребуется в два раза больше времени на поездку. Дорога все хуже и хуже. Время от времени автобус вязнет в глине, и люди пытаются вытолкать его. Окна темны от грязи.

Примерно на полпути автобус заносит так, что задние колеса соскальзывают в кювет. Колеса вращаются вхолостую. Сначала все мужчины должны выйти. Автобус соскальзывает на два метра в сторону и снова застревает. Теперь выходят все. Выбравшись, я тут же увязаю по щиколотку в грязи. Мы стоим на возвышенности и наблюдаем за тщетными усилиями мужчин. Мы принимаемся ломать ветки и укладывать под колеса. Все бесполезно. Автобус все так же стоит поперек дороги. Некоторые берут свои вещи и отправляются пешком. Я спрашиваю водителя о перспективах. Он пожимает плечами и говорит, что нам придется ждать до завтра. Может быть, дождь прекратится, и тогда дорога быстро высохнет. Как же это грустно! Я снова застряла посреди леса без воды и еды, у меня с собой только порошок для приготовления пудинга.

Быстро холодает, я замерзаю в мокрой одежде. Возвращаюсь в автобус. По крайней мере, у меня есть теплое одеяло. Если до Лкетинги дошла моя весточка, то сейчас он напрасно ждет меня в Маралале.

Время от времени люди распаковывают свои сумки, чтобы взять какой-нибудь еды. Каждый, у кого что-то есть, делится с соседями. Мне тоже предлагают хлеб и фрукты. Я благодарна, но мне стыдно, что я ничего не могу предложить взамен, хотя у меня больше всего багажа. Между тем все устраиваются спать. Немногочисленные свободные места достаются женщинам с детьми. Ночью проезжает только один лендровер. Он не останавливается.

Около четырех утра становится так холодно, что водитель почти целый час держит двигатель включенным, чтобы прогреть салон. Время летит быстро. Небо алеет, и после шести нерешительно выглядывает солнце. Некоторые пассажиры идут в лес по нужде. Я тоже выхожу, разминаю затекшие конечности. Вокруг такая же грязь. Мы дожидаемся, пока солнце поднимется высоко, и снова пытаемся что-то предпринять. С десяти часов до полудня люди пытаются вытолкнуть автобус из кювета. Но он может проехать не более тридцати метров. Провести здесь еще одну ночь было бы ужасно.

Вдруг я вижу белый лендровер, который петляет по грязи и левыми колесами едет по обочине. В отчаянии бегу к машине и останавливаю ее. В ней пожилая английская чета. Я коротко объясняю ситуацию и умоляю людей взять меня с собой. Женщина сразу соглашается. Я радостно прыгаю в машину, и мне приносят мою сумку. Дама в лендровере с ужасом слушает мой рассказ. Она предлагает мне бутерброд, который я тут же проглатываю.

Мы не проезжаем и километра, как видим приближающийся навстречу серый лендровер. Теперь нужно быть предельно осторожными, чтобы ни одна из машин не застряла в колее, так как дорога очень узкая. Мы едем медленно, но встречная машина почти летит. Она еще в двадцати метрах от нас, и тут мне кажется, что я вижу галлюцинацию. За рулем лендровера сидит Лкетинга и катит по этой ужасной дороге! «Стойте! – кричу я. – Остановите машину! Это мой парень!»

Я как сумасшедшая машу из окна, чтобы привлечь к себе внимание, так как Лкетинга смотрит только на дорогу. Не знаю, что в этот момент сильнее: моя безмерная радость и гордость за него или страх, что он не заметит меня и проедет мимо. Но вот он узнает меня и смеется.

Метров через двадцать машина останавливается. Я выскакиваю и бегу к Лкетинге. Сцену воссоединения не описать! Мой воин сегодня особенно богато украшен. Я с трудом сдерживаю слезы радости. С ним два товарища. Он вручает мне ключи – теперь я поведу. Мы перетаскиваем мой багаж. Я благодарю своих спасителей. Англичанка, глядя на Лкетингу, говорит, что ради такого мужчины она тоже бы жила здесь.

По пути Лкетинга рассказывает, что ждал автобуса. Он получил сообщение от отца Джулиано и тут же отправился в Маралал. Только около десяти вечера он узнал, что автобус застрял и что в нем белая женщина. Когда утром автобус так и не прибыл, Лкетинга отправился в мастерскую, забрал нашу машину и поехал спасать свою женщину. Ума не приложу, как ему это удалось. Дорога хоть и прямая, но страшно грязная. Весь путь он проделал на второй передаче, и иногда ему приходилось перезапускать заглохший двигатель, но в остальном – hakuna matata.

Добравшись до Маралала, мы заселяемся в номер. Трое мужчин сидят на одной кровати, и я смотрю на них. Конечно, Лкетинга хочет знать, что я привезла. Воины также выжидающе смотрят на меня. Я открываю сумки и достаю сначала одеяла. Лкетинга сияет при виде мягкого ярко-красного одеяла, я просто сразила его таким подарком. Полосатое он хочет сразу же подарить другу, но я возражаю, потому что хотела бы, чтобы оно было нашим, ибо кенийские одеяла колючие. Я сшила еще три канги для Лкетинги, и, полагаю, их он может подарить, потому что воины смотрят на них горящими глазами. Слушая кассету с голосами моей семьи, Лкетинга приходит в изумление, особенно когда узнает Эрика и Джелли. Его радость не знает границ, и моя тоже, потому что я никогда не видела, чтобы привычные европейцу вещи вызывали столько удивления и искренней радости. Мой мужчина копается в дорожной сумке – хочет знать, что еще я привезла. Найдя колокольчик, свадебный подарок мамы, он приходит в восторг. Двое других тоже оживляются. Они передают друг другу колокольчик, который, как мне кажется, здесь звучит громче и приятнее. Они тоже хотят такой подарок, но у меня он только один, поэтому я дарю им два маленьких колокольчика для коз, чему они тоже очень рады. Когда я объявляю, что это все, мой возлюбленный продолжает перебирать вещи. Его восхищают пакетики с пудингом и лекарствами.

Теперь мы наконец пытаемся рассказать обо всем друг другу. Дома все хорошо, потому что пошел дождь. Правда, много комаров. Сагуна болеет и ничего не ест с тех пор, как я уехала. Ах, как же я жду завтрашней поездки домой!

Сначала мы идем есть. Конечно, меня снова ждет жесткое мясо, лепешки и что-то вроде листового шпината. Скоро весь пол усеян костями. Мир снова выглядит совсем иначе, чем три дня назад. Мне здесь хорошо. Поздно вечером двое воинов уходят, и мы наконец остаемся одни. В Маралале холодно из-за непрекращающегося дождя, и я могу забыть о душе на улице. Лкетинга приносит большой таз с горячей водой, чтобы я могла хоть немного сполоснуться в комнате. Я счастлива снова быть рядом с моим дорогим человеком. Но я опять почти не сплю – кровать узкая и продавленная, мне приходится снова к ней привыкать.

С утра мы первым делом отправляемся в офис, чтобы узнать, нет ли новостей по поводу удостоверения личности Лкетинги. К сожалению, нет! «Так как нет номера, все затягивается», – объясняет сотрудник. Я расстроена этой новостью, так как мне продлили визу всего на два месяца. Как выйти замуж при таких обстоятельствах за такое короткое время, я совершенно не представляю.

Мы решаем сначала добраться домой. Из-за мокрой погоды короткий путь через лес закрыт, и мы вынуждены двигаться в объезд. Тут все изменилось. Повсюду большие камни и ветки, дорога изрыта канавами. Тем не менее все проходит благополучно. Полупустыня расцвела, местами даже видна трава. Здесь все растет невероятно быстро. То и дело встречаются мирно пасущиеся зебры или семьи страусов стремительно убегают, услышав шум мотора. Нам нужно пересечь сначала маленькую, а затем большую реку. Уровень воды в обеих приличный, но, слава богу, мы можем проехать на полном приводе, не увязнув в песке.

Когда до Барсалоя остается около часа езды, я вдруг слышу тихое шипение, и вскоре машина сильно накреняется. Проверяю, что случилось. Опять спустило колесо! Чтобы добраться до запаски, нужно выгрузить все вещи. Затем я заползаю под страшно грязную машину, чтобы установить домкрат. Лкетинга помогает. Через полчаса все готово, и мы отправляемся дальше. Наконец добираемся до хижины.

Мать встречает нас с улыбкой. Сагуна кидается мне в объятия. Это очень теплое воссоединение, я даже целую мать в щеку. Когда мы выгружаем багаж, хижина оказывается заполненной вещами до отказа. Мать готовит чай, а я вручаю ей и Сагуне юбки, которые сшила сама. Все счастливы. Лкетинга включает магнитофон, что вызывает оживленную болтовню. Когда я передаю Сагуне темнокожую куклу, которую мама купила для нее, у всех открываются рты, и Сагуна с криком убегает из хижины. Я не могу понять такой реакции. Мать издали с опаской смотрит на куклу, а Лкетинга спрашивает: «Это что, мертвый ребенок?» Придя в себя от изумления, смеюсь: «Нет, это всего лишь пластмасса». Но к кукле с волосами и, главное, с открывающимися и закрывающимися глазами все привыкают только спустя некоторое время. Приходит все больше и больше удивленных детей, и только когда одна из девочек хочет взять куклу, Сагуна подпрыгивает и прижимает куклу к себе. Отныне к кукле запрещено прикасаться всем, даже матери. Сагуна теперь спит только со своим «ребенком».

На закате на нас набрасываются комары. После дождя они чувствуют себя прекрасно. Несмотря на то, что в хижине горит огонь, они жужжат над нашими головами. Я устала размахивать руками. Так невозможно спать! Меня кусают даже через носки. Это, конечно, омрачает радость пребывания дома. Я сплю в одежде и натягиваю на себя новое одеяло. Но не могу накрыться с головой, в отличие от других. Почти в истерике я засыпаю лишь под утро.

Утром я едва могу открыть оплывшие от укусов глаза. Не хотелось бы мне подхватить малярию! Поэтому я хочу купить москитную сетку, хотя это и опасно для хижины с открытым огнем.

Я спрашиваю у отца Джулиано, может ли он поменять покрышку. У него, к сожалению, нет времени, но он дает мне запаску и советует купить вторую, мало ли что. Я пользуюсь случаем и интересуюсь, как он борется с комарами. У него нет с этим особых проблем в его добротном доме. Ему хватает спрея. Он советует мне поскорее построить нормальный дом, это не потребует больших затрат. Шериф мог бы выделить нам участок земли, который нужно зарегистрировать в Маралале.

Теперь я заразилась идеей строительства. Как здорово было бы иметь настоящий домик! Воодушевленная, возвращаюсь в хижину и рассказываю об этом Лкетинге. Он не в восторге. Он не знает, комфортно ли вообще ему будет в доме. Надо еще подумать об этом. Тем не менее я все равно собираюсь в Маралал, потому что не готова провести еще одну ночь без москитной сетки.

Вскоре несколько человек уже ждут возле лендровера. Всем нужно в Маралал. Кого-то я знаю в лицо, другие мне совершенно незнакомы. Кто едет, решает Лкетинга.

И вот нам снова требуется почти пять часов, чтобы добраться до места без поломок. В Маралал мы прибываем уже под вечер. Сначала нам залатали покрышку, что оказалось делом небыстрым. Глядя на колеса своего авто, я понимаю, что протекторы совсем лысые. Прицениваюсь к новым. Озвученная сумма отправляет меня в нокаут. За четыре штуки они хотят почти тысячу франков. Цены, как в Швейцарии! Это три месячных заработка! Но без новых покрышек никак – я уже больше не могу всякий раз прокалывать колеса.

В одном из магазинов я нахожу москитную сетку, а в придачу еще покупаю мухобойки. Вечером в баре знакомлюсь с главным шерифом округа Самбуру. Он приятный человек, хорошо говорит по-английски. Он уже слышал о моем существовании и собирался вскоре нас навестить. «У тебя смелая подруга», – говорит шериф Лкетинге. Я рассказываю ему о планах по строительству дома, о свадьбе и о трудностях с паспортом. Он обещает помочь, но говорит, что дом будет построить трудно, потому что древесины в этих краях практически нет. По крайней мере, он позаботится об удостоверении личности.

На следующий день мы с шерифом идем в офис. Анкеты, имена… Поскольку о семье Лкетинги он знает все, паспорт можно оформить и в Маралале. Это займет две-три недели. Мы пишем заявление о заключении брака. В течение трех недель наши отношения будут зарегистрированы. Нам нужно только привести двух свидетелей, которые умеют писать. Я даже не знаю, как благодарить этого человека. Я безумно рада. Кое-где приходится дать денег, и через несколько часов все уже на мази. Нам нужно вернуться через две недели с нашими свидетельствами. Мы в отличном настроении и приглашаем шерифа поужинать с нами. Он первый, кто действительно помог нам от всей души. Лкетинга дает ему немного денег.

Проведя ночь в Маралале, мы собираемся в путь. Незадолго перед отъездом я неожиданно встречаю Ютту. Конечно, нам непременно нужно выпить чаю и рассказать друг другу обо всем. Она хочет быть на нашей свадьбе. Сейчас она живет с Софией, еще одной белой, недавно переехавшей в Маралал со своим бойфрендом. «Мы, белые, должны держаться вместе», – смеется она. Лкетинга хмурится; он ничего не понимает, потому что мы все время говорим по-немецки и много смеемся. Он торопит меня домой, и вскоре мы отправляемся. На этот раз мы решаем рискнуть и поехать коротким путем через лес. Дорога ужасная, на скользком склоне я рулю, полумертвая от страха. Но мои молитвы услышаны, и мы благополучно добираемся до Барсалоя.

Следующие несколько дней проходят спокойно, жизнь идет своим чередом. Молока у людей достаточно, а в полуразрушенных магазинах продают кукурузную муку и рис. Мать занята подготовкой к самому большому празднику самбуру. Скоро повсюду будут отмечать конец сезона воинов, а к воинам принадлежит и мой возлюбленный. После праздника, который состоится в такой хороший месяц, воины могут официально выбрать себе невесту и жениться. На следующий год нынешние юноши, следующее поколение, будут приняты в воины, и это событие ознаменуется торжественным ритуалом обрезания.

Предстоящий праздник, проводимый в особом месте, куда матери племени прибудут со своими сыновьями-воинами, очень важен для Лкетинги. Через две-три недели мы с матерью покинем наше жилище и отправимся туда, где женщины будут строить новые хижины для праздника. Точная дата этого торжества, которое продлится три дня, станет известна незадолго до начала, так как здесь все подчиняется фазам луны. По моим расчетам, мы должны наведаться в ЗАГС дней за четырнадцать. Если что-то вдруг пойдет не по плану, у меня будет несколько дней, пока не закончится виза.

Лкетинга теперь часто отсутствует, потому что у него есть некоторые дела, требующие визитов к родственникам. Время от времени я сопровождаю его, но ночую строго дома и только под москитной сеткой, которая отлично меня защищает. Днем я делаю свою обычную работу. Утром иду на реку – с Лкетингой либо одна. Иногда беру с собой Сагуну, которая очень радуется, когда ей разрешают купаться. Я стираю нашу пропитанную дымом одежду. Потом мы носим домой воду и отправляемся на поиски дров.

Офисный стресс

Настает пора ехать в Маралал, чтобы пожениться. Мать сердится, что Лкетинга уезжает почти накануне праздника. Но мы думаем, что одной недели более чем достаточно. Мать в тот же день уходит с другими матерями и тяжко нагруженными ослами. Ехать на авто она категорически не желает. Сроду не садилась в машину и сейчас не хочет.

Лкетинга берет с собой Джомо, парня постарше, который немного говорит по-английски. Он мне не особенно нравится, но он на протяжении всего пути предлагает себя в качестве свидетеля на нашей свадьбе или как минимум важного помощника на церемонии. Мужчины говорят о грядущем празднике. Будет построено от сорока до пятидесяти хижин и будет много танцев. Я с нетерпением жду этого грандиозного события, на котором я удостоена чести присутствовать. «Луна говорит, что ждать нужно около двух недель», – слышу я слова нашего пассажира.

В Маралале мы первым делом идем в бюро регистрации. Дежурного нет, мы должны вернуться завтра в полдень. Мы не можем подать заявление о регистрации брака без удостоверения личности. Мы идем по Маралалу в поисках двух свидетелей. Но найти их не так-то просто. Те, кто знает Лкетингу, не умеют писать или не понимают ни на суахили, ни по-английски. Брат Лкетинги слишком молод, а другие боятся заходить в офис, потому что не понимают, для чего все это вообще нужно. Только на следующий день мы встречаем двух моранов, работающих в Момбасе, у которых к тому же есть удостоверения личности. Они обещают задержаться в Маралале на несколько дней. Когда мы возвращаемся в офис во второй половине дня, паспорт Лкетинги действительно готов. Все, что ему нужно сделать, – поставить на нем отпечаток пальца. Теперь мы отправляемся в ЗАГС записываться на прием. Сотрудник проверяет мой паспорт и справку о том, что я не замужем. Время от времени он задает Лкетинге несколько вопросов на суахили, которые тот, кажется, не всегда понимает. Он нервничает. Я отваживаюсь спросить, на какое число назначена запись, и тут же называю имена свидетелей. Сотрудник говорит, что мы должны идти к официальному представителю этого района, так как только он уполномочен проводить церемонии бракосочетания.

К этому важному человеку тянется длинная очередь. Мы встаем в конец. Через два часа входим в кабинет. За резным письменным столом сидит большой респектабельный мужчина. Я кладу перед ним наши бумаги и объясняю, что мы просим назначить нам дату свадьбы. Он листает мой паспорт и спрашивает, почему я хочу выйти замуж за масаи и где мы живем. Я так взволнована, что мне трудно правильно строить английские фразы. «Потому что я люблю его и мы хотим построить дом в Барсалое», – отвечаю я. Его взгляд некоторое время переходит от Лкетинги ко мне и назад. Наконец он говорит, что мы должны прийти через два дня в два часа со свидетелями. Мы благодарим его и уходим.

Все идет как по маслу – так хорошо, как я не могла и мечтать. Лкетинга покупает мираа, усаживается на скамейку с пивом. Я пытаюсь его отговорить, но, по его словам, ему это сейчас необходимо.

В девять вечера раздается стук в дверь. Это Джомо. Он тоже жует мираа. Мы вспоминаем события сегодняшнего дня, но чем ближе ночь, тем беспокойнее становится Лкетинга. Он сомневается, правильно ли жениться таким образом. Он не знает никого из своего окружения, кто делал бы это официально. Я рада, что Джомо все ему объясняет. Лкетинга лишь кивает в ответ. Только бы за эти два дня он не сошел с ума! Он тяжело переносит присутственные места.

На следующий день я встречаюсь с Юттой и Софией. София живет роскошно: в доме с двумя комнатами, с электричеством, водой и даже холодильником. Обе рады, что наша свадьба состоится, и завтра к двум обещают быть в офисе. София одалживает мне красивую заколку для волос и отличную блузку. Для Лкетинги мы покупаем две роскошные канги. Теперь все готово.

Утром в день нашей свадьбы я слегка нервничаю. Уже двенадцать, а наши свидетели еще не пришли, не подозревая, что их присутствие потребуется уже через два часа. Значит, нужно найти еще двоих. Джомо скоро придет; меня волнует, где найти второго. В отчаянии зову в свидетели нашу квартирную хозяйку. Она охотно соглашается. В два часа дня мы уже у офиса. София и Ютта тоже на месте, у них с собой даже камеры. Мы сидим на скамейке и ждем вместе с остальными. Атмосфера немного напряженная, и Ютта продолжает меня подбадривать. На самом деле я представляла минуты, предшествующие моей свадьбе, более торжественными.

Прошло уже полчаса, а нас все не зовут. Люди входят и выходят. Один из них особенно бросается в глаза, так как уже третий раз проходит мимо. Время идет, и вот уже Лкетинга начинает волноваться. Он боится попасть в тюрьму, если с бумагами что-то не так. Я стараюсь его успокоить. Из-за мираа он почти не спал. «Hakuna matata, мы же в Африке. Pole, pole»[13], – говорит Ютта, когда дверь внезапно открывается и нас с Лкетингой приглашают. Свидетелям придется подождать. Меня уже немного подташнивает.

Официальный представитель, как и в прошлый раз, сидит за своим изысканным столом, а за длинным столом перед ним сидят еще двое мужчин. Один из них тот, который все время входил и выходил. Мы должны сесть напротив этих двоих. Вскоре выясняется, что это полицейские в штатском. Они просят наши паспорта. Кровь стучит у меня в венах. Что происходит? Боюсь, в таком состоянии я не смогу понять официальный английский. На меня обрушивается шквал вопросов. Как давно я живу в районе Самбуру? Где познакомилась с Лкетингой? Давно ли мы вместе? На какие средства живем? Чем я зарабатываю на жизнь? Как мы общаемся? Вопросы, кажется, никогда не кончатся.

Лкетинга постоянно спрашивает, о чем мы говорим, но я не могу объяснить ему наш разговор. При вопросе о том, была ли я замужем ранее, мне кажется, что я сейчас взорвусь. Стараясь быть сдержанной, отвечаю, что в моем свидетельстве о рождении и в паспорте одно и то же имя, а также у меня имеется швейцарское свидетельство на английском языке. Мы не можем считать его подлинным, говорит один из офицеров, потому что оно не заверено в посольстве в Найроби. «Но мой паспорт…» – начинаю я. И на этом аргументы иссякают. «Он тоже может быть подделкой», – вмешивается официальный представитель района. Теперь я вне себя от гнева. Представитель спрашивает Лкетингу, женат ли он уже на женщине самбуру. Тот честно отвечает, что нет. Чиновник хочет знать, как он может это доказать. Мы говорим, что в Барсалое об этом все знают. Но мы сейчас в Маралале, возражает он. На каком языке мы хотим провести свадебную церемонию? Я думаю, что на английском, с переводом на язык масаи. Представитель разражается неприятным смехом и замечает, что у него нет времени на такие исключительные церемонии. Кроме того, он не говорит на языке масаи. Мы должны прийти, когда будем говорить на одном языке, будь то английский или суахили, а также когда я официально заверю свои документы в Найроби, а Лкетинга представит справку за подписью местного шерифа о том, что он не женат.

Я выхожу из себя: почему нам не сказали об этом сразу? Официальный представитель насмешливо отвечает, что здесь он решает, когда и что говорить, и если мне это не нравится, он может сделать так, что завтра мне придется уехать из страны. Ну и дела! «Пойдем, милый, здесь никто не хочет нас расписывать!» – я выхожу из кабинета злая и в слезах. Лкетинга следует за мной.

На улице на нас нацеливаются камеры Софии и Ютты, женщины думают, что все прошло хорошо. За время, что мы были внутри, здесь собралось не менее двадцати человек. Я готова провалиться сквозь землю. Ютта спрашивает: «Коринна, Лкетинга, вы чего?» – «Не знаю», – отвечает Лкетинга в замешательстве. Я шагаю к машине. Мы едем в отель. Я хочу побыть одна. Я падаю на кровать и могу лишь плакать, я дрожу от гнева и обиды. Чертовы свиньи! – только это и пляшет в мыслях.

Лкетинга садится рядом и пытается меня успокоить. Я знаю, он не любит слез, но не могу остановиться. Позже заглядывает Ютта и приносит кенийского шнапса. Я неохотно пью и постепенно успокаиваюсь. Я чувствую только усталость и опустошенность. Потом Ютта уходит. Лкетинга пьет пиво и жует мираа.

Спустя некоторое время раздается стук в дверь. Я лежу и смотрю в потолок. Лкетинга открывает, входят те двое полицейских в штатском. Они вежливо извиняются и хотят предложить свою помощь. Поскольку я не реагирую, один из них, самбуру, разговаривает с Лкетингой. Когда я понимаю, что они всего-навсего хотят денег, я снова выхожу из себя. Я кричу, чтобы они убирались: «Мы распишемся в Найроби! Засуньте себе подальше вашу помощь!» Утром мы поедем в Найроби, чтобы заверить мои документы и заодно для подстраховки продлить визу. Все должно получиться. Потом у нас будет еще три месяца для получения бумаги от шерифа. Будет смешно, если это удастся сделать без взятки!

Когда я уже собираюсь спать, заглядывает несимпатичный Джомо. Лкетинга рассказывает ему о нашем плане, и он говорит, что хочет поехать с нами, потому что очень хорошо знает Найроби.

Так как дорога на Няхуруру все еще в очень плохом состоянии, мы решаем ехать в Исиоло через Вамбу, а оттуда в Найроби на общественном автобусе. Учитывая предстоящий праздник, у нас есть только четыре-пять дней.

Маршрут для меня новый, но все проходит гладко. Примерно через пять часов мы добираемся до Исиоло. Я хочу заехать к здешним миссионерам и, если повезет, припарковаться у них. Миссионеры дают добро, и это большая удача, ведь если оставить авто где попало, оно точно не задержится там надолго.

Так как отсюда до Найроби еще три-четыре часа, мы решаем заночевать здесь, чтобы выехать рано утром и днем попасть в офис. Неожиданно Джомо объявляет, что у него кончились деньги. Мне ничего не остается, кроме как заплатить за его комнату, еду и выпивку. Мне это совсем не по душе, он мне все еще несимпатичен. В номере я бросаюсь в постель, намереваясь заснуть до наступления темноты. Мои спутники пьют пиво и разговаривают.

Утром мне страшно хочется пить. Позавтракав, мы садимся в автобус до Найроби. Через полчаса он наконец полон, так что можно начинать путешествие.

В Найроби мы прибываем около полудня. Первая наша цель – швейцарское посольство. Но там не получается заверить документы – мне говорят, что с моим немецким паспортом нужно идти в посольство Германии. Сомневаюсь, что немцы знают швейцарские муниципальные штампы, но этих людей не переубедить. Посольство Германии находится в другой части города. Я с трудом тащу свое тело по раскаленным улицам Найроби. Немцы очень заняты, приходится ждать. Когда наконец подходит моя очередь, служащий качает головой и хочет отправить меня в посольство Швейцарии. Я раздраженно говорю, что я только что оттуда. Мужчина снимает трубку и консультируется со швейцарцами. Затем уходит и вскоре возвращается с заверенным документом. Он говорит, что это так называемое заверение не имеет никакого смысла, но в Маралале важно, чтобы на бумаге стояло как можно больше печатей и подписей. Я выхожу из посольства, не переставая в душе благодарить этого человека.

Лкетинга интересуется, почему всем не нравятся мои документы. Я не могу придумать адекватное объяснение. Мне кажется, он начинает мне не доверять. Теперь мы тащимся обратно, в другой район, в визовый центр, расположенный в Ньяйо[14], чтобы продлить визу, срок действия которой истекает через десять дней. Мои ноги еле меня держат, но я намерена получить визу сегодня.

Тут нужно снова заполнить формы. Хорошо хоть, что Джомо здесь, потому что голова уже идет кругом и каждый второй вопрос я понимаю не конца. Лкетинга, чей внешний вид привлекает всеобщее внимание, почти завернулся в кангу с головой. Мы ждем, когда меня вызовут. Время идет. Мы сидим в душном зале больше часа. Я уже не могу слышать болтовню в очереди. Смотрю на часы. Офис закроется через пятнадцать минут, и завтра снова начнется этот кошмар.

Наконец, чья-то рука берет мой паспорт. «Мисс Хофманн!» – звучит решительный женский голос. Я заставляю себя переключиться. Женщина смотрит на меня и спрашивает, действительно ли я хочу выйти замуж за африканца. «Да!» – слышу я свой ответ. «Где тот, кто будет вам мужем?» Я указываю туда, где стоит Лкетинга. Женщина с удивлением спрашивает, уверена ли я, что хочу быть женой масаи. «Да! Почему бы и нет?» Она подходит с двумя коллегами, глядя то на Лкетингу, то на меня. Все трое смеются. Я смотрю на них каменным взглядом. Наконец мне шлепают штамп. Виза продлена. Я сдержанно благодарю, и мы уходим.

Малярия

На улице душно. Никогда раньше не замечала, до чего вонючи выхлопные газы. Четыре часа дня. Все бумаги в порядке. Надо бы быть счастливой, но я слишком измотана. Нам нужно вернуться туда, где мы сможем найти ночлег. Уже через несколько сотен метров у меня начинает кружиться голова. Ноги подкашиваются. Слышу свой шепот: «Милый, помоги!» Лкетинга спрашивает: «Коринна, в чем проблема?» – «У меня все кружится», – шепчу я. Мне бы сесть, но поблизости ни кафе, ни ресторана. Прислоняюсь к витрине. Мне очень плохо. Во рту пересохло. Лкетинга конфузится, потому что все останавливаются и смотрят на нас. Он увлекает меня дальше, но я не могу идти самостоятельно. Лкетинга и Джомо почти несут меня к отелю. И тут меня охватывает паника. Люди, приближающиеся ко мне, словно плавятся. Клекот дымящегося масла вползает в глотку. На каждом углу что-то жарится – рыба, кукурузные початки, мясо. С каждым вдохом мне все хуже, мир кружится все быстрее. Надо отойти куда-нибудь, иначе меня вырвет прямо здесь. Вижу пивной бар. Заходим. Мне нужно немедленно лечь. Нужна кровать. Сначала владельцы заведения и слушать ничего не хотят, но, когда Джомо объясняет, что я больше не смогу идти, нас провожают в комнату наверху.

Это типичный отель для свиданий. Музыка кикуйю слышна в комнате почти так же громко, как и внизу, в баре. Я падаю на кровать, и тут же чувствую приступ тошноты. Я объявляю, что меня сейчас вырвет. Лкетинга аккуратно ведет меня в туалет. Но я больше не могу терпеть. Уже в коридоре из меня выплескивается первая порция. Продолжение следует в туалете. Я задыхаюсь. Из меня выходит одна желчь. Я возвращаюсь в комнату на трясущихся ногах. Я смущена всем этим безобразием. Ложусь, чувствуя, что умираю от жажды. Лкетинга достает для меня бутылку тоника. Я осушаю ее залпом, потом еще и еще. Внезапно я замерзаю, будто меня заперли в холодильнике. Становится еще хуже. Зубы пляшут так, что челюсть сейчас развалится, но я не могу это остановить. «Лкетинга, так холодно! Пожалуйста, дай одеяло!» Он протягивает мне одеяло, но оно не греет. Джомо приносит еще два. Невзирая на гору одеял, мое затекшее трясущееся тело отрывается от одра. Я требую чаю, очень, очень горячего чаю. Чувствую, пройдут часы, прежде чем я получу его. Я едва могу пить, меня страшно трясет. После двух-трех глотков желудок снова выворачивает. Но я не могу встать. Лкетинга спешно приносит из душевой таз. Туда я исторгаю все, что выпила.

Мой парень в отчаянии. Он не устает спрашивать, что со мной, но я сама не знаю. Мне страшно. Озноб прекращается; падаю на подушки. У меня болит все тело. Я так измотана, словно несколько часов бежала, спасая свою жизнь. Теперь я чувствую, что накатывает жар. Через некоторое время начинаю обильно потеть. Волосы прилипают к голове. Я словно воспламеняюсь. Требую холодной колы. Пью. Теперь мне срочно нужно в туалет. Мой воин ведет меня туда, и там свое берет понос. Я рада, что Лкетинга со мной, хотя он и в полном отчаянии. Вернувшись в постель, я просто хочу уснуть. Я даже не могу говорить. Засыпая, слышу голоса моих спутников, заглушаемые музыкой в баре.

Новый приступ неизбежен. Холод прокрадывается в тело, и вот я снова трясусь в ознобе. В панике изо всех сил цепляюсь за кровать. «Милый, помоги мне!» – умоляю я. Лкетинга обнимает меня, но я продолжаю дрожать. Наш спутник Джомо говорит, что у меня, вероятно, малярия и мне нужно в больницу. Голова сейчас лопнет: малярия, малярия, малярия! Дрожь накатывает горячими волнами, и вот я снова как в огне. Простыни насквозь. Жажда, жажда! Мне нужно пить. Хозяйка просовывает голову в комнату, смотрит меня и произносит: «Mzungu, малярия, больница». Но я качаю головой. Я не хочу ехать в больницу здесь, в Найроби. Я слышала о ней много плохого. И Лкетинга. Один он здесь пропадет.

Хозяйка уходит и возвращается с порошком от малярии. Я пью его с водой и чувствую страшную усталость. Просыпаюсь среди тьмы. Голова словно разбита напополам. Зову Лкетингу, но он не отвечает. Через несколько минут, а может, часов, он наконец входит. Лкетинга был в баре, я чувствую запах пива, и мой желудок снова скручивает. Всю ночь я бьюсь в лихорадке.

Когда я просыпаюсь утром, слышу, как Лкетинга и Джомо что-то обсуждают. Речь идет о празднике. Джомо подходит к кровати и спрашивает, как у меня дела. Я отвечаю, что все плохо. Разве мы не вернемся сегодня? Для меня это невозможно. Мне нужно в туалет. Дрожь в ногах такая, что я не могу стоять. Мне приходит в голову, что нужно поесть.

Лкетинга спускается вниз и возвращается с тарелкой мяса. От запаха еды у меня сводит желудок, который теперь страшно болит. Меня снова рвет желчью. При такой рвоте ужасно больно. Потом – понос и удушье. Мне кажется, что мои часы сочтены. На второй день к вечеру я засыпаю. У меня сильный жар, я теряю счет времени. От любого звука плачу и затыкаю уши. Джомо больше не в силах видеть все это. Он собирается навестить родственников и говорит, что вернется через три часа. Лкетинга пересчитывает наши деньги, и мне кажется, что их слишком мало. Но мне все равно. Я начинаю понимать, что, если не предприму сейчас хоть что-то, из Найроби и из этой ужасной комнаты мне уже не выбраться.

Лкетинга отправляется за витаминами и местным противомалярийным препаратом. Я давлюсь таблетками. Если меня вырвет, сразу проглочу еще одну. Уже полночь, а Джомо до сих пор нет. Мы обеспокоены, потому что этот район Найроби особенно опасен. Лкетинга почти не спит и ухаживает за мной.

Под действием препарата приступы немного утихли, но я так ослабла, что не могу даже поднять руки. Лкетинга в отчаянии. Он хочет пойти поискать нашего спутника, но это полное безумие: он совершенно не знает города. Я умоляю его остаться со мной. Мы должны покинуть Найроби как можно скорее. Я глотаю таблетки как конфеты. В голове немного проясняется. Если я не хочу здесь умереть, мне придется собрать последние силы. Я посылаю своего возлюбленного за фруктами и хлебом. Я не переношу запаха еды, но заставляю себя понемногу есть. Мои потрескавшиеся губы горят, когда я надкусываю фрукты, но мне нужны силы, чтобы отправиться в путь. Джомо здорово нас подвел. Бросил в беде.

Страх, что Лкетинга может сорваться, делает меня сильнее. Чтобы взбодриться, я собираюсь принять душ. Мой мужчина ведет меня в душевую, где я кое-как ополаскиваюсь. Затем прошу хозяйку поменять постельное белье. Пока она это делает, я решаю немного пройтись. На улице сразу начинается головокружение, но я верю, что справлюсь. Мы проходим метров пятьдесят, а мне кажется, что пятьсот. Нет, нужно вернуться, иначе уличная вонь угробит мой желудок. Тем не менее я горда своей маленькой победой. Я обещаю Лкетинге, что завтра мы уедем из Найроби. Снова лежа в постели, я думаю о том, как хорошо было дома с мамой в Швейцарии.

Утром такси везет нас на автовокзал. Лкетинга взволнован – он думает, что мы бросили нашего спутника. Я убеждаю его, что после двух дней ожидания мы можем отправиться в путь и без него, ведь праздник уже не за горами.

Поездка в Исиоло длится целую вечность. Лкетинге приходится поддерживать меня, чтобы на поворотах я не свалилась с сиденья. В Исиоло он предлагает переночевать, но я хочу скорее домой. Добраться хотя бы до Маралала, может быть, я увижу Ютту или Софию. Я доползаю до миссионеров и забираюсь в машину, а Лкетинга прощается с людьми, выручившими нас. Он хочет сам сесть за руль, но я не могу взять на себя такую ответственность. Мы в маленьком городке, и в нем полно контрольно-пропускных пунктов.

С трудом выжимаю сцепление. Первые несколько километров под колесами асфальт, затем начинается грунтовка. По пути мы подхватываем трех самбуру, направляющихся в Вамбу. За рулем я стараюсь ни о чем не думать и концентрируюсь на дороге. Я вижу выбоины издалека. Я не замечаю, что происходит в машине. Только когда кто-то закуривает сигарету, требую, чтобы ее немедленно потушили, иначе меня стошнит. Я чувствую, как в моем желудке продолжается революция. Только не остановиться сейчас и не выплеснуть все наружу, ведь на это уходит столько сил! Я чувствую бегущие по телу ручейки. Я постоянно вытираю лоб тыльной стороной ладони, чтобы пот не заливал глаза. И ни на секунду не отрываюсь от дороги.

Наступает вечер, и я вижу огни. Мы в Маралале! Я с трудом могу в это поверить, потому что ехала, не чувствуя времени. Не помню, как припарковалась у нашего отеля. Выключаю двигатель и смотрю на Лкетингу. И ощущаю, как тело становится невесомым, как все погружается в темноту.

В больнице

Открыв глаза, я думаю, что это какой-то дурной сон. Но оглядевшись, понимаю, что крики и стоны реальны. Я в больничной палате, кровати стоят близко друг к другу. Слева от меня лежит старая, истощенная женщина самбуру. Справа – розовая кроватка с перилами. Внутри кто-то стучит и кричит. Куда бы я ни посмотрела, вокруг ничего, кроме страданий. Почему я здесь? Я не понимаю, как сюда попала. Где Лкетинга? Меня снова охватывает паника. Как давно я здесь? На улице солнце. Моя кровать – железный каркас с тонким матрацем и грязными серыми простынями.

Мимо проходят два молодых врача в белых халатах. «Приветствую!» – машу я им. Но мой голос еле слышен. Стоны заглушают меня. Я не могу встать. Голова слишком тяжелая. Слезы наворачиваются на глаза. Что это? Где же Лкетинга?

Женщина самбуру заговаривает со мной, но я ничего не понимаю. Наконец вижу приближающегося Лкетингу. Его появление меня успокаивает и радует. «Здравствуй, Коринна, как ты?» Пытаюсь улыбнуться и отвечаю, что неплохо. Он рассказывает, что я потеряла сознание, как только мы приехали. Хозяйка отеля сразу же вызвала скорую. Я здесь со вчерашнего вечера. Он был со мной всю ночь, и я ни разу не просыпалась. С трудом могу поверить, что была в таком глубоком сне. Врач сделал мне укол.

Спустя некоторое время появляются два местных врача. Они говорят, что у меня малярия в острой фазе, но они бессильны, потому что нет лекарств. Мне могут дать только какие-то таблетки. Я должна много есть и спать. Меня тошнит от одного упоминания о еде, да и спать со всеми этими стонами и детскими криками тоже не представляется возможным. Лкетинга сидит на краю кровати и растерянно смотрит на меня.

Внезапно в ноздри ударяет резкий запах капусты. Желудок выворачивает. Мне срочно нужна какая-нибудь посудина. В отчаянии тянусь к кувшину с водой, и меня рвет прямо туда. Лкетинга одной рукой держит кувшин, другой – меня, одна я бы с трудом справилась. Тут же возникает медсестра, выхватывает у меня кувшин и сует мне ведро. «Что ты делаешь? Это для питьевой воды!» – кричит она. Я чувствую себя очень несчастной. Запах доносится от тележки с едой. Там стоят жестяные миски, наполненные каким-то месивом из капусты и риса. Такую миску ставят у каждой кровати.

Совсем измученная рвотой, я лежу на койке и зажимаю нос рукой. Я не могу есть. Первые таблетки я приняла около часа назад, и все тело начинает чесаться. Как же дико оно чешется! Лкетинга замечает пятна и маленькие прыщики на моем лице. Я поднимаю юбку, и мы обнаруживаем, что ноги тоже покрыты гнойничками. Он зовет врача.

Врач говорит, что, видимо, это аллергия на препарат. Но сейчас он не может мне больше ничего дать, потому что все закончилось, и они каждый день надеются на поставки из Найроби.

Ближе к вечеру Лкетинга уходит. Он собирается поесть и заодно надеется встретить кого-нибудь из деревни, чтобы узнать, когда начнется праздник. Смертельно уставшая, я хочу одного: спать. Я насквозь мокрая, температура сорок один. Я выпила очень много воды и чувствую, что пора в туалет. Но как туда добраться? Туалет находится примерно в тридцати метрах от входа. Как пройти этот путь? Я медленно спускаю ноги на пол, нащупываю пластиковые сандалии. Затем встаю, опираясь на кровать. Мои ноги дрожат, я едва могу стоять. Беру себя в руки, мне нельзя сейчас сломаться. Опираясь на спинки кроватей, добираюсь до выхода. Тридцать метров кажутся бесконечно долгими, и оставшееся расстояние мне хочется проползти, потому что цепляться уже не за что. Стиснув зубы, из последних сил, по стеночке двигаюсь к туалету.

Я постигаю весь ужас малярии, когда понимаю, что очень слаба и никогда по-настоящему не болела. Перед дверью стоит беременная женщина масаи. Когда она понимает, что я не отпускаю дверь, потому что боюсь упасть, без лишних слов помогает мне добраться до постели. Я так ей благодарна, что слезы текут у меня по щекам. Я падаю в постель и плачу. Приходит медсестра и спрашивает, болит ли у меня что-нибудь. Я качаю головой и чувствую себя еще более несчастной. Наконец засыпаю.

Я просыпаюсь среди ночи. Ребенок в кроватке ужасно плачет и бьется головой о деревянную решетку. Никто не приходит. Я едва не схожу с ума. Я здесь уже четыре дня и очень несчастна. Лкетинга часто заходит. Он тоже выглядит неважно, говорит, что хочет домой, но без меня не уедет, потому что боится, что я умру. Я до сих пор ничего не ела, кроме витаминов в таблетках. Медсестры недовольны, но меня тошнит каждый раз, когда я что-то кладу в рот. Адски болит живот. Однажды Лкетинга принес хорошо прожаренную козью ногу. Он умоляет меня съесть ее, говоря, что тогда я поправлюсь. Но я не могу. Он уходит расстроенный.

На пятый день приходит Ютта. Ей сказали, что в местной больнице лежит белая женщина. Увидев меня, она в шоке. Мне нужно немедленно перебираться в миссионерскую больницу в Вамбе, считает она. Я не вижу в этом смысла, потому что все больницы одинаковы, а четырех с половиной часов езды я не выдержу. «Если бы ты видела себя со стороны, сразу бы убралась отсюда. За пять дней тебе не оказали помощи? Тогда жизнь козла дороже твоей. Может быть, они вообще не собираются тебе помогать?» – возмущается она. «Ютта, – говорю я, – пожалуйста, отвези меня в отель. Я не хочу здесь умирать. Мне не добраться до Вамбы по этим дорогам, я даже не держусь на ногах!» Ютта говорит с врачами. Они не хотят меня отпускать. Только когда я подписываю бумагу и беру на себя ответственность за свою жизнь, они оформляют документы на выписку.

Ютта разыскивает Лкетингу, чтобы он помог отвести меня домой. Меня берут под руки, мы медленно идем по улицам. Люди останавливаются и глазеют на нас. Мне стыдно, что меня, такую беспомощную, ведут по городу.

Но я хочу бороться за свою жизнь и выжить. Поэтому прошу отвести меня в сомалийский ресторан. Там я попробую съесть порцию печени. Ресторан находится, по крайней мере, в двухстах метрах, а ноги подкашиваются. Я постоянно твержу себе: «Коринна, ты сможешь! Ты должна!»

И вот измученная, но гордая, я сажусь за столик. Официант-сомалиец, увидев меня, приходит в ужас. Заказываем печень. Желудок мой громко урчит, когда я смотрю на тарелку. С огромным трудом преодолев себя, приступаю…

Спустя два часа я справляюсь с едой и чувствую, будто заново родилась. Лкетинга счастлив. Ютта провожает нас до отеля. Она хочет навестить нас завтра или послезавтра. Остаток дня я провожу сидя на улице под солнцем. Как приятно ощущать тепло! Вечером забираюсь в постель, не торопясь грызу морковку. Я довольна собой. Мой желудок успокоился, и теперь я, кажется, могу есть все. «Коринна, жизнь налаживается!» – говорю себе перед тем как уснуть.

Утром Лкетинга узнает, что праздничная церемония уже началась. Он расстроен этим известием и хочет как можно скорее попасть домой. Но я пока недостаточно окрепла, чтобы ехать так далеко, а если он отправится пешком, то не появится там до следующего дня.

Он много думает о матери, которая ждет нас и не знает, что случилось. Я обещаю своему возлюбленному, что завтра мы уедем. Так что у меня есть еще целый день на то, чтобы собраться с силами, чтобы хоть руль держать более-менее уверенно. Когда мы покинем Маралал, Лкетинга сможет сам сесть за руль.

Мы возвращаемся к сомалийцам, и я заказываю ту же еду. Сегодня я проделала путь до ресторана без посторонней помощи. Принимать пищу уже намного легче. Я потихоньку начинаю снова чувствовать тело живым. Живот перестал быть впалым. В номере я впервые за долгое время смотрюсь в зеркало. Лицо не узнать. Глаза огромны, скулы угловаты. Перед отъездом Лкетинга покупает несколько кило жевательного табака и сахара. Я – рис и фрукты. Первые километры отнимают много энергии, потому что приходится постоянно переключаться с первой передачи на вторую, да еще и сцепление выжимать. Лкетинга, сидящий рядом, помогает, надавливая мне на бедро. Я еду как в трансе, и через несколько часов мы наконец добираемся до украшенной к празднику площади.

Церемония

Даже будучи измученной болезнью, я нахожу в себе силы поразиться изменениям. Женщины построили новую деревню практически из ничего. Больше пятидесяти хижин! Жизнь кипит. Над каждой крышей поднимается дым. Лкетинга ищет хижину матери, а я жду возле машины. Ноги дрожат, руки ноют. Вскоре вокруг меня собираются дети, женщины и старики. Все смотрят на меня. Я надеюсь, что Лкетинга скоро вернется. И вот он появляется в сопровождении матери. Она хмурится, глядя на меня: «Итак, у нас малярия?» Я киваю, едва сдерживая слезы.

Мы выгружаем вещи и запираем лендровер. Чтобы добраться до дома матери, нужно пройти около пятнадцати хижин. Путь наш устлан коровьим навозом. Оно и понятно: все привезли с собой своих животных. Сейчас животные на выпасе и к вечеру вернутся домой.

Мы пьем чай, и мать взволнованно разговаривает с Лкетингой. Позже я узнаю, что мы пропустили два из трех праздничных дней. Мой мужчина расстроен и кажется встревоженным. Мне жаль. Будет собран совет старейшин, где решится, допускать ли Лкетингу к празднику и что вообще с ним делать дальше. Мать, которая тоже является членом этого совета, много ходит по округе, навещая самых важных людей. Празднество начнется, когда стемнеет и вернутся животные. Сидя перед хижиной, я наблюдаю за происходящим. Лкетинга беседует с двумя воинами, пока те украшают и раскрашивают его. Среди хижин царят напряжение и суета. Я чувствую себя брошенной и забытой. Никто не сказал мне ни слова на протяжении нескольких часов. Скоро вернутся коровы и козы, а затем наступит ночь. Мать возвращается и обсуждает что-то с Лкетингой. Кажется, она немного пьяна. Старики здесь пьют много браги.

Я наконец уже хочу знать, что здесь происходит. Лкетинга объясняет, что он должен зарезать большого быка или пять коз для старейшин. Тогда они будут готовы допустить его к праздничной церемонии. Сегодня перед хижиной матери они произнесут благословение и ему позволят возглавить танец воина, дабы все узнали, что он прощен за свой вопиющий проступок, который обычно наказывается изгнанием. Я безумно этому рада. Но он говорит, что сейчас у него нет пяти коз. В лучшем случае две. Остальные беременны, и их никак нельзя убивать. Я советую ему купить коз у родственников. Достаю пачку денег и протягиваю ему. Сначала он отказывается, ибо знает, что сегодня каждая коза будет стоить в два раза дороже. Но мать кладет конец его сомнениям. Лкетинга берет деньги и при первых звуках колокольчиков, возвещающих о возвращении животных, покидает хижину.

Тем временем жилище потихоньку полнится женщинами. Мать готовит угали – национальное блюдо из кукурузы. Все много говорят. Хижина скудно освещена огнем. Время от времени кто-нибудь пытается заговорить со мной. Рядом сидит молодая женщина с маленьким ребенком и сначала восхищается моими руками, увешанными украшениями масаи, потом осмеливается и дотрагивается до моих длинных прямых волос. Она смеется и указывает на свой лысый череп, украшенный лишь ниткой жемчуга. Я качаю головой. Мне себя лысой представить трудно.

На улице уже совсем темно, когда я вдруг слышу хриплый рык. Это характерный звук, который издают здешние мужчины в состоянии сильного возбуждения – будь то опасная ситуация или секс. В хижине на мгновение становится тихо. Затем внутрь просовывается голова моего воина, но тут же исчезает при виде множества женщин. Я слышу голоса, которые становятся все громче. Внезапно раздается крик, и затем несколько голосов начинают издавать звуки вроде мычания или воркования. Заинтригованная, вылезаю наружу и вижу огромное количество воинов и молодых девушек, собравшихся перед нашей хижиной на танец. Воины красиво раскрашены, у всех красные набедренные повязки. Их обнаженные тела украшены перекрещенными нитями жемчуга. Красная краска сужается от шеи к середине груди в виде острия. По меньшей мере три дюжины воинов двигаются в одном ритме. Совсем юные девушки, от девяти до пятнадцати лет, танцуют в ряд лицом к мужчинам, двигая головами в такт. Ритм постепенно нарастает. Спустя час, не меньше, я вижу первых прыгающих воинов. Это характерные прыжки масаи. Мой воин выглядит великолепно. Он, как перышко, взлетает все выше и выше. Длинные волосы развеваются при каждом прыжке. Обнаженные тела блестят. В звездной ночи я кожей чувствую эротику танца, которой пронизан воздух. Лица серьезны, глаза неподвижны. Время от времени раздается дикий крик или пение, к которому присоединяются остальные. Это фантастическое действо – на несколько часов я полностью забываю о болезни и усталости. Девушки ищут воинов, покачивая обнаженной грудью и огромными ожерельями. Когда я вижу их, мне становится грустно. Я понимаю, что в свои двадцать семь я здесь старуха. Возможно, Лкетинга позже возьмет себе в жены какую-нибудь из этих юных красавиц. Снедаемая ревностью, я чувствую себя не в своей тарелке и какой-то покинутой.

Тем временем танцующие выстраиваются в два ряда, словно для полонеза. Во главе – гордый Лкетинга. Он выглядит диким и неприступным. Когда танец подходит к концу, девочки отходят, хихикая. Старейшины рассаживаются на земле в кружок, закутавшись в шерстяные одеяла. Мораны также образуют круг. Старейшины изрекают благословение. Один произносит фразу, и все говорят: «Enkai»[15]. Так повторяется в течение получаса, и на сегодня праздник заканчивается. Лкетинга подходит ко мне и объявляет, что я должна лечь спать с матерью, потому что он уходит вместе с другими воинами резать козу. Никто не спит, все говорят о старых временах и временах грядущих. Я все прекрасно понимаю и желаю ему чудесных снов.

В хижине матери много народу. Я долго не могу уснуть, потому что отовсюду раздаются голоса. Вдалеке рычат львы, изредка блеют козы. Я молюсь, чтобы поскорее восстановить силы.

Дневные хлопоты начинаются в шесть утра. Такое большое количество животных в одном месте производит слишком много шума. Мать выходит доить наших коз и коров. Мы завариваем чай. Мне прохладно, и я сижу, завернувшись в одеяло. Я с нетерпением жду Лкетингу, потому что мне давно уже нужно в туалет, а при таком количестве народу я боюсь выходить за пределы нашего участка. Тогда все внимание будет приковано ко мне, а от детей так вообще не отбиться – они то и дело бегают за мной, когда я хожу без сопровождения Лкетинги. Наконец он, сияя, просовывает голову в хижину: «Здравствуй, Коринна, как ты?» Мой масаи разворачивает кангу и протягивает мне жареную ногу ягненка, завернутую в листья. «Коринна, нужно есть, после малярии так будет лучше», – говорит он. Хорошо, что он подумал обо мне, потому что для воина это не очень-то характерно – приносить невесте жареное мясо. Я нерешительно держу мясную ногу в руке. Лкетинга садится рядом и своим большим мачете отрезает для меня маленькие кусочки. Мне совсем не хочется есть мясо, но больше ничего нет, и мне приходится это сделать, если хочу окрепнуть. С трудом я съедаю несколько кусочков. Лкетинга очень доволен. Я спрашиваю, где можно помыться. Он смеется и говорит, что река очень далеко и на машине до нее не добраться. Женщины приносят воду только для чая, на большее ее не хватает. Так что придется подождать еще несколько дней. От этой мысли становится некомфортно. Комаров почти нет, но мухи уже начинают доставать. Когда я чищу зубы возле хижины, все смотрят на меня с любопытством, а когда выплевываю пену, зрители замирают. Видя их реакцию, я смеюсь.

В этот день на площади режут быка. Это леденящее душу зрелище. Шестеро мужчин пытаются завалить его на бок. Это непросто, так как животное мечется в смертном страхе и бодается. Только после нескольких попыток двум воинам удается схватить быка за рога и оттянуть его голову в сторону. Бык медленно валится на землю. Сразу связываются ноги. Трое душат, остальные держат. Выглядит это ужасно, но у масаев это единственный способ убить животное. Когда бык перестает двигаться, ему вскрывают жилы. Всем мужчинам хочется глотнуть крови. Должно быть, бычья кровь здесь настоящий деликатес, так как вокруг убитого животного образуется настоящее столпотворение. Затем начинается разделка туши. Старики, женщины и дети уже стоят в очереди за своей долей. Лучшие куски достаются старейшинам, только потом наступает черед женщин и детей. Через четыре часа от быка не остается ничего, кроме лужи крови и растянутой шкуры. Женщины удаляются в хижины готовить еду. Старейшины сидят в тени под деревьями и потягивают пиво в ожидании своей порции.

Ближе к вечеру я слышу звук двигателя, и вскоре появляется отец Джулиано на мотоцикле. Я радостно его приветствую. Он слышал, что я здесь и что у меня малярия, поэтому решил меня навестить. Он привез домашний хлеб и бананы. Я тронута, словно получила подарок от Санта-Клауса. Рассказываю обо всех своих злоключениях – от несостоявшейся свадьбы до малярии. Он настоятельно рекомендует мне отправиться в Вамбу или вернуться в Швейцарию, пока я не окрепну. С малярией шутить нельзя. Говоря это, он пристально смотрит на меня, и я понимаю, что это и правда очень серьезно. Затем он седлает свой мотоцикл и с ревом уносится прочь. Я думаю о доме, о маме, о теплой ванне. Да, сейчас это было бы очень кстати, хотя я не так уж и давно была в Швейцарии. Однако мне кажется, что прошла целая вечность. Когда я со своим возлюбленным, я забываю о Швейцарии. Лкетинга спрашивает, как у меня дела, и я рассказываю о визите отца-миссионера. Я узнала от него, что школьники из Маралала сегодня возвращаются домой. Иногда отец Роберто привозит их на своей машине. Узнав об этом, мать очень надеется увидеть Джеймса. Я тоже с нетерпением жду возможности поговорить по-английски. Время от времени я съедаю несколько кусков мяса, сначала освобождая их от роя мух. Питьевая вода по цвету похожа на какао. Но выбора нет, не умирать же от жажды. Молока мне не дают, потому что мать говорит, что пить его после малярии очень опасно, могут быть рецидивы.

Прибывают первые мальчики из школы. Вот и Джеймс с двумя друзьями. Они одеты одинаково: короткие серые брюки, голубая рубашка, темно-синий свитер. Меня он приветствует радостно, а мать – более серьезно и с особым уважением. Я пью со всеми чай, наблюдаю за молодежью и замечаю, насколько они отличаются от Лкетинги и его сверстников. Почему-то мне кажется, что это поколение не вписывается в жизненный уклад старших. Джеймс смотрит на меня и говорит, что слышал в Маралале о моей болезни. Он восхищен тем, что я, будучи белой, могу жить в материнской хижине. Он говорит, что даже ему всегда было неловко, когда он приезжал домой на каникулы, в тесноту и грязь хижины.

Мальчики вносят разнообразие в общую атмосферу, и день пролетает незаметно. Коровы и козы уже возвращаются домой. Вечером всех ждут танцы. Сегодня танцуют даже старики, правда, в своем кругу. Мальчики также танцуют за пределами участка. Некоторые из них остались в школьной форме, и это выглядит забавно. Позднее, уже ночью, собираются короли праздника – воины. Джеймс стоит рядом и записывает ритуальные песни на наш магнитофон. Мне такая идея даже не пришла в голову. Через два часа кассета полностью записана.

Воины танцуют все более страстно и дико. Один из моранов внезапно начинает дрожать всем телом, затем падает, мечется и ревет. Двое воинов бегут к нему и с силой прижимают его к земле. Взволнованная, подхожу к Джеймсу и спрашиваю, что происходит. Этот моран, объясняет он, вероятно, выпил слишком много крови и во время танца впал в транс. Сейчас он сражается со львом. Но так как он под присмотром, то в конце концов вернется в нормальное состояние. Мужчина с криком катается по земле. Белки глаз устремлены в темное небо, изо рта брызжет пена. Зрелище внушает страх. Я очень надеюсь, что с Лкетингой подобного не случится. За беснующимся присматривают двое воинов, праздник идет своим чередом. Уже скоро я снова буду смотреть на Лкетингу и восхищаться его великолепной стрельбой. Я наслаждаюсь этим зрелищем, и мне жаль, что сегодня вечером праздник официально завершается.

Мать сидит в хижине пьяная. Мальчики включают магнитофон. Он вызывает огромный интерес у всех присутствующих. Любопытные воины собираются вокруг устройства, которое Джеймс ставит на землю. Лкетинга первым догадывается, что это такое. Его лицо сияет, когда он узнает голоса знакомых моранов по их крикам или пению. Пока одни смотрят на магнитофон, вытаращив глаза, другие с опаской ощупывают его. Лкетинга с гордым видом ставит магнитофон на плечо, и некоторые мораны снова принимаются танцевать.

Становится холодно, я возвращаюсь к хижине. Джеймс собирается переночевать у друга, а мой возлюбленный отправляется в лес с остальными. Я снова слышу отовсюду шум. Вход в хижину не закрыт, поэтому я иногда вижу мелькающие ноги. Я очень рада бы снова вернуться в Барсалой. Одежда прокуренная и грязная, а тело требует воды, не говоря уже о волосах.

Утром первыми в хижину забираются ребята. Мать готовит чай. Вскоре появляется голова Лкетинги. Заметив мальчиков, он сердито говорит с ними. Мать тоже вставляет пару слов, и мальчики уходят без чая. На чаепитие остаются Лкетинга и другой моран. «В чем проблема, милый?» – спрашиваю я, немного сбитая с толку. После долгой паузы он объясняет, что это хижина воинов, и совсем юным мальчикам здесь не место. Джеймс должен принимать пищу в другом доме, где сын хозяйки одних лет с ним. Мать упрямо молчит. Я расстроена, что не разговариваю по-английски, и в то же время мне жаль изгнанных мальчиков. Ничего не поделать – придется смириться с этими правилами. Я интересуюсь, долго ли мы еще здесь пробудем. Мне отвечают, что еще примерно два-три дня, а потом каждая семья вернется на прежнее место. Я в ужасе, что еще так долго просижу без воды, в коровьем навозе и мухах. Мысль о Швейцарии снова подкрадывается ко мне. Я все еще очень слаба. Чтобы справить нужду, я никогда не захожу в лес дальше, чем на пару метров. Я хотела бы вести нормальную жизнь со своим парнем.

Днем отец Джулиано приносит бананы и письмо от мамы из Швейцарии. Я сразу ободряюсь, хотя мама пишет, что очень переживает, что давно не получала от меня весточки. Мы с отцом-миссионером обмениваемся парой слов, затем он уходит. Я сажусь писать ответ. О малярии упоминаю лишь вскользь, чтобы зря не беспокоить маму. Пишу, что, возможно, скоро приеду в Швейцарию. Я собираюсь передать письмо миссионерам по возвращении. Маме придется ждать его три недели.

Наконец мы отправляемся домой. Быстро укладываем вещи. Все что возможно, уже забито в лендровер, остальное мать привязывает к двум ослам. До ее хижины в Барсалое путь неблизкий, поэтому я направляюсь к реке. Лкетинга не хочет оставлять машину без присмотра, и мы едем дальше по пересохшему руслу до места, где нас никто не потревожит. Я снимаю прокуренную одежду, и мы наконец-то как следует моемся. По мне стекает черная мыльная пена. Я буквально заросла копотью. Лкетинга терпеливо, в несколько приемов, моет мне голову.

Давненько я не видела себя голой, и теперь замечаю, как похудели ноги. После водных процедур я чувствую, будто заново родилась. Закутавшись в кангу, принимаюсь стирать одежду. Как всегда, смыть грязь холодной водой довольно проблематично, но при наличии достаточного количества порошка с этим можно справиться. Лкетинга тем, что помогает мне стирать мои юбки, футболки и даже нижнее белье, доказывает, как сильно он меня любит. Никакой мужчина не стал бы стирать женскую одежду.

Мне очень нравится наше единение. Мы развешиваем мокрую одежду на кустах и раскаленных камнях. Садимся на солнышке, я в канге, Лкетинга – без всего. Он вытаскивает маленькое карманное зеркальце и начинает при помощи специальной художественной палочки раскрашивать лицо оранжевой охрой. Своими длинными изящными пальцами он делает это весьма искусно, и мне доставляет удовольствие наблюдать за ним. Он выглядит фантастически, и я наконец снова чувствую растущее желание. Лкетинга смеется: «Почему ты все время смотришь на меня, Коринна?» – «Ты очень красив», – отвечаю я. Но Лкетинга качает головой и говорит, что так говорить нельзя, потому что это приносит людям несчастье. Одежда сохнет быстро. Собравшись, мы едем дальше. Остановившись в деревне, заходим в чайный домик, где, помимо чая, можно купить мандази – небольшие кукурузные лепешки. Постройка представляет собой что-то среднее между бараком и большой хижиной. На земле – две печки с кипящим чаем. Доски вдоль стен служат скамейками. Там сидят трое старейшин и два морана. Они приветствуют нас: «Supa moran!» – «Supa», – отвечаем мы. Мы заказываем чай, и, пока два воина разглядывают меня, Лкетинга начинает разговор с тех же вступительных слов, которые я теперь уже понимаю. Здесь каждого незнакомца принято спрашивать, как его зовут, где он живет, как поживает семья и домашние животные, откуда он пришел и куда направляется. Затем обсуждаются недавние события. Это здесь почти как газета или телефон в городе. Так разговаривают с каждым встречным. Однако двое моранов еще хотят знать, «кто такая эта mzungu». Затем разговор заканчивается, и мы отправляемся дальше.

Мать уже дома и занята заделыванием дыр в нашей старой хижине. Крыша снова набивается картоном или циновками из сизаля. Коровьего навоза сейчас нет. Лкетинга с Джеймсом идут в лес, чтобы нарезать побольше колючих кустов. Они хотят поднять и починить забор. На людей, которые остались в Барсалое, несколько дней назад чуть было не напали два льва, которые таскали коз. Они пришли ночью, перепрыгнули через колючий забор, схватили несколько коз и исчезли. Поскольку воинов не было, погоня исключалась. Но потом заборы все-таки подняли. Весь район говорит об этом происшествии. Нужно быть осторожными, потому что львы вернутся. На нашем участке львам было бы тяжелее совершить их преступление – мы приняли решение оставить машину рядом с хижиной, так что половина площади уже занята.

Вечером возвращаются наши животные. Благодаря швейцарскому колокольчику мы слышим их издалека и идем навстречу. Красивое зрелище, когда животные спешат домой. Впереди козы, за ними коровы.

Наш ужин состоит из угали, который Лкетинга ест только поздней ночью, когда все спят. Наконец-то мы можем любить друг друга. Не должно быть слышно никаких звуков, потому что мать и Сагуна спят всего в пяти шагах от нас. Все-таки приятно ощущать его шелковистую кожу и страсть. По окончании любовного действа Лкетинга шепчет: «Теперь у тебя будет ребенок». Я смеюсь над его уверенностью. В то же время ловлю себя на том, что у меня давно не было месячных. Но я связываю это со своим болезненным состоянием, а не с беременностью. И все равно засыпаю счастливая, с мыслью о ребенке.

Проснувшись посреди, ночи я чувствую боль в животе. В следующий момент понимаю: это понос. Меня охватывает паника. Я осторожно толкаю Лкетингу, но он спит как убитый. Боже мой, я не смогу сама найти отверстие в заборе! Кроме того, возможно, львы поблизости. Я тихо выползаю из хижины, воровато оглядываясь. Затем приседаю за лендровером… Кажется, этому не будет конца. Мне очень стыдно, ведь я знаю, что испражняться, да еще так, на нашем участке – значит грубо нарушить местные традиции и устои. Бумагой мне пользоваться в любом случае нельзя, поэтому я подтираюсь своим нижним бельем, которое прячу под колесами машины. Я присыпаю свои грехи песком и надеюсь, что утром от этого кошмара ничего не останется. В тревоге заползаю обратно в хижину. Никто не просыпается, только Лкетинга коротко хмыкает.

Только бы это не повторилось! До утра я продержалась, но потом мне снова приходится быстро исчезнуть в лесу. Понос в своем праве, а у меня опять начинается дрожь в ногах. Вернувшись, внимательно осматриваю место рядом с машиной и с облегчением понимаю, что мои следы моего ночного злодеяния благополучно исчезли. Вероятно, их уничтожила бродячая собака. Я говорю Лкетинге, что у меня проблемы, и планирую попросить у миссионеров каких-нибудь лекарств. Но, несмотря на таблетки активированного угля, диарея продолжается весь день. Мать приносит мне литр домашнего пива и просит выпить. Выглядит оно ужасно, да и на вкус не лучше. После двух стаканов алкоголь начинает действовать и я на полдня засыпаю.

Потом приходят мальчики. Лкетинга в деревне, и я могу беззаботно наслаждаться беседой с ними. Мы говорим о Боге, о мире, о Швейцарии, о моей семье и, надеюсь, о скорой свадьбе. Джеймс от меня в восторге; он гордится, что у его замечательного брата будет такая прекрасная белая жена. Ребята много рассказывают о строгой школьной дисциплине и о том, как школа изменила их жизнь. Дома они уже не понимают многих вещей. Они рассказывают истории из жизни, над которыми мы вместе смеемся. Во время разговора Джеймс спрашивает, почему я не открою какой-нибудь бизнес, раз у меня есть машина. К примеру, я могла бы доставлять сомалийцам кукурузу или мешки с сахаром, перевозить людей и т. д. Учитывая состояние местных дорог, я не в восторге от этой идеи, но вообще подумываю о том, что после свадьбы нужно заняться чем-то, что будет приносить деньги. Я бы хотела иметь продуктовый магазин. Впрочем, пока это лишь мечты. Сейчас я слишком слаба, да и брак наш для начала должен быть одобрен, прежде чем я смогу начать работать. Мальчики просто очарованы идеей магазина. Джеймс уверяет, что очень скоро сможет мне помогать, ведь меньше чем через год он закончит школу. Мысль, конечно, заманчивая, но год – это долго.

Возвращается Лкетинга, мальчики почтительно удаляются. Он хочет знать, о чем мы говорили. Я рассказываю ему о нашей фантастической идее открытия магазина. К моему удивлению, он тоже загорается ею. Это был бы единственный магазин масаи во всей округе, и мы составим хорошую конкуренцию сомалийцам, потому что к соплеменнику, конечно, будут ходить с большей охотой. Он замечает, что для этого потребуется много денег, и интересуется, есть ли они у меня. Я отвечаю, что в Швейцарии еще кое-что осталось. Но все нужно тщательно обдумать.

Спокойно, спокойно!

В последнее время я частенько имею дело с больными. С тех пор как я вылечила соседскую малышку с гноящейся язвой на ноге с помощью вытяжной мази, матери каждый день приводят ко мне своих детей, некоторых с ужасными нагноениями. Я старательно, по мере своих сил, чищу, мажу, перевязываю и вызываю людей через день. Но наплыв посетителей так велик, что у меня скоро закончится мазь, и я уже не смогу помочь. Я отправляю их в больницу или к миссионерам, но тогда женщины уходят, не сказав ни слова, и не следуют моему совету.

Через два дня ученики вернутся в школу. Мне жаль, с ними было очень интересно. Тем временем идея открытия магазина крепко обосновалась в наших головах, и однажды я решаю все-таки съездить в Швейцарию, чтобы зарядиться энергией и набрать несколько кило. Возможность поехать в Маралал с Роберто или Джулиано заманчива. Я могла бы оставить наш лендровер здесь, и мне не пришлось бы самой управлять машиной на протяжении всей поездки, поскольку я еще до конца не восстановилась. Не мудрствуя лукаво, сообщаю Лкетинге о своем решении. Ему очень не нравится, что я собираюсь покинуть его через два дня. Я обещаю подумать о магазине и привезти деньги. А он должен узнать, где и как мы сможем построить здание. По мере того как мы об этом говорим, идея нашего магазина становится для меня все более конкретной. Сейчас мне просто нужно время, чтобы все подготовить и набраться сил.

Конечно, Лкетинга снова опасается, что я собираюсь его бросить, но на сей раз мальчики рядом и могут дословно перевести мое обещание вернуться в добром здравии через три-четыре недели. Я сообщу ему точный день, как только куплю билет, а пока отправлюсь в Найроби, чтобы как можно быстрее улететь в Швейцарию. С тяжелым сердцем он соглашается. Я оставляю ему немного денег, около 300 франков.

С небольшим багажом вместе с несколькими школьниками я ожидаю миссионеров перед зданием миссии. Мы не знаем, когда отправляемся, но если дело не выгорит, придется идти пешком. Мать и мой возлюбленный тоже здесь. Пока мать делает Джеймсу последние наставления, я утешаю Лкетингу. Он находит, что месяц без меня это очень и очень долго. Наконец появляется отец Джулиано. Я сажусь вперед, ребята протискиваются сзади. Лкетинга машет мне и говорит: «Позаботься о нашем ребенке!» То, насколько он убежден в моей беременности, заставляет меня улыбнуться.

Отец Джулиано так мчится, что я с трудом удерживаюсь на сиденье. Он не особенно разговорчив, но, узнав, что я хочу вернуться через месяц, замечает, что мне нужно как минимум три месяца, чтобы восстановиться. Я не могу этого даже представить.

В Маралале царит хаос. Город переполнен разъезжающимися школьниками. Они распределены по всей Кении, так что здесь смешались представители разных племен. Джеймсу повезло: он сможет остаться в Маралале. Его товарищ, парень из нашей деревни, должен отправиться в Накуру, так что часть пути мы можем проделать вместе. Правда, сначала нам нужно купить билет на автобус. Кажется, что в ближайшие пару дней это просто невыполнимая задача. Все места заняты. Некоторые иногородние приехали в Маралал на открытых пикапах, чтобы заработать на поездках по завышенным ценам. Но даже у них мы не находим места. Может быть, завтра утром в пять, обещает нам кто-то. Мы договариваемся, но пока не платим.

Парень между тем стоит в растерянности – он не знает, где переночевать, а денег у него нет. Он очень застенчивый и услужливый. Все время носит мою дорожную сумку. Я предлагаю пойти в уже известный мне отель – чего-нибудь попить и заодно узнать, есть ли там номера. Хозяйка радостно меня приветствует, но, когда я прошу два номера, с сожалением качает головой. Один для меня она еще может освободить, потому что я ее постоянный гость. Но два никак. Мы пьем чай, потом отправляемся в другие отели. Я готова заплатить за ночлег для мальчика, но везде все забронировано. Уже темнеет и холодает. Я раздумываю, не предложить ли парню вторую кровать в моем номере. Для меня это не проблема, но я не знаю, как на это посмотрят здесь. Я спрашиваю, что он собирается делать. Он говорит, что ему нужно поискать хижину за пределами Маралала. Если он найдет женщину, у которой есть сын его возраста, то она должна пустить его на ночлег. Мне это видится чересчур сложным, нам ведь в пять часов уже выезжать. Не мудрствуя лукаво, предлагаю ему вторую кровать, стоящую у противоположной стены. Сначала он в смущении отказывается. Говорит, что не может спать в комнате невесты воина, так как из-за этого могут возникнуть проблемы. Я смеюсь, не принимая это всерьез, и говорю, что просто не нужно никому об этом рассказывать. Сначала в номер захожу я. Сую охраннику несколько шиллингов и прошу разбудить меня в 4:30 утра. Парень появляется через полчаса. Я уже в постели, полностью одета, хотя на часах еще только восемь. На улице темно; вокруг ничего не происходит, кроме суматохи в нескольких барах, в которые я не хожу.

Лампочка без абажура ярко освещает уродливую комнату. Голубая штукатурка на стенах осыпалась, повсюду видны коричневые разводы, на которых блестят маленькие капли. Это отвратительные остатки выплюнутого табака. Дома, в хижине, мать и другие старики поначалу поступали так же, пока я не выразила недовольство. Теперь мать плюет под один из камней очага. Я нахожу комнату крайне отвратительной. Парень в одежде ложится в постель и поворачивается лицом к стене. Мы скоро прекращаем разговор и гасим свет.

Стук в дверь. Я просыпаюсь и первым делом спрашиваю, что происходит. Еще до того, как получаю ответ, парень говорит, что уже почти пять. Нам же пора отправляться! Когда пикап будет заполнен, он просто уедет. Мы собираем вещи и спешим в условленное место. Повсюду небольшими группами стоят школьники. Некоторые уже садятся в машину. Остальные, как и мы, ждут в холодной темноте. Я ужасно мерзну. В это время в Маралале холодно и сыро от выпавшей росы. Мы даже не можем выпить чаю, потому что чайные еще закрыты.

В шесть часов мимо проезжает рейсовый автобус, переполненный и сигналящий. Наш водитель так и не появился. Конечно, зачем торопиться – ведь мы зависим от него. Уже светает, а мы все ждем. Я начинаю злиться. Я хочу выбраться отсюда, сегодня я должна быть в Найроби. Парнишка отчаянно ищет попутку, но немногочисленные машины забиты людьми. Единственный вариант – забраться в грузовик, нагруженный капустой. Я сразу соглашаюсь, выбора нет. После первых же метров пути я начинаю сомневаться, было ли это решение правильным. Это сущая пытка – сидеть на твердых предметах, находящихся в постоянном движении. Единственное, за что я могу держаться, это борт, но он все время стучит мне по ребрам. На каждой выбоине мы подпрыгиваем и приземляемся на твердые, как камни, кочаны. Разговаривать тоже нельзя – вот так подпрыгивая можно легко прикусить язык. Не знаю, как я выдержала четыре с половиной часа до Ньяхуруру.

Полностью измученная, вылезаю из грузовика и скорее прощаюсь со своим молодым спутником, так как мне срочно нужно в туалет. Захожу в первое попавшееся кафе. Стянув джинсы, обнаруживаю на бедрах большие фиолетовые пятна. Боже мой! К тому времени, как я доберусь до Швейцарии, мои тощие ноги тоже будут темно-синими! Мама будет в шоке. Я очень сильно изменилась физически с момента моего последнего визита два месяца назад. Снова я возвращаюсь домой незамужняя и с синяками.

В ресторане я заказываю колу и нормальную еду. Проглатываю полкурицы с картошкой фри и тащу свою сумку на забитую людьми автобусную станцию. Мне везет: автобус до Найроби уже готов к отправлению. Дорога асфальтирована, что является истинным благословением. Можно спокойно поспать. Когда снова смотрю в окно, мы уже в часе езды до места назначения. Если еще раз повезет, буду в Найроби до наступления темноты, потому что отель Igbol расположен не в самом безопасном районе. Уже темнеет, когда мы достигаем огромного мегаполиса.

Люди начинают выгружаться с вещами, и я судорожно прижимаюсь лицом к окну, чтобы сориентироваться в море огней. Пока ничто не кажется мне знакомым. В автобусе еще пять человек, и я почти уверена, что лучше выйти здесь и не ехать до автовокзала, где в это время слишком опасно. Шофер постоянно смотрит на меня в зеркало заднего вида и недоумевает, почему mzungu не выходит. Через некоторое время он спрашивает, куда мне нужно. Я отвечаю: «В гостиницу Igbol». Он пожимает плечами. Тут я вспоминаю про большой кинотеатр, находящийся недалеко от Igbol. «Мистер, вы знаете кинотеатр Odeon?» – с надеждой спрашиваю я. «Odeon? Это место не годится для mzungu-леди!» – отчитывает он меня. «Для меня это не проблема, – возражаю я. – Мне просто нужно заселиться в Igbol. Там есть белые люди». Водитель несколько раз перестраивается, поворачивает налево и направо и вдруг останавливается прямо перед отелем. В благодарность даю ему несколько шиллингов. Измученная, я рада каждому метру, который мне не нужно преодолевать пешком.

В Igbol неспокойно. Все столики заняты, повсюду рюкзаки автостопщиков. Мужчина на стойке регистрации уже знает меня: «Jambo, масаи-леди!» У него осталась одна кровать в трехместном номере. Там я обнаруживаю двух англичанок, изучающих путеводитель. Сразу направляюсь в душ, прихватив сумку с деньгами и документами. Раздевшись, с ужасом смотрю на свое искалеченное капустой тело. Ноги, ягодицы и предплечья в синяках. Под струями горячей воды мне становится немного комфортнее. После этого я спускаюсь в ресторан, чтобы наконец-то поесть и заодно понаблюдать за туристами. Чем дольше я смотрю на европейцев, особенно на мужчин, тем сильнее тоскую по своему красавцу-воину. Вскоре я уже в постели – с наслаждением расправляю свои усталые кости.

Утром после завтрака я отправляюсь в офис авиакомпании Swissair. К моему великому разочарованию, свободное место появится только через пять дней. Я не могу столько ждать! В KenyaAirways время ожидания еще больше. Пять дней в Найроби! Я точно впаду в депрессию. Изучаю предложения других авиакомпаний, пока не нахожу рейс Allitalia через два дня, но с четырехчасовой остановкой в Риме. Узнаю цену и бронирую. Затем бегу в ближайший кенийский коммерческий банк, чтобы снять деньги.

В банке очереди. Вход охраняют двое полицейских с автоматами. Я стою в одной из очередей и лишь через полчаса могу изложить свою просьбу. У меня есть чек на нужную сумму. Это будет огромная пачка денег, которую мне придется везти в Allitalia по улицам Найроби. Мужчина за стойкой переворачивает чек и спрашивает, где находится Маралал. Затем уходит и возвращается через несколько минут. Уверена ли я, что хочу взять с собой столько денег? «Да», – раздраженно отвечаю я. Можно подумать, меня саму это не коробит. Подписав все необходимые квитанции, получаю пачки банкнот, которые тут же прячу в рюкзак. К счастью, людей почти нет. Банковский служащий спрашивает, что я хочу делать с деньгами и нужен ли мне для помощи крепкий парень. Я вежливо отказываюсь и ухожу.

До офиса Allitalia добираюсь без приключений. Снова меня просят заполнить формы и смотрят мой паспорт. Сотрудница авиакомпании спрашивает, почему у меня нет обратного билета в Швейцарию. Объясняю, что живу в Кении и два с половиной месяца назад была в Швейцарии в отпуске. Дама вежливо говорит, что я турист, потому что нигде не сказано, что я живу в Кении. Все эти вопросы сбивают меня с толку. Я просто хочу получить билет на самолет и оплатить его наличными. Но именно в этом и заключается проблема. У меня есть доказательства, что я получила деньги со счета в кенийском банке. Как туристу мне запрещено быть владельцем счета, и кроме того, я должна представить доказательства, что деньги пришли из Швейцарии. В противном случае сотруднице авиакомпании пришлось бы предположить, что это так называемые «черные деньги», поскольку туристам в Кении не разрешается работать. Я теряю дар речи. Моя мама переводила деньги, но квитанции остались в Барсалое. Растерянная, стою перед этой дамой с пачкой денег, которую она не хочет брать. Африканка за стойкой сожалеет, что они не могут быстро выписать мне билет без наличия доказательств, откуда у меня деньги. Совсем смутившись, плачу и сквозь слезы шепчу, что с такими деньгами я никуда отсюда не пойду, поскольку мне еще не надоело жить. Африканка в шоке. При виде моих слез ее высокомерие мгновенно пропадает. «Подождите», – успокаивающе произносит она и исчезает. Вскоре после этого появляется вторая дама, снова объясняет проблему и уверяет меня, что они всего лишь выполняют свои обязанности. Я прошу ее проверить банк в Маралале, потому что менеджер хорошо меня знает. Две дамы некоторое время советуются. Затем снимаются копии с моего чека и паспорта, и спустя десять минут я выхожу из офиса с билетом. Теперь нужно найти международный телефон, чтобы сообщить маме о неожиданном визите.

Во время полета я испытываю разные чувства: то предвкушаю встречу с цивилизацией, то тоскую по африканской семье. В аэропорту Цюриха мама с трудом скрывает ужас при виде меня. Я благодарна, что она не выражает всех чувств и мыслей словами. Я не голодна, мне очень понравилась еда в самолете, но я хотела бы выпить славного швейцарского кофе, прежде чем мы отправимся в Бернский Оберланд. В последующие дни я балую себя мамиными кулинарными шедеврами и постепенно становлюсь чуть более симпатичной. Мы много говорим о моем будущем, и я рассказываю о наших планах относительно продуктового магазина. Она соглашается, что мне нужны доход и работа.

На десятый день я наконец отправляюсь на осмотр к гинекологу. К сожалению, результат отрицательный. Выходит, я не беременна. У меня малокровие, я сильно истощена. Представляю, как будет разочарован Лкетинга. Но я утешаю себя мыслью, что у нас еще полно времени на детей. Каждый день я гуляю среди деревьев, и все мои мысли – об Африке. Через две недели я уже планирую отъезд и бронирую обратный билет на рейс через десять дней. Я снова покупаю кучу лекарств, разные специи и пачки макарон. Сообщаю Лкетинге о своем приезде телеграммой на адрес миссионеров.

Оставшиеся девять дней пролетают незаметно. Единственное яркое событие – свадьба Эрика и Джелли. Я на ней как в трансе, и не так уж радуют меня вся эта роскошь и изысканная еда. Все хотят знать, какова жизнь в Кении. Все пытаются склонить меня к благоразумию. Но моя душа в Кении – вместе с моей большой любовью и скромной жизнью. Наконец-то я снова могу улететь.

Прощание и возвращение

Я прибываю в аэропорт с большим багажом. Прощаться с мамой в этот раз особенно трудно, потому что я не знаю, когда вернусь.

1 июня 1988 года я приземляюсь в Найроби и беру такси до отеля Igbol.

Через два дня я прибываю в Маралал, волоку багаж до отеля и думаю, как добраться до Барсалоя. Каждый день я прочесываю местность в поисках машины. Я хочу навестить Софию, но узнаю, что она в отпуске в Италии. На третий день вдруг слышу, что во второй половине дня отъезжает грузовик с кукурузной мукой и сахаром для миссии в Барсалое. Утро наполнено тревожным ожиданием. Около полудня машина появляется. Я договариваюсь с водителем о цене при условии, что поеду в кабине. Наконец мы отправляемся. Мы поедем через Барагой, так что дорога займет порядка шести часов, и в Барсалое мы будем лишь к ночи. В грузовике не менее пятнадцати человек. Водитель хорошо зарабатывает на этом.

Путешествие длится вечность. Впервые я преодолеваю все расстояние на грузовике. В глубокой темноте мы пересекаем первую реку. Только свет фар прокладывает нам путь сквозь темное пространство. Мы прибываем на место около десяти. Грузовик останавливается перед миссионерским лагерем. Много людей ждет Лори, владельца грузовика. Они давно заметили огни, с появлением которых в тихий Барсалой приходит волнение. Некоторые хотят подзаработать на выгрузке тяжелых мешков.

Усталая, но взволнованная вылезаю из грузовика. Я дома, хотя до хижин еще метров триста. Несколько человек тепло приветствуют меня. Появляется отец Джулиано с фонариком, чтобы обменяться со мной парой слов. Он как всегда быстро приветствует меня, а затем исчезает. Я беспомощно стою со своими тяжелыми сумками; я не дотащу их одна в хижину матери в темноте. Два мальчика, которые явно не ходят в школу, потому что одеты традиционно, предлагают мне свою помощь. На полпути к нам подходит некто с фонариком. Это мой возлюбленный. «Привет!» – улыбается он. Я радостно обнимаю его, целую в губы. Избыток чувств лишает меня дара речи. Мы идем к хижине в молчании.

Мать тоже очень обрадовалась моему приезду. Она немедленно разжигает огонь для традиционного чая. Я раздаю подарки.

Позже Лкетинга ласково похлопывает меня по животу и спрашивает: «Как наш ребенок?» У меня на душе кошки скребут, когда я говорю, что, к сожалению, в животе у меня ребенка нет. Он мрачнеет: «Почему? Я знаю, что у тебя раньше был ребенок!» Я пытаюсь как можно спокойнее объяснить, что из-за малярии у меня была задержка месячных. Лкетинга очень разочарован этой новостью. И тем не менее этой ночью мы страстно любим друг друга.

Следующие несколько недель мы проводим очень счастливо. Жизнь идет своим чередом, пока не приходит пора отправиться в Маралал, чтобы снова попробовать согласовать дату свадьбы. Брат Лкетинги едет с нами.

На этот раз нам везет. Когда мы проходим собеседование и предъявляем мои заверенные документы вместе с письмом от шерифа, которое за это время получил Лкетинга, кажется, что больше никаких препятствий нет.

ЗАГС и медовый месяц

Итак, 26 июля 1988 года мы женимся. На церемонии присутствуют два свидетеля, старший брат Лкетинги и несколько незнакомых мне людей. Приятный официальный представитель проводит церемонию сначала на английском, а затем на суахили. Все идет гладко, за исключением того, что в решающий момент мой любимый не говорит «да», пока я не пинаю его ногой. Затем документ подписывается. Лкетинга берет мой паспорт и говорит, что, поскольку теперь моя фамилия Лепарморийо, мне нужен кенийский паспорт. Официальный представитель объясняет, что его нужно сделать в Найроби, поскольку Лкетинга все равно должен подать заявление на мое постоянное проживание. С этого момента я уже опять ничего не понимаю. Я думала, что теперь все в порядке, и бумажная волокита наконец-то закончилась. Но нет. Несмотря на брак, я все равно здесь на правах туриста, пока у меня в паспорте нет вида на жительство или прописки. Моя радость потихоньку сходит на нет; Лкетинга тоже ничего не может понять. В отеле мы решаем отправиться в Найроби.

На следующий день вместе со свидетелем и старшим братом, который никогда прежде не путешествовал так далеко, мы отправляемся в путь. До Ньяхуруры мы едем на нашем лендровере, затем садимся в автобус до Найроби. Брат смотрит по сторонам разинув рот. Мне доставляет удовольствие наблюдать за человеком, который в сорок лет впервые оказывается в большом городе. Он не может вымолвить ни слова, он даже беспомощнее Лкетинги! Улицу он смог перейти только с нашей помощью. Если бы я не взяла его за руку, наверняка он бы остался стоять на том же месте до вечера, потому что движение и множество машин сильно его пугают. Глядя на огромные многоквартирные дома, он недоумевает, как люди могут жить друг над другом.

Наконец добираемся до здания визового центра. Я стою в очереди, чтобы снова заполнить какие-то формы. Когда это позади, дама за стойкой объявляет, что о результатах мы узнаем примерно через три недели. Я возражаю, пытаясь втолковать ей, что мы приехали издалека и ни при каких обстоятельствах не должны возвращаться без актуальной записи в паспорте. Я почти умоляю ее, но она вежливо отвечает, что все должно идти своим чередом, но что она постарается ускорить процесс и уладить все примерно через неделю. Это было последнее слово. Я благодарю.

На улице мы обсуждаем ситуацию. Нас четверо, и мы должны целую неделю провести в Найроби. С тремя моими диковатыми спутниками это просто нереально, поэтому я предлагаю отправиться в Момбасу, чтобы брат смог увидеть море. Лкетинга соглашается – в нашей компании он чувствует себя в безопасности. Итак, мы начинаем восьмичасовое путешествие, наш медовый месяц.

В Момбасе первым делом навещаем Присциллу. Она очень рада, что мы поженились, и тоже верит, что отныне все будет хорошо. Брат Лкетинги хочет скорее отправиться на побережье. Ему приходится держаться за нас, стоя перед таким огромным количеством воды. Он не подходит к воде ближе, чем на десять метров, а через десять минут нам приходится покинуть пляж, так как он слишком напуган. Я показываю ему отель для туристов. Он не верит своим глазам. Он даже спросил моего мужа, действительно ли мы еще в Кении. Это так здорово – показывать мир кому-то, кто еще способен чему-то удивляться. Позже мы отправляемся поесть, и он впервые пьет пиво, что, надо заметить, не идет ему на пользу. В Укунде находим какой-то убогий отель.

Дни в Момбасе стоят мне кучу денег. Мужчины пьют пиво, а мне приходится сидеть с ними, потому что я не люблю ходить на пляж одна. Потихоньку меня начинает бесить тот факт, что я все время плачу за то, чтобы три человека пили пиво. Возникают первые маленькие ссоры. Лкетинга, теперь официально являющийся моим мужем, говорит, что это из-за меня приходится так долго ждать возвращения в Найроби. Он никак не может взять в толк, зачем мне еще один штамп. В конце концов он женился на мне, и поэтому меня можно по праву называть Лепарморийо и считать кенийкой. Остальные с ним согласны. Я сижу и не знаю, как объяснить им всю эту бумажную волокиту.

Через четыре дня мы отправляемся в путь. С большим трудом мне удается снова затащить Лкетингу в этот офис в Найроби. Он говорит, что делает это в последний раз. Я искренне надеюсь получить штамп сегодня. Я еще раз излагаю нашу просьбу и прошу проверить, все ли в порядке. Снова мы вынуждены ждать. Трое моих спутников нервничают, и это передается мне. Люди пристально глядят на нас. Не каждый день увидишь в таком месте белую женщину с тремя масаи.

Наконец нас с мужем приглашают проследовать за дамой-специалистом. Пока мы ждем лифт, я уже догадываюсь, что произойдет, если туда войдет Лкетинга. Дверь открывается, из кабины вываливается толпа. Лкетинга испуганно смотрит в пустую кабину и спрашивает: «Коринна, что это?» Я пытаюсь объяснить, что мы едем на двенадцатый этаж с помощью вот этой коробки. Дама с явным нетерпением ждет у лифта. Лкетинга не хочет ехать. Он боится подниматься. «Милый, пожалуйста, это не проблема! Если мы окажемся на двенадцатом этаже, ты сможешь там передвигаться точно так же, как сейчас. Пожалуйста, пожалуйста, пойдем!» Я умоляю его до тех пор, пока дама не делает недовольное лицо. Наконец с вытаращенными глазами мой муж заходит в кабину.

Нас ведут в кабинет, где уже ждет строгая африканка. Она спрашивает, действительно ли я замужем за этим самбуру. У Лкетинги она хочет узнать, в состоянии ли он меня обеспечивать. Он растерянно смотрит на меня: «Коринна, скажи, пожалуйста, какой дом я должен иметь?» – «Боже мой, – думаю я, – просто скажи да!» Женщина пристально смотрит на нас. Нервы мои натянуты, пот струится по всему телу. Глядя на меня в упор, она спрашивает: «Вы хотите иметь детей?» – «Двоих», – следует мой быстрый ответ. Молчание. Наконец африканка идет к столу и выбирает один из многочисленных штампов. Я плачу 200 шиллингов и получаю паспорт с печатью. Я, кажется, сейчас заплачу от радости. Наконец, наконец-то все сделано! Я могу остаться в моей любимой Кении! Мы поскорее покидаем здание и отправляемся в Барсалой, домой.

Наша собственная хижина

Мать рада, что все получилось. Теперь пришло время подумать о традиционной свадьбе самбуру. Кроме того, у нас должна быть своя хижина, потому что после свадьбы нам уже нельзя будет жить у нее. Так как теперь я избавлена от необходимости бесконечных визитов в присутственные места, я отказываюсь от идеи строительства дома и прошу Лкетингу найти женщин, которые выстроят нам большую, красивую хижину. Я привезу на лендровере хворост. В награду – коза.

Через некоторое время четыре женщины, в том числе две его сестры, принимаются за строительство хижины для нас. Она должна быть в два раза больше материнской и при этом выше, чтобы я могла стоять в ней в полный рост.

Женщины работают уже десять дней, и я с нетерпением жду переезда. Наша хижина будет просторной: пять на три с половиной метра. Площадь сначала размечают толстыми кольями, которые затем переплетаются ветвями ивы. Внутреннее помещение разделяется на три зоны. Очаг располагается прямо у входа. Над ним – полка для чашек и кастрюль. Через метр-полтора ставится плетеная перегородка, за которой будет находиться наше супружеское ложе. На пол стелют коровью шкуру, затем соломенную циновку и мое швейцарское полосатое шерстяное одеяло. Москитная сетка будет висеть над нашим спальным местом. Напротив кровати находится еще одно спальное место – для гостей. В изголовье – вешалка для моей одежды.

Итак, наша суперхижина готова, осталось только нанести штукатурку, то есть коровий навоз. Но так как коров в Барсалое нет, мы отправляемся в Ситеди к сводному брату Лкетинги, где загружаем лендровер навозом. Мы делаем три ходки, прежде чем набираем достаточное его количество.

И вот уже наша хижина на две трети обмазана изнутри навозом, который в такую сильную жару быстро сохнет. Треть хижины и крыша оштукатурены еще и снаружи, чтобы дым мог выходить через пористую крышу. Интересно наблюдать за строительными работами. Женщины размазывают навоз по всей хижине голыми руками и смеются, когда я морщу нос. Мы сможем заехать уже спустя неделю после окончания всех работ, потому что к тому времени навоз станет твердым как камень, а неприятный запах исчезнет.

Свадьба самбуру

Мы проводим последние дни в хижине матери. Теперь события жизни посвящены нашей предстоящей свадьбе самбуру. Каждый день старики и пожилые женщины приходят к матери. Мы живем без дат и определенных дней; здесь все зависит от луны. Я хотела бы встретить Рождество, но масаи не знают этого праздника, равно как и не знают, какая в это время луна. Но пока мы на всякий случай планируем эту дату. Поскольку белые и темнокожие здесь еще не женились, мы не знаем, сколько будет гостей. Молва пойдет от деревни к деревне, и только в день свадьбы станет ясно, кто окажет честь быть нашим гостем. Чем больше людей, особенно старейшин, приходит на свадьбу, тем большее уважение нам оказывается.

Однажды вечером приходит егерь, спокойный и красивый мужчина. Он мне сразу же понравился. К сожалению, он плохо говорит по-английски. Егерь долго беседует с Лкетингой. Мне становится любопытно, и я задаю вопросы. Муж объясняет, что егерь хочет сдать нам в аренду свой недавно построенный магазин, который используется только как склад для хранения кукурузы отца Джулиано. Заинтересовавшись, спрашиваю, сколько это будет стоить. Он предлагает нам завтра посмотреть помещение, а затем уже договориться о цене. В эту ночь я сплю беспокойно, обдумывая планы, которые мы с Лкетингой уже успели настроить.

Умывшись утром у реки, мы отправляемся к егерю пешком через деревню. Мой муж заговаривает с каждым, кого встречает. Разговоры идут о нашей свадьбе. Даже сомалийцы выходят из своих магазинов и интересуются, когда все состоится. Но мы до сих пор не можем сказать ничего определенного. Пока я просто хочу посмотреть магазин и тороплю Лкетингу.

В открытом пустом доме нас уже ждет егерь. У меня нет слов. Это кирпичное здание рядом с миссией, которое я всегда считала принадлежащим отцу Джулиано. Магазин огромный, с отличными воротами. Слева и справа от них есть окна. Посередине что-то вроде торгового прилавка, а у задней стены расположены отличные деревянные стеллажи. За межкомнатной дверью – просторное помещение, которое может служить кладовой или даже квартирой. Я во всех подробностях представляю, как буду управлять самым красивым магазином в Барсалое и окрестностях. Но мне придется скрывать свой восторг, чтобы не завышать арендную плату. Мы согласны на сумму, эквивалентную 50 франкам, при условии, что Лкетинга получит лицензию на магазин. Я не хочу пока брать на себя никаких обязательств, поскольку мой опыт работы с документацией слишком плох.

Егерь соглашается, и мы возвращаемся к матери. Лкетинга рассказывает ей все, и они начинают спорить. Потом он, смеясь, переводит мне суть их разговора: мать боится, что могут возникнуть проблемы с сомалийцами, потому что люди больше не будут ходить в их магазины. Сомалийцы опасны и могут причинить нам вред. Для начала она хочет, чтобы мы сыграли свадьбу.

Потом мать долго-долго смотрит на меня и говорит, что мне надо одеться так, чтобы не все видели, что я ношу ребенка. Лкетинга пытается перевести это мне. Я теряю дар речи. Я? Беременна? Однако после долгих раздумий понимаю, что месячных нет уже почти три недели, а я об этом не задумывалась. Но беременность… Нет, я бы заметила! Я спрашиваю Лкетингу, почему мать так решила. Она подходит ко мне и проводит пальцем по линиям вен, спускающихся к груди. Тем не менее я не могу в это поверить и пока не знаю, подойдет ли нам магазин, который мы накануне смотрели. Кроме того, конечно, я бы хотела родить мужу детей, особенно дочь. Мать убеждена, что ее прогноз верен, и предупреждает Лкетингу, что теперь он должен оставить меня в покое. Я удивлена: «Почему?» Он с трудом объясняет, что если беременная женщина вступит в сексуальную связь с мужчиной, то потом у детей будет заложен нос. Он говорит так серьезно, что я не могу удержаться от смеха. Нет уж. Не будучи ни в чем уверенной, я не готова жить без секса.

Через два дня, вернувшись с реки, мы видим несколько человек, сидящих под маминым деревом и о чем-то болтающих. Мы пока живем в хижине матери. Наша будет готова через три дня, а это значит, что я должна буду сама разводить огонь и заведовать дровами. Я могу привезти воду из реки на машине, при условии, что никто не захочет делать это за небольшое денежное вознаграждение. Однако, поскольку пяти литров мне всегда крайне мало, мне бы хотелось иметь в доме двадцатилитровую канистру.

Мать входит в хижину и заговаривает с Лкетингой. Он выглядит взволнованно, и я спрашиваю: «В чем проблема?» Он говорит: «Коринна, мы должны провести церемонию через пять дней, потому что луна будет благоприятная». Сыграть свадьбу через пять дней? Значит, нужно срочно ехать в Маралал за рисом, табаком, чаем, сладостями, напитками и прочим!

Лкетинга недоволен: он больше не может заплетать волосы в косу. Дни летят, время от рассвета до заката проходит очень быстро. Даже мать нервничает, потому что ей предстоит сварить море кукурузного пива, а это занимает около недели. Вообще-то она не хочет нас отпускать, но в деревне нет ни сахара, ни риса, лишь кукурузная мука. Я даю ей деньги, чтобы она смогла начать варить пиво, и мы с Лкетингой уезжаем.

В Маралале мы покупаем пять кило жевательного табака для старейшин, сто килограммов сахара, без которого чай трудно представить, и двадцать литров ультрапастеризованного молока, потому что я не знаю, принесут ли женщины столько же молока, сколько обычно. Не хочется рисковать – праздник должен получиться на славу, даже если придут всего несколько человек. Нам нужен рис, но его сейчас нет. Я рискнула обратиться к миссионерам Маралала. К счастью, миссионер продает нам свой последний двадцатикилограммовый мешок. В завершение мы отправляемся в школу, чтобы известить обо всем Джеймса. Директор говорит, что каникулы начнутся с пятнадцатого декабря, а так как наша свадьба запланирована на семнадцатое, то для Джеймса не будет проблемой приехать к нам. Наконец я решаю купить старую бензиновую канистру, чтобы мы могли очистить ее и использовать для воды. К тому времени, как мы погрузили в авто сладости для детей, на часах было уже чуть больше пяти. Мы решаем немедленно возвращаться, чтобы проехать опасный лесной участок до наступления темноты.

Мать рада, что мы дома. Соседи вот-вот явятся клянчить сахар, но на сей раз Лкетинга тверд как кремень. Он спит в машине, чтобы ничего не пропало.

На следующий день мой муж отправляется покупать коз, которых мы должны забить. Я не хочу убивать наших животных, я знаю их поголовно. Также нам нужен бык. На реке я пытаюсь отмыть канистру от бензина, но это не так-то просто. Все утро я драю ее порошком Оmо с песком, пока наконец она не становится более-менее чистой. Трое детей помогают мне наполнить канистру водой из банок. Мать целыми днями сидит в лесу – варит пиво. В деревне это запрещено.

Ближе к вечеру я наведываюсь к миссионерам, чтобы сообщить о торжестве и попросить скамейки и столовые приборы. Отец Джулиано не удивлен, он уже слышал обо всем от коллег. Он говорит, что для свадьбы я могу брать все, что мне нужно. Когда мне было разрешено хранить в миссии бочки с бензином, я заодно отнесла туда свое свадебное платье, чтобы оно не почернело в хижине. Я прошу позволения переодеться в здании миссии. Отец Джулиано удивлен, что я собираюсь выходить замуж в белом, но не спорит.

Остается всего два дня, а Лкетинга все еще не вернулся из «козьего сафари». Я начинаю нервничать и не могу ни с кем поговорить. Все деловито снуют туда-сюда. Ближе к вечеру из школы приходят ребята, чему я очень рада. Джеймс слегка нервничает в преддверии свадьбы. Я прошу его рассказать поподробнее о свадьбе самбуру. Согласно обычаям, праздник начинается утром с ритуала обрезания невесты. Я в шоке. «Зачем?» – спрашиваю я. «Потому что иначе она не настоящая женщина и не сможет иметь здоровых детей», – с большой серьезностью отвечает мне просвещенный Джеймс. Прежде чем я успеваю прийти в себя, в хижину входит Лкетинга. Он улыбается мне, и я рада, что он вернулся. Он привел с собой четырех больших коз, с ними было нелегко, потому что они все время хотели вернуться в родное стадо.

После традиционного чаепития школьники уходят, и я наконец-то могу спросить Лкетингу, что такое обрезание. Я могу с уверенностью сказать, что готова согласиться на что угодно, но только не на это. Он невозмутимо смотрит на меня: «Почему нет, Коринна? Все здешние женщины делают это». Я в шоке. Как у него все просто! Я даю ему понять, что раз так, то этот брак мне не нужен, как бы меня Лкетинга меня ни любил. Он обнимает меня и успокаивает: «Нет проблем, дорогая жена! Я всем тут сказал, что белых женщин обрезают еще в младенчестве». Я смотрю на него с сомнением, но когда он ласково похлопывает меня по животу и спрашивает: «Как там мой ребенок?», обнимаю его с облегчением. Позже я узнаю, что он даже своей матери рассказал эту байку про обрезание у белых. Я благодарна ему за то, что он спас меня от этого обычая.

За день до свадьбы издалека прибывают первые гости и рассредоточиваются по окрестным хижинам. Мой муж забирает у сводного брата быков. На это уходит день. Я еду с мальчиками в лес, чтобы нарубить побольше дров. Мои помощники очень прилежные. Ближе к вечеру мы едем на реку и наполняем бочку и все имеющиеся канистры водой. По дороге домой я прошу Джеймса заказать на завтра в чайной маленькие лепешки мандази. Пока я жду в машине, ко мне подходит самый молодой продавец, дружелюбный сомалиец, и поздравляет с завтрашней свадьбой.

В ночь перед свадьбой мы в последний раз спим в доме матери. Наша хижина уже готова, но я не хочу переезжать туда до дня свадьбы, потому что Лкетинги последнее время часто не бывает дома, а я не хочу спать в новой хижине одна.

Мы просыпаемся рано. Я сильно нервничаю. Я спускаюсь к реке, чтобы помыться и вымыть голову. Лкетинга отвозит мальчиков к миссионерам, забирает скамейки и посуду. Когда я возвращаюсь, вокруг уже кипит жизнь. Скамейки стоят под тенистым деревом. Старший брат Лкетинги заваривает чай в огромном чайнике. Теперь Лкетинга тоже отправляется к реке – украшаться. Мы договариваемся встретиться в миссии через час. Там я облачаюсь в свадебное платье со всеми соответствующими украшениями. Мне помогает отец Джулиано. Платье налезает с трудом, и теперь я думаю, что, возможно, все-таки беременна… Мой макияж также готов. Отец Джулиано стоит в дверях. Он говорит, что я выгляжу сногсшибательно. И, смеясь, замечает, что такое белое платье в пол не очень-то подходит для здешних хижин и особенно для колючих кустов.

Вскоре за мной является великолепно украшенный Лкетинга. Он ворчливо спрашивает, почему я надела такое платье. Я сконфужена: «Чтобы мило выглядеть». Хорошо еще, что на мне обычные белые пластиковые сандалии, а не европейские каблуки. Отец Джулиано с радостью принимает наше приглашение на свадьбу.

Когда я выхожу из машины, дети и взрослые удивляются – такого платья они никогда не видели. Я чувствую себя неуверенно и не знаю, как себя вести. Повсюду режут и потрошат коз. Всего лишь одиннадцатый час, а явилось уже больше пятидесяти человек. Старейшины сидят на скамейках и пьют чай, женщины расположились в стороне под другим деревом. Дети скачут вокруг меня. Я раздаю им жевательную резинку, а старейшины выстраиваются в очередь к Джеймсу за табаком. Люди стекаются со всех сторон. Одни женщины тащат матери калебасы с молоком, другие привязывают к деревьям коз. В огромной кастрюле над огнем готовится рис с мясом. Вода исчезает на глазах, так как постоянно кипятят чай. К полудню первая партия еды готова, и я начинаю ее раздавать, а подошедший отец Джулиано снимает происходящее на камеру.

Постепенно взгляд теряется в море людей. Собралось уже около 250 человек, не считая детей. Все замечают, что это самая большая свадебная церемония, которая когда-либо проводилась в Барсалое. Особенно я горжусь своим избранником, который рискнул жениться на белой женщине, хотя далеко не все его в этом поддержали. Приходит Джеймс: рис закончился, а многие женщины и особенно дети еще ничего не ели. Я сообщаю об этом ЧП отцу Джулиано. Он уезжает и возвращается с двадцатикилограммовым мешком риса, который дарит нам на свадьбу. Воины начинают ритуальный танец вдали от всех, готовка продолжается. Лкетинга проводит большую часть своего времени с воинами из своего круга, которые придут на трапезу только ночью. Я начинаю чувствовать себя слегка покинутой. В конце концов это моя свадьба, но здесь нет никого из моих родственников, а мой возлюбленный большую часть времени проводит с воинами.

Гости танцуют, разделившись на группы: женщины под своим деревом, юноши отдельно, а воины вдалеке. Некоторые женщины туркана[16] танцуют для меня. Я полагаю, что должна присоединиться к женской группе, но мать отводит меня в сторону и говорит, что мне нельзя так прыгать из-за ребенка. Тем временем вдали от места пира разделали быка и раздали по частям. Я довольна, что у нас достаточно еды и питья для всех.

Пока не стемнело, нам дарят или обещают подарки. Все, кто хочет что-то подарить моему мужу или мне, встают и громко объявляют об этом. Человек должен конкретно указать, для кого предназначен подарок, поскольку у самбуру женщины и мужчины отдельно владеют каждый своим имуществом, в том числе и животными. Я поражена обилием даров, приносимых мне. Четырнадцать коз, две овцы, петух, курица, два молодых теленка и маленький верблюд, и все это только для меня! У моего мужа примерно то же самое. Подарки принесли не все, поэтому остальное Лкетинга заберет позже.

Праздник подходит к концу, и я впервые удаляюсь в свою новую хижину. Мать все для меня приготовила. Наконец-то я могу вылезти из обтягивающего платья. Я сижу перед огнем и жду мужа. Это прекрасная ночь, и я впервые одна в нашей огромной хижине. Для меня начинается новая жизнь независимой домохозяйки.

Магазин

Через неделю после свадьбы мы отправляемся в Маралал, чтобы оформить лицензию на магазин на имя Лкетинги. На этот раз все должно получиться достаточно быстро, говорит дружелюбный служащий. Мы заполняем формы и должны вернуться за ответом через три дня. Так как для магазина нам срочно нужны весы, едем в Ньяхуруру. Кроме того, я хочу купить мелкоячеистую проволочную сетку, чтобы было удобнее выставлять товары на полках, так как в нашем ассортименте хочу предлагать людям картошку, морковь, апельсины, капусту, бананы и многое другое.

В Ньяхуруру весов мы не находим. Единственный торговец скобяными изделиями говорит нам, что они очень дорогие и поэтому купить их можно только в Найроби. Лкетинга расстроен, но без весов никак не обойтись, поэтому мы садимся в автобус до ненавистного Найроби. Там весы продаются везде, при этом цены сильно разнятся. Наконец мы покупаем самые дешевые тяжелые весы с прилагающимися к ним гирьками, платим за них 350 франков и возвращаемся в Маралал. Здесь мы обходим всех оптовиков и рынки, чтобы узнать самые низкие цены на товары. Мой муж считает, что все слишком дорого, но я убеждена, что при разумном торге смогу добиться тех же цен, что и сомалийцы. Крупный оптовый торговец предлагает организовать для нас грузовик, чтобы доставить товар в Барсалой.

На третий день в хорошем настроении мы отправляемся в офис. Сотрудник говорит, что возникла небольшая проблема. Мы должны принести письмо от ветеринара из Барсалоя, свидетельствующее, что магазин чист, а также представить портрет президента страны, который должен висеть в каждом магазине. Только тогда нам выдадут лицензию. Лкетинга готов метать громы и молнии, но я успокаиваю его. В любом случае, сначала нужно попасть домой, составить договор на магазин и подготовить помещение, чтобы можно было удобно и красиво разложить товар. Кроме того, нужно найти продавца-консультанта, потому что я недостаточно хорошо говорю по-английски, а мой муж не умеет считать.

Вечером мы навещаем Софию и ее парня. Она вернулась из Италии, и нам есть о чем поговорить. Между прочим, она признается мне, что находится на третьем месяце беременности. Я очень рада этой новости, потому что теперь верю, что и я в таком же положении. Просто у меня нет стопроцентной уверенности. В отличие от меня, Софию тошнит каждое утро. Она в шоке от моего бизнес-плана. Но мне наконец нужно зарабатывать, потому что я не смогу и дальше просто так тратить тысячи франков.

В Барсалое заключается договор, и вот мы уже счастливые владельцы магазина. Я целыми днями драю пыльные полки и приколачиваю проволочную сетку. В задней части помещения навалены старые доски. Я принимаюсь выносить их и вдруг слышу шипение и вижу, как быстрое зеленое тело исчезает под оставшимися досками. В панике выбегаю и кричу: «Змея!» Подходят несколько мужчин, но, когда до них доходит, в чем дело, никто не осмеливается войти.

Вскоре вокруг магазина собираются шесть человек, но никто ничего не предпринимает, пока не появляется высокий мужчина из племени туркана с длинной палкой. Он осторожно входит и начинает откидывать доски одну за другой, пока из кучи не выползает змея длиной около метра. Туркана отчаянно бьет ее палкой, но несмотря на это она быстро ползет прямиком на нас. И тут мальчик самбуру пронзает опасную тварь копьем. Только когда я осознаю, какая мне грозила опасность, колени начинают мелко дрожать.

Муж придет через час. Он был у ветеринара, который выдал ему необходимый документ, но с условием, что в течение месяца у магазина будет построен туалет. Еще она забота! На дело вызываются несколько добровольцев, в основном представители племени туркана. Они готовы выкопать трехметровую яму и сделать все остальное. Вместе с материалами это обойдется почти в 600 франков. Расходам нет конца, но я рассчитываю, что в ближайшее время мы уже начнем получать хоть какую-то прибыль.

Я рассказываю отцам Джулиано и Роберто о своем намерении открыть магазин. Они в восторге, потому что здесь уже полгода нет кукурузы. Я не упоминаю о своей беременности даже в письме в Швейцарию. Хотя я и очень счастлива, мне известно, как легко здесь можно заболеть, поэтому не хочу никого тревожить.

Наконец-то приходит важный для нас день. Мы уезжаем, чтобы вернуться с полным грузовиком. Кроме того, мы нашли приятную продавщицу Анну, жену местного полицейского. Она дама крепкая, работала в Маралале. Она даже немного, правда с трудом, понимает по-английски.

В Маралале мы направляемся в коммерческий банк узнать, пришли ли деньги, которые я заказала из Швейцарии. Нам везет – я снимаю около пяти тысяч франков. Этого хватит на покупку товара. У нас в руках пачки кенийских шиллингов. Лкетинга в жизни не видел столько денег. Мы спрашиваем у сомалийского оптовика, когда будет доступен грузовик для поездки в Барсалой. Сейчас все реки пересохли, потому даже для тяжелых грузовиков нет проблемы с передвижением. Через два дня один из них будет свободен. Мы приступаем к закупкам.

Грузовик стоит триста франков, поэтому мы должны полностью использовать его грузоподъемность в десять тонн. Я заказываю восемьдесят стокилограммовых мешков кукурузной муки и пятнадцать таких же с сахаром. Это целое состояние! Когда я хочу оплатить товар, Лкетинга забирает у меня деньги и заявляет, что я плачу этим сомалийцам слишком много. Он хочет держать все под контролем. Мне неловко, потому что он своим поведением обижает этих людей. Он вообще не слишком дальновиден в финансовом плане. Он складывает деньги в кучки, и все вокруг смотрят на него в недоумении. Я ласково убеждаю его вернуть деньги мне, после чего снова пересчитываю их у него на глазах. Когда становится ясно, что осталось три тысячи шиллингов, он ворчит: «Видишь, ты давала слишком много!» Я успокаиваю его и объясняю, что это арендная плата за грузовик. Трое сомалийцев недовольно переглядываются. В конце концов товар заказан и зарезервирован для нас до прибытия грузовика. Теперь я отправляюсь дальше по городу на машине и приобретаю где сто килограммов риса, где столько же картошки, где капусты и лука.

Ближе к вечеру грузовик наконец полон. Вероятно, он доберется до Барсалоя около одиннадцати. Я загружаю в лендровер ящики с минеральной водой, колой и фантой, а также помидоры, бананы, хлеб, порошок Оmо, маргарин, чай и другие товары. Машина забита под завязку, до самой крыши. Я не хочу ехать в объезд, а предпочитаю двигаться напрямик через лес, потому что тогда могу быть в Барсалое уже через пару часов. Лкетинга отправится в грузовике, у него есть небезосновательные опасения, что товар попросту потеряется по дороге.

Со мной едут егерь и две женщины. Машина загружена, и вскоре мне придется переключиться на полный привод, чтобы автомобиль смог преодолеть лесной подъем. Мне нужно привыкнуть к езде с таким весом, ведь это около семисот килограммов. Время от времени мы пересекаем глубокие лужи, которые здесь, в зарослях, редко пересыхают полностью.

Место, где я видела буйволов, сегодня пустует. Мы с егерем на суахили обсуждаем перспективы магазина. Незадолго до отвесного «смертельного склона» нас ждет крутой поворот. Когда я сворачиваю, перед нами вырастает большая серая стена. Бью по тормозам, но под завязку нагруженный лендровер продолжает медленно скользить в сторону какого-то чудовища. «Тормози!» – кричит егерь. Я пробую даже ручной тормоз, но он больше не работает. Наконец мы останавливаемся метрах в трех перед огромным слоновьим задом. Животное пытается медленно повернуть на узкой дорожке. Включаю заднюю передачу. Женщины кричат и хотят выйти. Слон повернулся и смотрит на нас своими глазами-бусинами. Он размахивает хоботом и трубит. Массивные бивни придают ему очень свирепый вид. Наша машина медленно ползет назад, и теперь расстояние составляет уже метров шесть. Но егерь предупреждает, что мы будем вне опасности лишь когда станем невидимыми, то есть исчезнем за поворотом. Поскольку машина забита товаром, я ничего не вижу позади себя. Егерь пытается меня сориентировать, и мне остается лишь надеяться, что я верно следую его указаниям. Наконец слон пропадает из поля нашего зрения, мы лишь слышим его. Только сейчас я чувствую, как сильно дрожат колени. Мне не следует думать о том, что было бы, если бы машина врезалась в эту громадину или если бы двигатель заглох при движении задним ходом.

Егерь чувствует, что слон все еще где-то рядом. Как назло, именно сегодня у него нет с собой пистолета. Сейчас мы, наверное, в восьмидесяти метрах от того места, но все еще слышим, как животное ломает деревья. Затем становится тихо. Выждав пару минут, егерь осторожно идет к повороту, затем возвращается и сообщает, что слон защищает свою территорию и пасется как раз на нашем пути. Слева и справа от дороги растут небольшие деревья.

Темнеет. Тормоза ни к черту. Мы сидим в машине, а егерь периодически выходит на разведку. Спустя час слон все еще здесь. Меня это бесит, потому что впереди долгий путь, и нужно будет карабкаться вверх по склону в темноте, да еще и с таким грузом. Проходит еще время, но ничего не меняется. Тогда наш мужчина идет на хитрость: собирает большие камни и снова крадется к повороту. Оттуда он начинает бросать камни в густой придорожный лес, вызывая громкий треск. Как выясняется, слону не требуется много времени, чтобы уйти с дороги.

В Барсалое я еду прямиком к магазину и разгружаюсь при свете фар. Слава богу, некоторые люди помогают мне. Затем иду к нашей хижине. Через некоторое время приходит соседский мальчик и сообщает, что он видел два огня вдалеке. Старший брат тоже видел эти огни. Сейчас все очень взволнованы. Идет наш грузовик, грузовик самбуру!

Мы с братом отправляемся в магазин. Скоро туда приходит ветеринар с керосиновой лампой, которую он принес из своего домика. Мы ставим лампу на прилавок, и в магазине становится уютно. Думаю, куда бы все выгрузить и поставить. Между тем все больше и больше людей подтягиваются к магазину в ожидании грузовика.

Наконец он подъезжает с оглушительным шумом. Для меня это потрясающий момент, я счастлива от мысли, что теперь в Барсалое есть магазин, где всегда можно купить еды. Теперь никто не будет голодать, продуктов достаточно. Лкетинга с гордостью вылезает и здоровается с несколькими людьми, включая егеря. В ужасе он слушает его рассказ, но потом подходит ко мне и со смехом спрашивает: «Здравствуй, жена! Ты правда видела слона?» – «Конечно!» – говорю я. Он хватается за голову: «Сумасшедшая! Это очень опасно! Правда, Коринна, очень опасно!» – «Да, я знаю, но теперь мы в порядке», – отвечаю я.

Среди собравшихся я высматриваю тех, кто мог бы помочь нам разгрузиться. После коротких переговоров мы находим трех человек, которые подрабатывают, помогая сомалийцам. Сначала прибираются мешки с картофелем и рисом, а задняя комната, которая должна служить хранилищем, заполняется мешками с кукурузой и сахаром. Остальные товары складываются в магазине.

Вокруг кипит настоящее броуновское движение. Через полчаса грузовик разгружен и отправляется обратно в Маралал в кромешной тьме. Мы стоим в полном хаосе среди пакетов с Оmо и чаем. Сразу появляются первые покупатели, которые хотят приобрести сахар, но я отказываюсь продавать, потому что уже слишком поздно и мы должны сначала навести порядок. Заперев магазин, мы идем к нашей хижине.

Как обычно, поднявшись утром, мы сидим на солнышке с нашими животными. Какие-то женщины подходят к нашей хижине. Лкетинга спрашивает, в чем дело. Они хотят знать, когда мы откроем магазин. Муж хочет отправиться туда немедленно, но я прошу его сказать им, что до полудня я не начну торговлю, потому что сначала нужно распаковать товар, а Анны еще нет.

Анна умеет грамотно разложить товар. Через два часа магазин выглядит почти идеально. Не менее пятидесяти мужчин и женщин стоят у входа в ожидании открытия. Проволочная сетка зарекомендовала себя не лучшим образом. Под прилавком у меня выставлены картофель, капуста, морковь, лук, апельсины и манго. С потолка свисают связки бананов. В задней части стеллажей рядами стоят разнокалиберные банки с порошком Omo, жиром Kimbo, чайной заваркой, а также туалетная бумага, которая очень быстро начинает пользоваться огромным спросом, мыло разных видов, спички и всевозможные сладости. Рядом с весами мы кладем по мешочку с сахаром, кукурузной мукой и рисом, еще раз протираем пол и наконец открываем дверь.

Солнечный свет, заливающий помещение, на мгновение ослепляет нас, а затем в магазин врывается поток украшенных женщин и мужчин. Через полминуты здесь уже яблоку негде упасть. Все протягивают нам свои канги или сшитые вручную тканевые сумки. Анна принимается фасовать кукурузную муку. Чтобы не слишком много муки просыпалось на пол, мы соорудили из картонной коробки что-то вроде поддона. Теперь и я насыпаю сахар или кукурузную муку. Большинство людей просто кладут деньги на прилавок и ждут разных товаров. Все это требует умения очень быстро считать.

Первый большой мешок кукурузы и примерно половина такого же мешка с сахаром продаются менее чем за час. Я рада, что заранее расставила ценники на товарах. Тем не менее некий хаос во всем этом все же присутствует. Ящик, который служит кассой, переполнен: за вечер мы продаем почти шестьсот килограммов кукурузной муки, двести килограммов сахара и всякие прочие товары. Начинает темнеть, мы хотим закрыться, но тут один за другим начинают появляться дети, которые просят сахар или кукурузу на ужин. Наконец в семь мы закрываемся. Я с трудом встаю и едва могу пошевелить руками. Анна тоже уставшая и измученная.

С одной стороны, сегодня мы весьма успешно поторговали, но с другой, вся эта суета заставляет меня задуматься. Завтра все это также будет продолжаться с утра до ночи. Неплохо бы сходить на реку помыться. Но когда?

В восемь утра мы снова в магазине, Анна уже на месте. Поначалу все идет достаточно спокойно, но после девяти и до полудня торговый зал полностью забит покупателями. Ящики с минеральной водой, колой, фантой и спрайтом опустошаются мгновенно. Люди слишком долго жили без всего этого.

Многие воины и мальчишки часами торчат в магазине или около него, чтобы просто с кем-нибудь поговорить. Женщины и девушки сидят в тени около магазина. Жена ветеринара, сам врач и егерь также приходят и килограммами закупают картошку и фрукты. Все довольны великолепным магазином. Но я, конечно, уже вижу, что многого пока не хватает.

Лкетинга большую часть времени проводит с нами – общается с людьми или продает простые вещи, такие как мыло или Оmо. Он помогает как может. Сегодня впервые за долгое время в деревню пришла мать и тоже заглянула к нам.

К концу второго дня я уже освоила все числа на языке маа. Я составила таблицу, с помощью которой мы можем быстро определить цену на разное количество кукурузы или сахара, что значительно упрощает расчеты. Весь этот день мы также работаем на износ и еле тащимся домой. Конечно, нам опять не удалось поесть ничего горячего. Спина начинает болеть – я постоянно нахожусь в согнутом положении. Только сегодня мы взвесили и отпустили восемь мешков кукурузы и почти триста кило сахара.

Мать варит кукурузную муку с мясом, а мы с Лкетингой говорим о делах. Нам с Анной просто необходим перерыв, чтобы поесть и помыться. Мы решаем закрывать магазин с двенадцати до двух, начиная с завтрашнего дня. Анну это решение радует. Мы привозим в магазин сорок литров воды, чтобы иметь возможность сполоснуться в задней комнате.

Постепенно фруктов и овощей становится все меньше. Даже дорогой рис вышел. Я принесла домой только три килограмма для нас. Сегодня к нам впервые заглянули отцы Джулиано и Роберто. Они восхищены магазином, что меня очень радует. Я спрашиваю, могу ли отдать им на хранение заработанные деньги, потому что я никак не могу придумать, где хранить такую большую сумму. Отец Джулиано соглашается, и теперь я каждый вечер отправляюсь в миссию, чтобы передать отцам полный конверт.

Людям тяжело настроиться на новый график работы магазина, поскольку у большинства нет часов. Нам либо приходится закрываться чуть ли не силой, либо в магазине столько народу, что мы вынуждены продолжать работать. Спустя девять дней прилавки практически пусты, осталось еще пять мешков кукурузы, а сахара нет уже целых два дня. Итак, нужно ехать в Маралал. Если повезет, вернемся с грузовиком на третий день. Анна остается в магазине одна, так как при отсутствии сахара продаж гораздо меньше.

В Маралале сахар тоже в дефиците. Стокилограммовые мешки не продаются, поставок еще не было. Без сахара возвращаться в Барсалой нет смысла.

Через три дня в Маралал наконец привозят сахар и расфасовывают по мешкам. Вместо двадцати мешков нам достается только восемь. На пятый день мы уезжаем на грузовике.

За эти дни в Маралале я закупила новые товары: долгожданные канги, жевательный табак для старейшин и даже двадцать пар резиновых сандалий всех размеров. К сожалению, заработанных денег не хватает на новые приобретения. Мне нужны деньги из банка, и я собираюсь немного поднять цену за килограмм кукурузы и сахара, это не возбраняется законом, одобрено правительством. При больших транспортных расходах невозможно просить такую же цену, как в Маралале. Кроме того, мы должны наполнить двухсотлитровую канистру бензином.

На этот раз Лкетинга не позволяет мне вести лендровер одной, потому что боится новой встречи со слонами или буйволами. Но кто же тогда будет сопровождать грузовик? Лкетинга присылает знакомого, которому, по его мнению, можно доверять. Около полудня мы выезжаем и без проблем добираемся до Барсалоя. Это действительно странно: когда муж рядом, все идет гладко.

В магазине царит звенящая тишина. Анна встречает нас с грустным видом. За пять дней была продана вся оставшаяся кукурузная мука. Лишь время от времени кто-нибудь покупает чайную заварку или Оmо. Касса наполовину заполнена купюрами, но я ничего не проверяю, потому что на складе еще кое-что осталось. Я доверяю Анне.

Мы направляемся к нашей хижине, где мирно спят два воина. Я от этого не в восторге, но приходится мириться с подобными проявлениями гостеприимства. Все мужчины возраста Лкетинги имеют право отдыхать или спать у нас. Я должна предложить им чай. Трое мужчин разговаривают, пока я развожу огонь. Лкетинга переводит мне, что в Ситеди буйвол ранил одного воина в бедро. Он должен немедленно ехать туда и отвезти пострадавшего к врачу. Я остаюсь, потому что грузовик должен быть здесь в ближайшие два часа. С нехорошим предчувствием даю мужу ключи от машины. Это та же дорога, где мы год назад въехали в дерево.

Я отправляюсь к Анне, и мы наводим в магазине порядок, готовясь к разгрузке. Вечером зажигаем две новые керосиновые лампы. У меня еще есть простая плитка на углях, так что я могу иногда готовить чай или еду в задней комнате.

Наконец грузовик прибывает. Скоро вокруг магазина соберется толпа народу. Разгружаемся быстро. В этот раз я пересчитываю мешки, чтобы убедиться, что все на месте, но, как оказалось, мои подозрения были напрасны. Товары разгружаются, вокруг царит хаос. Повсюду навалены картонные коробки, которые нам еще предстоит разобрать.

Внезапно в магазине появляется мой муж. Я хочу знать, все ли в порядке. «Нет проблем, Коринна, – говорит он. – Но у того парня большие проблемы». Он отвез раненого к местному врачу, который без анестезии продезинфицировал ногу и зашил двадцатисантиметровую рану. Теперь он у нас в хижине, потому что его каждый день нужно возить на осмотр.

Лкетинга килограммами закупил в Маралале мираа, которую перепродает по хорошей цене. Все местные приходят за травой, даже двое сомалийцев впервые наведываются к нам. Их тоже интересует мираа. Высокомерно глядя на них, мой муж спрашивает, что им здесь нужно. Меня смущает его поведение, потому что эти парни дружелюбны и уже достаточно натерпелись от нашего бизнеса. Получив свою мираа, они уходят. Около девяти вечера магазин готов встретить завтрашний день во всеоружии.

В хижине я вижу здоровенного воина с туго перебинтованной ногой. Он тихо стонет. Я спрашиваю, как он. «Хорошо», – звучит ответ. Однако подобные слова здесь ничего не значат. Ни один самбуру никогда не скажет ничего другого, даже если вот-вот отдаст концы. От него исходит резкий запах пота и йода. Вскоре появляется Лкетинга с двумя связками мираа. Он заговаривает с раненым, но тот бормочет что-то невнятное. Вероятно, у него высокая температура. Через некоторое время мне разрешают ему ее измерить. Термометр показывает сорок с половиной. Я даю воину жаропонижающее, и вскоре он засыпает. Я же этой ночью сплю плохо. Мой муж всю ночь жует мираа, а раненый воин периодически стонет и кричит.

На следующее утро я отправляюсь в магазин, а Лкетинга остается с товарищем. Торговля вновь оживает, поскольку новость о пополнении запасов сахара и кукурузной муки распространилась со скоростью лесного пожара. В этот день Анна плохо себя чувствует. Она не может долго стоять. В свободную минутку она выбегает на улицу, и ее рвет. Обеспокоенная, спрашиваю, что происходит. Анна полагает, что все в порядке, что у нее, возможно, малярия в легкой форме. Я отпускаю ее домой, и человек, который сопровождал наш грузовик, вызывается ее подменить. Я рада; поддержка сейчас очень кстати. Через несколько часов у меня снова ужасно болит спина. Не знаю, то ли это из-за беременности, то ли из-за того, что я постоянно наклоняюсь. Сейчас я на исходе третьего месяца, как мне кажется. Кроме небольшой выпуклости живота пока ничего не видно. Мой муж уже начинает сомневаться в моей беременности и говорит, что у меня вместо нее может быть опухоль.

Через некоторое время в магазин входит Лкетинга. Сначала он сердито спрашивает моего помощника, что тот делает за прилавком. Я продолжаю обслуживать покупателей. Мужчина рассказывает о плохом самочувствии Анны, из-за которого ей пришлось отправиться домой. Мы продолжаем работать, а мой муж все стоит и жует мираа. Это начинает меня бесить. Я отправляю его к ветеринару узнать, не забили ли сегодня козу, потому что собираюсь приготовить хорошую еду с мясом и картошкой. Я хочу закрыться в полдень, чтобы готовить и стирать в задней части магазина. Но Лкетинга и мой помощник намерены еще поработать.

Я готовлю отличное рагу на углях. Наконец-то можно спокойно поесть! Половину оставляю Лкетинге. На сытый желудок лучше работается.

После семи вечера мы дома. Раненый сидит на корточках. Кажется, ему лучше. Но что за бардак! Повсюду обглоданные стебли мираа и разжеванные кусочки. Рядом с очагом стоит белый от кукурузной муки котелок, а вокруг разбросаны куски еды, по которым ползают муравьи. Ко всему прочему в хижине стоит неприятное амбре. У меня почти перехватывает дыхание. Я прихожу домой с работы уставшая, и вместо отдыха должна убираться, не говоря уже о котелке для чая, который приходится выскабливать, чтобы он снова стал чистым.

Я выражаю свое неудовольствие мужу, но сталкиваюсь с непониманием. В состоянии мираа ему кажется, что я на него нападаю и не хочу помогать его другу, который недавно был на волосок от смерти. Но я всего-навсего хочу чистоты и порядка. Муж вместе с хромающим воином покидают хижину. Они идут к матери. Я слышу бурную дискуссию и чувствую себя отвергнутой и одинокой. Чтобы не потерять самообладания, достаю магнитофон и включаю немецкую музыку. Через некоторое время Лкетинга просовывает голову в хижину и бросает на меня недовольный взгляд. «Коринна, в чем проблема? Что это за музыка?» О боже! Как мне ему объяснить, что я чувствую себя неправильно понятой и ищу утешения в музыке? Он неспособен это понять.

Я беру его за руку и прошу сесть рядом. Мы слушаем музыку и смотрим на огонь. Я чувствую, как во мне нарастает возбуждение, и мне становится хорошо. Лкетинга, освещенный пламенем, выглядит просто фантастически. Я кладу руку на голое темное бедро и чувствую, что он тоже хочет меня. Его взгляд дик. И вот мы уже в объятиях друг друга. Мы целуемся. Впервые, кажется, ему это нравится. Хотя я не раз пыталась, Лкетинга до сих пор не получал от этого удовольствия, и большинство моих попыток очень быстро терпело фиаско. Но теперь он сам целует меня и становится все более и более страстным. Наконец-то мы снова спим вместе! Это прекрасно. После этого мы лежим, он ласково гладит мой маленький животик и спрашивает: «Коринна, ты уверена, что у тебя внутри есть ребенок?» Смеясь, я киваю. «Коринна, если у тебя есть ребенок, зачем тебе любовь? Теперь все в порядке – я же сделал тебе ребенка». Конечно, я слегка разочарована таким отношением, но я уже не воспринимаю это слишком уж всерьез. Мы засыпаем счастливыми.

Следующий день – воскресенье. Магазин закрыт, и мы решаем послушать мессу отца Джулиано. Маленькая церковь битком набита прихожанами. В основном это женщины и дети. Некоторые мужчины, например ветеринар с семьей, егерь и местный учитель, сидят в стороне. Отец Джулиано читает мессу на суахили, а учитель переводит на самбуру. В промежутках женщины и дети поют и бьют в барабаны. Все выглядят радостными. Лкетинга – единственный воин здесь, и этот его визит в церковь – первый и последний.

Мы проводим день на реке. Я стираю, Лкетинга моет машину. Наконец-то у нас достаточно времени для ритуала взаимного омовения. Все происходит так, как это было прежде, и я уже чувствую ностальгию по тем временам. Магазин – это, конечно, прекрасно, мы стали более разнообразно питаться. Но у нас почти не осталось времени для себя. Все стало как-то суматошно. Тем не менее я с нетерпением жду открытия магазина после каждого воскресенья. Я подружилась с местными женщинами и их мужчинами, которые немного говорят по-английски. Я начинаю все лучше понимать.

Я очень полюбила Анну. Ее муж проводит в магазине несколько дней – у него отпуск. Меня это не беспокоит, в отличие от Лкетинги. Всякий раз, когда мужчина берет себе бутылку газировки, мой возлюбленный интересуется, возьмет ли Анна с него плату.

Приходит время закупки сахара. Мешки уже несколько дней пустуют, и покупателей становится все меньше. Кроме того, приближаются школьные каникулы. Так что я могу купить сахар в Маралале и заодно захватить Джеймса. Лкетинга остается в магазине, чтобы помочь Анне, – еще осталось около двадцати мешков кукурузной муки, которую нужно продать, чтобы хватило на грузовик.

Я беру с собой проверенного помощника. Он хорошо работает и поможет загрузить тяжелые мешки в лендровер. Как обычно, еще двадцать человек хотят присоединиться к нам. Поскольку не всегда все идет гладко, я решаю взять с попутчиков небольшую плату – в счет расхода бензина. Тогда наверняка поедут только те, у кого действительно есть для этого веская причина. Толпа рассасывается, как только я это озвучиваю. Остаются пять человек, готовых заплатить, поэтому в лендровере нам не тесно. Мы выезжаем рано, потому что вечером я хочу уже вернуться. Егерь едет с нами, и на этот раз ему тоже приходится заплатить.

Мои пассажиры выгружаются в Маралале, а я отправляюсь в школу. Директор сообщает, что занятия закончатся в четыре. Я говорю, что могу взять трех-четырех человек в Барсалой. Затем мы с помощником получаем три мешка сахара, немного фруктов и овощей. Больше я загрузить не могу, я еще должна забрать парней. У меня есть два часа, и я пользуюсь ими, чтобы навестить Софию.

Она очень рада меня видеть. В отличие от меня, она прибавила в весе и чувствует себя хорошо. Она готовит мне спагетти. Это просто праздник, я уже сто лет не ела пасты. Неудивительно, что она так быстро поправляется! Ненадолго появляется ее бойфренд с друзьями и тут же исчезает. София жалуется, что он почти перестал смотреть на нее с тех пор, как она беременна. Он не хочет работать и вместо этого тратит ее деньги на пиво и друзей. Несмотря на удобства, которые у нее есть, я ей не завидую. Наоборот, на примере Софии я понимаю, как много делает для меня мой Лкетинга.

Я ухожу, обещая заглядывать к ней всякий раз, как буду в Маралале. Я встречаюсь с помощником и егерем в условленном месте, и мы направляемся в школу. Джеймс очень рад, что поедет с нами. Мы берем еще троих ребят и спешим отправиться в обратный путь, потому что хотим быть дома до наступления темноты.

Дорога в джунглях

Машина мчится в красной пыли дороги. Перед уже знакомым крутым поворотом мы с егерем со смехом вспоминаем встречу со слоном. Мальчики на заднем сиденье весело болтают.

Перед крутым спуском я пытаюсь переключиться на полный привод. Жму на тормоз, но лендровер продолжает лететь к «склону смерти». Кричу в ужасе: «Что с тормозами?» Справа вижу пустоту – это открылось прятавшееся за деревьями ущелье, начинающееся прямо у дороги. Пока егерь пытается открыть дверь, я, не мудрствуя лукаво, выворачиваю руль влево. Мы чудом не врезаемся в плавно вырастающую ввысь отвесную скалу, за которой начинаются густые заросли. Здесь ее высота сантиметров тридцать, и возьми я еще чуть левее, мы бы протаранили лбом этот неприметный барьер. Плато, на которое мы въезжаем, не более шести метров в ширину и примерно столько же в длину. Лендровер продолжает тихо катиться по инерции. Мальчишки в ужасе, а егерь даже побагровел от напряжения. Наконец машина останавливается – примерно в метре от пропасти. Меня так трясет, что я не могу встать.

Парни выбираются через окна, потому что мы продолжаем остолбенело сидеть и нам даже не приходит в голову встать и откинуть сиденья. Наконец, чувствуя мелкую дрожь в ногах, я выползаю из машины. И тут авто начинает медленно двигаться. Быстро сообразив, в чем дело, хватаю первый попавшийся камень и заталкиваю под колесо. Мальчики обнаруживают, что лопнул тормозной трос. Беспомощные и потрясенные, мы стоим вокруг машины, на краю «склона смерти».

Егерь говорит, хотя на этот раз он и при оружии, все равно нельзя оставаться вблизи зарослей. Кроме того, становится дьявольски холодно, потому что уже темнеет. Добраться до Барсалоя с неисправными тормозами никак не получится. Так что у нас единственный выход – вернуться в Маралал. Это худо-бедно можно осуществить и без тормозов, на полном приводе. Но для начала нужно каким-то образом развернуться на этом тесном пятачке. Мы запасаемся большими камнями, и я аккуратно трогаюсь. Я не могу продвинуться больше чем на полметра, поэтому парням приходится постоянно подкладывать под колеса камни, чтобы я не скатилась назад. Затем следует тот же маневр в противоположном направлении – это при том, что я уже почти ничего не вижу. Пот струится по моему лицу, и я молю Бога помочь нам. После того как нам удалось чудом избежать падения в пропасть, я абсолютно убеждена, что и смерть, и Бог существуют. И вот через час с небольшим свершается еще одно чудо: мне удается развернуться.

Когда мы отправляемся в путь, в лесу уже темень. Едем на первой передаче и, слава богу, на полном приводе. На спуске машина слишком ускоряется, двигатель жутко воет, а я не решаюсь переключать передачи. В критические моменты автоматически жму на неработающий тормоз.

Наконец добираемся до Маралала. Народ перед нами беззаботно переходит улицу, полагая, что машина затормозит. Мне остается лишь сигналить, и люди с руганью отскакивают в сторону. Незадолго до того, как мы подъезжаем к автосервису, я выключаю зажигание и пускаю лендровер вхолостую. Хозяин-сомалиец уже собрался закрываться. Я объясняю проблему, говорю, что автомобиль полон товаров, которые нельзя оставить без присмотра. Он открывает железные ворота, и несколько мужчин заталкивают машину внутрь.

Мы отправляемся пить чай и, все еще пребывая в шоке, обсуждаем наше положение. Теперь надо искать ночлег. Егерь сам по себе, а я, конечно, приглашаю ребят и помощника. Снимаем две комнаты. Школьники говорят, что могли бы разместиться на одной кровати. Я хочу побыть одна. После еды отправляюсь пройтись. Я думаю о Лкетинге и мне не по себе. Он не знает, что произошло, и будет переживать.

Рано утром я уже в гараже. Рабочие возятся с нашей машиной. Даже для хозяина-сомалийца остается загадкой, как такое могло произойти. Мы отправляемся в путь в одиннадцать, но на этот раз я не осмеливаюсь ехать через джунгли. Страх глубоко укоренился во мне, и в конце концов я на четвертом месяце. Мы отправляемся в объезд через Барагой, что занимает около четырех с половиной часов. Во время поездки я не перестаю думать о муже.

Мой лендровер бежит вперед. Эта дорога, единственной опасностью которой является мелкий гравий, не такая капризная. Когда мы проделываем около половины пути и пересекаем высохшее речное русло, я слышу хорошо знакомый свист. Ужас! Все выходят, парни тащат запаску, которую извлекли из-под мешков с сахаром. Помощник устанавливает домкрат, и через полчаса повреждение устранено. На этот раз моя помощь не требуется, поэтому я сижу на палящем солнце и курю. Вскоре путешествие продолжается, и во второй половине дня мы прибываем в Барсалой.

Припарковавшись у магазина, я собираюсь выйти. Лкетинга уже здесь, он сердито смотрит на меня и качает головой: «Коринна, в чем дело? Почему так поздно?» Докладываю о случившемся, но он даже не слушает. Презрительно глядя на меня, спрашивает, с кем я провела ночь в Маралале. Тут уж я взрываюсь. Нам чудом удалось спастись, а он думает обо мне черт знает что! Не ожидала от него такой реакции.

Парни приходят мне на помощь и красочно описывают наше путешествие. Мой муж забирается под машину и осматривает днище. Обнаружив следы тормозной жидкости, он уже не выглядит таким сердитым. Но я, глубоко задетая, отправляюсь в хижину. Пусть разгружаются без меня, в конце концов Джеймс тоже там.

Я приветствую мать и Сагуну, после чего удаляюсь, чтобы поплакать от усталости и обиды. К вечеру меня начинает знобить. Я не придаю этому особого значения и готовлю чай. Приходит Лкетинга. Мы мало говорим. Поздней ночью он уходит на дальний участок, чтобы собрать оставшихся со свадьбы коз. Вернется примерно через два дня. Набросив на плечи красное одеяло, он хватает свои два копья и покидает наше жилище. Какое-то время до меня доносится его приглушенный разговор с матерью, после чего воцаряется такая тишина, что я слышу, как в одной из дальних хижин плачет младенец.

Мое состояние ухудшается. Ночью мне становится страшно. Может, это очередной приступ малярии? Нахожу таблетки и внимательно читаю инструкцию. При подозрении на малярию нужно принять сразу три, но в случае беременности необходимо проконсультироваться с врачом. О боже, я ни за что не хочу потерять ребенка, а до шестого месяца при малярии это запросто может случиться. Я глотаю три таблетки и подбрасываю в огонь дров, чтобы немного согреться.

Утром просыпаюсь от звука голосов снаружи. Я выползаю из хижины, и яркий солнечный свет ослепляет меня. Уже почти половина восьмого. Мать сидит перед своей хижиной и, улыбаясь, смотрит на меня. «Supa, Коринна», – звучит ее голос. «Supa, мать», – отвечаю я и иду в кусты.

Я чувствую себя истощенной и изможденной. Когда возвращаюсь к хижине, там уже стоят четыре женщины. Я слышу зов матери и понимаю, что пора открывать магазин. «Ndjo!»[17] – отвечаю. Понятно, что всем нужен сахар, который мы привезли вчера. Через полчаса доползаю до магазина.

У входа уже ждут человек двадцать, но Анны среди них нет. Я открываю магазин, и начинается суета. Все хотят быть первыми. Я обслуживаю каждого, как робот. Где же Анна? Моего помощника тоже нет рядом, и я не знаю даже, где парни. Внезапно меня припирает. Хватаю туалетную бумагу и бегу в уборную. Сильнейший понос. Я в абсолютном стрессе. В магазине полно народу. Касса – открытая коробка, доступная любому, кто окажется за прилавком. Без сил возвращаюсь к болтливым женщинам. Из-за диареи мне приходится бегать в туалет по нескольку раз.

Анна сильно подвела меня, не выйдя на работу. Пока не появилось ни одного знакомого лица, которому я могу хотя бы как-то объяснить свою ситуацию на английском и попросить о помощи. После обеда я едва могу встать.

Наконец появляется жена учителя. Я прошу ее сходить к матери и узнать, дома ли парни. К счастью, появляется Джеймс с другом, который ночевал в моем номере в Маралале. Они тут же заявляют, что готовы взять на себя все дела в магазине, а я могу пойти домой.

Мать удивленно смотрит на меня и спрашивает, что случилось. Что я могу сказать? Я пожимаю плечами: «Возможно, малярия». Она сокрушенно хватается за живот. Я понимаю смысл этого жеста, я и сама очень опечалена. Мать приходит ко мне в хижину и заваривает мне черный чай, потому что пить молоко – плохая идея. Пока закипает вода, она обращается к Enkai. Мать по-своему молится за меня. Она мне очень нравится. Мне нравится, как она тихонько сидит со своей длинной грудью, в грязной юбке. В данный момент я рада, что у моего мужа такая любящая, заботливая мать, и не хочу ее разочаровывать.

Когда возвращаются наши козы, старший брат с беспокойством смотрит на меня и пытается завязать разговор на суахили. Но я слишком устала и засыпаю. Просыпаюсь посреди ночи, вся в поту, от того, что слышу шаги и удары копий возле нашей хижины. Я слышу знакомый хриплый звук. Сердце мое стучит. Через несколько мгновений в хижину кто-то входит. Так темно, что я ничего не вижу. «Милый?» – робко шепчу. «Да, Коринна, нет проблем», – слышу голос мужа. Я облегченно вздыхаю.

Я рассказываю ему о своем состоянии. Он очень обеспокоен происходящим. Поскольку у меня больше не было озноба, все еще есть надежда, что прием таблеток быстро вернет меня в нормальное состояние.

В следующие дни я остаюсь дома, а Лкетинга с парнями руководит магазином. Я потихоньку выздоравливаю, и на третий день диарея отступает. Провалявшись неделю, я устаю бездельничать и во второй половине дня отправляюсь на работу. Магазин выглядит запущенно. Кругом бело от кукурузной пыли. Полки почти пустые. Четыре мешка сахара давно проданы, а кукурузы осталось всего полтора мешка. Это значит, что пора снова собираться в путешествие в Маралал. Мы планируем поездку на следующую неделю, так как короткие каникулы школьников скоро закончатся, и я смогу взять некоторых из них с собой.

В магазине тихо. Как только основные продукты исчезают с полок, покупатели перестают к нам ходить. Я собираюсь навестить Анну. Добравшись до ее домика, застаю ее в горизонтальном положении. На вопрос, что с ней, она отвечает не сразу. Вскоре выясняется, что она тоже беременна. Она только на третьем месяце, но недавно у нее открылось кровотечение, поэтому и не вышла на работу. Мы договариваемся, что она вернется, когда уедут парни.

Приближаются школьные занятия, и мы отправляемся в путь. На этот раз магазин закрыт. Через три дня мы отправляем полный грузовик в Барсалой в сопровождении нашего помощника. Лкетинга отправляется со мной через джунгли. К счастью, поездка проходит без проблем. Мы ожидаем грузовик незадолго до наступления темноты. Но вместо грузовика появляются два воина и рассказывают, что машина застряла в русле последней реки. Мы добираемся туда на лендровере. Левое колесо грузовика увязло в мокром песке у берега. На место уже прибыли несколько человек; под колеса набросаны камни и ветки. Из-за большого веса машина все больше и больше кренится, и водитель объясняет, что без толку пытаться выехать, грузовик нужно разгружать прямо здесь. Я не очень довольна этим предложением и хотела бы посоветоваться с отцом Джулиано.

Он мне не слишком рад, так как уже знает, что произошло. Тем не менее он садится в свою машину и едет на место происшествия. Он пробует использовать трос, но тщетно. Теперь тонну товара придется грузить в наши авто. За один раз мы можем увезти восемь мешков. Отец Джулиано совершает пять поездок туда и обратно, после чего, недовольный, возвращается в миссию. Мне нужно съездить еще семь раз, пока все не будет в магазине. Тем временем наступает ночь, и я уже на пределе. В магазине царит невообразимый хаос, но мы решаем на сегодня закругляться и оставляем товар нераспакованным до утра.

Нам часто предлагают купить козьи или коровьи шкуры. До сих пор я всегда отказывалась, и женщинам это не нравится – некоторые уходят из магазина, ругаясь, и идут к сомалийцам. Однако в последнее время сомалийцы стали покупать шкуры только у тех, кто берет у них кукурузу или сахар. Вот так и возникают каждый день новые проблемы. Поэтому я решила скупать шкуры и хранить их в подсобке нашего магазина.

Не проходит и двух дней, как к нам является хитрый местный шериф и спрашивает лицензию на торговлю шкурами. Конечно, у нас ее нет; я и не знала, что она нужна. Он говорит, что может закрыть магазин, потому что запрещено хранить шкуры в одном здании с продуктами. Между ними должно быть не менее пятидесяти метров. Я обомлела от этой новости – сомалийцы до сегодняшнего дня хранили свои шкуры в том же помещении, что и все остальное. Однако шериф категорически это отрицает. Я знаю, кто натравил его на нас. Поскольку теперь у меня есть почти восемьдесят шкур, которые я хочу продать в следующий раз в Маралале, мне нужно выиграть время, чтобы найти для них место, где их можно будет запереть на замок. Предлагаю нашему гостю две бутылки содовой и прошу дать мне время до завтра.

После долгих переговоров принято решение, что на следующий день мы должны убрать шкуры из магазина. Но что с ними делать? Ведь шкуры – это деньги. Я отправляюсь в миссию. Отец Роберто говорит, что у него нет для них места. Нужно ждать отца Джулиано. Вечером тот приезжает на мотоцикле. К моему счастью, он предлагает свою старую водокачку рядом с автосвалкой. Места там, конечно, немного, но это лучше, чем ничего. Кроме того, склад запирается на висячий замок. В очередной раз я решила проблему и начинаю понимать, как велика помощь, которую оказывает нам отец Джулиано.

Магазин работает хорошо. Анна появляется вовремя. Она чувствует себя лучше. Однажды в магазине вдруг случается жуткий переполох. Соседский мальчик врывается и начинает оживленно разговаривать с Лкетингой. «Дорогой, что случилось?» – спрашиваю я у мужа. Он отвечает, что два козла из нашего стада потерялись, и он должен немедленно отправиться на их поиски, пока не стемнело и их не сожрали дикие звери. Муж собирается в путь, вооружившись двумя своими неизменными длинными копьями, но тут в магазине появляется служанка учителя. Она бледна как смерть. Она разговаривает с Лкетингой, и все, что я могу понять, что речь идет о нашей машине и Маралале. Обеспокоенная, я расспрашиваю Анну. Она нерешительно объясняет, что жена учителя ждет ребенка, и ей срочно нужно в больницу, а в миссии никого нет.

Жена учителя

«Милый, мы должны отвезти ее в Маралал!» – взволнованно говорю я мужу. Он отвечает, что это не его дело, он должен искать своих козлов. Тут я его совсем не понимаю и сердито интересуюсь, не дороже ли ему жизнь животного жизни человеческой. Он не хочет об этом думать, ведь это не его жена, а козлы будут съедены максимум через два часа. С этими словами и мыслями он уходит из магазина. Я обескуражена. Не верится, что мой добрый муж может быть таким бессердечным.

Я говорю Анне, что взгляну на женщину, а потом приму решение. Ее хижина в двух минутах ходьбы. Войдя, я едва не падаю. Повсюду валяются окровавленные тряпки. Молодая женщина свернулась калачиком на голом полу и громко стонет. Я заговариваю с ней, потому что знаю, что она говорит по-английски. Она с трудом рассказывает, что кровотечение началось два дня назад, но к врачу ее не пустили из-за мужа. Он очень ревнив и был против обследования. Теперь, пока его нет, она хочет уехать.

Женщина впервые смотрит на меня, и я вижу в ее глазах страх. «Коринна, прошу, помоги! Я умираю!» Она поднимает платье, и я вижу у нее между ног крохотную сизую ручку. Взяв себя в руки, говорю, что машина сейчас будет. Выбежав из домика, мчусь в магазин. Там говорю Анне, что немедленно еду в Маралал, а она должна будет закрыть магазин, если муж не вернется к семи. Затем лечу домой, почти не чувствуя, как колючие кусты царапают ноги. У меня текут слезы – меня ужасает и бесит поведение мужа этой женщины. Если бы мы только могли добраться до Маралала вовремя!

Мать стоит возле хижины и не может взять в толк, зачем я хватаю все шерстяные одеяла и даже наши шкуры и расстилаю их на заднем сиденье лендровера. Нет времени на объяснения. Счет идет на минуты. Я с трудом соображаю, когда завожу двигатель. В миссии и правда никого – ни одной машины на парковке. Останавливаюсь у хижины жены учителя.

Поместить женщину в машину нелегко – она уже не может стоять. Мы со служанкой аккуратно укладываем ее на два одеяла, которые защищают лишь от холодного металла и вряд ли смягчат сильные толчки. Девушка тоже садится, и мы отправляемся. Я останавливаюсь у домика ветеринара, чтобы посмотреть, не поедет ли он со мной. Но его тоже нет! Куда же все подевались в тот момент, когда они так нужны? Зато является незнакомец из Маралала и хочет поехать с нами. Он не из числа самбуру.

Конечно, это вопрос жизни и смерти, но я все равно не могу ехать быстро, иначе женщина перевернется на заднем сиденье. При каждом толчке она громко кричит. Служанка что-то шепчет, держа ее голову у себя на коленях. Я все никак не могу успокоиться – из-за ревности этот человек позволяет жене умереть! При этом он каждое воскресенье ходит в церковь, переводил мессу, умеет читать и писать. Я бы с трудом поверила в это, если бы недавно не наблюдала подобное отношение со стороны собственного мужа. Жизнь женщины явно значит для него меньше, чем жизнь козы. Окажись в бедственном положении какой-нибудь воин – как тот, что месяц провел в нашей хижине, – Лкетинга, вероятно, отреагировал бы по-другому. Но теперь речь идет о чужой женщине, которая ему даже не принадлежит. Что же будет, если трудности вдруг возникнут у меня?

Все эти мысли кружатся в моей голове. Женщина на короткое время теряет сознание, и стоны прекращаются. Мы приближаемся к скалам, и у меня пробегает холод по спине, когда представляю, как сейчас будет раскачивать машину. Медленная езда здесь бесполезна. Я велю служанке держать женщину как можно крепче. Мужчина, сидящий рядом со мной, до сих пор не произнес ни слова. Наш автомобиль, как колесница, взбирается по большим валунам. Женщина душераздирающе кричит. Когда мы преодолеваем этот участок, она успокаивается.

Мы едем через джунгли. Незадолго до «склона смерти» нужно включить полный привод и поехать в гору. Карабкаемся. И вдруг на середине склона двигатель глохнет. Я смотрю на указатель уровня топлива и облегченно вздыхаю. Лендровер продолжает ползти в нормальном темпе, но затем снова глохнет. Машина кренится и грохочет, взбираясь вверх по холму, и полностью останавливается рядом с плато, на котором я застряла недавно. Отчаянно пытаюсь запустить двигатель. Бесполезно. Наконец мужчина рядом со мной оживает. Мы выходим и осматриваем двигатель. Я проверяю свечи – они в порядке. Аккумулятор заряжен. Что не так с этой чертовой машиной? Перетряхиваю все тросики, заглядываю под машину, но не могу найти причину. Пробую снова и снова, но тщетно. Даже свет не работает.

Тем временем темнеет и гигантские слепни почти съедают нас. Мне становится по-настоящему страшно. Женщина стонет. Одеяла в крови. Я объясняю незнакомцу, что мы заблудились, потому что этой дорогой почти не пользуются. Единственная оставшаяся возможность – ему отправиться в Маралал за помощью. Он сможет дойти за полтора часа. Но он отказывается идти один, без оружия. Я ору ему, что это в любом случае очень опасно, и чем дольше он ждет, тем темнее и холоднее становится. У нас только один шанс – если он отправится в путь сейчас. Наконец он решается.

Итак, помощь прибудет не раньше чем через два часа. Я открываю заднюю дверь и пытаюсь поговорить с женщиной. Но она снова на короткое время без сознания. Становится холодно, надеваю куртку. Но вот женщина приходит в себя и просит воды. Она очень хочет пить, ее губы потрескались. Боже мой! В спешке я забыла о самом важном. Мы без питьевой воды! Обыскиваю машину, нахожу пустую бутылку из-под кока-колы и отправляюсь искать воду. Здесь должна быть вода, вокруг столько зелени! Метров через сто слышу плеск, но в темноте лесной чащи ничего не разглядеть. Я осторожно, шаг за шагом, углубляюсь в заросли. Через пару метров склон круто обрывается. Внизу небольшой ручеек, до которого я, однако, не могу добраться, потому что нужно преодолеть каменный обрывистый склон. Я бегу обратно к машине и беру с собой веревку, которой были связаны бензиновые канистры. Женщина продолжает выть. Я привязываю к одному концу веревки бутылку, опускаю в воду. Бутылка наполняется бесконечно долго. Вернувшись, подношу бутылку к губам женщины. Бедняжка пылает в жару. При этом ее так знобит, что зубы стучат. Она осушает бутылку. Я снова отправляюсь за водой.

Вдруг раздается крик, какого я, наверно, никогда не слышала. Служанка держит женщину и плачет. В глазах женщины смертельный страх. «Я умираю, я умираю, Enkai! – бормочет она. – Прошу, Коринна, помоги мне!» Как быть? Я никогда не присутствовала при родах, я сама впервые беременна. «Пожалуйста, вытащи этого ребенка!» – слышу я. Подняв ей платье, вижу ту же картину, только сине-фиолетовая ручка показалась до плеча.

«Этот ребенок мертв, – думаю я. – Он лежит поперек; без кесарева его не извлечь». Со слезами объясняю, что не могу помочь, но, если повезет, помощь прибудет примерно через час. Я снимаю куртку и укрываю ее. Она дрожит. Боже, почему ты бросаешь нас? Что я сделала не так, что эта чертова машина всякий раз подводит меня? Я больше не понимаю этот мир. Я с трудом выдерживаю жуткие крики и в отчаянии бегу в темноту леса. Но мне удается взять себя в руки, и я возвращаюсь.

В смертельном страхе женщина требует нож. Лихорадочно соображаю, как поступить, и решаю нож ей не давать. Вдруг она поднимается и усаживается на корточки. Мы с девушкой в ужасе смотрим на нее. Задрав подол, она хватает детскую ручку и принимается тянуть и выкручивать ее до тех пор, пока на одеяло не вываливается сине-фиолетовое тельце. Женщина падает и лежит неподвижно. Сначала мне нужно взять себя в руки. Затем я осторожно заворачиваю в кангу окровавленного младенца, которому около семи месяцев. Затем снова даю женщине воды. Она вся дрожит, но ей намного легче. Я пытаюсь сполоснуть ей руки и поговорить с ней, чтобы успокоить. И тут слышу звук. Прислушавшись, понимаю, что далекий шум двигателя.

Вскоре показываются плывущие сквозь заросли огни. Вздохнув с облегчением, включаю фонарик, чтобы нас увидели. Это медицинский вездеход из больницы. Выходят трое мужчин. Я объясняю, что произошло. Они укладывают женщину на носилки и грузят в машину вместе с узелком, в котором лежит ее мертвый ребенок. Служанка хочет ехать с ними. Водитель вездехода осматривает лендровер. Повернув ключ зажигания, он сразу обнаруживает проблему. Он показывает мне болтающиеся за рулем провода. Отсоединился провод зажигания. Меньше чем за минуту неисправность устранена, и машина заводится. Вездеход поворачивает обратно в Маралал, я отправляюсь по объездной дороге домой.

До нашей хижины я добираюсь чуть живая. Как и следовало ожидать, муж хочет знать, почему я вернулась так поздно. Принимаюсь рассказывать, как все было. Его реакция приводит меня в отчаяние – я не понимаю, почему он мне не верит. Ведь не моя вина, что машина подводит меня всякий раз, когда его нет рядом! Я отправляюсь спать и не вступаю в дальнейшие дискуссии.

На следующий день плетусь на работу. Не успеваю открыть дверь, как появляется учитель и горячо благодарит за помощь. Этот лицемер даже не интересуется, как там его жена. Чуть позже приходит отец Джулиано и просит обо всем рассказать. Он сожалеет, что нам пришлось пережить те ужасные часы. Меня нисколько не утешает даже то, что он компенсирует мне поездку. Сейчас жена учителя чувствует себя хорошо – он узнал об этом по радиосвязи.

Между тем я потихоньку накапливаю стресс от работы в магазине. Вчера я почти не спала, мне снились кошмары о моей беременности. На третье утро после всех этих событий я уже настолько опустошена, что отправляю в магазин Лкетингу. Он должен работать с Анной вместо меня. Мы с матерью сидим под большим деревом возле хижины. Днем приходит ветеринар с новостями о жене учителя. Самое страшное позади, но она останется в больнице еще на несколько недель. Мы беседуем о том, что произошло, и он пытается успокоить мою совесть, говоря, что все это случилось потому, что она сама не хотела этого ребенка. Энергия ее мыслей заставила машину сломаться. Прощаясь, он интересуется, как я себя чувствую. Я говорю о слабости, которую приписываю недавнему волнению. Обеспокоенный, он предупреждает о возможной малярии. У меня желтоватые белки глаз.

В страхе за ребенка

Вечером мы забиваем овцу. Баранину я здесь еще не ела; очень любопытно попробовать. Мать варит мясо. Мы пьем из чашек жирный, безвкусный бульон. Мать говорит, что это очень хорошая еда для беременных – помогает набраться сил. Очевидно, не надо было пить много этого бульона: ночью начинается диарея. Бужу Лкетингу, чтобы помог открыть калитку в колючие заросли. Я не успеваю отбежать дальше двадцати метров. Понос, кажется, никогда не прекратится. Потом плетусь назад к хижине. Лкетинга выражает искреннее беспокойство обо мне и нашем ребенке.

С утра никаких изменений, плюс тошнота. Несмотря на сильную жару, я вся дрожу. Теперь я сама вижу свои желтые глаза и отправляю Лкетингу к миссионерам. Я волнуюсь за ребенка, потому что уверена: это снова начинается малярия. Не проходит и десяти минут, как я слышу звук машины отца Джулиано у нас на участке. Войдя, он спрашивает, что случилось. Впервые сообщаю ему, что я на пятом месяце. Он удивлен, потому что до сих пор ничего не замечал. Он тут же предлагает отвезти меня в миссионерскую больницу в Вамбе, иначе есть риск потерять ребенка из-за преждевременных родов. Я быстро собираю кое-какие вещи. Лкетинга остается, на нем теперь магазин.

У отца Джулиано машина намного удобнее моей. Он летит на бешеной скорости, при этом прекрасно знает дорогу. Мне трудно сохранять равновесие, потому что одной рукой я придерживаю живот. Дорога в миссионерский госпиталь занимает почти три часа, и за это время мы практически не разговариваем. Нас встречают две белые сестры. Они ведут меня в смотровую, где я ложусь на койку. Кругом чистота и порядок. Тем не менее, когда я вот так беспомощно лежу, меня охватывает глубокая печаль. Отец Джулиано заходит попрощаться, и мне на глаза наворачиваются слезы. Он с удивлением спрашивает, что со мной. Я не знаю. Я боюсь за своего ребенка. Да еще и муж один в магазине. Отец Джулиано успокаивает меня, обещает навещать каждый день, а кроме того, сообщать медсестре новости по радиосвязи. Несмотря на его заботу, я снова плачу. Он зовет медсестру, мне делают укол. Потом появляется врач и осматривает меня. Узнав, на каком я месяце, он с беспокойством замечает, что я слишком худа и у меня мало крови. Поэтому плод очень маленький. Затем следует диагноз: малярия в начальной стадии.

Я с тревогой спрашиваю, как это скажется на ребенке. Он говорит, что сначала нужно самой вылечиться, тогда и с ребенком ничего не случится. Если бы меня привезли позже, организм сам инициировал бы преждевременные роды из-за анемии. Но надежда есть – ребенок жив. Эти слова меня прямо-таки окрыляют, и я спешу делать все, что в моих силах, чтобы как можно быстрее поправиться.

Меня направляют в родильное отделение, в четырехместную палату. За окном кусты усыпаны красными цветами, все совсем не так, как в Маралале. Я рада, что оказалась здесь. Приходит медсестра и говорит, что мне будут делать два укола в день, а также поставят капельницу с физраствором. Это необходимо, иначе будет истощение. Вот как надо лечить малярию! Теперь мне становится ясно, насколько плохо со мной обходились в Маралале. Сестры очень заботятся обо мне. На третий день я наконец свободна от капельницы. Однако еще два дня приходится терпеть уколы.

Сестры докладывают, что в магазине все хорошо. Я чувствую, будто заново родилась, и не могу дождаться, когда наконец вернусь домой к мужу. На седьмой день Лкетинга появляется с двумя воинами. Я счастлива его видеть, но вместе с тем обеспокоена, что он оставил магазин. «Нет проблем, Коринна, там мой брат!» – весело говорит он. Потом рассказывает, что выгнал Анну, потому что она подворовывала и раздавала продукты бесплатно. Я не могу в это поверить и с тревогой спрашиваю, кто же теперь будет нам помогать. Выясняется, что Лкетинга нанял какого-то парня, который недавно окончил школу. Мой муж уверяет, что у них с братом все под контролем, но у меня закрадываются сомнения. За время, что я в больнице, прилавки практически опустели, поэтому Лкетинга приехал на нашем лендровере. Отсюда он собирается отправиться в Маралал, чтобы нанять грузовик. Я в ужасе: «На какие деньги?» Он с гордостью похлопывает по туго набитому карману. Эти деньги он получил от отца Джулиано. Я раздумываю, как поступить. Если он поедет в Маралал с этими двумя воинами, его выпотрошат как рождественского гуся. Деньги у него в полиэтиленовом пакете, и он даже не знает, сколько их.

Пока я размышляю, начинается обход, и воинов просят выйти. Врач полагает, что малярия на данный момент уже побеждена. Я прошу выписать меня. Он обещает сделать это завтра. Но нельзя много работать, предупреждает он. И не позднее, чем за три недели до родов, я должна быть в больнице. Я рада, что меня отпускают, и говорю об этом Лкетинге. Он тоже рад и обещает забрать меня завтра. А пока они с воинами снимут номер в Вамбе.

И вот я снова за рулем, готовая отправиться в Маралал. И как всегда, когда мой возлюбленный рядом, никаких трудностей не возникает. Грузовик нам удается заказать уже на следующий день. В номере я считаю деньги, которые взял с собой Лкетинга, и вдруг с ужасом обнаруживаю, что для оплаты груза не хватает нескольких тысяч шиллингов. Я расспрашиваю Лкетингу. Он уклончиво отвечает, что на складе еще есть кое-какие товары. Мне ничего не остается, кроме как снова снимать деньги, вместо того чтобы приносить банку прибыль. Но вместе с тем я рада, что мы можем быстро вернуться в Барсалой. Ведь меня не было дома больше десяти дней.

Грузовик, сопровождаемый одним из воинов, отправляется по объездной дороге, а мы в компании второго едем через лес. Я счастлива рядом с мужем и чувствую себя в хорошей физической форме. Больничное питание явно пошло мне на пользу.

На «склоне смерти»

Кто-то недавно проехал перед нами. Глядя на свежие следы шин, Лкетинга говорит, что это, должно быть, не местные. Мы без проблем минуем «склон смерти», и я стараюсь не думать о мертвом ребенке.

Проезжая последний поворот перед скалами, я сбрасываю скорость – поперек дороги стоят два старых военных джипа. Около машин группа белых людей. Нам их не объехать, поэтому мы выходим посмотреть, в чем там дело. Это молодые итальянцы – двое парней и две девушки – в сопровождении чернокожего.

Один из молодых людей сидит под палящим солнцем и громко рыдает, а две девушки пытаются его утешить. По их лицам тоже текут слезы. Лкетинга заговаривает с чернокожим, а я подхожу к европейцам и пытаюсь извлечь из памяти несколько итальянских фраз.

От услышанного у меня пробегает мороз по коже, невзирая на сорокаградусную жару. Одна из девушек (подруга молодого человека, который сейчас, убитый горем, сидит на земле) зашла справить нужду в заросли возле скал. Не пройдя и пары метров, она у всех на глазах сорвалась в пропасть. Все слышали долгий крик, затем удар. Девушку звали, но тщетно. Я понимаю, что надежды напрасны. Парень рыдает и произносит имя своей подруги. Подавленная, подхожу к Лкетинге. Он тоже в растерянности. Он говорит, что девушка, конечно, погибла, потому что в этом месте высота обрыва около сотни метров, а внизу сухое каменистое русло реки. Спуститься со скалы отсюда невозможно. Итальянцы, кажется, пытались – на земле валяются связанные вместе веревки. Девушки пытаются успокоить обезумевшего от горя молодого человека. Его бьет дрожь, лицо сварилось на солнце. Я предлагаю им перебраться в тень, под деревья. Но молодой человек продолжает кричать.

Я перевожу взгляд на Лкетингу. Увидев, что он что-то обдумывает, иду к нему. Они с другом решили спуститься вниз и вытащить несчастную. В ужасе хватаю его за руку: «Милый, нет! Это безумие!» Но Лкетинга отстраняет меня. Молодой человек вдруг перестает выть и принимается поносить меня на чем свет за то, что я препятствую помощи. Я сердито объясняю, что сама я местная и что Лкетинга – мой муж. Через три месяца он станет отцом, и я не собираюсь воспитывать ребенка одна. Но Лкетинга и второй воин уже начинают опасный спуск – чуть выше, метрах в пятидесяти. Последнее, что я вижу, – их каменные лица в солнечном огне. Самбуру избегают мертвых, о смерти мы разговаривали не раз. Я сижу в тени и тихо плачу.

Проходит полчаса, но мы до сих пор ничего не слышали. Тревога становится невыносимой. Второй итальянец отправляется на возвышение, откуда Лкетинга с другом начали спуск. Вернувшись, взволнованно сообщает, что видел на другой стороне ущелья двоих людей, которые что-то несли. Тревога сменяется истерическим возбуждением. Проходит еще минут двадцать, прежде чем Лкетинга с воином, совершенно изможденные, показываются из зарослей. К ним спешат итальянцы, чтобы перехватить носилки, сооруженные из канги и двух длинных жердей. Я смотрю на несчастную и удивляюсь ее молодости и безмятежному лицу. Если бы не характерный сладковатый запах, можно было бы подумать, что девушка спит.

Мой муж недолго говорит с чернокожим сопровождающим группы, затем их автомобили отъезжают в сторону. Лкетинга берет у меня ключ, он намерен сам вести машину. Протестовать после случившегося бесполезно. Пообещав итальянцам поставить в известность миссионеров, мы продолжаем движение по скалам. Мы едем молча. Когда на пути возникает река, Лкетинга останавливается и они с другом идут мыться. Ритуал продолжается около часа.

Наконец мы едем дальше. Мужчины изредка переговариваются. Около шести прибываем в Барсалой. Перед магазином разгружено уже больше половины товара. Воин, который ехал с братом Лкетинги, присматривает за помощниками. Я вхожу в магазин. Повсюду рассыпана кукурузная мука, валяются пустые коробки. Лкетинга прибирается, а я отправляюсь к отцу Джулиано. Он потрясен, хотя уже слышал что-то неопределенное по радио. Он быстро садится в свой Land Cruiser и с ревом уносится прочь.

Я иду домой. После пережитого мне невыносима магазинная суета. Мать хочет знать, почему грузовик прибыл раньше нас; я в общих чертах описываю происшедшее. Напившись чаю, ложусь. Мысли то и дело возвращаются к несчастному случаю. Я решаю больше не пользоваться этой дорогой. В моем состоянии это просто опасно. Около десяти вечера возвращается Лкетинга с двумя воинами. Они варят кукурузную кашу и обсуждают сегодняшнее происшествие. В какой-то момент я засыпаю.

Утром в магазин приходят первые покупатели. Я прибыла пораньше, чтобы посмотреть на нового сотрудника, который заменит Анну. Муж знакомит меня с этим парнем. На первый взгляд он нам не подходит, потому что не только ужасно выглядит, но и кажется стеснительным и ленивым. Однако я стараюсь себя переубедить, потому что больше не выдержу такого плотного графика. Я не хочу потерять своего ребенка. Парень работает вдвое медленнее Анны, и все просят вернуть ее.

Кроме того, мне хочется выяснить у Лкетинги, почему тогда в Маралале я недосчиталась денег. Мне сразу стало ясно, что запасы на складе вряд ли смогут компенсировать разницу. Он достает тетрадь и гордо показывает список должников. Я знаю лишь некоторых. Я злюсь, потому что перед открытием магазина предупреждала: «Никаких кредитов!»

Парень возражает, что знает этих людей и что это точно не проблема. И тем не менее я не согласна со всем этим. Он слушает мои доводы со скучающим и почти пренебрежительным видом, что бесит меня еще сильнее. Наконец муж говорит, что это магазин самбуру, а он пусть отправляется к своим. И вот я снова злая жадная mzungu. Но что делать – надо бороться за выживание. Моих денег в Швейцарии хватит, может быть, еще на пару лет. А потом? Как мы будем жить? Я становлюсь все более эмоциональной, и Лкетинга предпочитает ретироваться. Посетители магазина наблюдают за тем, как женщина на повышенных тонах указывает мужчинам, что надо делать.

Весь день уходит на бесконечные препирательства с должниками. Некоторые попросту не желают говорить со мной и ждут, когда явится муж. С парнем, пришедшим на место Анны, работать очень некомфортно. Я даже в туалет стала ходить с опасениями, что меня обманывают за моей спиной. Поскольку Лкетинга появляется только вечером, в первый день мне приходится работать больше, чем позволительно в моем положении. Ноги гудят. Снова я с утра ничего не ем. Дома ни воды, ни дров. Я с тоской вспоминаю трехразовое питание в больнице.

Между тем ноги устают все сильнее. Я должна что-то предпринять. Утреннего чая и ужина недостаточно для поддержания сил. Мать соглашается, что мне нужно больше есть, иначе ребенок не будет здоров. Мы с Лкетингой решаем перебраться жить в магазин. К сожалению, придется расстаться с нашей прекрасной хижиной, но она достанется матери, которая очень этому рада.

Со следующим грузовиком нам привезут кровать, стол и стулья, чтобы мы могли переехать. Мысль о кровати очень радует – от спанья на голой земле ноет спина. Больше года это меня не беспокоило.

За пару дней вечно голубое небо затягивает тучами. Люди ждут дождя. Земля полностью высохла. Она затвердела и покрылась трещинами. Снова и снова до нас доходят рассказы о львах, нападающих на стада средь бела дня. Дети, охраняющие стада, в ужасе бегут домой за помощью. Теперь Лкетинга целыми днями пасет наше стадо, и магазин целиком сваливается на мои плечи.

Большой дождь

На пятый день падают первые капли дождя. Сегодня воскресенье, у нас выходной. В спешке обкладываем наше жилище листами пластика, что не так-то просто из-за сильного ветра. Сквозь пыльную мглу вижу, как мать сражается за свою хижину.

Скоро дождь льет как из ведра. Я никогда не видела столько воды – словно небесные реки обрушились на землю. За короткое время земля обильно насыщается влагой. В щели хижины рвется мокрый холодный воздух. Искры из очага летят во все стороны, и мы вынуждены потушить огонь. Я кутаюсь во все подряд, чтобы согреться. Через час в хижину начинает проникать вода, невзирая на пластик. Воображаю, что творится у матери с Сагуной!

Вода неуклонно подбирается от входа к нашему спальному месту. С помощью чашки я перекапываю землю, чтобы вода не поднималась дальше. Ветер рвет пластиковые листы, и я жду, что они вот-вот улетят. Снаружи такой шум, что кажется, будто мы плывем по бурной реке. Вода обступает хижину со всех сторон. Я пытаюсь спасти вещи, запихиваю одеяла в дорожную сумку, чтобы сохранить их сухими.

Часа через два ливень внезапно прекращается. Мы выползаем наружу, и я не узнаю окрестности. Некоторые хижины разрушены дождем, козы носятся в смятении. Мать, промокшая до нитки, стоит перед своим затопленным жилищем. Рядом плачет и дрожит Сагуна. Я веду ее к нам, надеваю ей сухой свитер. По крайней мере согреется. Люди выходят из жилищ. Множество ручьев стремится вниз, к реке. В эту минуту раздается грохот. Я в ужасе смотрю на Лкетингу и спрашиваю, что это было. Закутавшись в свое красное одеяло, он смеется и говорит, что это сель сошел в реку. Рев стоит, как от водопада.

Лкетинга хочет прогуляться со мной к большой реке, но мать против. Это слишком опасно, заявляет она. В итоге мы решаем отправиться в другую сторону, где недавно застрял в песке наш грузовик. Сейчас ширина реки около двадцати пяти метров. Она стала больше раза в три. Лкетинга с головой закутан в шерстяное одеяло, а я впервые в этих краях надела джинсы, свитер и куртку. Те немногие, кого мы встречаем по пути, в шоке – они никогда не видели женщину в штанах. Мне в них, кстати, не очень-то удобно – молния расходится из-за выросшего живота.

Шум нарастает, и скоро мы уже едва можем слышать друг друга. И тут передо мной открывается бушующая река. Я не могу поверить своим глазам. Бурый поток сметает все, выворачивая кусты и камни. Мощь природы лишает меня дара речи. И тут вдруг мне кажется, что я слышу крик. Я спрашиваю Лкетингу, слышал ли он что-нибудь. Он отрицательно мотает головой. Прислушавшись, различаю тот же звук. Явно кто-то кричит. Теперь Лкетинга подтверждает, что тоже слышал крик. Откуда он доносится? Мы бежим по высокому берегу, стараясь не поскользнуться.

Через несколько метров видим нечто ужасное. На середине реки двое детей уцепились за камни; видны только их головы посреди кипящей бурой жижи. Лкетинга, не колеблясь ни секунды, сбегает вниз по склону, что-то крича детям. Все это выглядит просто ужасно. То и дело головы детей накрывает поднимающаяся вода. Маленькие ручки цепляются за камни. Я знаю, что мой муж боится глубокой воды, и он не умеет плавать. Если он не устоит на ногах, бурная река поглотит его. И все же я горжусь тем, что он бросился спасать детей. Муж тем временем хватает длинную палку и входит в воду. Он подбирается к камням, продолжая что-то кричать. Я молюсь добрым ангелам-хранителям. Вот Лкетинга у цели; он сажает девочку на закорки. Теперь нужно вернуться назад. Замерев, смотрю на мальчика, который все еще там. Скоро его голова скроется под водой. Я бросаюсь в воду, спешу навстречу Лкетинге и принимаю у него девочку, чтобы он быстрее вернулся за вторым ребенком. Девочка тяжела; нужно приложить немало сил, чтобы преодолеть пару метров до берега. Я сажаю ее на землю и укрываю курткой. Она вся дрожит. Тем временем мой возлюбленный спасает мальчика. После того как Лкетинга надавливает ему на грудную клетку, он выплевывает довольно много воды. Муж тут же принимается растирать мальчику ноги и руки, я делаю то же с девочкой. Она довольно быстро приходит в себя, но мальчик очень слаб и не может идти. Лкетинга несет его домой на руках, а девочка идет сама, я лишь слегка поддерживаю ее. Я прихожу в ужас от мысли, как близко дети были от смерти.

Мать, услышав эту историю, хмурится и ругает детей. Как выяснилось, они были со стадом и собирались перейти реку, когда пришла приливная волна. Многих коз унесло, некоторым удалось выбраться на берег. По словам Лкетинги, волна выше, чем он сам. Она спускается с гор так быстро, что ни у кого из оказавшихся внизу нет шансов спастись. Каждый год тонут несколько человек и животных. Дети пока остаются у матери. Чая нет, дрова сырые. Мы отправляемся в магазин. Крыльцо в густой грязи, но внутри сухо, если не считать двух небольших лужиц. Заглядываем в чайный домик, но и здесь нет чая. До нас доносится рев огромной реки. Мы идем дальше. Река выглядит устрашающе. Отцы Роберто и Джулиано тоже здесь и наблюдают за буйством стихии. Я вскользь упоминаю о происшествии, и отец Джулиано впервые с благодарностью жмет Лкетинге руку.

На обратном пути мы забираем из магазина печь и уголь. Так мы хотя бы сможем заварить всем горячий чай. Ночью неуютно: кругом страшная сырость. Утром, однако, появляется солнце. Мы развешиваем одежду и одеяла на колючих кустах.

Через день земля выглядит как новенькая, она преображается мягко и тихо. Везде пробивается новая трава, а цветы появляются из земли так быстро, что можно за этим наблюдать. Тысячи маленьких белых мотыльков плывут над землей, как снежинки. Радостно наблюдать, как жизнь оживает в этом засушливом месте. Через неделю весь Барсалой покрыт цветами и выглядит как огромное лиловое море.

Но есть и минусы. Вечером вокруг жужжит ужасно много комаров, и мы вынуждены спать под москитной сеткой. Их так много, что вечером я даже зажигаю в нашей хижине ядовитую палочку. Минуло уже десять дней после великого дождя, а нас по-прежнему отделяют от внешнего мира две полноводные реки. Хотя их уже можно перейти вброд, на машине лучше пока не рисковать. Отец Джулиано строго предупредил меня об этом. Несколько авто уже застряли в реке, и можно наблюдать, как их медленно поглощает зыбучий песок.

Через несколько дней мы отваживаемся на поездку в Маралал. Отправляемся в объезд, потому что лесная дорога еще не просохла. На сей раз нам не удается сразу получить грузовик. Приходится торчать в Маралале целых четыре дня. Мы навещаем Софию. Она прекрасна. Она располнела и едва может наклоняться. О Ютте ничего не слышно.

Мы с мужем проводим много времени в туристическом домике. Сейчас особенно увлекательно наблюдать за водопоем диких животных, учитывая, что у нас есть на это время. В последний день мы покупаем кровать с матрасом, стол с четырьмя стульями и небольшой шкаф. Мебель не такая изысканная, как в Момбасе, зато стоит дороже. Шофер не особенно рад, когда ему приходится забирать все эти вещи, но я плачу за грузовик, так что выхода у него нет. Мы следуем за ним и на этот раз без проблем добираемся до Барсалоя часов за шесть. Нам даже не потребовалась замена шин. Сначала мы в подсобке расставляем мебель, а затем принимаемся за уже привычную разгрузку.

Переезд из хижины

На следующий день мы переезжаем в магазин. Удушающе жарко, цветы исчезли. Это козы постарались. Я передвигаю мебель туда-сюда, но уютной атмосферы, как в хижине, не получается. Зато у меня будет гораздо меньше хлопот и регулярное питание, которое сейчас крайне необходимо. Когда магазин закрывается, Лкетинга спешит домой, чтобы повидаться со своими животными. Я готовлю хорошую еду со свежим картофелем, свеклой и капустой.

Первую ночь мы оба спим плохо, несмотря на удобные постели. Остывающая жестяная крыша издает звуки. В семь утра кто-то стучится. Лкетинга идет посмотреть. Это мальчик, которому нужен сахар. Муж вручает ему полкило и снова запирается на засов. Теперь мне легко совершать утренний туалет, потому что можно как следует умыться в тазике. Уборная расположена всего в пятидесяти метрах отсюда. Жизнь становится более комфортной, но менее романтичной.

Когда Лкетинга в магазине, я могу позволить себе на минутку прилечь. Я охотно готовлю. Все идет отлично уже целую неделю. У меня есть девушка-помощница, которая набирает для меня в миссии воду. Это стоит каких-то денег, но зато больше не нужно ходить к реке. Кроме того, эта вода прозрачная и чистая. Вскоре все уже знают, что мы живем в магазине. Постоянно наведываются гости и просят питьевой воды. Здесь не принято в этом отказывать. Но к обеду от моих двадцати литров почти ничего не остается. На нашей кровати всегда сидят воины, ожидая Лкетингу, а значит, чая и еды. Пока в магазине полно продуктов, он не может сказать, что у нас ничего нет.

После таких посещений я обнаруживаю в нашем жилище полный бардак. Повсюду разбросаны грязные горшки и обглоданные кости. На стенах коричневая слизь табачных плевков. Одеяло и матрац перепачканы красной охрой. У меня уже было несколько ссор с мужем, потому что я чувствую, что меня попросту используют. Иногда он меня понимает, а иногда бунтует и надолго исчезает с гостями. Для него это тоже новая и сложная ситуация. Мы должны научиться быть гостеприимными не в ущерб себе.

Я подружилась с женой ветеринара; время от времени они приглашают меня к себе на чай. Однажды я рассказываю ей о своей проблеме, и, к моему удивлению, она сразу же меня понимает. Она говорит, что в хижинах действительно принято приглашать всех подряд, но в «городе» гостеприимство очень ограничено. Оно распространяется только на членов семьи и очень близких друзей, но никак не на всех, кому вздумается прийти. Вечером я делюсь новыми знаниями с Лкетингой, и он обещает поступать с гостями именно так.

В ближайшие недели намечается несколько свадеб. В основном мужчины старшего возраста собираются жениться в третий или четвертый раз. Их жены – это всегда молодые девушки, чьи страдания написаны у них на лице. Нередко разница в возрасте составляет более тридцати лет. Самые счастливые из них те, кто выходит замуж, становясь первой женой воина.

Наши запасы сахара стремительно тают, так как люди нередко берут сразу по сто килограммов в качестве выкупа за невесту и еще несколько на сам праздник. И вот наступает день, когда у нас в магазине полно кукурузной муки и ни кристаллика сахара. Два воина, что собираются жениться через четыре дня, растерянно стоят посреди магазина, не зная, как быть. Даже у сомалийцев сахар давно вышел. С тяжелым сердцем отправляюсь в Маралал. Меня сопровождает ветеринар, что очень приятно. Мы снова идем в объезд. Он намерен забрать свою зарплату и вернуться со мной. Я быстро закупаю сахар. Также я привезу обещанную мираа для Лкетинги.

Ветеринар, однако, замешкался. Уже почти четыре, когда он наконец появляется. Он предлагает ехать через джунгли. Мне не нравится это предложение ввиду недавнего большого дождя, но он полагает, что там уже сухо. Мы отправляемся. Нам часто приходится преодолевать большие грязевые лужи, но с полным приводом это не проблема. На «склоне смерти» дорога теперь выглядит совсем иначе. Вода намыла большие канавы. Мы останавливаемся наверху склона и немного проходим пешком, чтобы посмотреть, где лучше проехать. Если не считать трещины сантиметров тридцать в ширину, расколовшей дорогу поперек, участок в целом нормальный и его можно преодолеть. Если повезет.

Мы отваживаемся на это. Я еду на повышенных мощностях в надежде, что мы не соскользнем в канаву – иначе утонем в грязи. Преодолев склон, вздыхаем с облегчением. По крайней мере камни не скользкие. Машина с грохотом ползет по валунам. Самое страшное позади, осталось пройти еще метров двадцать по гравию. Вдруг что-то задребезжало внизу. Какое-то время я продолжаю движение, но потом останавливаюсь, потому что шум становится все громче. Мы выходим. Снаружи ничего не видно. Заглянув под авто, сразу обнаруживаю проблему. С одной стороны сломаны рессоры, мы ехали без них. Оторвавшиеся рессорные листы волочились по земле, что и было причиной шума.

Я снова застряла на этом чертовом автомобиле! Я злюсь, что позволила себя уговорить ехать по этой дороге. Ветеринар предлагает просто ехать дальше, но я категорически против. Думаю, как быть. Достаю из машины веревки и ищу подходящие деревяшки. Мы закрепляем рессоры, затем вставляем между ними деревянные бруски, чтобы веревки не перетерлись. Я медленно подъезжаю к первой же хижине на пути. Мы выгружаем четыре из пяти мешков и затаскиваем внутрь. Ветеринар просит жителей подержать мешки у себя и не открывать их. Мы осторожно пробираемся в Барсалой. Я так расстроена поведением чертовой развалюхи, что у меня снова заболел живот.

К счастью, до магазина мы добираемся без новых происшествий. Лкетинга тут же лезет под машину, чтобы убедиться, что все именно так, как мы описываем. Он не понимает, зачем я оставила сахар, и начинает доказывать, что сделала я это зря. Я отправляюсь в подсобку и ложусь, так как ужасно устала.

На следующее утро я отправляюсь к отцу Джулиано, чтобы он посмотрел машину. Он ворчит, что у него здесь не ремонтная мастерская. Чтобы приварить все детали, придется разобрать лендровер практически наполовину. Сейчас у него на это нет времени. Разочарованная, плетусь домой. Чувствую себя покинутой всеми. Без помощи отца Джулиано я больше никогда не доберусь до Маралала на своем лендровере. Лкетинга спрашивает, что он сказал. Когда я говорю, что он не может нам постоянно помогать, он заявляет, что всегда знал, что святой отец – дрянной человек. Я не согласна – он столько раз нас выручал.

Лкетинга и новый парень работают в магазине и обслуживают покупателей, а я все утро сплю. Мне нехорошо. К полудню сахар распродан, и мне с трудом удается отговорить мужа от идеи отправиться на сломанной машине за оставшимися мешками.

Ближе к вечеру отец Джулиано посылает за нами и предлагает пригнать к нему машину. Успокоившись мыслью, что он изменил свое отношение к нам и нашим проблемам, я отправляю туда Лкетингу, а сама собираюсь что-нибудь приготовить. Мы закрываемся в семь, но Лкетинги еще нет. Зато два незнакомых воина караулят у входной двери. Когда я уже заканчиваю ужинать, муж наконец появляется. Он заходил к матери, присматривал за животными. Смеясь, он показывает мне первые два яйца от наших кур. Моя курица снесла яйца еще вчера. Теперь я могу разнообразить свое меню. Я завариваю гостям чай и в полном изнеможении заползаю в постель под москитную сетку.

Все трое едят, пьют и болтают. Я погружаюсь в сон. Ночью просыпаюсь вся в поту. Меня мучает жажда. Мужа рядом нет. Я не знаю, где фонарик, поэтому выползаю из-под одеяла и сетки, почти на ощупь пробираюсь к канистре с водой. Тут моя нога натыкается на нечто, лежащее на полу. Прежде чем я успеваю сообразить, что это, слышу хрюканье. Застыв, спрашиваю: «Милый?» В луче фонарика, который я наконец нахожу, вижу три лежащие на земле фигуры. Одна из них – Лкетинга. Крадусь мимо спящих к канистре. Вернувшись в постель, чувствую, что сердце все еще стучит как сумасшедшее. С этими незнакомцами в комнате мне заснуть уже не удается. Утром мне так холодно, что я не могу выбраться из-под одеяла. Лкетинга заваривает чай для всех, и я рада получить от него хоть что-то горячее. Все трое от души смеются над их ночными приключениями.

Сегодня новенький парень в магазине один, потому что Лкетинга с двумя воинами отправился на церемонию. Я остаюсь в постели. В полдень слышу, что приехал отец Роберто и привез оставшиеся четыре мешка сахара. Я выхожу, чтобы поблагодарить, и замечаю, что у меня кружится голова. Немедленно снова ложусь. Мне не нравится, что парень там без присмотра, но я слишком слаба, чтобы заниматься еще и им. Через полчаса после того как привезли сахар, в магазине уже царит обычный хаос. Я лежу в постели, и мне даже в голову не приходит спать со всем этим шумом и болтовней. Только вечером, когда магазин закрывается, я наконец-то остаюсь одна.

Я хотела зайти к матери, но меня снова знобит. Готовить лень. Я забираюсь под москитную сетку. Комаров полно, и они агрессивны… У меня так громко стучат зубы, что, полагаю, это слышно в соседней хижине. Почему Лкетинга не возвращается? Ночь, кажется, не закончится никогда. Внезапно мне становится ужасно холодно, но вскоре после этого я снова начинаю потеть. Надо бы сходить в туалет, но страшно идти одной на улицу. В итоге я использую пустую кружку.

Рано утром раздается стук в дверь. Я спрашиваю, кто там, потому что не люблю ничего продавать в такую рань. И тут слышу голос моего возлюбленного. Он сразу замечает, что что-то не так, но я его успокаиваю, не желая лишний раз тревожить миссионеров.

Приободрившись, он рассказывает о свадебной церемонии одного воина и сообщает, что дня через два здесь будет сафари-ралли. Он видел автомобили. Несколько гонщиков, вероятно, заедут сегодня, чтобы разведать маршрут до Вамбы. Почему-то мне в это не очень верится, но это было бы очень здорово. Я всегда любила драйв. Позже Лкетинга идет проверить нашу машину. Она еще не готова.

Около двух часов дня я слышу адский шум. Выглянув из магазина, вижу медленно оседающее облако пыли. Через короткое время половина Барсалоя высыпает на улицу. Примерно через полчаса проносится вторая, а затем и третья машина. Это такое странное чувство, когда цивилизация настигает вот так неожиданно, здесь, на краю света. Мы еще долго ждем продолжения, но на сегодня зрелище закончилось. Это были пробные гонки. За два дня здесь должно промчаться тридцать или больше машин. Я с нетерпением жду этого, хотя и лежу в постели с высокой температурой. Лкетинга готовит мне, но от одного взгляда на еду меня тошнит.

За день до ралли мне становится совсем плохо. Снова и снова я на короткое время впадаю в забытье. Я не чувствую ребенка в животе несколько часов. В панике и в слезах рассказываю об этом мужу. Напуганный, он уходит и вскоре возвращается с матерью. Она говорит со мной, ощупывая мой живот. На ее лицо падает тень. Плача, спрашиваю у Лкетинги, что с ребенком. Но он сидит растерянный и говорит только с матерью. В конце концов он говорит, что его мать полагает, что на мне лежит злое проклятие, из-за которого я заболеваю. Кто-то хочет убить меня и нашего ребенка.

Они хотят знать, с кем я разговаривала в последнее время в магазине, были ли здесь старые сомалийцы, трогал или плевал на меня какой-нибудь старик, показывал ли мне кто-нибудь черный язык. Вопросы сыплются градом, и я уже чуть ли не в истерике от страха. В голове стучит лишь: мой ребенок умер!

Мать покидает нас и обещает вернуться с хорошим лекарством. Не знаю, как долго я лежала и рыдала. Открыв глаза, вижу шесть-восемь старейшин и женщин, собравшихся вокруг меня и восклицающих: «Enkai, Enkai!» Каждый из старейшин потирает мне живот и что-то бормочет. Чувствую полное равнодушие к происходящему. Мать подносит к моим губам чашку с жидкостью, которую я должна выпить залпом. Жидкость обжигающе острая, меня трясет. В тот же момент я чувствую два или три подергивания и толчок в животе и испуганно хватаюсь за него. Все во мне переворачивается. Я вижу только старые лица, склоненные надо мной, и просто хочу умереть. Мой ребенок еще жив, но теперь он точно умрет. Это моя последняя мысль перед тем, как я закричу: «Они убили моего ребенка! Милый, теперь они убили нашего ребенка!» Я чувствую, как тают мои последние силы и желание жить. Снова десять или более рук ложатся мне на живот и растирают, а потом надавливают на него. Они молятся или поют. Внезапно живот чуть вздымается, и я чувствую легкое подергивание внутри. Я едва осмеливаюсь в это поверить, но это повторяется еще несколько раз. Старейшины, кажется, тоже это чувствуют, и молитвенное пение становится тише. Когда я понимаю, что мой малыш жив, во мне просыпается сильнейшая воля к жизни, которую я, казалось, уже потеряла. «Милый, – прошу я Лкетингу, – сходи к отцу Джулиано. Я хочу в больницу!»

Летающий врач

Вскоре появляется отец Джулиано. Я вижу на его лице ужас. Он быстро говорит со старейшинами, потом спрашивает меня, на каком я сейчас месяце. «Начало восьмого», – удается мне произнести. Он пытается связаться с воздушной медицинской службой. Потом покидает нас, а следом уходят все, кроме матери. Я лежу, липкая от пота, и молюсь за ребенка и за себя. Я ни за что на свете не хочу потерять свое дитя. Мое счастье зависит от жизни этого маленького существа.

И тут я слышу звук двигателя, но это не автомобиль. Посреди ночи в деревне, в глуши появляется самолет! Снаружи раздаются голоса. Лкетинга выходит и возвращается взволнованным. Самолет! Появляется отец Джулиано и говорит, чтобы я взяла с собой самое необходимое и поспешила, потому что взлетно-посадочная полоса будет освещаться недолго. Мне помогают встать. Лкетинга упаковывает мои вещи и несет меня к самолету.

Вокруг ослепительно ярко. Отец Джулиано устроил мощную иллюминацию. По ровному участку улицы справа и слева растянута цепь факелов и керосиновых ламп. Большие белые камни продолжают полосу. Пилот, белый мужчина, помогает мне сесть в самолет. Затем он приглашает Лкетингу. Мой воин теряется. Он хочет лететь, но не может преодолеть страх. Бедный мой любимый! Я кричу ему, чтобы оставался и присматривал за магазином.

Мы взлетаем. Впервые в таком маленьком самолете я чувствую себя в безопасности. Минут через двадцать мы уже над госпиталем Вамбы. Здесь тоже все в огнях, только это уже настоящая взлетно-посадочная полоса. Когда мы приземляемся, я вижу двух сестер с креслом-каталкой. С трудом вылезаю из самолета, поддерживая живот непослушной рукой. Пока еду в инвалидной коляске к больнице, меня снова настигает тоска. Медсестры пытаются меня утешить, но все тщетно, я только сильнее реву. В больнице ждет швейцарская женщина-врач. Она смотрит с участием и заботой, утешает, уверяет, что теперь все будет хорошо.

Скоро я уже лежу в смотровой в гинекологическом кресле в ожидании главврача. Я отдаю себе отчет в том, какая я грязная, и мне очень стыдно. Когда я хочу извиниться за это перед врачом, он отмахивается и говорит, что сейчас есть вещи поважнее. Он внимательно осматривает меня – без инструментов, только руками. Я ловлю каждое его слово, мне очень важно знать, как там мой ребенок.

Наконец главврач подтверждает, что ребенок жив. Однако для срока восемь месяцев он слишком мал и слаб, и мы должны сделать все возможное, чтобы предотвратить преждевременные роды. Затем возвращается швейцарская женщина-врач и объявляет ужасный диагноз: у меня тяжелая форма анемии, и мне срочно нужна кровь. Все это – последствия малярии. Врач говорит, что кровь здесь достать очень трудно. В больнице имеются лишь небольшие запасы. Мне нужен донор. Меня тошнит от одной лишь мысли о чужой крови здесь, в Африке, в эпоху СПИДа. Я с тревогой спрашиваю, проверяли ли кровь. Она честно отвечает, что не всю. Обычно больные анемией приглашают в качестве донора кого-то из членов своей семьи. Большинство людей здесь умирают от малярии или ее последствий – анемии. Из-за рубежа для миссии пожертвовано лишь небольшое количество крови.

Я лежу в кресле и пытаюсь взять себя в руки. «Мне перельют кровь больного СПИДом», – пульсирует страшная мысль. Я не хочу этой смертельной болезни и говорю, что отказываюсь от процедуры переливания. Доктор серьезно и строго замечает, что я могу выбирать между той кровью, что имеется, и верной смертью. Появляется медсестра-африканка, сажает меня в каталку и отвозит в палату к трем другим женщинам. Она помогает мне раздеться, и я получаю больничную одежду, как и остальные.

Сначала мне делают укол, затем медсестра ставит мне на левую руку капельницу. Входит швейцарский врач с пакетом крови. С ободряющей улыбкой женщина сообщает, что нашла последнюю банку швейцарской крови моей группы. Этого хватит до завтра. Большинство белых сестер-миссионерок готовы стать донорами, если их группа мне подойдет.

Я тронута такой заботой, но стараюсь сдержать слезы и говорю спасибо. Когда прибор для переливания крови вешают мне на правую руку, я ощущаю такой укол, будто меня ужалил шершень, потому что игла очень толстая. Приходится терпеть это несколько раз, прежде чем спасительная кровь потечет в мои вены. Руки привязаны к кровати, чтобы я во сне не вырвала иголки. На меня, должно быть, жутко смотреть, и я рада, что моя мама не знает, как я несчастна в этот момент. Даже если все пройдет хорошо, я никогда ей об этом не расскажу. С этими мыслями я засыпаю.

Пациентов будят в шесть, чтобы измерить температуру. Мне трудно проснуться, потому что я спала только четыре часа. В восемь делают еще инъекцию, и около полудня меня ждут новые переливания. Мне везет – новые порции крови я получаю от местных сестер. По крайней мере, больше не нужно беспокоиться о СПИДе.

Обычный осмотр на предмет беременности и связанных с ней проблем проводится во второй половине дня. Пальпация живота, прослушивание сердцебиения малыша, измерение артериального давления. Это все, что здесь делают. Я пока не могу ничего есть – меня тошнит от запаха капусты. Тем не менее к концу второго дня я чувствую себя намного лучше. После третьего переливания я ощущаю себя цветком, наконец-то получившим воду. С каждым днем все стремительнее жизнь возвращается в мое тело. После завершения последнего переливания я долго смотрюсь в карманное зеркальце. Я себя почти не узнаю. Огромные запавшие глаза, угловатые скулы, длинный заостренный нос. Тусклые редкие волосы прилипли к голове. Но при этом мне намного лучше, – думаю с ужасом. Пока я только лежу, и у меня есть еще три дня, чтобы хорошенько отлежаться в постели, так как я все еще принимаю капельницы против малярии.

Сестры очень милые и часто заходят. Их беспокоит, что я ничего не ем. Одна сестричка, излучающая доброту и теплоту, особенно трогает меня своим вниманием. Однажды она приносит из миссии бутерброд с сыром. Я так давно не видела сыра, что не могу заставить себя есть медленно. С этого дня я снова могу есть твердую пищу. Дела налаживаются, я довольна. Лкетинге по радиосвязи сообщают, что мы с ребенком преодолели кризис.

Я здесь уже неделю, но швейцарская женщина-врач во время обследования советует мне по возможности рожать в Швейцарии. Я в шоке. Спрашиваю почему. Она объясняет, что я слишком слаба и худа для восьмого месяца. Если я не смогу здесь нормально питаться, риск умереть от новой кровопотери и перенапряжения во время родов очень велик. У них нет кислородного оборудования и кювезов для слабых малышей. Также здесь не делают обезболивания во время родов, потому что нет препаратов.

Я в ужасе от мысли о полете в Швейцарию в моем состоянии. Я говорю, что точно не смогу этого сделать. Мы рассматриваем другие варианты, потому что в оставшиеся недели мне нужно набрать не менее семидесяти килограммов. Мне не разрешают уезжать в Барсалой, потому что это слишком опасно из-за малярии. И тут я вспоминаю о Софии. У нее хорошая квартира в Маралале, и она отлично готовит. Этот вариант врач одобряет. Но я смогу покинуть больницу минимум через две недели.

Поскольку я мало сплю днем, время течет медленно. Изредка я перебрасываюсь парой слов с соседками по палате. Это женщины самбуру, у которых уже несколько детей. Некоторые попали сюда благодаря миссионерам либо из-за каких-то осложнений. Один раз в день во второй половине дня – время посещения. Но в родильное отделение приходит не так много посетителей, потому что рожать детей – это такая женская работа. Тем временем их мужья, вероятно, развлекаются с другими женами.

Я начинаю думать, как там сейчас мой возлюбленный. Нашу машину наверняка отремонтировали, а если нет, то он мог бы дойти сюда примерно за семь часов, что для масаи не такая уж и проблема. Конечно, почти каждый день я получаю от сестер приветы и поздравления, которые мой дорогой Лкетинга лично передает отцу Джулиано. Муж постоянно в магазине, помогает новому парню торговать. Сейчас магазин меня не волнует, не хочу нагружать голову. Но как мне объяснить Лкетинге, что я не смогу вернуться домой, пока не родится наш ребенок? Я уже вижу его недоверчивый взгляд.

На восьмой день он неожиданно появляется в дверях. Держится немного неуверенно. С улыбкой садится на край кровати: «Здравствуй, Коринна. Ты в порядке? Как наш ребенок?» Затем разворачивает жареное мясо. Я тронута такой заботой. Отец Джулиано тоже здесь, в миссии; Лкетинга приехал с ним. Нам неловко прямо здесь обмениваться нежностями, потому что присутствующие женщины смотрят на нас и задают ненужные вопросы. И все-таки я счастлива увидеть его и поэтому пока не заговариваю о своем намерении некоторое время пожить в Маралале. Он обещает вернуться, как только починят лендровер. Вскоре мой муж и отец Джулиано уезжают.

Теперь дни кажутся еще длиннее. Единственные события – визиты медсестер и обходы. Время от времени мне подсовывают газету. Проходит неделя. Теперь я каждый день понемногу прогуливаюсь по больнице. Вид находящихся здесь тяжелобольных угнетает меня. Я предпочитаю стоять у кроваток новорожденных и очень жду встречи с моим ребенком. От всего сердца желаю, чтобы это была здоровая девочка. Впрочем, с таким отцом все должно быть замечательно. Но бывают дни, когда я боюсь, что мой ребенок не родится нормальным, невзирая на уход и хорошие лекарства.

В конце второй недели меня вновь навещает Лкетинга. Он с тревогой спрашивает, когда же я наконец буду дома, и мне ничего не остается, кроме как рассказать ему о своем плане. Лицо его быстро темнеет. Он говорит: «Коринна, почему бы тебе не вернуться домой? Почему Маралал? Теперь с тобой все в порядке, ты родишь своего ребенка в доме матери!» Он и слышать не хочет моих объяснений. Наконец заявляет: «Теперь я знаю – у тебя есть парень в Маралале!»

Одна эта фраза хуже пощечины. Он словно столкнул меня в глубокую яму. Я плачу, а он воспринимает это как подтверждение своих нелепых догадок. Расстроенный, он ходит взад и вперед по комнате, продолжая говорить: «Я не сумасшедший, Коринна! Я правда не сумасшедший, я знаю женщин!»

Внезапно в комнате появляется белая сестра. Она внимательно смотрит на меня, затем на моего мужа. Она хочет знать, что тут происходит. Сквозь слезы я пытаюсь объяснить. Она пробует поговорить с Лкетингой, но без толку. Наконец появляется женщина-врач, с которой, впрочем, Лкетинга тоже разговаривает на повышенных тонах. Наконец его удается убедить, но я уже не испытываю от этого никакой радости. Он сильно меня обидел. Он уходит. Теперь мы, наверное, увидимся только в Маралале.

Сестра снова подходит ко мне. Она очень обеспокоена отношением ко мне моего мужа, и тоже советует мне ехать рожать в Швейцарию, так как тогда ребенок получит швейцарское гражданство. Здесь он – собственность семьи моего мужа, и я не смогу ничего сделать без согласия отца. Я очень устала. Я не чувствую себя в состоянии совершить эту поездку. Во всяком случае, мой муж не дал мне письменного разрешения покинуть Кению сейчас, за пять недель до родов. Кроме того, в глубине души я убеждена, что, когда родится ребенок, супруг будет счастлив и успокоится.

Проходит вторая неделя. С нашей последней встречи я ничего не слышу о Лкетинге. Несколько разочарованная, я покидаю больницу, когда появляется возможность поехать в Маралал с миссионером. Сестры тепло прощаются со мной и обещают сообщить мужу через отца Джулиано о моем местонахождении.

София

София дома и очень мне рада. Однако, когда я объясняю свою ситуацию, она говорит, что с питанием проблем нет, но вот пожить у нее не получится, так как вторая комната оборудована под спортзал для ее бойфренда. Я сижу слегка растерянная, и мы думаем, куда я могла бы пойти. Ее парень вызвался искать мне место, где жить. Через несколько часов он возвращается и говорит, что нашел комнату. Она рядом и похожа на номер, только кровать больше и красивее. Во всяком случае, она свободна. Несколько женщин и детей окружают нас, пока мы осматриваем комнату. Я снимаю ее.

Дни тянутся медленно. Лишь еда является настоящим наслаждением. София прекрасно готовит. Я набираю вес с каждым днем. Однако ночи ужасны. Со всех сторон раздаются музыка или ор. Это продолжается до поздней ночи. Стены такие тонкие, что возникает ощущение, будто живешь в одной комнате с соседями. Каждую ночь я терплю настоящую муку, прежде чем уснуть.

Иногда хочется попросту расплакаться из-за этого шума, но мне нельзя терять это жилье. Я умываюсь в комнате по утрам и через день стираю одежду, чтобы разнообразить гардероб. София часто ссорится со своим бойфрендом, поэтому, отужинав, я нередко уединяюсь. Мой животик неуклонно растет, и я горжусь этим.

Я живу здесь уже неделю, однако мой муж ни разу не заглянул ко мне, что меня огорчает. Я встретила здесь Джеймса с товарищами. Время от времени Сали, бойфренд Софии, приглашает на ужин друзей, и тогда мы играем в карты. Это всегда очень приятно.

Однажды я, София, Сали и его друг сидим и играем. Дверь открыта, чтобы к нам проникало больше света. Неожиданно в дверях появляется мой муж со своими копьями. Прежде чем я успеваю его поприветствовать, он спрашивает, указывая на друга Сали, кто этот мужчина. Смеются все, кроме меня. София приглашает Лкетингу присоединиться к нам, но он стоит на пороге и гнет свою линию: «Коринна, это твой парень?» Мне ужасно стыдно за его поведение. София пытается разрядить обстановку, но Лкетинга разворачивается и уходит. Я с трудом прихожу в себя после этой выходки. Меня все это очень бесит. Я сижу здесь на девятом месяце беременности, и вот спустя две с половиной недели является муж, чтобы сказать мне, что у меня есть любовник! Друг уходит. Сали отправляется на поиски Лкетинги. София успокаивает меня.

Долго не происходит ничего нового. Я снова в своей комнате. Жду. Время течет медленно. В один из дней Лкетинга появляется. Он пьян и жует мираа. Я неподвижно лежу в постели, размышляя о будущем. Спустя час или чуть больше мой мужчина произносит: «Коринна, жена моя. Никаких проблем. Я давно не видел тебя и ребенка, поэтому сошел с ума. Пожалуйста, Коринна, теперь я в порядке, никаких проблем!» Я пытаюсь улыбнуться и простить его. На следующий день в ночь он возвращается домой. В ближайшие две недели я мужа не увижу, но буду получать от него приветы.

Наконец настает день, когда мы с Софией должны ехать в больницу. Софии остается около недели до родов. Я рожу через неделю после нее. Из-за плохих дорог нам советуют выехать пораньше. Взволнованные, мы садимся в автобус. Нас сопровождает подруга Софии. В больнице получаем отдельную палату. Это чудесно. Медсестры взвешивают меня. Они довольны результатом: я вешу ровно семьдесят килограммов. Теперь нужно ждать. Я постоянно что-нибудь вяжу своему ребенку, а София целыми днями читает книги о беременности и родах. Я ничего не хочу об этом знать, я просто хочу удивиться. Сали приносит нам свежие деревенские продукты.

Время летит быстро. Каждый день здесь кто-нибудь рождается. София нервничает все больше и больше. У нее скоро должно все начаться. Во время последнего осмотра обнаруживается, что моя матка уже немного раскрылась. Поэтому мне назначен постельный режим. Не успевает врач выйти из палаты, как у меня отходят воды. Удивленная и счастливая, я смотрю на Софию и говорю: «Кажется, мой ребенок рождается!» Сначала она не хочет в это верить, потому что у меня впереди еще целая неделя. Она вызывает врача и та, увидев, что происходит, с серьезным лицом подтверждает, что мой ребенок появится на свет сегодня вечером.

Напираи

София в отчаянии – с ней ничего не происходит. У меня же начинаются первые легкие схватки. Через два часа они становятся просто неистовыми. Теперь меня будут осматривать каждые полчаса. Около полуночи становится невыносимо. Боль такая, что меня тошнит. Наконец меня везут в родильное отделение. Это та самая палата, где я когда-то сидела в гинекологическом кресле. Врач и две чернокожие медсестры заговаривают со мной. А я вдруг перестаю понимать по-английски. Между схватками я смотрю на женщин и вижу, как их рты открываются и закрываются. Я в панике, потому что не знаю, все ли делаю правильно. «Дыши, дыши правильно!» – непрестанно стучит в моей голове. Потом мои ноги привязывают. Я чувствую себя беспомощной и истощенной. Как только я хочу закричать, что больше не могу, медсестра зажимает мне рот. Я с ужасом смотрю на нее и на врача. В этот момент кто-то говорит, что уже показалась головка малыша. Все должно произойти при следующей схватке. Из последних сил я тужусь и чувствую словно взрыв в животе… Свершилось! Времени один час пятнадцать минут. У меня родилась здоровая девочка весом два килограмма девятьсот шестьдесят граммов. Я так счастлива! Она так же красива, как и ее отец. Мы назовем ее Напираи.

Пока врач накладывает швы, дверь открывается, и София бежит меня поздравлять. Мне показывают ребенка, затем уносят к другим новорожденным. Я рада, потому что сейчас слишком слаба, чтобы держать его. Я даже не могу удержать протянутую чашку чая. Я просто хочу спать. Меня возвращают в палату в каталке, дают снотворное.

В пять утра я просыпаюсь с мучительной болью между ног. Бужу Софию, которая тут же принимается искать дежурную медсестру. Мне колют обезболивающее.

В восемь плетусь в палату новорожденных, чтобы увидеть своего ребенка. Слава богу, моя дочка здесь. Но она кричит от голода. Пора кормить, но у меня ничего не получается. Ни капли молока не вытекает из моей теперь уже огромной груди. С молокоотсосом тоже ничего не выходит. К вечеру мои груди становятся твердыми, как камень, и болят. Напираи не переставая кричит. Чернокожая медсестра сердится, говоря, что я должна стараться открыть молочные железы, пока не началось воспаление. Содрогаясь от боли, пробую все, что только можно. Выручают две женщины самбуру – они «доят» меня в течение почти получаса, пока наконец не появляется молоко. Напор так силен, что ребенок захлебывается и снова остается голодным. Только во второй половине дня мне удается покормить дочь.

София рожает уже несколько часов, но ребенок еще не появился. Она плачет, кричит и требует кесарева, от которого врач отказывается, говоря, что для этого нет оснований. Я никогда раньше не видела Софию такой. Врач измучен и грозится не принимать роды, если София не возьмет себя в руки. Разговор ведется на итальянском, поскольку врач тоже итальянец. Спустя тридцать шесть ужасных часов ее девочка наконец появляется на свет.

В этот вечер часы посещений заканчиваются в точности когда появляется мой ненаглядный. Он узнал о рождении дочери утром по радиосвязи и отправился в Вамбу пешком. Лкетинга тщательно выкрасил и уложил волосы. Он радостно приветствует меня. У него с собой мясо и красивое платье для меня. Он хочет немедленно увидеть Напираи, но медсестры говорят, что уже поздно, и велят приходить завтра. Несмотря на разочарование, он улыбается гордо и счастливо. У меня снова появляется надежда. Уходя, Лкетинга решает переночевать в Вамбе, чтобы завтра с утра быть у меня.

Утром он входит, нагруженный подарками, когда я кормлю Напираи. Мой муж бережно берет свою дочь на руки и несет к окну на солнечный свет. Она смотрит на него с любопытством, и он не может оторвать от нее глаз. Я давно не видела его таким счастливым. Я тронута и знаю, что теперь все будет хорошо.

Первые несколько дней с ребенком очень трудны. Я еще слишком слаба, с недостаточным весом, и швы причиняют сильную боль, особенно когда сижу. Моя девочка будит меня два-три раза за ночь. Я кормлю и пеленаю ее. Когда она наконец засыпает, начинает плакать ребенок Софии. Здесь используют тканевые подгузники, а детей моют в небольших тазах. У меня не очень хорошо получается пеленать. Я не надеваю на Напираи вещи, которые связала, чтобы не повредить ручки или ножки. Она лежит в подгузнике, голая и слегка завернутая в детское одеяло. Мой муж смотрит на нас и с довольным видом произносит: «Она похожа на меня!»

Он навещает нас каждый день, но, кажется, ему уже не терпится вернуться домой к семье. Но у меня совсем нет сил, и я не уверена, что справлюсь там с ребенком одна. Стирка подгузников, готовка, поиск дров и, возможно, еще работа в магазине кажутся мне чем-то невыполнимым. Магазин три недели не работал, потому что там осталась только кукурузная мука, а новый парень, по словам Лкетинги, никуда не годится. Кроме того, ехать пока не на чем – муж добрался сюда пешком, потому что с нашей машиной снова возникли проблемы. На этот раз, по словам отца Джулиано, дело в коробке передач. Так что сейчас Лкетинга отправится домой, а затем приедет за нами на лендровере, если, конечно, его удастся починить.

Все это придает мне чуть больше уверенности. Женщина-врач тоже рада, что я останусь еще на несколько дней. София выписывается на пятый день после родов и возвращается в Маралал. Через три дня прибывает Лкетинга на отремонтированном авто. Без отца Джулиано мы бы действительно пропали. Теперь я готова покинуть Вамбу, потому что, как только ушла София, ко мне подселили вторую по счету мать самбуру. Первая, уже немолодая исхудавшая женщина, родившая здесь преждевременно своего десятого ребенка, умерла от истощения и малокровия. Так быстро известить ее родственников о необходимости найти донора было невозможно. Волнения той ночи отняли у меня много сил, и теперь мне не терпится покинуть больницу.

Новоиспеченный отец с гордым видом стоит у стойки регистрации с дочерью на руках, пока я оплачиваю счет. Двадцать два дня, включая сами роды, – всего восемьдесят франков. В это с трудом верится. Вместе с тем врач на самолете стоит все восемьсот. Но зато мы с дочерью живы.

Давненько же я не сидела за рулем! Лкетинга едет рядом с Напираи на руках. Однако уже после первых ста метров ребенок начинает плакать из-за страшного грохота нашей развалюхи. Муж пытается успокоить дочку пением, но безрезультатно. Теперь машину ведет он, а я изо всех сил прижимаю Напираи к груди. В любом случае, к вечеру мы доберемся до Маралала. Нужно еще купить подгузники, несколько платьев и детские одеяла. Кроме того, мы собираемся купить продуктов, поскольку в Барсалое уже несколько недель ничего нет.

Приходится остановиться в отеле. Я обхожу весь Маралал в поисках какой-то дюжины подгузников, пока Лкетинга присматривает за нашей дочерью.

Первая ночь вне больницы не особенно комфортна. В Маралале очень холодные ночи, и поменять подгузники Напираи не так-то просто. Мы обе жутко мерзнем. Кроме того, я не умею кормить грудью в темноте. Утром просыпаюсь усталая и, кажется, простывшая. Половины подгузников уже нет. Приходится стирать их на месте.

Около полудня машина загружена провизией, и мы отправляемся. Само собой, мы идем в объезд. Но тут Лкетинга замечает, что в горах в сторону Барагоя идет дождь. Есть опасность, что реки наполнятся водой, и тогда мы не сможем переправиться. Поэтому решено вернуться в Вамбу и добраться до Барсалоя с другой стороны. Машину ведем по очереди – Лкетинга уже опытный водитель. Единственное, иногда он не притормаживает перед большими ямами. Напираи же езду на авто невзлюбила сразу. Она все время кричит, но стоит нам остановиться, тут же успокаивается. Поэтому мы делаем несколько вынужденных остановок.

Возвращение домой втроем

По пути Лкетинга предлагает подбросить двух воинов. Через пять с небольшим часов мы добираемся до огромной реки Вамба. Она печально известна своими зыбучими песками, приходящими в движение даже при небольшом количестве воды. Много лет назад миссионеры потеряли здесь машину.

Я останавливаюсь на краю крутого склона. В реке есть вода. Обеспокоенные масаи выходят и спускаются. Воды немного – от силы два-три сантиметра, и иногда встречаются сухие песчаные отмели. Но отец Джулиано предостерегал от спусков к реке, если в ней появится вода. Ширина реки метров сто пятьдесят. Жаль; похоже, придется возвращаться в Вамбу. Один из воинов уже увяз по колено. Другой, всего в метре от него, стоит на твердой почве. Лкетинга тоже пытается продвигаться вперед. Меня все это пугает, я не хочу ничем и никем рисковать. Выхожу, чтобы поговорить с мужем, но он решительно забирает у меня Напираи и велит ехать между двумя воинами на полном ходу. Я отчаянно пытаюсь отговорить его от этой затеи, но он не видит опасности. Он хочет вернуться домой – если не на машине, то пешком. Но я не могу вернуться одна на машине с ребенком. Уровень воды в реке медленно поднимается. Я отказываюсь вести машину. Лкетинга злится, отдает мне Напираи, садится за руль и хочет ехать. Он просит у меня ключ. У меня его нет, я думаю, что он в замке зажигания, потому что двигатель работает. «Нет, Коринна, пожалуйста, дай мне ключ, заведем машину и вернемся в Вамбу!» – сердито говорит он. Его глаза сверкают. Я иду к машине, чтобы проверить. Это какой-то бред – двигатель работает без ключа зажигания! Я обшариваю пол и сиденья, но ключ, наш единственный ключ, исчез. Лкетинга обвиняет в этом меня. Разозлившись, он садится в машину и с ревом мчится прямиком в реку на полном приводе. Это уже просто глупо; от бессилия я начинаю плакать. Напираи тоже кричит во все горло. Лендровер тем временем въезжает в реку. Первые несколько метров все идет хорошо, разве что колеса немного проседают. Однако чем дальше, тем медленнее движется машина, а задние колеса все сильнее проседают из-за большого веса. Всего в нескольких метрах от сухой песчаной отмели машина, кажется, вот-вот заглохнет из-за пробуксовки. Я молюсь и плачу, проклиная все на свете. Двое воинов подходят к машине, приподнимают ее и толкают. Машина справляется с последними двумя метрами, и шины снова сцепляются с землей. Вдавив педаль газа в пол, мой муж одолевает вторую половину реки. Это, конечно, подвиг. Но я не рада. Как можно вести себя настолько безответственно! Кроме того, мы потеряли ключ.

Тем временем один из воинов возвращается и помогает мне перебраться через реку. Я тоже постоянно проваливаюсь по колено в песок. Лкетинга на том берегу гордо подпирает лендровер. Он требует ключ. «У меня его нет!» – возмущенно кричу я. Забравшись в машину, снова шарю повсюду. Тщетно. Лкетинга недоверчиво качает головой и сам принимается искать. Это длится всего несколько секунд, и вот ключ уже у него в руке. Он затесался между сиденьем и спинкой. Как такое могло произойти, ума не приложу. Но Лкетинга полагает, что это я спрятала ключ, чтобы не пересекать реку. Домой мы едем молча.

Когда мы наконец достигаем Барсалоя, вокруг царит ночь. Конечно, первым делом мы идем в хижину матери. Боже, как она счастлива! Она берет Напираи на руки и благословляет, плюя ей на ступни, ладони и лоб и молясь Enkai. Она обращается и ко мне, но я ничего не понимаю. Меня беспокоит дым, от которого Напираи начинает кашлять. Но первую ночь мы остаемся у матери.

Утром появляются желающие посмотреть на ребенка, но мать говорит, что в первые несколько недель девочку нельзя показывать никому, за исключением тех, кому она, мать, сама позволит ее показать. Я в недоумении: «Но ведь она так красива!» Лкетинга предупреждает, что нельзя говорить, что девочка красива, потому что это может принести несчастье. Незнакомым людям ее показывать нельзя потому, что они могут пожелать ей зла. С ума сойти! В Швейцарии люди с удовольствием делятся своей радостью от рождения малыша, а здесь мне приходится прятать собственную дочь или покрывать ее голову кангой, когда я выхожу из дома. Мне очень трудно все это принять.

Вот уже три дня я безвылазно сижу с малышкой в темной хижине, в то время как мать стережет вход. Лкетинга между тем собирается отпраздновать рождение дочери. По этому случаю забивают крупного быка. На празднике присутствуют несколько старейшин; они едят мясо и в знак благодарности благословляют нашу дочь. Я получаю лучшие куски, чтобы набраться сил. Ночью какие-то воины танцуют танец, посвященный мне и моему мужу. Конечно, после этого их тоже нужно накормить. Мать приготовила вонючее варево, чтобы защитить меня от новых болезней. Пока я справляюсь с этим напитком, все смотрят на меня и произносят: «Enkai». От одного глотка этой смеси меня выворачивает наизнанку. Улучив момент, выплескиваю остатки в песок.

На праздник также заглядывают ветеринар с женой. Их появление для меня как луч света. Мало того, они сообщают, что по соседству с ними освободился домик. Теперь я очень хочу новый дом с двумя жилыми комнатами и санузлом внутри. На следующий день мы перебираемся из этого решета в домик в ста пятидесяти метрах отсюда. Сначала я делаю хорошую уборку, пока мать присматривает за нашей дочерью. Она так искусно прячет ребенка под кангой, что ничего невозможно заподозрить.

Люди без конца приходят к магазину. Они хотят купить хоть что-нибудь. Магазин выглядит пустым и заброшенным. В кредитной книге не осталось свободной строчки. У меня снова нет денег на грузовик, а работать я пока не могу и не хочу. Так что магазин остается закрытым.

Каждый день до полудня я занята стиркой грязных подгузников. Лодыжки ужасно болят. Так дальше продолжаться не может. Я ищу девушку, которая будет помогать мне по дому, особенно со стиркой, чтобы у меня было больше времени для Напираи и готовки. Лкетинга находит нам для этой работы бывшую школьницу. За тридцать франков в месяц и стол она готова носить воду и стирать. Теперь я наконец могу наслаждаться общением с моей малышкой. Она такая красивая, веселая и почти никогда не плачет. Мой муж тоже часто подолгу лежит с ней под деревом перед нашим домиком.

Постепенно я составляю себе распорядок дня. Девушка работает очень медленно, и я никак не могу найти к ней подход. Я замечаю, что моющее средство быстро заканчивается. Запасы риса и сахара тоже тают на глазах. Как только подгузник становится мокрым, Напираи начинает кричать. Пытаясь понять, в чем дело, обнаруживаю, что у девочки покраснела кожица между ног. Мне становится не по себе. Призвав девушку, принимаюсь ей втолковывать, что нужно полоскать подгузники до тех пор, пока на них не останется следов от порошка. Девушка равнодушно смотрит на меня и говорит, что вряд ли найдется такой дурак, который будет по сто раз на дню таскать воду за тридцать франков. Взбешенная такой наглостью, я выпроваживаю ее. Лучше буду стирать сама.

Голод

Между тем люди голодают и теряют терпение. Магазин закрыт уже больше месяца, и жители каждый день приходят к нам и спрашивают, когда мы снова откроемся. Однако пока я не вижу возможности вернуться к работе. Сначала нужно ехать в Маралал и нанимать грузовик. Но на нашей машине я теперь просто боюсь где-нибудь застрять с малышкой. Коробка передач отрегулирована кое-как, замок зажигания барахлит и есть еще куча мелких неисправностей.

Однажды к нам наведывается местный шериф и выражает свою озабоченность тем, что жители голодают. Он знает, что в магазине еще осталось несколько мешков кукурузной муки, и просит продать хотя бы их. Я неохотно иду в магазин, чтобы пересчитать запасы. Лкетинга отправляется со мной. Когда мы открываем первый мешок, меня едва не выворачивает наизнанку. Сверху кишат толстые белые личинки, а между ними резвятся маленькие черные жучки. Такая же картина наблюдается в остальных мешках. Пошарив в личинках, шериф сообщает, что задет только верхний слой. Но я отказываюсь выставлять это на продажу. Между тем новость, что у нас все еще есть кукурузная мука, распространяется словно лесной пожар. Все больше и больше женщин осаждают магазин и желают ее купить. Посоветовавшись с мужем, я предлагаю раздать все бесплатно. Шерифу эта идея не по душе – он говорит, что это приведет к мордобою и кровопролитию в самое ближайшее время. Поэтому разумнее все это продать, но по сниженной цене. Пятьдесят с лишним человек стоят у магазина с мешками и сумками наготове. Но я не могу прикоснуться к муке, я боюсь этих личинок. Да и в конце концов у меня на руках Напираи. Нам явно нужен помощник.

Оставив Лкетингу с шерифом, отправляюсь в хижину матери за старшим братом. Он там и идет со мной в магазин. Напираи я оставляю с матерью. Мы возвращаемся как раз вовремя: люди уже берут здание приступом, в то время как шериф пытается сдержать их натиск. Лкетинга уже начал отпускать товар. Каждый может купить не больше трех кило муки. Я кладу на весы гирьки и принимаюсь обслуживать покупателей. Лкетинга с братом расфасовывают неаппетитную продукцию. Мы работаем как проклятые и рады, что шериф приглядывает за порядком. К восьми вечера весь товар распродан, а мы едва шевелимся. Зато мы снова при деньгах.

Конечно, хорошая торговля и уверенность, что наш магазин нужен людям, очень для меня важны. Но сейчас мне нужно к ребенку. Обеспокоенная, мчусь в темноте к хижине. Мой ребенок не видел груди больше шести часов, и я ожидаю увидеть мою совершенно обезумевшую без материнского молока дочь. Я подхожу к хижине, но слышу не плач ребенка, а пение матери. Заползаю внутрь и замираю. Моя девочка сосет большую, длинную, черную грудь. Я не могу не восхищаться этим зрелищем. Мать смеется, протягивая мне моего голого ребенка. Когда Напираи слышит мой голос, она кричит и теперь хочет получить мою грудь. У меня до сих пор нет слов – я не могу понять, как мать смогла так долго успокаивать ее своей пустой грудью.

Через некоторое время появляется муж, и я рассказываю ему об этом. Он смеется и говорит, что здесь это в порядке вещей. Сагуну тоже приносили к матери еще совсем малышкой. Мать получает первую девочку в качестве помощницы по дому. Она воспитывает ее практически с рождения, кормит грудью и коровьим молоком. Я смотрю на дочь. Несмотря на то, что она вся в грязи и пахнет дымом, я очень довольна. И вместе с тем я уверена, что никогда никому не отдам своего ребенка.

Напившись у матери чаю, мы возвращаемся к себе. Лкетинга с гордостью несет Напираи. У двери нас поджидает шериф. Придется поить его чаем.

Во время чаепития Лкетинга неожиданно встает, вынимает из копилки двести шиллингов и протягивает шерифу. Я не понимаю, зачем он это сделал, но пока помалкиваю. Когда шериф уходит, узнаю, что он потребовал плату за помощь в охране магазина. Меня это бесит, потому что он снова нас обманул. Он сам хотел, чтобы мы продали муку, а следить за порядком – его обязанность, за которую ему платит государство. Я пытаюсь спокойно объяснить все это Лкетинге, и мне приятно видеть, что на этот раз он со мной согласен.

Магазин между тем остается закрытым. Последнее время к нам зачастил парень-помощник. Меня он не беспокоит, чему я очень рада, но, судя по разговорам, которые он ведет с Лкетингой, ему явно что-то нужно. Когда я заговариваю об этом с мужем, он отвечает, что парень недоволен тем, как его рассчитали. Сейчас у меня нет ни времени, ни желания входить во все это – тем более парня нанял Лкетинга, не посоветовавшись со мной, значит, пускай сам и разбирается.

Наша жизнь идет своим чередом. Напираи растет не по дням, а по часам и становится хорошенькой пышечкой. Мне до сих пор нельзя показывать ее незнакомым людям. Каждый раз, когда кто-то приближается, Лкетинга прячет ее под одеяло. Ей это совсем не нравится.

Однажды, вернувшись с реки, мы хотим пойти в чайный домик, но тут к Лкетинге подходит старейшина, отец парня-помощника. Завязывается разговор. Муж просит меня подождать, а сам идет к «полицейской будке». Там я вижу шерифа, егеря и парня из магазина. С беспокойством наблюдаю за ними издалека. Напираи спит у меня в канге. Проходит уже больше пятнадцати минут, а мужчины по-прежнему что-то обсуждают. Я иду к ним.

Судя по лицу мужа, разговор серьезный. Он зол; идет жаркий спор, в то время как парень наблюдает за происходящим, стоя в сторонке. Постоянно звучат слова: duka и shop. Поскольку шериф говорит по-английски, я хочу знать, в чем дело. Но он не удостаивает меня ответа.

Вскоре все обмениваются рукопожатиями и расходятся. Лкетинга проходит мимо меня, как заколдованный. Хватаю его за плечо и требую объяснений. Не сразу он отвечает, что должен дать парню еще пять коз в счет зарплаты, иначе его отец угрожает заявить в полицию. Лкетинга не хочет в тюрьму. Я вообще не понимаю, что происходит. Спрашиваю, каждый ли месяц парень получал зарплату. «Да, Коринна, – отвечает муж. – Не знаю, зачем им пять коз, но я не хочу снова в тюрьму, я хороший человек. Отец этого парня большая шишка!» Я не сомневаюсь, что Лкетинга выплачивал парню все, что тому причитается. Просто так угрожать тюрьмой – последнее дело, тем более парень сам виноват, что плохо работал. Я в ярости. Догоняю парня и кричу: «Чего тебе надо?» На его лице появляется тупая ухмылка: «От тебя ничего. Только от твоего мужа». Я больше не могу сдерживаться и начинаю лупить его. Он пытается увернуться, но я хватаю его за рубашку и тяну на себя, громко ругаясь по-немецки и даже позволяя себе плевки.

Мужчины пытаются меня удержать. Напираи пронзительно кричит. Тем временем Лкетинга сердито говорит: «Коринна, ты сошла с ума! Иди домой!» – «Я не сошла с ума! – кричу я. – Ни капельки не сошла! Но если ты отдашь ему коз, я больше не открою этот чертов магазин!» Парня держит его отец-старейшина, иначе он наверняка бросился бы на меня. Я вырываюсь и бегу домой с вопящим ребенком на груди. Я не понимаю своего мужа! Как можно позволить так себя запугать? Шерифа я тоже не могу понять. Довольно! С этого момента местные будут платить за все. Никто не сядет в нашу машину, не заплатив предварительно. Многие с удивлением смотрят на меня, когда я в бешенстве пробегаю мимо. Но мне все равно. Я понимаю, что парень с отцом в шоке – здесь не женщины бьют мужчин, а наоборот.

Лкетинга вскоре приходит с шерифом. Они хотят знать, почему я себя так веду. Мой муж настолько потрясен случившимся, что я снова прихожу в ярость. Я сую шерифу под нос кредитную книгу, чтобы он убедился, сколько денег мы потеряли из-за этого «работника». Это если не считать его собственного долга более чем в триста шиллингов! И этот наглец еще требует пять коз! Это целая полугодовая зарплата! Наконец до шерифа доходит, в чем дело. Он извиняется за поспешные выводы. Но теперь нужно найти способ договориться со старейшиной, так как дело уже сделано – Лкетинга пожал руку.

В знак уважения я должна приготовить шерифу чай. Я разжигаю огонь в нашей маленькой печке и выношу ее на улицу, чтобы ветром раздуло угли. Ночь сегодня звездная. Собираясь возвращаться, вдруг замечаю фигуру с блестящим предметом всего в нескольких метрах от себя. Чувствуя, что что-то не так, быстро вхожу в дом и зову Лкетингу. Муж выходит на улицу. Я с опаской держусь за ним. Шериф остается в доме. Я слышу, как Лкетинга спрашивает, кто здесь. Вскоре после этого узнаю голос и вижу фигуру парня с мачете. Лкетинга спрашивает, какого черта ему нужно. Тот отвечает, что пришел свести счеты с мzungu. Я быстро возвращаюсь в дом и спрашиваю шерифа, слышал ли он. Шериф кивает и тоже выходит. Парень хочет убежать, но Лкетинга хватает его и отбирает мачете. Я торжествующе смотрю на шерифа. Теперь он свидетель покушения на убийство. Он должен арестовать парня, и завтра мы все вместе поедем в Маралал, чтобы написать официальное заявление. Я больше не желаю видеть этого опасного идиота вблизи моего дома. Парень пытается уладить ситуацию, но я настаиваю на аресте. Шериф уводит его. Мой муж тоже куда-то уходит, и я впервые запираю входную дверь.

Через некоторое время стучат. Удостоверившись, что это ветеринар, открываю. Он слышал шум и хочет узнать, что случилось. Я предлагаю ему чай. Выслушав мой рассказ, ветеринар говорит, что он на моей стороне, и предлагает помощь. Он не понимает, как мы могли позволить этому сумасшедшему работать у нас, ведь он постоянно впутывается во всякие темные дела, так что отцу потом приходится подчищать за ним.

Когда возвращается муж, мы еще разговариваем. Озадаченный, он смотрит на ветеринара, а затем на меня. Затем садится, и они с ветеринаром принимаются обсуждать сегодняшний инцидент. Я чувствую, что вымоталась. Пожелав мужчинам спокойной ночи, заползаю под москитную сетку к моей любимой девочке.

Сегодняшний случай не идет из головы, мне трудно заснуть. Позже рядом ложится Лкетинга. Ему хочется секса. У меня совсем нет желания, к тому же рядом Напираи. Но муж настойчив. Мы пробуем, однако это причиняет мне боль. Я в раздражении отталкиваю его и прошу быть терпеливым, ведь Напираи всего пять недель. Лкетинга не понимает причины отказа и начинает упрекать меня в том, что я, вероятно, уже порезвилась с ветеринаром. Он снова доводит меня до слез. Я и так сыта по горло сегодняшними приключениями! Я больше не могу и не хочу разговаривать. Я велю ему убираться из моей постели. После его мерзких обвинений и всего, что я сегодня пережила, я не желаю находиться рядом с ним. Он укладывается в передней комнате. Напираи два-три раза будит меня, затем приходится менять подгузники.

Около шести утра, когда дочь снова просыпается и плачет, раздается стук в дверь. Должно быть, это шериф, но после нашей ссоры с Лкетингой я не в настроении ехать в Маралал. Лкетинга открывает. На пороге шериф и отец парня. Пока я одеваюсь, снаружи успевает вспыхнуть жаркий спор. Через полчаса Лкетинга с шерифом входят. Шериф передает извинения от парня и его отца и говорит, что, если мы откажемся от своего намерения ехать в Маралал, отец готов дать нам пять коз. Я говорю, что сейчас я, конечно, в безопасности, но что помешает парню заглянуть ко мне в гости с мачете завтра или в любой другой день? Пусть уж лучше отсидит свои положенные два-три года в Маралале. Шериф передает мои слова старейшине. Тот обещает на время увезти парня к родственникам. Он гарантирует, что сын больше не подойдет к нашему дому ближе, чем на сто пятьдесят метров. Я уступаю, только когда старейшина дает мне расписку. Лкетинга отправляется за козами.

Я рада, что он ушел, и около полудня собираюсь пройтись к миссионерам, чтобы показать дочь. Отец Джулиано не видел ее со времени моего пребывания в Вамбе, а отец Роберто ее совсем не знает. Оба очень рады моему визиту. Отец Джулиано искренне восхищается моей прекрасной дочуркой, которая с любопытством разглядывает его белое лицо. Когда он узнает, что Лкетинга ушел, то приглашает меня пообедать. Меня угощают пастой и салатом. Как давно я не ела салат! Мне так хорошо, словно я попала в страну изобилия и безделья. Пока мы едим, отец Джулиано сообщает, что скоро уезжает в отпуск в Италию как минимум на три месяца. Я рада, но мне будет трудно без него. Как часто он выручал нас из беды, мой ангел-хранитель!

Мы едва заканчиваем есть, как появляется мой муж. Ситуация сразу накаляется: «Коринна, почему ты ешь здесь, а не ждешь меня дома?» Он берет Напираи и уходит. Я быстро благодарю миссионеров и спешу за Лкетингой и младенцем. Напираи кричит. Когда мы приходим домой, он отдает мне ребенка и спрашивает: «Что ты сделала с моей малышкой? Теперь она всегда плачет, когда я беру ее!» Вместо ответа я спрашиваю, почему он вернулся так рано. Муж презрительно смеется: «Потому что я знаю, что ты ходишь к другим мужчинам, когда меня нет!» Я снова в ярости. Я называю его беспочвенные обвинения сумасшествием. «Что? Это я сумасшедший? Ты говоришь своему мужу, что он сумасшедший? Я не хочу тебя больше видеть!» Он хватает свои копья и уходит. Я сижу в оцепенении и не понимаю, почему он продолжает приписывать мне других мужчин. Только потому, что у нас давно не было секса? Не моя вина, что я сначала болела, а потом так долго была в Маралале! Кроме того, самбуру в любом случае не занимаются сексом во время беременности!

Итак, наша любовь подверглась новым испытаниям. Так не может больше продолжаться. В отчаянии беру Напираи и отправляюсь к матери. Я стараюсь объяснить ей ситуацию. Слезы текут по моему лицу. Мать немногословна, просто говорит, что ревность мужчин – это нормально, и я не должна придавать этому слишком большое значение. Этот совет меня не успокаивает, я рыдаю еще сильнее. Теперь она принимается меня ругать и говорит, что нет причин плакать, потому что он меня не бил. Короче говоря, и здесь я не нахожу утешения и ухожу домой совершено подавленная.

К вечеру заглядывает соседка, жена ветеринара. Видимо, она что-то слышала о нашей ссоре. Мы завариваем чай и неуверенно начинаем разговор. Воины очень ревнивы, говорит она, но я ни в коем случае не должна называть своего мужа сумасшедшим. Это опасно.

Когда она уходит, я чувствую, что нас с Напираи покинули все. Я не ела со вчерашнего полудня, но, по крайней мере, у меня достаточно молока для моего ребенка. Мой муж сегодня не придет домой. Я начинаю всерьез переживать. Неужели он бросил меня?

На следующее утро я чувствую себя такой несчастной, что едва могу встать с постели. В полдень снова заглядывает соседка. Видя, что мне нездоровится, начинает присматривать за Напираи и стирать подгузники. Затем готовит мне рис с мясом. Я тронута ее бескорыстной заботой. Я чувствую, что между нами зарождается дружба. Моя подруга отказывается от еды, говоря, что сыта. Я с удовольствием проглатываю целую тарелку. После этого соседка возвращается к себе – дома тоже нужно навести порядок.

Вернувшись вечером, Лкетинга вместо приветствия начинает осматривать комнаты. Я стараюсь быть как можно вежливее и предлагаю ему поесть. Он не отказывается. Значит, останется дома. Я счастлива хоть этим. У меня снова появляется надежда. Однако выходит все по-другому.

Карантин

Около девяти вечера у меня начинаются ужасные спазмы в желудке. Лежу в постели и подтягиваю ноги к подбородку – так вроде становится легче. В таком состоянии я не могу кормить Напираи. Она сейчас с отцом и кричит. На этот раз он терпелив и часами бегает по дому с песнями. Дочь ненадолго успокаивается, но затем крик возобновляется. К полуночи начинается тошнота. Вся пища выходит непереваренной. Меня снова и снова сгибает пополам, и я не могу ничего с этим поделать. Теперь из меня льется только желчь. Уже весь пол залит ею, но у меня нет сил убираться. Меня знобит, я уверена, что у меня температура.

Встревоженный Лкетинга отправляется к соседке, хотя уже очень поздно. Скоро женщина появляется. Она молча прибирается на полу, после чего с беспокойством спрашивает, не малярия ли это. Я не знаю ответа, но надеюсь, что мне не придется снова ложиться в больницу. Наконец боли в животе утихают, и я могу разогнуться и покормить Напираи.

Соседка уходит, муж укладывается рядом с моей кроватью на втором матрасе. Утром я в порядке и пью чай, приготовленный Лкетингой. Но не проходит и получаса, как весь чай неумолимо бьет фонтаном изо рта, и желудок пронзает острая боль. Она так сильна, что я приседаю и подтягиваю ноги. Через некоторое время желудок успокаивается, и я могу искупать ребенка и постирать подгузники. Но силы быстро оставляют меня, хотя я уже не чувствую ни боли, ни температуры. Типичный озноб также отсутствует. Я сомневаюсь, что это малярия, больше похоже на расстройство желудка.

Любая попытка что-нибудь съесть или выпить в течение следующих двух дней снова и снова терпит фиаско. Боль продолжается и усиливается. Моя грудь становится меньше, потому что я ничего не ем. На четвертый день я совершенно измотана и не могу встать. Подруга приходит каждый день и помогает, чем может, а мне приходится кормить ребенка.

Сегодня Лкетинга привел мать. Она смотрит на меня и давит на живот, причиняя мучительную боль. Затем указывает на мои желтые глаза. Лицо у меня тоже необычного цвета. Она спрашивает, что я ела. Кроме воды, во мне уже давно ничего нет. Напираи кричит – она проголодалась, но я больше не могу ее удерживать, потому что сама не могу встать. Мать прижимает ее к моей обвисшей груди. Я сомневаюсь, что у меня достаточно молока, и беспокоюсь, что же моя девочка будет есть. Поскольку у матери тоже нет догадок по поводу этой болезни, мы решаем поехать в больницу в Вамбе.

Лкетинга ведет машину, а моя подруга держит Напираи. Сама я слишком слаба. Конечно, у нас снова спускает колесо. Я ненавижу эту машину! Я с трудом перебираюсь в тень и качаю Напираи, пока мои спутники меняют колесо. Ближе к вечеру добираемся до Вамбы. Я тащусь на ресепшн и прошу позвать швейцарскую женщину-врача. Проходит больше часа, затем появляется итальянский врач. Он спрашивает о симптомах и берет кровь на анализ. Через некоторое время выясняется, что это не малярия. До завтрашнего утра врач больше ничего не сможет сказать. Напираи остается со мной, а муж и подруга с облегчением возвращаются в Барсалой.

Мы снова в родильном отделении, где Напираи может спать в кроватке рядом со мной. Она не привыкла засыпать без меня и кричит, пока медсестра не укладывает ее ко мне. Наконец рано утром появляется швейцарская женщина-врач. Она удивлена и озабочена, что снова видит меня и моего ребенка в таком состоянии. После некоторых дополнительных обследований мне диагностируют гепатит. Сначала я не понимаю, что это такое. Врач объясняет, что это желтуха, или воспаление печени, которое тоже весьма заразно. Моя печень больше не перерабатывает пищу. Боль провоцируется малейшим приемом жирной пищи. Отныне мне предстоит соблюдать строжайшую диету, постоянно отдыхать и уйти на карантин. Сдерживая слезы, я спрашиваю, как долго это продлится. Она с сожалением смотрит на Напираи и говорит: «Думаю, недель шесть. Тогда болезнь уже не будет заразной. Но это еще не будет выздоровлением». Также необходимо проверить, как дела у Напираи. Я уверена, что уже заразила ее! Я не могу сдержать слез. Врач пытается меня утешить: она еще не уверена, что Напираи заразилась. Мой муж тоже должен быть обследован как можно скорее.

У меня голова идет кругом, когда я слышу эту душераздирающую информацию. Приходят две чернокожие медсестры с каталкой, и меня со всеми моими вещами перемещают в новое крыло больницы. Я получаю палату с туалетом и стеклянными стенами. Дверь нельзя открыть изнутри. В ней есть окошко для раздачи еды. Крыло здания новое, и комната выглядит приятно, но я уже чувствую себя здесь как заключенная.

Наши вещи увозят на дезинфекцию, и я снова получаю больничную одежду. Сейчас Напираи тоже обследуют. Когда у нее забирают кровь, она громко кричит. Мне ее ужасно жаль, она еще такая маленькая, всего шесть недель, а уже столько натерпелась. Мне ставят капельницу и дают кувшин подслащенной воды. Кажется, что сахара в ней добрых полкило. Мне приходится пить много этой воды – это самый быстрый способ восстановить печень. Также мне нужен отдых и абсолютный покой. Это все, что сейчас можно для меня сделать. Врачи забирают у меня моего ребенка. В отчаянии я плачу и через какое-то время засыпаю.

Просыпаюсь от яркого солнечного света. Не знаю, который час. Мертвая тишина вызывает панику. Абсолютно ничего не слышно, и если мне нужна связь с внешним миром, то я должна нажать кнопку звонка. Затем за стеклом появляется чернокожая медсестра и говорит со мной через перфорированное отверстие. Я хочу знать, как дела у Напираи. Она вызывает врача. Проходят минуты, которые в этой тишине кажутся вечностью. Затем в мою палату входит врач. Дрожа, я спрашиваю, не заразилась ли моя девочка. Врач успокаивает меня с улыбкой: «Один раз переболеете, и больше этого не повторится!» Она сама переболела гепатитом много лет назад. И тут наконец-то хорошие новости: Напираи совершенно здорова, только ни коровье, ни сухое молоко она пить категорически не хочет. Неужели я не смогу взять ее на руки в течение долгих шести недель? Если к завтрашнему дню она будет по-прежнему отказываться принимать другую пищу, мне, хорошо это или плохо, придется кормить ее грудью. Но в этом случае риск заражения очень велик, объясняет врач. В любом случае, это чудо, что она еще не заразилась.

Около пяти часов я получаю свою первую еду: рис с отварной капустой плюс помидор. Ем медленно. Порция небольшая, но боль возвращается, хотя и не такая сильная. Мне дважды показывают Напираи через стекло. Моя девочка кричит, и ее живот и в самом деле впал. На следующий день расстроенные медсестры приносят мне мою девочку. Я испытываю глубочайшее чувство счастья, какое не испытывала уже давно. Ребенок жадно ищет мою грудь и, начав сосать, успокаивается. Глядя на мою Напираи, я понимаю, что без нее мне не обрести спокойствие и силу, чтобы выдержать этот карантин. Она причмокивает и смотрит на меня своими большими темными глазами, и мне приходится сдерживаться, чтобы не прижимать ее к себе слишком сильно. Позже заходит врач и говорит: «Вижу, что вдвоем у вас лучше получается выздоравливать». Я наконец могу улыбнуться и обещаю, что мы будем стараться изо всех сил.

Каждый день я выпиваю около трех литров очень сладкой воды, буквально силой заталкивая ее в себя. Теперь мне уже можно соленое, так что еда становится немного вкуснее. На завтрак у меня чай и какие-то хрустящие хлебцы с помидором или фруктами, на обед и ужин всегда одно и то же: рис с отварной капустой или без. Раз в три дня у меня берут кровь и мочу на анализ. Через неделю мне уже намного лучше, хотя я еще очень слаба.

Через две недели меня ждет очередной сюрприз. Анализ мочи показывает, что почки мои больше не работают так, как должно. У меня действительно были боли в пояснице, но я списывала это на вечное лежание. Теперь мне больше не дают соли, и мне ее очень не хватает. Кроме того, ко мне прицепили специальный мешок для сбора мочи, что очень болезненно. Теперь я должна записывать, сколько я выпиваю каждый день, а медсестра использует мешок для измерения объема выходящей жидкости. Только у меня хватило сил пройти несколько шагов – и вот я снова прикована к постели! По крайней мере, Напираи со мной. Без нее я, конечно, уже не захотела бы жить. Дочка, вероятно, чувствует, что мне плохо, потому что с тех пор как она со мной, она больше не плачет.

Лкетинга приезжал в больницу на обследование через два дня после того, как меня госпитализировали. Он здоров и последние десять дней не показывался. Я выглядела тогда не очень хорошо, и мы не могли толком поговорить. Он грустно постоял перед стеклом и через полчаса ушел. Время от времени мне передают от него привет. Лкетинга очень скучает – мне сказали, что он стал каждый день пасти коз, чтобы скоротать время. Поскольку в Вамбе знают, что mzungu в больнице, незнакомцы регулярно стоят перед окном и пялятся на меня и ребенка. Иногда приходят до десяти человек. Меня это всегда смущает, и я натягиваю на голову простыню.

Тянутся дни. Я либо играю с Напираи, либо читаю газету. Я здесь уже две с половиной недели, и все это время не было ни лучика солнца, ни свежего воздуха. И еще я очень скучаю по стрекотанию сверчков и щебету птиц. Я тихо впадаю в депрессию. Я много думаю о своей жизни и понимаю, что моя тоска по дому неразрывно связана с Барсалоем и его жителями.

Когда приближается время свиданий, я по привычке прячусь под одеялом, но тут медсестра сообщает, что ко мне пришли. Выглядываю одним глазом и вижу у окошка мужа и еще одного воина. Лкетинга радостно улыбается Напираи и мне. Он красив и счастлив, и это сразу поднимает мне настроение. Я бы с удовольствием подошла к нему сейчас, нежно его коснулась и сказала: «Милый, нет проблем, все в порядке». Я держу Напираи так, чтобы он видел свою дочь, и указываю ей на папу. Она весело брыкается и машет толстыми ручками и ножками. Когда незнакомцы снова пытаются заглянуть через стекло, я вижу, как Лкетинга прогоняет их. Я смеюсь, и он тоже смеется и что-то говорит другу. Его раскрашенное лицо озарено солнцем. О, я все еще люблю его после всего! Часы посещения заканчиваются, и мы машем друг другу. Визит мужа дает мне огромную энергию для восстановления.

На четвертой неделе мешок для сбора мочи убирают, потому что показатели значительно улучшились. Наконец-то я могу принять душ. Во время визита врач с удивлением замечает, какая я стала хорошенькая. Мои волосы собраны в хвост красной лентой, и я накрасила губы. Я словно заново родилась. Я счастлива услышать от врача, что через неделю смогу выйти на пятнадцатиминутную прогулку. Считаю дни до того момента, когда снова все будет как прежде.

Когда четвертая неделя подходит к концу, мне разрешают прогулки. Дочка висит у меня в канге. Я жадно вдыхаю тропический воздух, у меня перехватывает дыхание. Как чудесно поют птицы, как хорошо пахнут эти красные кусты! Теперь я ясно ощущаю радость от всего, в чем целый месяц отказывала себе. Мне хочется кричать, как я счастлива.

Я не должна отходить от нашего крыла здания, поэтому прохожу несколько метров вдоль других таких же окон, как и у меня. То, что за ними, ужасно. Почти все дети уродливы. Иногда в одной комнате стоит четыре кровати. Я вижу деформированные головы или тела, вижу детей без ног и рук или с косолапостью. У третьего окна замираю. Маленькое тельце с гигантской головой, которая, кажется, вот-вот лопнет, лежит неподвижно. Только рот двигается – наверное, ребенок плачет. Я не могу больше выносить это зрелище и возвращаюсь в свою комнату. Я совершенно подавлена, я никогда не видела таких уродств. Я понимаю, как мне повезло с моим ребенком.

Когда приходит врач, я спрашиваю, почему эти несчастные дети вообще живы. Она объясняет, что это миссионерская больница и здесь не проводится эвтаназия. Большинство детей – подкидыши, найденные у дверей больницы, и ждут здесь своего конца. Я в ужасе. Мне кажется, что я больше никогда не смогу спать спокойно. Врач предлагает мне прогуляться завтра с другой стороны здания, чтобы не видеть все это. У нас есть поляна с красивыми деревьями, и нам разрешается оставаться на улице до получаса каждый день. Я гуляю там с Напираи и громко пою. Ей это нравится, и время от времени она тоже издает звуки.

Однако вскоре любопытство возвращает меня к подброшенным детям. Теперь, когда я подготовлена к встрече с ними, зрелище меньше меня пугает. Некоторые чувствуют, что кто-то смотрит на них. Когда я возвращаюсь к себе, дверь в четырехместную палату открыта. Чернокожая медсестра, перевязывающая детей, машет мне рукой, смеется, и я нерешительно подхожу и останавливаюсь в дверях. Она демонстрирует разные реакции детей, когда разговаривает или смеется с ними. Я поражена тем, как живо и радостно эти дети порой могут реагировать на окружающий мир. Меня это трогает и мне стыдно, что я сомневалась в праве этих маленьких существ на жизнь. Они чувствуют боль и радость, голод и жажду.

С этого дня я навещаю этих несчастных малышей и пою свои три песенки, которые помню еще со школы. И поражаюсь, сколько радости дети испытывают уже через несколько дней, когда видят или слышат меня. Даже ребенок с гидроцефалией перестает хныкать, когда я пою. Мне иногда кажется, что я нашла дело, которому могу посвятить жизнь.

Однажды солнечным днем я прогуливаюсь во дворе. Напираи лежит в коляске и счастливо смеется, когда колеса поскрипывают или ощущаются легкие толчки. Сестры полюбили ее и приходят покачать смуглого малыша. Напираи терпеливо все переносит и даже как будто довольна. Внезапно появляется мой муж с братом Джеймсом. Лкетинга сначала бросается к Напираи и вытаскивает ее из коляски и уж только потом здоровается со мной. Я очень рада неожиданному визиту. Однако Напираи, кажется, не очень-то по душе узорчатое лицо отца и его длинные рыжие волосы, потому что вскоре она начинает плакать. Джеймс подходит к ней и принимается ласково успокаивать. Он тоже без ума от нашего ребенка. Лкетинга пытается петь, но это не помогает, девочка хочет ко мне. Когда Джеймс забирает у Лкетинги малышку, она тут же успокаивается. Я радостно обнимаю мужа и пытаюсь объяснить ему, что Напираи нужно к нему привыкнуть, так как мы здесь уже больше пяти недель. Он хочет знать, когда мы вернемся домой. Обещаю вечером спросить у медсестры.

Во время дневного обхода я разговариваю с врачом, и он уверяет, что я смогу выписаться через неделю, но первое время я должна соблюдать диету и воздерживаться от работы. Через три-четыре месяца я могу постепенно снова попробовать есть немного жирной пищи. Я хочу убедиться, что не ослышалась. Еще полгода на рисе и картошке?! Мое страстное желание – поесть мяса и выпить молока. Вечером снова появляются Лкетинга и Джеймс. Они приносят нежирное отварное мясо. Я не могу удержаться и очень медленно и тщательно пережевываю несколько кусочков, с тяжелым сердцем отказываясь от остального. Мы договариваемся, что они приедут за мной через неделю.

Ночью у меня начинаются сильные боли в желудке. Внутренности как в огне. Через полчаса, не в силах больше терпеть, звоню медсестре. Она застает меня, свернувшуюся калачиком в постели, и зовет врача. Тот строго смотрит на меня и спрашивает, что я ела. Мне очень стыдно, но приходится признаться в преступлении. Врач злится и называет меня глупой коровой. Зачем тогда я пришла сюда, если не хочу следовать предписаниям?! Врачи уже достаточно наигрались в спасателей, ведь они несут ответственность не только за меня!

Если бы в палату не вошла женщина-врач, мне пришлось бы выслушать еще больше упреков. В любом случае, я шокирована этой вспышкой гнева – до сих пор врачи были очень милыми. Напираи кричит, я тоже плачу. Мужчина выходит, и швейцарская врач успокаивает меня, извиняясь за него – он слишком загружен работой. У него не было отпуска уже много лет, он каждый день борется за человеческие жизни, часто напрасно. Корчась от боли, я извиняюсь, чувствуя себя преступницей. Скоро меня оставляют одну, и я мучаюсь всю ночь.

Я с нетерпением жду выписки. Наконец это происходит. С большинством сестер мы уже попрощались и ждем Лкетингу. Лишь после полудня он появляется в сопровождении Джеймса, но не сияет, как я ожидала. В пути случилась беда с машиной. Снова проблемы с трансмиссией. Он несколько раз не мог переключить передачу, и сейчас лендровер в миссионерской мастерской в Вамбе.

Найроби

Наконец-то свобода! На стойке регистрации я оплачиваю пребывание и лечение, и мы отправляемся к миссионерам. Джеймс несет Напираи, Лкетинга – мою сумку. Механик лежит под лендровером и что-то ремонтирует. Весь в масле, он выползает и говорит, что коробка передач долго не протянет. Мы больше не сможем использовать вторую передачу.

Все, с меня хватит. Мне столько сил стоило поправиться, и я больше не хочу рисковать ни собой, ни ребенком. Я предлагаю мужу отправиться сначала в Маралал, а завтра в Найроби, чтобы купить новую машину. Джеймс на седьмом небе.

Мы прибываем в Маралал до темноты. Всю дорогу нас беспокоит стук в коробке передач, но мы все-таки добираемся до отеля. Здесь мы оставляем машину и отправляемся в Найроби.

Джеймс настоял на том, чтобы взять с собой друга, так как он не хочет оставаться один в комнате в Найроби. У нас двенадцать тысяч франков – это все, что мы смогли найти в магазине и снять с моего счета в Швейцарии. Как мы купим новую машину, мне пока непонятно, потому что в Кении нет дилеров по продаже подержанных авто, у которых можно было бы просто выбрать машину. Автомобили здесь в дефиците.

Около четырех мы уже в городе и весь остаток дня занимаемся поиском жилья для всех нас. В отеле Igbol свободных мест нет. Нужно попробовать найти дешевое жилье, поскольку я предполагаю, что ночлег нам нужен на ночь или, самое большее, на две. Нам везет: досталось целых два номера. Сначала я должна искупать и перепеленать Напираи. В тазу я наконец-то могу освободить свою девочку от пыли и грязи. Конечно, половина подгузников уже израсходована, а возможности для стирки нет. Перекусив, мы рано ложимся спать.

Утром думаем, с чего начать. Я ищу в телефонной книге возможных продавцов подержанных автомобилей, но все тщетно. Останавливаю таксиста и спрашиваю его. Он тут же интересуется, есть ли у нас деньги, на что я благоразумно отвечаю, что нет, так как хочу сначала найти подходящую машину. Он обещает поспрашивать. Встречаемся завтра здесь же в это самое время. Чтобы не сидеть сложа руки, обращаюсь еще к трем водителям такси, но они только насмешливо смотрят на нас. На этом мое рвение заканчивается. Остается ждать завтрашней встречи.

Водитель ждет нас и говорит, что знает человека, у которого может быть лендровер. Мы проезжаем пол-Найроби и останавливаемся перед небольшим магазином. Я переговариваю с хозяином-африканцем. На самом деле у него целых три машины, но ни одной с полным приводом. Но и ее мы, к сожалению, не увидели, потому что машин в данный момент здесь нет. Если мы действительно заинтересованы в сделке, то он позвонит нынешнему владельцу, чтобы тот пригнал машину сюда. Я понимаю, что вряд ли мы еще где-нибудь найдем подержанное авто, но отказываюсь. В отчаянии спрашиваю, действительно ли он больше никого не знает. Он делает несколько звонков и дает адрес.

Мы отправляемся в другой район и останавливаемся перед магазином в центре города. Нас встречает индиец в тюрбане и спрашивает, не мы ли ищем машину. Отвечаем утвердительно. Он приглашает в свой кабинет. Нам подают чай, и он говорит, что есть два варианта. Первый – лендровер, но такой дорогой, что я снова теряю всякую надежду. Затем он рассказывает о пятилетнем Datsun с двойной кабиной, который можно было бы купить примерно за четырнадцать тысяч. Это тоже далеко за пределами моих возможностей. Кроме того, я даже не знаю, как выглядит этот автомобиль. Индиец упирает на то, что машину здесь найти очень трудно. Тем не менее нам вновь приходится уйти ни с чем.

Когда мы выходим на улицу, хозяин выходит за нами говорит, что если мы придем завтра, он подгонит Datsun. Мы не пожалеем. В итоге мы договариваемся о встрече, хотя я в любом случае не готова потратить такую сумму.

Остаток дня мы снова проводим в ожидании. Я покупаю гору подгузников, потому что все, что были, уже использованы. Грязные подгузники теперь накапливаются в гостиничном номере, что отрицательно влияет на атмосферу.

В очередной раз мы отправляемся к индийцу, хотя покупать автомобиль я не собираюсь. Он радостно приветствует нас и показывает Datsun. Когда я смотрю на машину, я понимаю, что хочу купить ее. Автомобиль выглядит аккуратным и удобным. Индиец предлагает мне тест-драйв, от которого я в ужасе отказываюсь, так как с трехполосным левосторонним движением не чувствую себя в безопасности и боюсь потерять обзор. Мы ограничиваемся тем, что заводим двигатель. Все в восторге от машины, но меня все еще беспокоит цена. Мы идем в кабинет. Когда я рассказываю индийцу о своем лендровере в Маралале, он готов купить его за две тысячи франков, что само по себе хорошая сделка. Я все еще не решаюсь выложить двенадцать тысяч, потому что это все наши деньги, и нам снова нужно ехать домой. Индиец говорит, что даст мне водителя, который отвезет нас в Маралал и заберет оттуда нашу развалюху. Я все еще колеблюсь. Индиец добавляет, что сейчас я плачу ему десять тысяч, а водителю должна буду выписать чек еще на две, когда мы доберемся до Маралала. Я удивлена его доверием и щедрым предложением, потому что Маралал находится примерно в 450 километрах.

Наконец я принимаю предложение, так как оно позволит нам облегчить путешествие по Найроби. Мой муж и парни сияют, когда слышат, что я хочу купить машину. Я вынимаю деньги, и мы официально заключаем сделку. Индиец замечает, что мы, должно быть, очень храбрые, если разгуливаем по Найроби с такими деньгами. Завтра вечером у него будут готовы машина и документы, потому что их еще нужно перевести на мое имя. Еще две ночи в Найроби! Однако мысль о новой машине не дает мне впасть в отчаяние. Мы сделали это и теперь отправимся домой на великолепном авто!

Как мы и договаривались, водитель заезжает за нами на второй день утром. Я прошу его показать документы. Они действительно переоформлены на мое имя. Мы грузим багаж, в том числе немало килограммов нестиранных подгузников. Мы чувствуем себя королями в тихом, красивом автомобиле с шофером. Кажется, даже Напираи теперь получает удовольствие от поездки.

К вечеру мы в Маралале. Шофер сам поражен, что так далеко заехал. В Маралале появление новой машины, конечно, не остается незамеченным. Мы паркуемся прямо за нашей развалюхой. Я посвящаю водителя в ее проблемы. Оказывается, он отличный механик. «Все в порядке», – говорит он и отправляется спать. На следующий день я вручаю ему чек и он покидает нас.

Мы проводим еще одну ночь в Маралале и заглядываем к Софии. Она и ее дочь Аника чувствуют себя хорошо. Она удивлена, что не видела меня с тех пор. Когда я рассказываю ей о гепатите, она в шоке. Быстро обменявшись последними новостями, мы прощаемся. Уходя, я замечаю ее кошку с тремя котятами и прошу оставить одного для меня.

Мы едем через Барагой и добираемся до Барсалоя почти на час раньше, чем на старом лендровере. Мать сияет, увидев нас снова, потому что уже начала сильно волноваться. Она не знала, что мы в Найроби. Не успеваем мы выйти из машины, как вокруг уже собираются первые зеваки. Когда мы были в Маралале, я написала своей маме и попросила перевести мне деньги с моего швейцарского счета.

После чая направляемся к нашему дому. Днем я навещаю отца Джулиано и с гордостью рассказываю о новой машине. Он поздравляет с покупкой и предлагает компенсировать расходы, если я перевезу школьников или случайного больного в Маралал. По крайней мере теперь появилась возможность такого дохода.

Мы наслаждаемся жизнью, у нас все хорошо. Нужно бы сесть на диету, что здесь представляется весьма сложным. Школьники останутся еще на несколько дней, а затем каникулы закончатся. Пока Напираи остается с gogo[18], я отправляюсь в Маралал. По дороге мы с Джеймсом обсуждаем открытие магазина. Это произойдет, скорее всего, через три месяца, как раз когда он окончит школу. Он хочет работать с нами.

Я ненадолго забегаю к Софии. Она сообщает, что через две недели уезжает в Италию – хочет показать дочь родителям. Я рада за них и немного скучаю по Швейцарии. Как бы я хотела показать свою дочь родным! У меня не получились даже первые фотографии, потому что кто-то засветил пленку. Я выбираю маленького рыже-белого полосатого котенка, чтобы взять его с собой в коробке. Дорога домой прекрасна, и, несмотря на объездной путь, я дома до наступления темноты. Напираи давали коровье молоко по чайной ложке в течение дня. Но когда она слышит меня, то не может успокоиться до тех пор, пока не получает любимую грудь.

Мой муж весь день провел со своими коровами. В Ситеди свирепствует коровья чума, и каждый день драгоценные животные умирают. Он возвращается поздно ночью совершено подавленный. Две наши коровы мертвы, еще три не встают. Спрашиваю, нет ли лекарств. Он говорит, что можно вакцинировать еще не успевших заразиться животных, но вакцина дорогая, и купить ее можно только в Маралале, да и то если повезет. Он идет к ветеринару и советуется с ним. На следующий день мы собираемся в Маралал. С нами ветеринар и Напираи. За огромные деньги нам удается купить лекарство и шприц. Вакцинацию предстоит проводить пять дней подряд. Лкетинга все это время будет в Ситеди.

Отдых в Швейцарии

Уже через три дня мне становится очень одиноко, хотя мы с Напираи по очереди навещаем мать или мою новую подругу, жену ветеринара. И все равно все слишком однообразно. Я не люблю даже есть в одиночестве. Я скучаю по своей семье и наконец принимаю решение на месяц отправиться в Швейцарию. Там было бы намного проще соблюдать диету. Но переубедить Лкетингу будет непросто, даже невзирая на то, что отдых мне рекомендовали врачи, когда я выписывалась из больницы. Мысль об отдыхе в Швейцарии вдохновляет меня с каждым часом все больше и больше, и я с нетерпением жду возвращения мужа.

Я готовлю на кухне, сидя на полу под открытым окном, когда открывается дверь и входит Лкетинга. Он не здоровается, а сразу заглядывает в окно и подозрительно спрашивает, кто только что вышел. Учитывая, что мы пять дней не виделись, эти слова для меня как пощечина, но я стараюсь держать себя в руках, потому что хочу обсудить с ним свои планы. Я спокойно отвечаю: «Никто. А почему ты спрашиваешь?» Вместо ответа он направляется в спальню и внимательно изучает одеяло и матрац. Мне стыдно за его недоверие, и радость от встречи с ним улетучивается. Он спрашивает, кто заходил, пока его не было. Воины заходили пару раз, но я не пустила их в дом.

Наконец он говорит несколько слов своей дочери и достает ее из плетеной корзины-кроватки, которую я купила во время прошлой поездки в Маралал. Днем она лежит в этой переносной кроватке на улице под деревом, пока я стираю одежду и подгузники. Он берет ее и уходит в направлении хижин. Наверное, отправился к матери. Моя еда готова, и я вяло ее ковыряю. Я не перестаю удивляться, почему он такой подозрительный.

Муж все не возвращается, хотя прошло уже два часа. Иду к матери. Она сидит под своим деревом с другими женщинами, а Напираи спит рядом на коровьей шкуре. Лкетинга в хижине. Я подсаживаюсь к матери. Она спрашивает у меня нечто, понятное только наполовину. Суть сводится к тому, что она тоже полагает, что у меня есть парень. Вероятно, Лкетинга рассказал ей свою страшилку. Она заговорщически подмигивает мне, но предупреждает, что это опасно. Я в шоке. И она туда же! Я говорю, что у меня есть только Лкетинга, забираю дочку и отправляюсь домой.

В этой ситуации мне трудно рассказать о своем плане насчет Швейцарии. При этом становится все более очевидным, что мне нужен отпуск. Но пока я держу это в тайне и хочу подождать, пока все не утрясется.

Время от времени я пытаюсь съесть хоть немного мяса, но тут же страдаю от болей в желудке. Я предпочитаю придерживаться кукурузы, риса или картофеля в своем меню. Так как я не ем жирного и каждый день кормлю грудью, я все больше теряю в весе. Мне приходится затягивать юбки ремнями, чтобы не потерять их.

Напираи сейчас уже три месяца, и мы должны ехать в больницу в Вамбе для прививки и общего осмотра. С новой машиной это не проблема. Лкетинга после долгих дискуссий хочет сесть за руль новой машины. Я не в восторге от его идеи. Однако, поскольку я не могу вести машину одна с Напираи и потому в какой-то мере зависима от него, я нерешительно протягиваю ему ключ. При каждом его неверном движении у меня сжимается сердце. Он едет медленно, даже слишком медленно. Я чувствую странный запах и понимаю, что мы двигаемся с включенным ручным тормозом. Лкетинга ужасно смущен, потому что теперь тормоз не работает как надо, а я очень расстроена, так как у нас была масса проблем с неработающим ручником на лендровере. Теперь муж больше не хочет садиться за руль, сидит рядом подавленный, с Напираи на руках. Мне становится жаль его, и я уверяю, что мы обязательно все починим.

В больнице нам приходится ждать почти два часа, прежде чем нас вызывают. Швейцарская женщина-врач осматривает меня и говорит, что я слишком похудела и у моего организма недостаточно резервов. Если я не хочу вернуться сюда в ближайшее время в качестве пациента, мне придется отправиться в Швейцарию как минимум на два месяца. Я объясняю, что и сама давно уже собираюсь это сделать, но не знаю, как рассказать об этом мужу. Она вызывает врача, который также настаивает на немедленной поездке в Европу. Он говорит, что я сильно истощена, а Напираи высасывает из меня последние силы. С самой девочкой все в порядке.

Я прошу врача поговорить с Лкетингой. Муж вначале в шоке, когда слышит, что я должна уехать так надолго, но после переговоров безропотно соглашается на пять недель. Врач дает мне справку, чтобы я могла получить необходимые документы для выезда Напираи. Ей делают прививки, и мы возвращаемся в Барсалой. Лкетинга грустен. Он постоянно спрашивает: «Коринна, почему ты все время болеешь? Почему летишь с моим ребенком так далеко? Я не знаю, где находится Швейцария. Что я буду делать без тебя так долго?» Мое сердце разрывается, я понимаю, как ему тяжело. Мать тоже огорчена новостью о поездке. Но я обещаю вернуться здоровой и сильной, чтобы мы могли снова открыть магазин.

Мы отправляемся в путь через два дня. В Маралал нас везет отец Джулиано. Машину я оставляю у него. Лкетинга сопровождает нас с Напираи в Найроби. Это еще одно долгое путешествие, во время которого приходится не один и не два раза менять подгузники. Багажа у меня немного.

В Найроби, остановившись отеле, мы первым делом отправляемся в немецкое посольство, чтобы получить паспорт на имя ребенка. Проблемы начинаются уже на входе: Лкетингу не пускают в посольство в одежде самбуру. Только когда мне удается убедить их, что это мой муж, ему позволяют войти. Он сразу становится нервным и подозрительным.

В посольстве полно народу. Я начинаю заполнять анкету, заранее зная, что с именем возникнут проблемы. Я пишу: «Напираи Лепарморийо-Хофманн», но мой муж не желает, чтобы его дочь была Хофманн, он признает только Лепарморийо. Я пытаюсь как можно спокойнее объяснить ему, что нам нужен только такой паспорт, с которым Напираи сможет путешествовать. Начинается спор, очередь смотрит на нас с любопытством. В итоге мне все-таки удается уговорить его подписать заявление.

Долгое ожидание. Затем меня просят пройти в кабинет. Муж тоже хочет пойти со мной, но его останавливают. Сердце у меня уходит в пятки, потому что я уже готова к следующей сцене, которая немедленно и происходит. Я вижу, как Лкетинга проталкивается к стойке и вступает в яростный спор с мужчиной.

Меня ожидает представитель посольства Германии, любезно сообщивший, что может выдать паспорт на ребенка, но только на имя Напираи Хоффман, так как наше с Лкетингой свидетельство о браке еще не вступило в законную силу и я, согласно немецкому законодательству, считаюсь незамужней. Другими словами, я замужем только в Кении. Когда он сообщает, что муж должен подписать еще одно заявление, я отвечаю, что он не согласится, и показываю свои медицинские справки. Но представитель ничего не может сделать.

Когда я возвращаюсь, злой Лкетинга сидит в кресле, держа на руках плачущую Напираи: «Что с тобой? Почему ты ходила без меня? Я твой муж!» Я в полном смятении, так как снова заполняю анкету без Лепарморийо. Поднявшись, он заявляет, что больше ничего не подпишет.

Я сердито смотрю на мужа и говорю, что если он не подпишет бумаги сейчас, то однажды я уеду в Швейцарию с Напираи и никогда не вернусь. Когда до него наконец дойдет, что речь о моем здоровье?! После того как человек за стойкой уверяет, что Напираи в любом случае останется его дочерью, Лкетинга подписывает бумаги. Я снова иду к представителю посольства Германии. Он недоверчиво спрашивает, все ли в порядке, и я объясняю, что моему воину масаи трудно разобраться во всей этой бюрократии.

Представитель посольства вручает паспорт моего ребенка и желает всего хорошего. Когда я спрашиваю, могу ли я теперь выехать из страны, он отвечает, что кенийские власти все равно должны будут поставить штамп о выезде и въезде, а для этого нужно разрешение отца ребенка. Я готовлюсь к следующей маленькой катастрофе. Недовольные, мы выходим из посольства и направляемся в Ньяйо. Снова приходится заполнять формы и ждать.

Напираи кричит, и даже грудь не может ее успокоить. Снова на нас смотрят сотни глаз, снова я слышу какие-то перешептывания по поводу одежды моего мужа. Наконец нас вызывают. Женщина за стеклом насмешливо спрашивает Лкетингу, почему у Напираи немецкий паспорт, если она родилась в Кении. Все начинается сначала, и в гневе я еле сдерживаю слезы. Я объясняю этой дерзкой женщине, что у моего мужа нет паспорта, хотя он подавал документы на него два года назад. Поэтому наша дочь тоже не может быть прописана здесь. Из-за проблем со здоровьем я должна ехать в Швейцарию. Следующий вопрос почти валит меня с ног: почему я не хочу оставлять ребенка с отцом? Возмущенная, объясняю, что взять с собой трехмесячного ребенка – это нормально. Кроме того, я думаю, что моя мать имеет право увидеть внучку! Наконец она ставит печать. У меня в паспорте тоже появляется штамп. Измученная, с облегчением забираю паспорта и выбегаю из офиса.

Теперь нужно заказать билеты. На этот раз у меня есть документ, подтверждающий, откуда у меня деньги. Я показываю паспорта, и мы бронируем билеты на самолет. Вылет через два дня. Сотрудник быстро возвращается к нам с билетами и читает вслух: «Хофманн Напираи» и «Хофманн Коринна». Лкетинга снова возмущен. Он спрашивает, зачем мы вообще поженились, если я не его жена! Его ребенок, вероятно, тоже ему не принадлежит. Я уже не знаю что сказать. Я плачу от стыда, кладу билеты в карман, мы выходим из офиса и возвращаемся в номер.

Постепенно Лкетинга успокаивается. Он сидит на кровати, встревоженный и грустный. Я его где-то понимаю. Для него фамилия – величайший подарок, который он может сделать жене и детям, а я не хочу его принять. Для него это означает, что я не хочу принадлежать ему. Я беру мужа за руку и говорю, что ему действительно не о чем беспокоиться, мы еще вернемся. Я пошлю телеграмму миссионерам, чтобы он знал, когда нас встретить. Лкетинга говорит, что, когда нас нет, он чувствует себя одиноким, но в то же время я должна поправиться. Когда мы вернемся, он хочет встретить нас в аэропорту. Эти слова наполняют меня радостью, потому что я знаю, каких усилий ему будет стоить это путешествие. Наконец он говорит, что теперь хочет уехать домой. Ожидание здесь делает его очень несчастным. Я это понимаю. Мы провожаем его до автовокзала. Мы стоим и ждем отправления. Он снова с тревогой спрашивает: «Коринна, жена моя, ты уверена, что вы с Напираи вернетесь в Кению?» Я смеюсь и отвечаю: «Да, милый, я уверена». Затем его автобус уезжает.

Только два дня назад я смогла позвонить маме и сообщить, что мы собираемся приехать. Она, конечно, удивлена, но очень рада, что наконец-то увидит внучку. Нам с Напираи необходимо привести себя в порядок, но трудно выйти из номера с таким маленьким ребенком. Туалеты и душевые находятся в конце коридора. Отправляясь в уборную, мне волей-неволей приходится брать ее с собой, если только она не спит. А вот с душем это невозможно. Иду на ресепшн и спрашиваю женщину, не присмотрит ли она пятнадцать минут за моим ребенком, пока я приму душ. Она с радостью сделала бы это, но сейчас в половине Найроби нет воды – прорвало трубу. Может быть, к вечеру починят.

Я жду до шести, но ситуация не меняется. Хуже того – везде ужасно воняет. Я не хочу больше ждать, потому что к десяти часам уже должна быть в аэропорту. Я отправляюсь в магазин и покупаю несколько литров питьевой воды. Сначала мою Напираи, потом кое-как ополаскиваюсь сама.

Такси везет нас в аэропорт. Багажа у нас немного, хотя в конце ноября Европа нас встретит холодом. Стюардессы приветствуют нас и постоянно останавливаются около моей маленькой девочки, что-то говоря. После еды я ставлю ей кроватку, принесенную стюардессой, и вскоре дочка засыпает. Меня тоже охватывает усталость, и я просыпаюсь уже во время завтрака. Мне волнительна мысль, что скоро я окажусь на швейцарской земле.

Белые лица

Я цепляю ребенка на спину, и мы без проблем проходим паспортный контроль. Затем сразу вижу маму и Ханса-Петера, ее мужа. Радость переполняет всех. Напираи с интересом смотрит на белые лица.

По дороге в Бернский Оберланд я замечаю беспокойный мамин взгляд.

Дома мы первым делом принимаем ванну – наконец-то горячую ванну! Мама купила маленькую ванночку для Напираи и делает всю работу за меня. Я сижу в горячей воде минут десять, и тут у меня начинает чесаться все тело. Язвы от украшений масаи на ногах и руках дают о себе знать. Они открылись и гноятся. Они плохо заживают во влажном климате. Я вылезаю из ванны и вижу, что все тело покрыто красными пятнами. Мама в ужасе. Напираи кричит – ее тело тоже все в красных гнойничках и ужасно чешется. Поскольку мама панически боится всякой заразы, на следующий день мы записываемся на прием к дерматологу.

Он поражен. Его вердикт – чесотка. В Швейцарии это редкое заболевание. Суть его в том, что под кожу заползают клещи, которые, когда им становится жарко, начинают забираться глубже, вызывая тем самым сильный зуд. Конечно, врач недоумевает, откуда у нас эта болезнь. Я рассказываю об Африке. Глядя на мои язвы, которые уже почти на сантиметр ушли в плоть, дерматолог предлагает мне пройти тест на СПИД. Хоть меня и охватывает ужас, я готова. Он дает мне несколько бутылочек с жидкостью для применения три раза в день от чесотки и говорит, что через три дня я могу узнать результаты анализов. Эти дни стали тяжелейшими в моей жизни.

Первый день я много отдыхаю и рано, вместе с Напираи, ложусь спать. На второй день вечером врач сам звонит мне. С трепетом снимаю трубку. Врач извиняется за поздний звонок, но хочет облегчить мое ожидание и говорит, что тест отрицательный. Я не могу сказать больше, чем спасибо. Однако, когда я произношу это слово, чувствую, что заново родилась. Я ощущаю огромный прилив сил. Теперь я знаю, что способна преодолеть и последствия гепатита. Каждый день я понемногу увеличиваю количество жирной пищи и ем все, что с любовью готовит мне мама.

Время тянется медленно, потому что я все-таки не чувствую себя здесь дома. Мы много времени проводим на улице, навещаем мою золовку Джелли, гуляем с Напираи по первому снегу. Ей очень здесь нравится, но она не любит все время одеваться и раздеваться.

Через две с половиной недели мне становится ясно, что я не хочу оставаться дольше Рождества. Но первый свободный рейс, на который я могу купить билет, – только 5 января уже нового, 1990 года. Так что меня не будет дома почти шесть недель. Мне трудно прощаться, потому что понимаю: скоро мне снова придется рассчитывать только на себя.

Я возвращаюсь с багажом весом почти сорок килограммов. Я накупила и сшила для всех огромное количество одежды, плюс еще везу наши с Напираи рождественские подарки. Их много и они замечательны. Среди них подаренный братом слинг, в котором я теперь могу носить дочку на спине.

Все будет хорошо?

Когда мы приземляемся в Найроби, я нервничаю, потому что не знаю, встретит ли нас Лкетинга. Если нет, то я застряну здесь с багажом и Напираи, а найти ночлег среди ночи будут нелегко. Сказав «пока» милым стюардессам, идем на паспортный контроль. По окончании всех процедур я вижу своего возлюбленного и его брата Джеймса с другом. Радости нет предела. Мой муж дивно раскрашен, длинные волосы красиво уложены. Он стоит, завернутый в красное одеяло, и с радостью обнимает нас. Мы сразу едем в отель, где они с Джеймсом уже забронировали жилье. У Напираи проблема с лицами – они снова все черные. Дочка плачет, и Лкетинга беспокоится, узнала ли она его вообще. В номере все хотят сразу же увидеть подарки, но я достаю только часы, потому что завтра нам уезжать, а я все аккуратно упаковала. Парни уходят в свою комнату, и мы тоже ложимся спать. В эту ночь мы с мужем спим вместе, и это не причиняет мне боли. Я счастлива и засыпаю с надеждой, что все будет хорошо.

По дороге домой мы много разговариваем, рассказываем друг другу новости, и я узнаю, что скоро в Барсалое должна быть построена настоящая, большая школа. Прилетал самолет из Найроби с индийцами, которые на несколько дней остановились в миссии. Школу хотят построить на другом берегу большой реки. Приедет много рабочих из Найроби, все из племени кикуйю. Но никто не знает, когда начнется стройка. Я рассказываю про Швейцарию и, конечно, говорю о чесотке и о том, что мужу надо лечиться, иначе он опять нас заразит.

Лкетинга доехал на машине до Ньяхуруру и припарковал ее у миссии. Я восхищаюсь его мужеством. Мы без проблем добираемся до Маралала, хотя расстояния снова кажутся мне бесконечными. Мы прибываем в Барсалой на следующий день. Мать радостно приветствует нас и благодарит Enkai за то, что мы благополучно вернулись с крыльев «железной птицы», как она называет самолет. Как же хорошо дома!

Меня также с радостью встречают миссионеры. Я спрашиваю у отца Джулиано про школу, и он подтверждает слова парней. На самом деле строительство начнется в ближайшие дни. Здесь уже есть люди, которые строят бараки для рабочих. Из Нанюки-Вамбе целыми грузовиками ежедневно доставляются материалы. У меня нет слов, я восхищена, что здесь реализуется такой проект. Отец Джулиано сказал, что правительство хочет, чтобы масаи осели здесь. Место неплохое, потому что река всегда течет, а песка достаточно, чтобы соединить камни с цементом. Благодаря миссионерам правительство выбрало это место. Мы наслаждаемся прекрасными днями, снова и снова ходим на другую сторону реки, чтобы наблюдать за тем, что происходит.

Мой котенок вырос. Видимо, Лкетинга сдержал обещание и кормил кошечку исключительно мясом, потому что она свирепа, как тигр. Лишь когда она ложится в постель с Напираи, мурлычет, как домашняя.

Через две недели появляются рабочие. Большинство из них можно увидеть в церкви в первое воскресенье, ведь месса здесь – единственное развлечение для горожан. Сомалийцы взвинтили цены на сахар и кукурузу, и это вызвало недовольство жителей. Было даже организовано деревенское собрание со старейшинами и местным шерифом. Мы тоже в этом участвуем, и меня часто спрашивают, когда же наконец откроется магазин самбуру. Некоторые рабочие интересуются, не хочу ли я организовать доставку пива и газированных напитков на своем авто. Они хорошо мне заплатят, так как зарабатывают много, а деньги не на что тратить. Сомалийцы – мусульмане, поэтому пива у них нет.

Когда рабочие продолжают появляться у нашего дома по вечерам, я задумываюсь о новом бизнесе для нас. Мне приходит в голову идея организовать что-то вроде дискотеки с музыкой кикуйю. Мы могли бы также жарить мясо, продавать пиво и газировку. Обсуждаю это с Лкетингой и ветеринаром, к которому часто заходит мой муж. Им обоим нравится эта идея, и ветеринар говорит, что ее обязательно нужно претворить в жизнь, а заодно и продавать здесь мираа, так как люди продолжают спрашивать о ней. Итак, решено. Мы начнем в конце месяца. Я прибираюсь в магазине и пишу объявления, которые мы расклеиваем в разных местах и раздаем рабочим.

Эффект потрясающий. Уже в первый день приходят люди и спрашивают, почему бы не устроить дискотеку уже в эти выходные. Это слишком рано, учитывая, что в Маралале не всегда есть пиво.

Мы совершаем наш обычный вояж и покупаем двенадцать ящиков пива и газированной воды. Лкетинга закупает мираа. Машина битком, и обратный путь занимает значительно больше времени.

Дома мы складываем товары перед магазином, потому что танцплощадка будет устроена в нашей бывшей квартире. Через некоторое время появляются первые желающие купить пива. Я остаюсь непреклонной, потому что в противном случае на завтра ничего не останется. Потом появляется шериф и требует лицензию на дискотеку. Конечно, у меня ее нет, и я интересуюсь, действительно ли это необходимо. Лкетинга обсуждает с ним этот вопрос. Тот обещает все уладить завтра. За небольшую сумму и пиво он готов выдать лицензию.

Сегодня должна состояться дискотека, и мы очень взволнованы. Помощник в магазине кое-что смыслит в технике. Он вынимает из машины аккумулятор, чтобы подключить его к магнитофону. Звук есть. Тем временем зарезали козу. Двое парней заняты потрошением и расчленением. Нашлись даже волонтеры, чтобы помогать нам. Лкетинга занят оргмоментами. И вот к половине седьмого все готово. Музыка звучит, мясо шкварчит, а у задних дверей ждут люди. Лкетинга собирает с мужчин денежный взнос. Для женщин вход свободный, но они остаются снаружи и лишь изредка, хихикая, заглядывают внутрь. Магазин заполняется в течение получаса. Рабочие продолжают приходить, знакомятся с нами и поздравляют с тем, что мы осуществили задуманное. Сам бригадир выражает мне признательность за мои старания. Люди заслуживают развлечений, ведь для многих это первая стройка вдали от дома.

Мне нравится находиться среди такого количества счастливых людей, большинство из которых говорит по-английски. Из деревни приходят самбуру, среди них даже несколько старейшин, которые, усевшись на ящиках и закутавшись в шерстяные одеяла, наблюдают за танцующими кикуйю. Их удивлению нет предела. Я не танцую, хоть и оставила Напираи с матерью. Некоторые мужчины приглашают меня, но, взглянув на Лкетингу, я, конечно, отказываюсь. Он за моей спиной пьет пиво и жует мираа. Эти товары были распроданы первым делом.

В одиннадцать вечера музыка стихает, и несколько мужчин произносят благодарственную речь в наш адрес. Особенно благодарят меня, mzungu. Через час заканчивается пиво. Коза тоже разошлась. У гостей хорошее настроение, которое остается таким до четырех утра. Потом наконец мы расходимся по домам. Я забираю у матери Напираи и в изнеможении тащусь к нашей хижине.

На следующий день, подсчитывая доход с мероприятия, я с удовлетворением обнаруживаю, что прибыль существенно превышает продажи в магазине. Однако радость быстро улетучивается, когда отец Джулиано с ревом подъезжает на своем мотоцикле и сердито спрашивает, что за «адский шум» мы устроили прошлой ночью. Несколько смущенная, рассказываю о дискотеке. В принципе, он не возражает, если это будет пару раз в месяц. И после полуночи он хочет спать. Мне не хочется его расстраивать, поэтому в дальнейшем я намерена придерживаться этого правила.

Недоверие

Рано утром со стороны реки приходят трое мужчин и спрашивают, нельзя ли где-нибудь купить пива. Я говорю, что нет. Появляется муж и интересуется, чего они хотят. Я все объясняю. Лкетинга идет к мужчинам и говорит, что в следующий раз, если они чего-то захотят, пусть обращаются к нему, а не ко мне. Удивленные его тоном мужчины уходят. Я спрашиваю, почему он так с ними разговаривал. Муж недобро усмехается и отвечает: «Я знаю, почему эти люди приходят сюда. Им нужно не пиво, уж я-то знаю! Если они хотят пива, почему не спрашивают меня?» Я ждала сцены ревности, хотя и пяти минут не проговорила с этими мужчинами. Я пытаюсь сдержать поднимающееся во мне раздражение. Эти трое быстро разнесут весть о нашем гостеприимстве, и это тогда, когда весь Барсалой говорит о дискотеке! Теперь Лкетинга смотрит на меня с подозрением. Время от времени он берет Datsun и отправляется навестить своего сводного брата в Ситеди или к другим родственникам. Конечно, я могла бы поехать с ним, но с Напираи мне не очень хочется жить с коровами в хижинах, полных мух.

Время летит незаметно, и я жду того дня, когда Джеймс окончит школу. Нам срочно нужны деньги на продукты и бензин. Приезжие строители могли бы принести нам хороший доход. Лкетинга редко бывает дома, потому что многие его друзья женятся. Ежедневно появляются воины, чтобы рассказать об очередной свадьбе. Обычно он уходит с ними, и я не знаю, когда его ждать – через два, три или пять дней.

Когда отец Джулиано спрашивает, не хочу ли я снова забрать школьников, у которых сегодня заканчивается учеба, я, конечно же, соглашаюсь. Хоть мужа и нет, я уезжаю, оставив Напираи с матерью.

Джеймс радостно приветствует меня и расспрашивает о нашей дискотеке. Так сильно разошлась о ней молва. Мне нужно забрать домой пятерых ребят. Мы делаем еще несколько покупок, и я забегаю к Софии. Она вернулась из Италии, но хочет как можно скорее вернуться на побережье. Ей слишком трудно здесь с Аникой, она не видит смысла оставаться. Мне больно это слышать – теперь в Маралале мне не на кого рассчитывать. Как-никак мы вместе пережили немало трудностей. Но я ее понимаю и даже немного завидую. Как бы мне хотелось снова на море! Поскольку она уезжает в ближайшее время, мы прощаемся уже сейчас. Позже она обещает сообщить свой новый адрес.

Мы возвращаемся около восьми. Мужа дома нет. Напившись у матери чаю, ребята приходят ко мне, и я готовлю им поесть. Это веселый вечер, мы много разговариваем. Напираи очень любит своего дядю Джеймса. Я рассказываю о дискотеке. Парни слушают с горящими глазами. Они тоже хотят принять участие в этом действе. Я говорю, что Лкетинга должен был вернуться через два дня, но его нет, так что ничего не получится. Однако в эти выходные у людей зарплата, и меня постоянно просят организовать дискотеку. У меня есть только один день. Я боюсь, что без Лкетинги ничего не выйдет, но ребята принимаются меня уговаривать и обещают сами все устроить, а я должна только купить пиво и газировку.

Ехать в Маралал мне не хочется, поэтому мы с Джеймсом отправляемся в Барагой. Я впервые в этой деревне племени туркана. Она почти такая же большая, как Вамба, и в ней есть оптовый торговец пивом и газированными напитками, хотя цены тут немного выше, чем в Маралале. Мы оборачиваемся за три с половиной часа.

Парни пишут объявления, которые затем раздают, и все с нетерпением ждут дискотеки. Мяса сегодня нет, потому что не было коз на продажу. Домашней козой я пожертвовать не осмелилась, хотя половина из них принадлежит мне. Несу Напираи обратно к матери и замечаю, что она не радуется внучке как обычно. Может быть, причина в том, что Лкетинги нет? Как бы там ни было, я должна зарабатывать деньги, ведь все на них живут.

Дискотека снова проходит успешно. Сегодня посетителей больше, потому что школьники тоже здесь. Даже три девушки осмеливаются войти. С парнями и без мужа атмосфера куда спокойнее. Даже молодой сомалиец приходит и пьет фанту. Лкетинга иногда очень некрасиво отзывается о сомалийцах. Однако на этот раз я могу любезно говорить со многими из них. Парни по очереди продают напитки. Все прекрасно, все танцуют под веселую музыку кикуйю. Многие принесли свои кассеты. Даже я впервые за последние два года потанцевала, чувствуя себя свободно.

К сожалению, после полуночи приходится выключить музыку, но настроение остается хорошим. Дискотека завершается около двух часов, и я спешу в хижину, чтобы забрать Напираи. Я с трудом нахожу вход в колючую изгородь. Когда подхожу к хижине, меня чуть удар не хватает. У входа стоят копья Лкетинги! Сердце стучит, когда я заползаю внутрь. Судя по его ворчанию, он сильно не в духе. Напираи спит голышом рядом с матерью. Я здороваюсь и спрашиваю, почему он не зашел в магазин. Он молчит. Затем он взрывается! Он осыпает меня оскорблениями и выглядит просто страшно. Я что-то говорю, но он не слушает. Мать пытается его успокоить и говорит, что весь Барсалой слышит его крики. Напираи просыпается и тоже кричит. Когда он называет меня шлюхой, которая трахается с кикуйю и даже со школьниками, я заворачиваю малышку Напираи в одеяло и со всех ног бегу домой. Я начинаю бояться собственного мужа.

Вскоре Лкетинга распахивает дверь, вытаскивает меня из постели и требует назвать имена тех, с кем я спала. Теперь он уверен: Напираи не его дочь. Я только хотела объяснить ему, что она родилась раньше срока из-за болезни, но он думает, что я забеременела от другого. С каждым новым словом, которое я слышу из его уст, моя и без того разбитая любовь к нему угасает. Я чувствую, что между нами больше нет ничего общего. Наконец он выходит из дома и кричит, что не вернется и будет искать себе более достойную жену. Сейчас мне все равно, лишь бы он ушел и оставил меня в покое.

Утром с красными от слез глазами я не осмеливаюсь выйти из дома. Многие слышали нашу ссору. Часов в десять заходит мать с Сагуной и спрашивает, где Лкетинга. Откуда мне знать? Затем появляется Джеймс с другом. Он на моей стороне и говорит, что все дело в том, что его брат никогда не ходил в школу, и вообще эти воины ничего не смыслят в бизнесе. Джеймс сообщает, что мать обеспокоена ситуацией. Она собирается поговорить с Лкетингой, чтобы он держал себя в руках. Он обязательно вернется. Я не должна так расстраиваться и придавать значение его словам, потому что все мужчины такие, и лучше, если у них будет несколько жен. Джеймсу все это не нравится, но в конечном итоге меня эти доводы не утешают. Даже отец Джулиано присылает из миссии своего сторожа, чтобы узнать, что происходит. Мне ужасно неловко. Лкетинга появляется только вечером. Мы почти не разговариваем. Жизнь продолжается, никто не упоминает о случившемся. Через неделю он снова уходит на какую-то церемонию.

Девушка, которая носила для меня воду, приходит все реже и почти не помогает, поэтому мне приходится ездить с канистрами на реку, пока ребята присматривают за Напираи. Когда в очередной раз я хочу выехать с реки, перестают переключаться передачи, сцепление не работает. Расстроенная этой поломкой спустя всего два месяца со дня покупки, иду к миссионерам, потому что не могу оставить машину у реки. Отец Джулиано не в восторге от этой новости, но все-таки идет и осматривает машину. Он обнаруживает, что сцепление на самом деле больше не работает. Он сожалеет, но здесь он ничем не сможет помочь. Такие запчасти можно купить только в Найроби, но он точно не поедет туда в ближайший месяц. Я плачу, потому что не знаю, как буду покупать для нас с Напираи продукты. Я устала от постоянных проблем.

Он буксирует машину к нашему дому и говорит, что можно попробовать заказать запчасти по телефону. Если индийцы прибудут самолетом в ближайшие несколько дней, возможно, они смогут привезти их. Но пока он ничего не может обещать.

Четыре дня спустя отец Джулиано приезжает на мотоцикле и сообщает, что самолет приземлится сегодня в одиннадцать. Индийцы приедут посмотреть, как продвигается строительство. Получилось ли у них купить запчасти, он не знает.

На самом деле самолет приземляется в полдень. Отец Джулиано подъезжает к временной взлетно-посадочной полосе на своем Land Cruiser, зовет двух индийцев и едет с ними к реке. Я смотрю на машину и понимаю, что он, высадив пассажиров, собирается уезжать, вероятно, в Вамбу. Не понимая, что происходит, решаю пойти к школе. Напираи пока отношу к матери.

Возле стройки двое индийцев в тюрбанах удивленно смотрят на меня, вежливо пожимают мне руку и предлагают кока-колу. Потом интересуются, не миссионерка ли я. Я говорю, что нет, и объясняю, что живу здесь, потому что я жена самбуру. Их удивление возрастает. Они хотят знать, как белая женщина может жить в такой глуши. Они слышали, что их рабочие испытывают большие трудности с едой. Я рассказываю им о своей машине, которая, к сожалению, неисправна. Они интересуются, не об этой ли поломке было сообщение из миссии. Я киваю и с беспокойством спрашиваю, удалось ли достать детали. К сожалению, нет. Чтобы понять, какие именно детали нужны, требуются образцы с автомобиля конкретной модели. Видимо, у меня плохо получается скрыть разочарование. Один из индусов с сочувствием смотрит на меня и интересуется, где моя машина. Затем просит механика посмотреть ее и снять детали. Втроем мы едем к нашему дому.

Механик работает быстро, и уже через двадцать минут я знаю, что диски сцепления и рычаг переключения передач никуда не годятся. Снятые детали упаковываются, и мы едем обратно на стройку. Один из мужчин сообщает, что в Найроби можно найти замену, но это будет стоить недешево. Посовещавшись, они неожиданно спрашивают, не хочу ли я полететь с ними. Я в полной растерянности и говорю, что мужа сейчас нет дома и что у меня еще шестимесячный ребенок. Мне говорят, что нет проблем, ведь я могу взять ребенка с собой, так как в самолете найдется место для нас двоих. Я в сомнениях. Говорю, что совсем не знаю Найроби. Нет проблем, говорит один из индийцев. Механик знает всех продавцов запчастей. Утром он заберет меня из отеля и мы вместе попробуем найти подержанные запчасти. Единственное, поскольку я белый человек, цены будут завышены.

Я поражаюсь отзывчивости этих людей. Прежде чем я успеваю что-то сообразить, мне говорят, что я должна быть у самолета через пятнадцать минут. «Да, большое спасибо», – взволнованно бормочу я. Механик везет меня домой. Я спешу к матери и говорю, что еду в Найроби. Беру Напираи и оставляю мать в полной растерянности. Дома упаковываю самые необходимые вещи для себя и ребенка. Я объясняю цель своей поездки жене ветеринара и говорю, что вернусь как можно быстрее с запчастями. Я прошу ее объяснить Лкетинге, почему я не могу дождаться его разрешения.

Затем бегу к самолету. В руке – сумка, Напираи висит в канге. Вокруг самолета уже собралась толпа любопытных; увидев меня, они на мгновение замолкают. Mzungu улетает в отсутствие мужа, не получив его разрешения. Это сенсация! Я знаю, что будут проблемы. С другой стороны, думаю, он будет счастлив, когда его любимая машина снова будет на ходу и ему не придется ехать в Найроби.

Индийцы прибывают в фургоне для рабочих как раз в тот момент, когда появляется мать, быстро движущаяся и хмурая. Она предлагает мне оставить Напираи здесь. Я не могу этого сделать. Я успокаиваю ее и обещаю вернуться. Затем она благословляет нас на дорогу, вознося молитву Enkai. Мы садимся, двигатель запускается. Люди, стоящие вокруг, испуганно отскакивают в сторону. Я всем машу, и мы с грохотом катимся по полосе.

Индийцы хотят многое узнать. Как у меня появился муж, почему мы живем здесь, в глуши. Их изумление иногда вызывает у меня веселый смех, и я чувствую себя счастливой и свободной. Примерно через полтора часа мы приземляемся в Найроби. Для меня было чудом преодолеть большое расстояние за такое короткое время. Теперь они спрашивают, куда меня отвезти. Когда я называю отель Igbol возле кинотеатра Odeon, они приходят в ужас и полагают, что такой женщине, как я, там не место, это слишком опасно. Но я знаю только этот квартал и настаиваю, чтобы меня отвезли именно туда. Один из индийцев, очевидно самый главный, протягивает мне свою визитку. Я должна позвонить завтра в девять, и его водитель заберет меня. Я горячо благодарю его.

В отеле Igbol я начинаю сомневаться, смогу ли я за все это заплатить, потому что у меня с собой всего около тысячи франков. У меня больше не было денег дома, да и эти есть только потому, что мы устроили дискотеку. Я меняю подгузник Напираи, и мы идем в ресторан. С ней трудно есть за столом. Она либо сбрасывает все вниз, либо хочет ползать по полу. С тех пор как дочка научилась ползать, она мгновенно собирает всю грязь. Здесь везде очень грязно, и я пытаюсь ей помешать, но она извивается и кричит, пока не добивается своего. За короткое время Напираи уже вся в грязи, и окружающие в недоумении, почему я это допускаю. С другой стороны, некоторые туристы приходят в восторг, когда она протискивается под их столы. В любом случае, дочка счастлива. И я тоже. Вернувшись в номер, тщательно купаю Напираи в тазу. Чтобы самой принять душ, приходится ждать, пока девочка окончательно не заснет.

На следующий день дождь льет как из ведра. В половине девятого я встаю в очередь перед телефонной будкой. Мы промокли до нитки, и нас, сжалившись, пропускает какая-то женщина. Я сразу же связываюсь с индийцем и сообщаю, что я у кинотеатра Odeon. Его водитель заберет нас через двадцать минут. Бегу обратно в отель, чтобы переодеться. Моя девочка молодец. Она не плачет, хотя промокла насквозь. Водитель ждет нас у кинотеатра, и мы едем в промышленный район, где нас провожают в офис. Симпатичный индийский парень за стойкой улыбается нам и тут же спрашивает, все ли прошло гладко. Он звонит, и вскоре появляется вчерашний африканский механик. Индиец дает ему несколько адресов, по которым можно найти нужные запчасти. На вопрос, достаточно ли у меня с собой денег, я отвечаю: «Надеюсь!»

Мы ездим по всему городу и к полудню находим детали для сцепления всего за сто пятьдесят франков. Напираи и я устраиваемся на заднем сиденье. Поскольку дождь прекратился и снова солнечно, в машине быстро становится жарко. Но мне не разрешают открывать окна, потому что мы едем по одному из худших районов Найроби. Напираи вся мокрая и плачет. Она устала ехать – мы уже шесть часов в машине. И тут механик заявляет, что найти остальные запчасти сегодня уже вряд ли невозможно. Все магазины закрываются в пять, потому что завтра Великая пятница. Я совсем забыла про Пасху! Я спрашиваю, когда магазины и мастерские снова откроются. Ответ неутешителен: только во вторник. Теперь я в ужасе от того, что мне придется так долго оставаться в этом городе с Напираи. Лкетинга сойдет с ума, если меня не будет неделю. Мы возвращаемся в офис.

Дружелюбный индиец очень опечален моими трудностями. Он смотрит на изношенную шаровую головку механизма переключения передач и спрашивает механика, нельзя ли ее отремонтировать. Тот говорит, что нет; вероятно, ему хочется, чтобы все это поскорее закончилось. Индиец снова звонит. В дверях появляется мужчина в фартуке и защитных очках. Индиец просит его отшлифовать и заварить изношенные участки. При этом он говорит изумленному мужчине, что все должно быть готово через полчаса, потому что ему нужно уехать, да и я тоже не могу больше ждать. И сообщает мне с улыбкой, что через полчаса я отправлюсь домой.

Я благодарю его. Затем спрашиваю, сколько с меня. Он отмахивается. Я всегда могу позвонить ему, если у меня возникнут проблемы. Индиец с удовольствием поможет мне. Когда я вернусь в Барсалой, я должна пойти к мастеру. Он проследит за тем, чтобы все детали были заменены, ему уже обо всем сообщили. С трудом верится, что мне вдруг помогают бесплатно, да еще и в таких масштабах! Через некоторое время я выхожу из кабинета. Детали очень тяжелые, но я горжусь успехом. Вечером я отправляюсь в Ньяхуруру, чтобы на следующее утро сесть в автобус до Маралала. Нелегко тащить за спиной две сумки и Напираи в придачу.

В Маралале я уже не думаю, как добираться до Барсалоя. Измученная, первым делом иду в отель, чтобы попить и поесть после утомительного и пыльного пути. Потом мне приходится стирать несколько десятков подгузников, купать Напираи и мыться самой. Я падаю в постель в смертельной усталости. Утром спрашиваю, не собирается ли кто в Барсалой. От своего оптовика узнаю, что пойдет грузовик к сомалийцам. После всех страданий очень не хочется, чтобы Напираи ехала в грузовике. Решаю подождать. Чуть позже встречаю парнишку, который только что пришел пешком из Барсалоя. Он сказал мне, что отец Роберто завтра прибудет в Маралал, чтобы забрать почту.

С нетерпением жду утра, собираю вещи и двигаюсь к почтамту. Прождав четыре часа на обочине, наконец вижу вдали белый фургон миссии. Я прошу отца Роберто отвезти меня домой. Это не проблема, он поедет обратно примерно через два часа.

Обострение

Прибыв в Барсалой, я толком не успеваю выйти из машины, как вижу мужа, решительно направляющегося ко мне. Холодно поздоровавшись, он спрашивает, почему я вернулась только сейчас. «Что значит только сейчас? Я старалась вернуться как можно скорее», – отвечаю я, раздраженная и разочарованная таким приемом. Его даже не интересует, как все прошло. Почему мне снова пришлось ночевать в Маралале? Кого я встретила снова? Эти идиотские вопросы горохом сыплются на меня. Нет бы сказать: «Какая ты у меня молодец, Коринна, проделала такой путь с ребенком и раздобыла нужные детали для авто, которое нам так необходимо». Мне неловко отвечать на его унизительные вопросы в присутствии отца Роберто. Я иду домой с Напираи. По крайней мере Лкетинга берет сумку, которая чуть не придавливает его к земле. Пряча взгляд, он продолжает задавать вопросы. Джеймс с другом, радостные, входят к нам как раз в тот момент, когда я готова взорваться от гнева и обиды. Джеймс хочет знать, как все прошло. Он считает настоящим мужеством, что я так вот вдруг взяла и улетела на самолете. К сожалению, он стирал в тот момент на реке одежду, иначе присоединился бы ко мне. Ему всегда хотелось полетать на самолете, его самое большое желание – когда-нибудь полетать. Его слова очень поддерживают меня, и я успокаиваюсь. Ребята готовят мне чай. Мы оживленно беседуем. Скоро темнеет, и Лкетинга уходит. Я принимаюсь расспрашивать Джеймса о том, что сказал мой муж, когда вернулся и обнаружил, что меня нет. Улыбаясь, он пытается мне объяснить, что представители поколения его брата очень недоверчивы и не любят независимых женщин. Лкетинга подумал, что я с Напираи улетела и не вернусь. Я не понимаю, с чего он мог так подумать, хотя сейчас у меня уже действительно появляются причины так поступить. Но куда бежать? Напираи ведь нужен отец.

Джеймс пытается отвлечь меня от мрачных мыслей и спрашивает, когда мы откроем магазин. Он хотел бы работать и зарабатывать. Он прав, мы действительно должны заработать немного денег, причем прямо сейчас, иначе машина съест весь наш бюджет. Как только Datsun будет отремонтирован, мы снова наладим работу магазина, на этот раз роскошного, с одеждой и обувью, а также с газировкой и пивом. Сейчас, пока здесь рабочие из Найроби, выручка должна быть хорошей. Позже нашими клиентами станут иностранные преподаватели со своими семьями. Я вижу, что из Джеймса получится отличный продавец. Однако я даю ему понять, что это моя последняя попытка и мои последние деньги, которые я вложу в это большое дело. Воодушевление парней заражает и меня, и я забываю на время о проблемах с Лкетингой. Как только муж возвращается, гости сразу уходят.

На следующее утро Лкетинга сам отправляется к рабочим и сообщает, что запчасти готовы к установке. Появляется механик, чтобы заняться нашим авто. Однако он не успевает установить все за один день. Только через три дня наша роскошная машина готова. Теперь мы можем перезапускать проект с магазином. Мы выезжаем вчетвером. Джеймс, сияя, держит Напираи. Он любит ее и никогда не устает с ней играть.

В Маралале я сначала иду в банк, чтобы узнать, поступили ли на счет мои последние четыре тысячи франков. Банкир сожалеет, но деньги еще не пришли. Однако уже на следующий день они приходят, и мы начинаем делать закупки: сначала, конечно, покупаем тонну кукурузы и сахар, потом овощи и фрукты, столько, сколько можем найти. Остальное я вкладываю в одежду, обувь, табак, пластиковые тазы, канистры для воды, во все, что можно продать с хорошей прибылью. Покупаю даже двадцать буханок хлеба. Я трачу последний шиллинг в надежде на прибыль.

Открытие становится сенсацией. Люди приходят из ближних и дальних окрестностей. Канги и одежда, а также канистры распроданы за два дня. Рабочие, строящие школу, берут овощи, рис и картофель по десять-двадцать кило. Наш магазин выглядит как небольшой деревенский супермаркет. В эти первые дни мы счастливы, горды и довольны, хотя и очень устаем. Джеймс трудится на славу, он так горит желанием работать, что просит у меня разрешения переехать в магазин, чтобы начинать торговать с утра пораньше.

Пиво мы продаем из-под полы: мне не нужны неприятности. Несколько ящиков обычно расходятся за два дня. Я не хочу, чтобы мы были без товара больше, чем двое суток, поэтому нужно пополнять и расширять ассортимент. На вырученные деньги я приобретаю новую одежду, потому что появился спрос на рубашки и брюки. Каждые три недели я езжу в Нанюки, где есть большой вещевой рынок. Женская и детская одежда идет нарасхват. Я принимаю заказы и на нее. Удивительно, откуда у людей вдруг появляются деньги. Отчасти, конечно, благодаря строительству школы, где многие нашли работу.

Бизнес процветает, и магазин становится еще и местом встречи рабочих. Вначале все идет хорошо, но со временем у Лкетинги снова начинают случаться приступы ревности. Я никогда не бываю в магазине по утрам, потому что сначала мне нужно сделать работу по дому. Только после обеда я иду с Напираи в магазин. С парнями в основном весело. Напираи нравится быть в центре внимания, потому что всегда найдутся дети, которые носят ее или играют с ней. Только моему мужу не нравится счастливая жена. Он упрекает меня в том, что с ним я никогда не смеюсь. Он испытывает недоверие ко всем, кто говорит со мной хотя бы пять минут. Сначала его ревность направляется на рабочих, которые собираются здесь каждый день. Бывает, он не пускает кого-нибудь из них в магазин или прямо при мне заявляет, что они приходят сюда из-за меня. Меня это смущает, и я всегда ухожу из магазина. Джеймс тоже ничего не может поделать со своим старшим братом, устраивающим эти сцены.

Мы ссоримся все чаще и чаще, и я ловлю себя на мысли, что не хочу так прожить до конца дней. Мы работаем, а он стоит и ворчит на людей или на меня, если только не забивает дома козу с какими-то воинами, оставляя мне на вечер для уборки землю в крови и костях.

Раз или два в неделю я езжу в Барагой, который гораздо ближе Маралала, чтобы пополнить запасы продуктов. Сахара опять не хватает, так как приближается большой свадебный пир одного воина. Он хочет купить триста кило и просит, чтобы их отвезли на отдаленный участок за дополнительную плату. Сейчас полдень, а я очень тороплюсь. Только в один конец ехать полтора часа. Я без проблем добираюсь до Барагоя, покупаю шестьсот килограммов сахара и ничего больше, так как надо пересечь две реки и не хочется перегружать машину без надобности.

Машина загружена, и я пытаюсь ее завести. Но двигатель не заводится даже после нескольких попыток. Вскоре меня окружают люди из племени туркана. Все с любопытством заглядывают в машину. Выходит владелец магазина и спрашивает, что случилось. Некоторые пытаются толкнуть машину, но безуспешно. Мужчина предлагает мне поискать палатку примерно в трехстах метрах вниз – там живут mzungu, у них такая же машина.

Я знакомлюсь с молодой английской парой, описываю свою проблему. Мужчина берет ящик с инструментами и осматривает машину. Он быстро обнаруживает, что аккумулятор полностью разряжен. Он пытается что-нибудь сделать, но безрезультатно. Когда я объясняю, что сегодня мне нужно быть в Барсалое, потому что у меня дома маленький ребенок, он предлагает мне аккумулятор от своей машины. Но так как через два дня они планируют поездку в Найроби, я должна пообещать вернуть его к тому времени. Я уверяю, что вернусь в назначенное время. У них я оставляю свой разряженный аккумулятор.

Дома я рассказываю мужу о случившемся, так как он опять подозрительно переспрашивает, почему меня так долго не было. Конечно, очень грустно, что нас ждут незапланированные расходы и заработанные деньги продолжают уходить на ремонт машины. Кроме того, срочно нужны четыре новые покрышки. Это доводит меня до отчаяния, ведь так мы не добьемся никакой прибыли. Я боюсь завтра снова отправляться в Маралал.

И тут счастливое совпадение: машина строителей отправляется за продуктами и пивом. Я прошу Лкетингу поехать и взять с собой аккумулятор. Ему предстоит купить новый в Маралале, а одолженный отвезти на матату англичанам в Барагой. Они обязательно подбросят его до Барсалоя.

Я объясняю, как важно, чтобы эти люди завтра получили свой аккумулятор. Он уверяет, что это не проблема, и отправляется с рабочими на их лендровере в Маралал. Я беспокоюсь, все ли получится, но он дает слово и очень гордится, что должен сделать что-то важное. Он переночует в Маралале и рано утром отправится на единственном матату в Барагой. Я буду дома, а позже отправлюсь в магазин, чтобы помочь Джеймсу продать сахар.

На следующий день мы ожидаем возвращения Лкетинги. Но только в девять часов вечера наконец видим вдалеке свет фар. Вздохнув с облегчением, завариваю чай. Через полчаса машина англичанина и его девушки останавливается у нашего магазина. Я выхожу и спрашиваю, где мой муж. Молодой человек злобно глядит на меня и отвечает, что не знает никакого моего мужа, но ему нужен его аккумулятор, потому что сегодня они должны ехать в Найроби, завтра вечером у них рейс в Англию. Мне больно и стыдно, что я не сдержала обещания.

Мне очень неудобно сообщать им, что аккумулятор уже в пути, что его везет мой муж и что он должен был доставить его им в Барагой. Конечно, англичанин в ярости. Он рассказал, что ему пришлось использовать наш старый аккумулятор, который может работать до тех пор, пока снова не разрядится, но перезарядить его уже не получится. Матату приезжал, но мужа в нем не было. Я в отчаянии. Я злюсь на Лкетингу. Сейчас половина десятого, и я предлагаю англичанам выпить чаю и вместе подумать, что делать.

Во время чаепития слышу звук двигателя грузовика. Он останавливается у нашего дома. Через мгновение появляется Лкетинга. Тяжело дыша, он ставит на пол два тяжелых аккумулятора. Я сурово спрашиваю, где он был так долго, ведь этим людям надо продолжать путешествие. Англичанин молча меняет аккумулятор, и вскоре они с дамой уезжают. Я злюсь, потому что Лкетинга сильно меня подвел. Он утверждает, что не успел на матату, но я чувствую запах алкоголя. Денег у него больше нет, напротив, ему нужно еще сто пятьдесят франков, чтобы заплатить водителю грузовика. Я почти теряю дар речи от такой бесцеремонности. Аккумулятор уже сам по себе стоит триста пятьдесят франков, а теперь я еще должна доплатить, потому что он ходил по пивным и пропустил маршрутку! Это означает, что прибыль не только этого, но и следующего месяцев уже пропала.

Я ложусь спать мрачнее тучи. Вдобавок к моему раздражению и разочарованию, мой муж полон решимости еще и переспать со мной. Когда я даю ему понять, что сегодня не позволю ему даже думать об этом, это его ужасно расстраивает. Сейчас почти полночь, повсюду царит гробовая тишина – если не считать нашей очень громкой ругани. Снова он обвиняет меня в том, что прошлой ночью я была с любовником. Очевидно, поэтому я и отправила его в Маралал. Я не могу больше этого слышать. Напираи проснулась и плачет. Я пытаюсь ее успокоить.

Отчаянное положение

Я хочу только одного – уехать отсюда. В любом случае, у нас нет шансов выжить. Мои финансы тают. Мой муж просто делает из меня посмешище, и люди от нас отворачиваются: он в каждом мужчине видит моего любовника. С другой стороны, я знаю, что, если я уйду от него, он заберет у меня дочь. Он тоже любит ее, и она по закону принадлежит ему и матери. Уйти вместе с ней невозможно. Я отчаянно пытаюсь понять, как спасти наш брак, потому что без Напираи я не уеду.

Он постоянно крутится вокруг нас, будто что-то чувствует. Если я думаю о своем доме в Швейцарии, он сразу это чувствует. Похоже, муж умеет читать мысли. Он охотно возится с Напираи, целыми днями играет с ней. Меня раздирают противоречивые чувства. Я хочу создать дружную и нерушимую семью с самой большой любовью моей жизни. С другой стороны, эта любовь медленно умирает во мне, потому что у мужа нет ко мне доверия. Я устала укреплять это доверие снова и снова и в одиночку бороться за выживание семьи, пока он занят собой или своими друзьями.

Меня бесит, когда мужчины приходят в гости и, глядя на мою восьмимесячную дочь, строят с Лкетингой планы о ее будущем замужестве. Он радостно обсуждает с ними различные предложения. Я пытаюсь по-хорошему и по-плохому препятствовать этим визитам. Дочь сама выберет себе мужа, которого полюбит! Я не собираюсь отдавать ее старику в качестве второй или третьей жены. Ритуал обрезания девушки тоже часто приводит к спорам. Здесь я сталкиваюсь с полным непониманием со стороны мужа, хотя до этого события еще далеко.

Джеймс усердно трудится в магазине, и скоро приходит время заказывать очередной грузовик. Но моих денег недостаточно. Тем не менее мы решаем отправиться в Маралал, чтобы заодно снять деньги с банковского счета.

Аккумулятор все это время находится в нашем доме, и я уже собиралась пойти и попросить миссионера поставить его, как вдруг Лкетинга заявляет, что сам может сделать это. Любые мои доводы бесполезны. Во избежание очередного скандала уступаю. И действительно, машина заводится без проблем. Однако примерно через полтора часа в лесу двигатель глохнет намертво. Поначалу я не особенно переживаю, думая, что, возможно, отсоединился какой-то кабель. Однако когда я открываю капот, то прихожу в ужас. Лкетинга плохо закрепил аккумулятор, и от езды по кочкам и ямам он треснул. Аккумуляторная жидкость вытекает с одной стороны. Я близка к истерике. Новый дорогой аккумулятор снова выходит из строя только потому, что он был неправильно установлен! Пробую залепить трещину жвачкой. Бесполезно, аккумуляторная кислота тут же все съедает. Я плачу. Я злюсь на Лкетингу. Из-за него в палящую жару мы торчим тут с ребенком! У меня нет другого выбора, кроме как отправить мужа пешком к миссионерам за помощью, а самой остаться здесь с Напираи. Это займет несколько часов.

Слава богу, я еще могу кормить дочку грудью, иначе случилась бы катастрофа. По крайней мере, у меня есть питьевая вода. Время тянется. Единственное развлечение – наблюдать за семейством страусов и несколькими зебрами. Мои мысли вихрем проносятся в голове. Я полна решимости больше не вкладываться в магазин. Я хочу отправиться в Момбасу, как София. Мы можем открыть там магазин сувениров, который приносил бы больше дохода и доставлял бы меньше хлопот, чем здешний бизнес. Но как мне убедить в этом мужа? Я должна уговорить его, иначе я никогда не уеду отсюда с Напираи. Я все равно не смогу сделать это одна – кто будет держать мою девочку во время долгой поездки?

Спустя три часа вдалеке поднимается облако пыли. Я почти уверена, что это отец Джулиано. Вскоре он останавливается рядом с нами. Открыв капот, качает головой. Он удивляется, почему я не попросила его установить аккумулятор. Теперь устройство пришло в негодность. Я уже не могу плакать. Я говорю, что аккумулятор куплен всего неделю назад. Отец Джулиано говорит, что попытается все исправить, но обещать ничего не может. И вообще через два дня он уезжает в Италию. Затем он дает мне запасной аккумулятор, и мы возвращаемся в Барсалой. Там миссионер заливает корпус горячим варом. Это не занимает много времени. Попрощавшись с отцом Джулиано, я впадаю в уныние. Теперь у меня, вероятно, не будет ангела-хранителя в течение следующих трех месяцев, поскольку отец Роберто не так отзывчив.

Вечером, как всегда, приходят ребята и приносят дневную выручку. Обычно я готовлю им чай, а если нет Лкетинги, то и еду. Ребята всегда поднимают мне настроение, мне с ними легко. Джеймс расстроен, что я больше не хочу нанимать грузовики для магазина. Впервые я осторожно заговариваю о своем плане уехать отсюда. Объясняю это тем, что в противном случае у нас скоро кончатся деньги. В комнате воцаряется гробовая тишина. Наконец я прямо заявляю, что денег больше нет. Все съедает машина. Лкетинга сразу же возражает, что сейчас торговля идет хорошо и что он намерен и дальше продолжать в том же духе. Здесь его дом, и он не покинет свою семью. Я спрашиваю, на чьи деньги он собирается все покупать. Он небрежно отвечает, что я могу написать своей маме и попросить ее прислать денег, как обычно. Он не понимает, что это были не мамины, а мои деньги. Ребята меня понимают, но помочь ничем не могут, потому что муж ничего не желает слушать. Я расписываю Момбасу как истинный рай для бизнеса. Джеймс готов немедленно отправиться туда, потому что, помимо всего прочего, ему хочется увидеть море. Но мой мужчина не хочет, чтобы мы уезжали.

Мы завершаем беседу и садимся играть в карты. Мы с ребятами смеемся, а Лкетинга, который не хочет учиться игре, просто мрачно наблюдает. Ему по-прежнему не нравится, что ребята приходят к нам. Большую часть времени он демонстративно сидит в стороне, жует мираа или подкалывает парней, пока они, раздраженные, не уходят. В любом случае, они единственные, кто нас еще навещает. Каждый день я осторожно касаюсь темы Момбасы, ведь без самых необходимых продуктов в магазине действительно уже заработать не удастся. Наконец это начинает беспокоить и Лкетингу. Но он пока не сдается.

Мы снова играем в карты втроем. Керосиновая лампа освещает стол. Лкетинга беспокойно ходит по комнате. Сегодня полнолуние, на улице светло. Я встаю, чтобы размять затекшие конечности, и тут наступаю босой ногой на что-то скользкое. Вскрикиваю от неожиданности. Все смеются, кроме Лкетинги. Взяв со стола лампу, он подносит ее к странному предмету на полу. Это похоже на раздавленное животное или козий эмбрион. Оно чуть больше десяти сантиметров. Мы не можем понять, что это. Лкетинга смотрит на меня, прищурившись, и говорит, что я что-то потеряла. Сначала я не понимаю, о чем он. Лкетинга в ярости. Он хочет знать, от кого я была беременна. Теперь-то ему ясно, зачем ребята приходят каждый день. С одним из них у меня роман. Джеймс пытается его успокоить, а я пребываю в полном смятении. Лкетинга вдруг бросается на друга Джеймса. Испуганные парни бегут из нашего дома. Муж подходит ко мне, трясет за плечи и требует, чтобы я назвала имя моего ухажера. В ярости я вырываюсь. «Ты совсем спятил! – кричу я. – Убирайся из моего дома, псих!» Мне кажется, что сейчас он меня ударит. Но он только говорит, что отомстит за этот позор. Он найдет моего ухажера и убьет его. С этими словами Лкетинга уходит.

Люди стоят перед своими хижинами и с интересом наблюдают за нами. Едва мой муж скрывается из виду, я хватаю деньги, документы, Напираи и бегом бегу в миссию. Колочу в дверь и молюсь, чтобы отец Роберто открыл. Через некоторое время он открывает и с ужасом смотрит на нас. Я в двух словах объясняю, что произошло, и прошу его немедленно отвезти меня в Маралал. Это вопрос жизни и смерти. Отец Роберто смущенно говорит, что без отца Джулино он не может этого сделать. Он здесь не так давно и не хочет запятнать свою репутацию. Я должна идти домой; может быть, все не так плохо. Очевидно, он боится. По крайней мере, я могу оставить у него деньги и паспорта, чтобы Лкетинга не смог их уничтожить.

Вернувшись, застаю дома Лкетингу с матерью. Что я делала в миссии? Я молчу. Он сердито спрашивает, где эмбрион. Я говорю, что, должно быть, кошка утащила его на улицу. Он не верит и утверждает, что я утопила его в выгребной яме. Он говорит матери, что теперь знает, что у меня роман с другом Джеймса. Напираи, вероятно, тоже не от него, а от этого парня, так как я была с ним в номере в отеле Маралала во время первой поездки в Швейцарию. Ума не приложу, откуда он узнал об этом. Теперь я должна расплачиваться за то, что просто не хотела, чтобы парень ночевал на улице. Мать спрашивает, правда ли это. Конечно, я этого и не отрицаю, но они не верят, что тогда в гостинице между нами ничего не было. Я сижу и плачу, и это только усиливает их подозрения. Я глубоко разочарована в них обоих, и теперь хочу только одного – вырваться отсюда как можно быстрее. После долгих обсуждений мать заключает, что Лкетинга будет спать в ее хижине. Однако мой муж не соглашается оставаться без Напираи. Я кричу, чтобы он оставил моего ребенка в покое, тем более что он все равно не считает его своим. Но он берет Напираи и исчезает во тьме.

Оставшись одна, сажусь на кровать и реву. Я, конечно, могу взять машину и уехать отсюда, но без моей девочки это не имеет смысла. Снаружи я слышу голоса и смех. Некоторые, кажется, рады случившемуся. Через какое-то время заглядывает ветеринар с женой. Они все слышали и пытаются меня успокоить. Я не могу сомкнуть глаз в эту ночь. Я молюсь, чтобы когда-нибудь мне удалось вырваться отсюда. Моя любовь превратилась в ненависть, и я не понимаю, как все могло измениться за столь короткое время.

Рано утром я отправляюсь в магазин и предупреждаю друга Джеймса, чтобы он был осторожен, ибо мой муж вынашивает план мести. Затем иду к матери, чтобы покормить Напираи. Мать сидит с ней перед хижиной. Муж еще спит. Я кормлю ребенка, а мать недоверчиво спрашивает, действительно ли Лкетинга его отец. Со слезами на глазах отвечаю, что да.

Бессилие и гнев

Мой муж вылезает из хижины и велит мне идти домой и ждать его там. Через некоторое время он появляется с Джеймсом и его другом. Вокруг уже полно зевак. Мое сердце колотится, я не знаю, чего ждать. Муж в ярости. Указывая на друга Джеймса, он во всеуслышание спрашивает, спала ли я с этим парнем. Он хочет знать это сейчас. Я сгораю от стыда и в то же время охвачена гневом. Он берет на себя роль судьи и даже не замечает, что выглядит просто смешно. «Нет, – кричу я ему, – ты сошел с ума!» Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, получаю пощечину. В ярости швыряю ему в лицо пачку сигарет. Он замахивается своей метательной дубинкой рунгу, но, прежде чем успевает пустить ее в ход, парни и ветеринар хватают его. Они держат его, возмущенно что-то говорят. Они просят его уйти в лес, пока разум не прояснится. Наконец Лкетинга берет свои копья и уходит. Я иду домой. Я не хочу никого видеть.

Лкетинга исчезает на два дня, а я не выхожу из дома. Я не могу уехать, потому что никто здесь не станет мне помогать, даже за деньги. Весь день я слушаю немецкую музыку или читаю стихи, которые помогают мне собраться с мыслями. Я пишу письмо домой, как вдруг появляется муж. Он выключает музыку и спрашивает, что это за песни в доме и откуда у меня эта кассета. Спокойно отвечаю, что она была у меня всегда. Он и этому не верит. Затем он замечает письмо. Я должна прочитать его, но, когда я делаю это, он сомневается, что я правильно передала ему содержание, поэтому требует порвать и сжечь письмо. Он не говорит ни слова о Напираи, как будто ее не существует. Он более-менее спокоен, поэтому я стараюсь его не раздражать. В конце концов я должна помириться с ним, если хочу выбраться отсюда.

Дни проходят спокойно, так как друг Джеймса больше не живет в Барсалое. От Джеймса я узнала, что он переехал к родственникам. Магазин по-прежнему закрыт, и через две недели у нас заканчивается еда. Я хочу поехать в Маралал, но муж запрещает. Он говорит, что другие женщины питаются только молоком и мясом и им этого хватает.

Я продолжаю заводить разговоры о Момбасе. Если мы переберемся туда, моя семья меня обязательно поддержит. Здесь больше денег нет. Мы всегда можем вернуться, если дело не пойдет. Когда однажды Джеймс заявляет, что собирается уехать из Барсалоя, чтобы поискать работу, Лкетинга наконец спрашивает, чем мы могли бы заниматься в Момбасе. Он понемногу сдается. Я, со своей стороны, тоже прикладываю к этому все усилия. Я уничтожаю кассету и книги. Я больше не пишу писем. Я занимаюсь с ним любовью, хотя мне этого не хочется. У меня единственная цель – уехать отсюда с Напираи.

Я мечтаю открыть хороший магазин масаи с большим количеством сувениров. Для поездки в Момбасу мы могли бы продать сомалийцам наш магазин со всем, что в нем есть. Даже меблировка квартиры принесет деньги, так как кровати, стулья и столы нужны всем. Кроме того, можно напоследок организовать дискотеку, чтобы заработать денег и заодно попрощаться с людьми. Джеймс мог бы присоединиться к нам и помочь организовать бизнес. Я говорю об этом снова и снова, пытаясь скрыть нетерпение. Мой муж не должен заметить, насколько важно для меня его согласие.

Наконец он заявляет: «Коринна, мы можем отправиться в Момбасу через два-три месяца». Я интересуюсь, зачем так долго ждать. Затем, что к этому времени Напираи исполнится год, ее больше не нужно будет кормить грудью, и она сможет остаться с матерью. Вот к чему он клонит. Я спокойно говорю, что уеду отсюда только с Напираи. Мне нужна моя дочь, иначе работа не доставит мне никакого удовольствия. Джеймс меня поддерживает. Он говорит, что будет заботиться о Напираи. И если мы хотим поехать, это надо делать сейчас, так как через три месяца у него церемония обрезания. В честь этого события будет устроен большой праздник, и Джеймс станет воином, а Лкетинга – старейшиной. Торжество продлится несколько дней, после чего Джеймс будет продолжительное время находиться только с новообрезанными мужчинами. Мы советуемся и принимаем решение уехать не позднее чем через три недели. Четвертого июня мне исполняется тридцать, и я хочу отпраздновать юбилей в Момбасе. Теперь я живу мыслью о том дне, когда мы покинем Барсалой.

Поскольку сейчас начало месяца, мы хотим устроить дискотеку как можно скорее. В последний раз мы отправляемся в Маралал, чтобы закупить пиво и прочие напитки. В Маралале мой муж хочет, чтобы я позвонила в Швейцарию и узнала, сможет ли мама выслать нам денег. Я делаю вид, что звоню, затем говорю, что все в порядке. Как только мы будем в Момбасе, я позвоню еще раз.

Дискотека снова проходит успешно. Я договорилась с Лкетингой, что мы вместе произнесем прощальную речь в полночь, так как люди не знают, что мы уезжаем. Однако через некоторое время мой муж куда-то ускользает. Когда приходит время, я прошу ветеринара перевести мою речь на суахили для рабочих и на язык масаи для местных. Джеймс выключает музыку, и все в изумлении замолкает. Я нервно стою посреди комнаты и прошу минуту внимания. Во-первых, извиняюсь за отсутствие мужа. Затем с сожалением сообщаю, что это наша последняя дискотека и что через две недели мы покидаем Барсалой, чтобы начать новый бизнес в Момбасе. Мы не можем больше здесь жить, поскольку наша машина обходится нам слишком дорого. Мое здоровье и здоровье дочери тоже постоянно в опасности. Я хотела бы поблагодарить всех за доброе к нам отношение и пожелать всем удачи в строительстве новой школы.

Не успеваю я закончить свою речь, как все приходят в сильное волнение и начинают говорить одновременно. Даже шериф расстроен, он говорит, что теперь, когда я так хорошо вписалась в здешнюю жизнь, я не могу просто так уехать. Жителям будет не хватать нас и нашего магазина. Мы внесли в жизнь каждого из присутствующих столько разнообразия, не говоря уже о помощи с машиной. Тронутая этими словами, я прошу снова включить музыку, чтобы вернуть веселье.

Среди суматохи рядом со мной оказывается молодой сомалиец. Он тоже сожалеет о нашем решении. Он всегда восхищался тем, что я сделала. Я приглашаю его выпить содовой и, пользуясь случаем, предлагаю приобрести оставшийся в магазине товар. Он тут же соглашается. Когда я проведу инвентаризацию, он заплатит мне полную закупочную стоимость. Он купит даже весы, которые стоят огромных денег. Затем мы беседуем с ветеринаром. Для него наш отъезд тоже новость. Однако он меня хорошо понимает. Он надеется, что в Момбасе Лкетинга придет в себя. Наверное, ветеринар единственный, кто понимает истинную причину отъезда.

Мы заканчиваем праздник в два часа ночи, но Лкетинги все нет. Я спешу в хижину, чтобы забрать Напираи. Мой муж сидит и разговаривает с матерью. На вопрос, почему его не было, он отвечает, что это не его вечеринка, потому что это не он, а я хочу уехать. Я не спорю. Решаю переночевать здесь – у меня мелькает мысль, что, может быть, это моя последняя ночь в Барсалое.

При первой возможности я рассказываю Лкетинге о нашей сделке с сомалийцем. Сначала он злится и заносчиво заявляет, что не будет вести с ним переговоров. Так что инвентаризацию мы проводим вместе с Джеймсом. Сомалиец просит, чтобы товар ему привезли через два дня, чтобы он смог расплатиться сразу за все. Стоимость одних только весов составляет треть от общей суммы.

У нашего дома продолжают появляться люди, которые хотят что-то купить. Все уже забронировано вплоть до последней чашки. Двадцатого числа я хочу получить деньги, а утром на следующий день каждый может забрать свой товар, таков договор. К сомалийцу я еду с мужем. Он торгуется из-за каждого шиллинга. Когда я приношу весы, он их тут же забирает. Он хочет взять их с собой в Момбасу. Лкетинга не желает понимать, что они нам больше не нужны, в то время как кто-то другой сможет ими пользоваться. Нет, весы поедут с нами! Меня бесит, что мы теряем из-за них кучу денег, но я молчу. Больше никаких споров перед отъездом! У нас еще есть целая неделя до двадцать первого мая.

Дни проходят в ожидании, и мое внутреннее напряжение растет по мере приближения отъезда. Я не задержусь здесь ни на минуту. Приближается последняя ночь. Все несут деньги, а мы отдаем то, что нам уже не нужно. Машина полностью загружена, в доме остались только кровать с москитной сеткой, стол и стулья. Мать была с нами весь день и присматривала за Напираи. Она огорчена нашим отъездом.

Ближе к вечеру в деревне у сомалийцев останавливается машина, и мой муж отправляется туда в надежде, что привезли мираа. Тем временем мы с Джеймсом составляем маршрут. Мы оба очень рады долгому путешествию, но волнуемся – ведь до южного побережья почти полторы тысячи километров.

Между тем Лкетинги нет уже больше часа, я начинаю нервничать. Наконец он появляется, и по его лицу я сразу понимаю, что что-то не так. «Мы не можем уехать завтра», – объявляет он. Конечно, он снова жует мираа, но на этот раз он серьезен как никогда. У меня внутри все закипает. Я спрашиваю, где он был так долго и почему это мы не можем уехать завтра. Он смотрит на нас с Джеймсом мутными глазами и объясняет, что старейшины недовольны тем, что мы собираемся уехать без их благословения. Мы не можем так просто уехать.

Я взволнованно спрашиваю, почему молитвенный обряд для нашей защиты не может быть проведен завтра утром. Джеймс говорит, что мы должны сварить пиво и зарезать одну-две козы. Только когда старейшины в хорошем настроении, они готовы сказать нам: «Enkai». Он согласен с Лкетингой, что без благословения ехать нельзя. Я выхожу из себя. Почему эти старейшины не предупредили об этом заранее? За три недели они уже знали, когда мы хотим уехать, мы устроили вечеринку, продали все и упаковали оставшееся! Я не останусь ни на день дольше, я поеду, даже если мне придется ехать одной с Напираи! Я злюсь, кричу и плачу, потому что понимаю, что этот «сюрприз» задержит нас еще как минимум на неделю, так как быстрее пиво сварить не получится. Лкетинга, лениво жуя свою траву, заявляет, что не поведет машину. Джеймс уходит, чтобы посоветоваться с матерью. Я падаю на кровать и хочу умереть. В голове стучит одно: «Завтра!»

Поскольку я почти не сплю ночью, я совершенно измотана, когда рано утром появляются Джеймс с матерью. Опять идут бесконечные разговоры, но мне они неинтересны, и я упорно продолжаю паковать вещи. Опухшие глаза еле видят. Вокруг уже полно народу, кто-то пришел забрать свои вещи, кто-то попрощаться. Я ни на кого не обращаю внимания. Джеймс подходит ко мне и говорит, что мать интересуется, действительно ли я сама поведу машину. «Да», – отвечаю я, привязывая Напираи к себе. Мать долго молча смотрит на внучку и на меня. Потом она что-то говорит Джеймсу, и его лицо вмиг становится светлым и радостным. Он сообщает мне, что мать собирается привести трех старейшин из Барсалоя, чтобы благословить нас как положено. Она не хочет, чтобы мы уезжали без благословения, потому что уверена, что мы видимся в последний раз. Я с благодарностью прошу Джеймса перевести для нее, что где бы я ни была, я позабочусь о ней.

Благословение плевком

Мы ждем почти час. Народу все прибывает. Я прячусь в доме. Наконец появляется мать с тремя старейшинами. Мы втроем стоим у автомобиля, мать читает молитву, и все хором за ней повторяют: «Enkai». Проходит около десяти минут, прежде чем мы получаем благословенную слюну себе на лоб. Церемония закончена, и я чувствую облегчение. Я вручаю каждому из старейшин какой-нибудь полезный предмет в качестве подарка, а мать указывает на Напираи и шутит, что ей ничего не нужно, кроме нашего ребенка.

Благодаря ее помощи я победила. Она единственная, кого я обнимаю перед тем, как сесть за руль. Я передаю Напираи Джеймсу, сидящему сзади. Лкетинга дуется и, лишь когда я завожу двигатель, с мрачным видом садится. Я мчусь без оглядки. Я знаю, что это будет долгий, но ведущий к свободе путь.

С каждым новым километром ко мне возвращаются силы. Я проеду до Ньяхуруру и только тогда смогу снова вздохнуть спокойно. Примерно за час до Маралала наше путешествие прерывает спущенное колесо. Мы загружены под завязку, а запаска внизу! Но я отношусь к этому спокойно, потому что это определенно последняя замена колеса на земле самбуру. Следующая остановка происходит в Румурутти, прямо перед Ньяхуруру, где начинается асфальтированная дорога. Нас останавливает полицейская проверка. Они хотят видеть документы на машину и мое международное водительское удостоверение, в котором указаны все мои данные. Оно уже давно просрочено, впрочем, они этого не замечают. Мне говорят, что нужно пройти техосмотр, чтобы я смогла получить наклейку с нашим адресом на лобовое стекло. Я крайне удивлена, потому что в Маралале я о таких наклейках не слышала.

Проведя ночь в Ньяхуруру, на следующее утро мы интересуемся, как нам получить эту наклейку. И снова начинается бюрократия. Сначала машина должна отправиться в автосервис для устранения всех неисправностей, затем нужно заплатить за регистрацию и техосмотр. Целый день машина должна оставаться в автосервисе, что стоит немалых денег. На следующий день мы можем ехать дальше. Я убеждена, что все получится. Но, когда подходит наша очередь, сотрудник службы проверки тут же указывает на подлатанный аккумулятор и отсутствующую наклейку. Я объясняю, что мы переезжаем и еще не знаем, какой у нас будет адрес в Момбасе. Ему нет до этого дела. Нет адреса – нет наклейки. Бред какой-то. Я не понимаю, почему все так сложно. Мы ждали два дня и зря потратили деньги. Пошло оно все! Мы отправляемся дальше. Я хочу в Момбасу.

Спустя несколько часов мы останавливаемся на ночлег в деревенском отеле недалеко от Найроби. Я очень устала от вождения: левостороннее движение отнимает у меня много сил. Теперь я должна постирать подгузники и покормить Напираи. К счастью, она много спала на непривычно ровных дорогах.

На следующий день мы добираемся до Момбасы, проведя в пути семь часов. Здесь очень жарко. Измученные, мы стоим в очереди на паром, чтобы добраться до южного побережья. Я достаю письмо Софии, которое получила несколько месяцев назад, вскоре после ее прибытия в Момбасу. Судя по адресу, она живет недалеко от Укунды. Я рассчитываю остановиться у нее.

Час спустя мы находим ее дом, но нам никто не открывает. Стучусь к соседям. Выходит белая женщина и сообщает, что София уехала на две недели в Италию. Расстроенная этим известием, думаю, где нам остановиться. Остается лишь поехать к Присцилле, однако муж отказывается – он бы предпочел отправиться на северное побережье. Мне эта идея не нравится, потому что с северным побережьем у меня связаны не самые хорошие воспоминания. Настроение у нас не очень. Прибыв в нашу старую деревню, обнаруживаем, что только один из пяти домов пригоден для проживания. По крайней мере мы узнаем, что Присцилла переехала в ближайшую деревню, в пяти минутах езды.

Очень быстро мы добираемся до деревни Камау, выстроенной в форме подковы. Круглые дома, стоящие вплотную друг к другу, соединены смежными помещениями и напоминают жилье в Маралале. В центре – большой магазин. Я сразу же прихожу в восторг от этого места. Когда мы выходим из машины, нас окружают любопытные дети, а из магазина выглядывает владелец. Внезапно к нам подходит Присцилла. Она не верит своим глазам. Она очень рада нам и особенно Напираи. У нее тоже родился мальчик, который немного старше Напираи. Присцилла тут же ведет нас в свою комнату, заваривает чай и начинает расспрашивать. Когда женщина узнает, что мы хотим остаться в Момбасе, она вне себя от радости. Кажется, что даже Лкетинга впервые после отъезда повеселел. Она предлагает нам свою комнату и даже воду, которую люди набирают в большие канистры прямо здесь, в колодце. Сегодня Присцилла переночует у подруги, а завтра поможет нам найти жилье. Я в очередной раз поражена ее простотой и гостеприимством.

После долгой дороги мы ложимся рано. На следующее утро Присцилла сообщает, что уже нашла для нас жилье с удобной парковкой. Комната примерно три на три метра. Стены бетонные, крыша из соломы. Мы видим других жителей деревни. Все они воины самбуру, некоторых мы помним с тех времен, когда все только начиналось. Вскоре Лкетинга уже разговаривает и смеется с ними, гордо держа на руках Напираи.

Новая надежда

В магазине я чувствую себя как в раю. Здесь можно купить все: хлеб, молоко, масло, яйца и фрукты, и это в двухстах метрах от нашего жилища! Моя уверенность в правильности принятого решения переехать жить в Момбасу только возрастает.

Джеймсу не терпится увидеть море, и мы отправляемся на побережье. Мы добираемся до пляжа менее чем за полчаса. Вид моря наполняет меня радостью и чувством свободы. От чего я, однако, отвыкла, так это от белых туристов в узких плавках. Джеймс, который никогда этого не видел, стыдливо отводит взгляд и восхищается бескрайним морем. Как и его старший брат, он ошеломлен. А Напираи с удовольствием копается в песке в тени пальмы. Здесь, на берегу, жизнь в Кении снова кажется мне очень заманчивой.

Мы идем утолить жажду в пляжный бар, построенный для европейцев. Все разглядывают нас, и я чувствую себя неловко в своей залатанной, хотя и чистой юбке. От прежней самоуверенности мало что осталось. Когда ко мне подходит немка и хочет узнать, мой ли ребенок Напираи, я не нахожу слов, чтобы ответить. Я слишком долго не говорила по-немецки или даже по-швейцарски. Я чувствую себя идиоткой, когда мне приходится отвечать на английском.

На следующий день Лкетинга отправляется на северное побережье. Там он хочет купить несколько украшений, чтобы поучаствовать в танцах масаи, после которых будет распродажа украшений. Я рада, что он хочет заработать. Дома я стираю подгузники, пока Джеймс играет с Напираи. Мы с Присциллой строим планы на будущее. Она приходит в восторг, когда я рассказываю, что собираюсь открыть сувенирный магазин для туристов. Поскольку Джеймс не может оставаться здесь дольше месяца, потому что ему нужно вернуться домой на церемонию обрезания, мы с Присциллой решаем пройтись по отелям в поисках свободного помещения для аренды.

Управляющие роскошных отелей смотрят на нас насмешливо и отказывают. К пятому отелю моя и без того некрепкая уверенность в себе исчезает полностью. Я чувствую себя нищенкой. Конечно, какая уж тут бизнес-леди в красной клетчатой юбке и с ребенком на спине! Случайно индиец на стойке регистрации, услышав наш разговор, записывает для меня телефон, по которому я могу связаться с его братом. Уже на следующий день мы с мужем и Джеймсом отправляемся в Момбасу на встречу с этим человеком. У него есть несколько свободных помещений рядом с супермаркетом в недавно построенном поселке. Арендная плата эквивалентна семистам швейцарским франкам в месяц. Сначала я хотела сразу отказаться, так как это слишком много, но потом все-таки решила посмотреть помещение.

Магазин находится в роскошном месте недалеко от главной дороги на пляже Диани-Бич. Пятнадцать минут на машине от дома. В здании уже есть огромный магазин индийских сувениров, напротив – только что открывшийся китайский ресторан. Остальные площади пустуют. Помещения располагаются в виде лестницы, с улицы магазин не виден. Я соглашаюсь на этот вариант, хотя площадь всего около шестидесяти квадратных метров. Помещение абсолютно пустое, и Лкетинга не понимает, почему я плачу такие деньги за пустой магазин. Он продолжает ходить на туристические представления, но то, что он зарабатывает, тут же тратится на пиво и мираа, что приводит к ссорам.

Пока местные по моим чертежам строят деревянные стеллажи, мы с Джеймсом в Укунде забираем деревянные стойки и привозим их в магазин. Днем мы трудимся в поте лица, пока мой муж проводит время с воинами в Укунде.

По вечерам я обычно готовлю и стираю, а когда Напираи спит, разговариваю с Присциллой. С наступлением темноты Лкетинга берет машину и развозит воинов по местам, где проходят представления масаи. Меня это не устраивает, потому что у него нет водительских прав, к тому же он еще и пьет пиво. Бывает, что, вернувшись ночью, он будит меня и спрашивает, с кем я разговаривала. Если какие-то воины-соседи уже дома, он убежден, что у меня был разговор с ними. Я предупреждаю его, что своей ревностью он снова может все испортить. Джеймс тоже пытается его успокоить.

Наконец возвращается София. Я очень рада увидеть ее снова. Она не может поверить, что мы уже начали в Момбасе свое дело. Она здесь уже пять месяцев и до сих пор еще не открыла свою кофейню. Однако моя эйфория улетучивается, когда я слышу о бюрократических препонах, с которыми мне придется столкнуться. София, в отличие от нас, живет комфортно. Мы недолго видимся почти каждый день, пока это не начинает раздражать Лкетингу. Он не понимает, о чем мы говорим, и думает, что о нем. София пытается успокоить его и советует пить меньше пива.

Прошло всего четырнадцать дней с момента подписания договора аренды магазина, и вот уже все документы готовы. Я собираюсь открыться в конце месяца, и нам нужно подать заявку на лицензию на продажи и на разрешение на работу. София сказала, что лицензию можно получить в Квале. Мы отправляемся туда вчетвером: я с Лкетингой и София со своим бойфрендом. И снова мы заполняем формы и ждем. Сначала вызывают Софию, и она исчезает со своим спутником в кабинете. Через пять минут оба выходят. Ничего не вышло, потому что они не женаты. Мы тоже получаем отказ. Я отказываюсь в это верить, но сотрудник говорит, что без разрешения на работу я не смогу получить лицензию, если только не перепишу все на мужа у нотариуса. Кроме того, название магазина должно быть предварительно зарегистрировано в Найроби.

Как сильно я ненавижу этот город! И теперь нам снова предстоит отправиться туда. Когда мы идем к машине, разочарованные и беспомощные, сотрудник выходит вслед за нами и говорит, что, возможно, Найроби удастся как-то обойти, он об этом подумает. Он будет в Укунде в четыре часа дня и сможет навестить нас у Софии. Всем сразу понятно, что речь о взятках. Меня это приводит в ярость, но София тут же заявляет о своей готовности получить лицензию таким путем. Мы ждем у нее дома, и я злюсь на себя, что не отправилась в Квале одна, с Лкетингой. В указанное время появляется этот служащий и спешно проходит в дом. Он сразу переходит к делу и говорит, что лицензия будет готова завтра, если каждый из нас принесет в конверте по пять тысяч шиллингов. София сразу же соглашается, и мне тоже ничего не остается, кроме как кивнуть.

Лицензию мы получаем без проблем. Первый шаг сделан. Мой муж имеет право продавать, а мне разрешено находиться в магазине, но нельзя даже беседовать с покупателями. Я знаю, что так дело не пойдет, и уговариваю Лкетингу отвезти меня в Найроби, чтобы подать заявление на получение разрешения на работу и зарегистрировать название нашего магазина. Мы называем его Sidais-Masai-Shop, что приводит к большим спорам с Лкетингой. Сидай – его второе имя. Но ему не нравится слово «масаи». Но так как лицензия выдана, пути назад нет.

В офисе в Найроби после нескольких часов ожидания нас просят войти. Я знаю, что многое поставлено на карту, и ясно даю понять это мужу. В случае отказа мы ничего уже не сможем сделать. Нас спрашивают, зачем мне нужно разрешение на работу. С трудом объясняю специалисту, что мы семья, и поскольку мой муж не учился в школе, мне ничего не остается, кроме как работать. Он принимает этот аргумент. Но мне не хватает почти двадцати тысяч франков, чтобы получить вместе с лицензией разрешение на работу. Я обещаю перевести эти деньги из Швейцарии и вернуться. Выхожу из кабинета с надеждой. Мне все равно нужны деньги, чтобы покупать товары. Измученные, отправляемся домой. Нам предстоит долгий путь.

Мы возвращаемся смертельно уставшие и видим, как какие-то воины готовят копья для продажи. Среди них Эди. Мы очень рады увидеться после столь долгого перерыва. Пока мы вспоминаем прошлое, Напираи радостно карабкается на него. Поскольку уже поздно, и я устала, я приглашаю Эди завтра на чай. Ведь именно он помог мне, когда я отчаянно искала Лкетингу.

Как только воины уходят, муж начинает изводить меня расспросами и подозрениями по поводу Эди. Он говорит, что теперь знает, почему я три месяца была одна в Момбасе и не искала его. То, в чем он меня обвиняет, абсурдно, и я предпочитаю уйти, чтобы не выслушивать эти отвратительные обвинения. Закрепив спящую Напираи на спине, я ухожу в темноту ночи.

Я бесцельно блуждаю по окрестностям и оказываюсь перед отелем Africa Sea Lodge. Именно сейчас я чувствую необходимость позвонить маме, чтобы впервые честно рассказать ей, как обстоят дела с моим браком.

Рыдая, я рассказываю изумленной маме о своих мытарствах. Я понимаю, что ей трудно дать сразу какой-то дельный совет, поэтому прошу, чтобы кто-нибудь из нашей семьи приехал в Кению. Мне нужна моральная поддержка. Может быть, это поможет Лкетинге в конце концов больше доверять мне. Мы договариваемся, что созвонимся завтра в это же время. После разговора мне становится легче, и я возвращаюсь домой.

Мой муж, конечно, опять меня в чем-то подозревает и хочет знать, где я была. Когда я говорю ему про телефонный звонок и предстоящий визит членов моей семьи, он, как кажется, успокаивается.

К моему облегчению, следующим вечером я узнаю, что мой старший брат готов приехать. Он будет здесь через неделю с деньгами, которые мне сейчас так нужны. Лкетинга рад познакомиться с кем-то еще из моей семьи. Так как это мой старший брат, он уже заранее проникается к нему уважением и относится сейчас ко мне более дружелюбно. Лкетинга мастерит ему в подарок именной масайский браслет из цветных стеклянных бусин. Я тронута тем, насколько важен этот визит для него и Джеймса.

Мой брат Марк останавливается в отеле Two Fishes. Все счастливы, хотя, он, к сожалению, может остаться только на неделю. Он часто приглашает нас поужинать в отеле. Это прекрасно, хотя я не могу не думать о его счетах. Конечно, он видит моего мужа с лучшей стороны. Лкетинга и вправду на этой неделе совсем не пил и не жевал; он почти не отходит от моего брата. Когда Марк навещает нас, то удивляется, в каких условиях живет его когда-то респектабельная сестра. Но он в восторге от магазина и дает мне несколько хороших советов. Неделя пролетает незаметно, и в последний вечер он долго беседует с моим мужем. Джеймс переводит ему каждое слово. Когда Лкетинга благоговейно и кротко обещает больше не мучить меня своей ревностью, мы считаем, что визит удался.

Джеймс должен вернуться домой через два дня. Поэтому мы сопровождаем его в Найроби и идем в визовый центр за разрешением на работу. Настроение у нас хорошее, я уверена, что все получится. Название магазина было зарегистрировано, и теперь у нас есть полный комплект документов. Мы снова в офисе и нас обслуживает та же женщина, что и две с половиной недели назад. Когда она видит внесенные на счет деньги, вопросы отпадают. Я получаю разрешение на работу на ближайшие два года. Я счастлива. Многие годами ждут его, а мне все обошлось в две тысячи франков.

В Найроби мы закупаем кое-какой товар на масайском рынке. В Момбасе я нахожу фабрики, где можно дешево приобрести украшения, маски, футболки, ткани, сумки и другое. Мой муж обычно сопровождает нас с Напираи. Он редко соглашается с ценами, постоянно торгуется с продавцами. Заглянув однажды в мой магазин, София удивляется – всего за пять недель мы устроились на побережье и получили разрешение на работу. К сожалению, у нее пока ничего не выходит.

У меня напечатано пять тысяч рекламных листовок, представляющих наш магазин. В основном они пользуются спросом у немцев и швейцарцев. Почти во всех отелях мне разрешают разложить их на стойках регистрации. В двух больших отелях я, кроме прочего, арендую витрины для выкладки товаров. Как вишенка на торте у нас в магазине висит наше необычное свадебное фото. Теперь мы готовы.

Мы открываем магазин в девять утра. Я беру с собой омлет и бананы для Напираи. Сначала очень тихо, в магазин ненадолго заходит лишь пара посетителей. В полдень жарко, и туристов на улице нет. Мы решаем сходить перекусить в Укунду и снова открываем магазин в два. Время от времени туристы проходят вниз по главной улице до супермаркета, однако наш магазин не замечают.

Днем к нам заходит группа швейцарцев с листовкой в руках. Я с удовольствием общаюсь с ними, туристы задают много вопросов. Почти все что-то покупают. Я довольна как прошел первый день, хотя понимаю, что нам нужно привлечь больше народу. На второй день, как только появляются белые люди, я предлагаю мужу раздать им листовки. Все сразу смотрят на него. На самом деле это хорошо работает. Сосед-индиец, кажется, расстроен тем, что все туристы проходят мимо него прямиком к нам.

Сегодня, на второй день, продажа уже идет хорошо. Однако, когда Напираи не спит, бывает трудно. Я кладу небольшой матрас под стеллаж для футболок, чтобы дочка могла там спокойно спать. Правда, я еще кормлю, и случается, что покупатели появляются как раз в самый неподходящий момент. Напираи не нравится, когда кормление прерывается, и она кричит так, что ее слышат все. Поэтому мы решаем пригласить няню, которая будет в магазине каждый день. Лкетинга находит молодую девушку лет шестнадцати, жену масаи. Она мне сразу понравилась, потому что приходит в традиционной одежде масаи и красиво украшена. Девушка хорошо ладит с Напираи и отлично вписывается в колорит нашего магазина. Каждый день мы забираем ее на машине и вечером отвозим домой.

Наш магазин работает уже неделю, и оборот увеличивается с каждым днем. Нужно снова закупать товар в Момбасе. Кроме того, возникает новая проблема: Лкетинга не справляется один, потому что иногда в магазине бывает до десяти человек. Нам по-прежнему нужен продавец, чтобы поддерживать торговлю, пока кого-то из нас нет. Это должен быть кто-то из нашей деревни, так как муж примерно через три недели собирается домой, чтобы быть на церемонии обрезания Джеймса. Как член семьи, я также должна присутствовать, и мне очень трудно втолковать мужу, что не очень хорошо закрывать магазин сразу после его открытия. Лишь когда моя младшая сестра Сабина объявляет, что приедет в гости именно в это время, он соглашается оставить меня здесь. Я рада этой новости, потому что в Барсалой меня теперь на аркане не затащить.

Лкетинга больше не возражает и, наоборот, хочет попытаться вернуться обратно так, чтобы увидеться с Сабиной до ее отъезда. Но об этом говорить пока рано. Сначала нам нужно найти помощника. Я предлагаю мужу Присциллу, но он против. Он ей не вполне доверяет. Возмущенная, я напоминаю, сколько она для нас сделала. Но он тверд как кремень. Однажды вечером он приводит с собой парня масаи, который родом из племени масаи-мара и раньше ходил в школу. Поэтому он носит джинсы и рубашку. Меня это не беспокоит, потому что он производит хорошее впечатление. Кажется, он честный человек. Я соглашаюсь, и теперь Уильям – наш новый сотрудник.

Наконец-то я могу организовать поставки футболок и резных деревянных изделий, пока Лкетинга и Уильям присматривают за магазином. Няня сопровождает меня с Напираи. Утомительно ездить от одного торговца к другому, выбирать товары и торговаться. Около полудня я возвращаюсь. Лкетинга околачивается у барной стойки в китайском ресторане, посасывая дорогое пиво. Уильям в магазине. Я спрашиваю, сколько посетителей сегодня было. К сожалению, было продано не так много – всего одно украшение масаи. Все туристы проходят мимо верхней части улицы. Недовольная, спрашиваю, раздавал ли Лкетинга рекламные листовки. Уильям качает головой и говорит, что большую часть времени тот пил пиво в баре. Для этого он взял деньги из кассы. Я сержусь на мужа и на его поведение. Не успевает он зайти в магазин, как повсюду распространяется запах пива. Конечно, тут же возникает ссора, которая заканчивается тем, что он исчезает на машине. Я разочарована. У нас есть работник и няня, а муж пропивает деньги.

Вместе с Уильямом я раскладываю новые товары. Как только мы видим белых людей, он выскакивает на улицу и вручает им листовки. Парень почти всех приводит в магазин, и когда около половины шестого появляется Лкетинга, магазин полон людей, и мы ведем бойкую торговлю. Конечно же, меня спрашивают о моем муже, и я представляю его. Но он даже не смотрит на заинтересованных туристов. Вместо этого Лкетинга хочет знать, что мы уже продали и по какой цене. Мне стыдно за его поведение.

Как-то швейцарец покупает украшения и резную маску для своих двух дочерей. Бизнес идет отлично. Перед уходом мужчина спрашивает, может ли он сфотографировать меня и моего мужа с Напираи. Конечно, я соглашаюсь, потому что он оставил у нас хорошую сумму. Однако Лкетинга заявляет, что тот может сделать это только за отдельную плату. Добродушный швейцарец смущается от такого заявления, а мне становится стыдно. Он делает две фотографии и дает Лкетинге десять шиллингов. Когда он уходит, я пытаюсь объяснить мужу, что нельзя взимать с клиентов плату за фотографии. Он этого не понимает, напротив, обвиняет меня в том, что я возражаю всякий раз, когда он хочет заработать денег. Любой масаи просит деньги за фотографии, почему бы и ему не получить скромное вознаграждение? Он сердито смотрит на меня. Я устало отвечаю, что ни у какого другого масаи нет такого магазина, как у нас.

Появляются другие покупатели, и я беру себя в руки, стараюсь идти им навстречу. Мой муж подозрительно наблюдает за людьми, и если кто-то прикасается к товару, настаивает, чтобы человек его купил. Своим спокойным поведением Уильям умело переманивает покупателей от Лкетинги к себе, чтобы спасти ситуацию.

Через десять дней после открытия мы уже окупили аренду. Я горжусь собой и Уильямом. Большинство туристов приводят к нам знакомых из своего отеля на следующий же день. Наш магазин быстро становится популярным, потому что цены здесь намного ниже, чем в гостиничных бутиках. Я езжу в Момбасу за товаром каждые три-четыре дня.

Спрос на золотые украшения большой, поэтому мне нужна хорошая витрина. Это не так просто, но я нахожу мастерскую, которая делает их на заказ соответственно требуемому размеру. Я смогу забрать ее через неделю. Для этого я беру с собой все имеющиеся у меня одеяла и паркуюсь прямо перед мастерской. Четверо мужчин несут тяжелый стеклянный ящик к машине. Тут выясняется, что все одеяла украдены. Это случилось за какие-то десять минут, хотя я заперла машину. Замок со стороны водительского сиденья сломан. Продавец одалживает мне старые мешки и ящики, чтобы хоть немного смягчить удары. Потеря швейцарских одеял меня очень бесит. Лкетинга тоже расстроится, что его красное одеяло исчезло. Я возвращаюсь в дурном расположении духа.

В магазине только Уильям. Сияя, он сообщает, что продал товара на восемьсот шиллингов. Я хвалю его. Поскольку мы не можем сами выгрузить витрину, он отправляется на пляж за подмогой. Через полчаса парень появляется с тремя масаи; они аккуратно разгружают и устанавливают тяжелую витрину. Я вручаю каждому по десять шиллингов и по бутылке газировки. Я заполняю витрину бижутерией, а парни пьют газировку перед магазином. Там же стоят няня и Напираи. Как всегда, когда вся работа уже сделана, появляется муж в сопровождении мужа нашей няни. Мужчина сердито кричит на молодую жену, и я вижу, что масаи уходят. Я спрашиваю, в чем дело, и узнаю от Уильяма, что муж не хочет, чтобы его жена общалась с другими мужчинами. Если он застанет ее за этим снова, то больше не позволит здесь работать. К сожалению, я не имею права вмешиваться. Но я рада уже тому, что Лкетинга не начинает свои разглагольствования. Я в шоке от поведения мужа девушки, мне жаль ее. Она стоит в стороне, опустив голову.

Слава богу, появляются покупатели, и Уильям услужливо спешит к ним. Из разговора я понимаю, что это швейцарцы, и заговариваю с ними. Они из Биля. Мы знакомимся, и я с любопытством расспрашиваю их о родном городе. Вскоре они приглашают меня на пиво в китайский бар. Я спрашиваю Лкетингу, не возражает ли он. «Почему бы и нет, Коринна? Без проблем, если ты знаешь этих людей», – благодушно соглашается он. Конечно же, я не знаю эту пару, но они приблизительно моего возраста и могут знать кого-то из моих друзей.

Мы сидим в баре около часа. Не успеваю я вернуться, как мне тут же учиняется допрос. Откуда я знаю этих людей? Почему я так много смеялась с мужчиной? Он друг Марко или когда-то был моим другом? Вопрос за вопросом сыплются на меня, словно июльский град. Лкетинга повторяет, как в бреду: «Коринна, ты можешь мне сказать… Нет проблем, я знаю, что теперь у него есть другая женщина… Но, пожалуйста, скажи мне, до поездки в Кению ты спала с ним?» Я затыкаю уши, слезы катятся по моему лицу. Мне хочется кричать.

Наконец-то магазин закрыт, и мы идем домой. Разумеется, Уильям все слышал и наверняка рассказал Присцилле. Как бы там ни было, она подходит и интересуется, все ли у нас в порядке. Я не могу держать это в себе и рассказываю о сегодняшней сцене. Она пытается уговорить Лкетингу не быть таким ревнивым, а мы с Напираи ложимся спать. Сестра приедет через две недели, и, если повезет, моего мужа здесь уже не будет. Ссоры происходят все чаще, и от обещаний, данных Лкетингой после приезда моего брата, уже не осталось ни следа.

Каждое утро я встаю в семь, чтобы к девяти быть в магазине. Теперь представители оптовиков приходят ко мне почти каждый день, предлагают резные изделия или золотые украшения. Такой способ пополнения ассортимента сильно облегчает мне жизнь. Однако я могу пользоваться этой услугой, если только Лкетинги нет в магазине, потому что он ведет себя очень грубо. Каждый представитель сначала обращается ко мне, а мужу это не нравится. Однажды он прогоняет их, говоря, что они должны обращаться к нему. Они что, не знают, кому принадлежит магазин? На вывеске написано Sidais-Massai-Shop. В противоположность Лкетинге, Уильям по-настоящему помогает мне. Он выскальзывает из магазина и любезно просит представителей вернуться после обеда, когда муж будет в Укунде.

Пройдет неделя, прежде чем Лкетинга засобирается домой. Он хочет вернуться через три недели, чтобы познакомиться с Сабиной в последнюю неделю ее отпуска.

Каждый день мы с Уильямом вместе ездим в магазин. Няня обычно уже там, либо мы захватываем ее по пути. Бывает, туристы приходят сразу к открытию. В основном это итальянцы, американцы, англичане или немцы. Мне нравится, что я могу легко общаться со всеми. Уильям без напоминания выбегает на улицу и раздает рекламные листовки, и эта приманка работает все лучше и лучше. Бывают дни, когда, среди прочего, мы продаем до трех золотых цепочек с кенийским гербом. Два раза в неделю к нам приезжает посредник, кому я могу передавать заказы клиентов.

В полдень мы на полтора часа закрываемся на обед и отправляемся к Софии поесть спагетти и салата. Ее ресторан только что открылся, хотя у нее до сих пор нет разрешения на работу. София очень рада, что наши девочки играют вместе. Конечно, я плачу за Уильяма, потому что обед стоит половину его месячной зарплаты. Парню было неловко, что за него платят, и он даже хотел отказаться ходить туда со мной, но он помогает мне присматривать за Напираи. Кроме того, он так усердно работает, что я рада пригласить его. Няня обедает дома.

Сейчас у нас очень хорошие выручки, так что каждый день мне приходится отвозить деньги в банк. Проблем с машиной больше не возникает. Раз в неделю я езжу в Момбасу и делаю закупки, а все остальное покупаю у бродячих торговцев. Мне комфортно в роли деловой женщины. Это первые с открытия дни в магазине, когда везде царит гармония.

Сабина прибывает в отель Africa-Sea-Lodge на второй неделе августа. Мы с Присциллой и Напираи отправляемся встретить сестру, пока Уильям присматривает за магазином. Мы обе очень рады встрече. Это ее первый отпуск на другом континенте. К сожалению, у меня мало времени, не хочется надолго оставлять магазин. Сестра говорит, что первый день просто поваляется на пляже. Вечером мы встречаемся, и я везу ее к нам в деревню. Она тоже крайне удивлена нашим жилищем, хотя оно ей нравится.

Воины-соседи с любопытством спрашивают, что это за девушка, и обнимают мою сестру. Кажется, Сабине воины тоже понравились. Однако я ее предостерегаю и рассказываю о своих мучениях с Лкетингой. Она не может в это поверить и очень сожалеет, что Лкетинга уехал.

Сестра хочет поужинать в отеле. Я везу ее туда на машине, захватив нескольких воинов. Высадив пассажиров, договариваюсь с Сабиной встретиться завтра вечером в баре. Я отъезжаю, а сестра весело болтает с масаи. Я отправляюсь ужинать к Присцилле. Лкетинги дома нет.

На следующий день Сабина появляется в магазине с Эди. Они познакомились вчера на Bush-Baby-Disco. Ей всего восемнадцать, и она хочет брать от жизни все. Я вижу мало хорошего в этом знакомстве, хотя мне очень нравится Эди. Большую часть времени они гуляют вокруг бассейна на территории гостиничного комплекса.

Поскольку я постоянно занята в магазине, редко вижу сестру. Она много времени проводит с Эди. Иногда она приходит в деревню выпить чаю. Она зовет меня на дискотеку, но из-за Напираи это невозможно. Кроме того, если вдруг появится Лкетинга, возникнет масса проблем. Сабина в недоумении, что со мной произошло – я ведь всегда была такой независимой. Но она просто еще не знает моего мужа.

Горькое разочарование

Восемь дней пролетели быстро. Уильям и я в магазине. На улице удушающе жарко, покупателей почти нет. Но мы довольны нашим оборотом, о котором София пока может только мечтать. Я сижу на крыльце магазина, а Напираи, несмотря на свои тринадцать месяцев, с удовольствием сосет мою грудь. Вдруг из-за индийского магазина выходит высокий мужчина и направляется к нам.

Я не сразу узнаю Лкетингу. Я не чувствую радости, словно я заморожена. Его вид вызывает у меня оторопь. Он состриг свои длинные рыжие волосы, на голове никаких украшений. На нем старомодная рубашка и темно-красные джинсы, слишком узкие и слишком короткие. На ногах – дешевые пластиковые тапочки, а походка кажется какой-то деревянной. «Коринна, почему бы тебе не поздороваться со мной? – говорит он. – Ты мне не рада?»

Только сейчас я понимаю, что, должно быть, ужасно на него посмотрела. Чтобы как-то отвлечься от увиденного, показываю Напираи папу. Он с радостью берет ее на руки. Она же, кажется, не узнает отца в новом обличье и сразу тянется ко мне.

Мой муж заходит в магазин и все осматривает. Увидев новые пояса масаи, он хочет знать, откуда они. «От Присциллы», – отвечаю я. Он откладывает их в сторону, чтобы позже вернуть. Он не хочет продавать ничего изготовленного ею, чтобы не платить ей проценты. Он уже страшно бесит меня, и я чувствую спазмы в животе. «Коринна, где твоя сестра?» – спрашивает он. «Не знаю. Может быть, в гостинице», – отвечаю я. Он требует ключи от машины и хочет навестить ее, хотя даже не знает, как она выглядит.

Лкетинга возвращается через час. Конечно, он ее не нашел. Зато купил мираа в Укунде. Он садится перед входом и принимается жевать. Через короткое время вокруг на земле появляются листья и обглоданные стебли. Я предлагаю ему съесть свою траву где-нибудь в другом месте. Он же думает, что я хочу избавиться от него. Он идет к Уильяму и подробно о чем-то его расспрашивает.

О доме и Джеймсе муж ничего не рассказывает. Лкетинга просто дождался обрезания и рано ушел с праздника. Я осторожно спрашиваю, где его прежняя одежда и почему он подстригся. Одежда в сумке, вместе с волосами. Он больше не принадлежит к воинам, поэтому канга ему не нужна. Я говорю, что большинство масаев в Момбасе до сих пор носят традиционную одежду, украшения и длинные волосы, кроме того Лкетинга – лицо нашего бизнеса. Из сказанного он делает вывод, что другие масаи нравятся мне больше, чем он. Я хочу лишь, чтобы он сменил рубашку и джинсы на кангу, так как эта простая одежда идет ему гораздо больше. Но пока я этого не озвучиваю, чтобы не подливать масла в огонь.

Мы возвращаемся домой и застаем Сабину, сидящую с Эди и другими воинами перед хижиной. Я знакомлю ее с мужем. Он радостно ее приветствует. Сабина смотрит на меня немного удивленно. Конечно, его вид тоже приводит сестру в замешательство. Лкетинга, вероятно, не догадывается, почему Сабина здесь.

Через полчаса Сабина собирается пойти ужинать в отель. Это единственная возможность перекинуться с ней парой слов, поэтому я предлагаю быстро отвезти ее, пока муж побудет с Напираи. Однако Лкетинга вызывается сам отвезти сестру. Сабина в ужасе смотрит на меня и говорит по-швейцарски, что, если этот человек будет за рулем, она не сядет в машину. Она его совсем не знает, и по его виду не скажешь, что он способен управлять транспортным средством. Я не знаю, что делать и что ей сказать. Повернувшись к Лкетинге, Сабина говорит: «Спасибо, я пройдусь с Эди». Я замираю, предчувствуя, что сейчас произойдет. Лкетинга смеется и отвечает: «Почему ты идешь с ним? Ты же сестра Коринны. Значит, ты и мне как сестра».

Когда уговорить ее не удается, Лкетинга предлагает встретиться с ней вечером в Bush-Baby-Bar, так как не хочет, чтобы она пошла туда одна. Сабина слегка раздраженно отвечает: «Я иду туда с Эди, а ты, если хочешь, приходи с Коринной». Я вижу, что теперь он понимает, в чем здесь дело. Сабина, пользуясь замешательством, исчезает с Эди. Я занимаюсь Напираи. Муж долго не произносит ни слова и усиленно жует мираа. Потом он интересуется, чем я занималась по ночам. Я говорю, что либо захожу к Присцилле, которая живет в тридцати метрах от нас, либо ложусь спать. «А кто ложился рядом?» – спрашивает он. Я отвечаю довольно резко: «Только Напираи!» Он смеется и продолжает жевать.

Укладываясь, я надеюсь, что он еще долго просидит на улице, потому что у меня нет ни малейшего желания заниматься с ним любовью. Теперь я в полной мере понимаю, насколько притупились мои чувства к этому человеку. После двух с половиной недель свободы теперь жизнь кажется невыносимой.

Вскоре он тоже ложится. Я, лежа у стены вместе с Напираи, притворяюсь спящей. Муж заговаривает со мной, но я не отвечаю. Когда он принимается ласкать меня, что в обычной ситуации было бы нормальным после разлуки, я испытываю ужас и отвращение. Я просто не могу и не хочу. Новое разочарование слишком велико. Я отталкиваю его и говорю: «Может быть, завтра». Он произносит: «Коринна, ты моя жена, я тебя давно не видел. Я хочу любви! Может быть, тебе достаточно любви других мужчин!» – «Нет! Нет у меня любви, и я не хочу любви!» – кричу я.

Конечно, всем все слышно, но я больше не в силах себя контролировать. Напираи просыпается и начинает плакать. Разъяренный Лкетинга встает, надевает украшения, кангу и ускользает в ночь. Дочка кричит и никак не может успокоиться. В комнате появляется Присцилла. Она берет Напираи на руки. Я так измотана, что не могу говорить с ней о наших проблемах. Единственное, я говорю, что Лкетинга совсем спятил. Она спокойно возражает, что все мужики такие, но здесь нельзя так кричать, иначе будут проблемы с арендодателем. Затем уходит.

Как обычно, на следующий день мы с Уильямом отправляемся в магазин. Я не знаю, где ночевал мой муж, настроение подавленное. Няня и Уильям тоже сегодня не особенно разговорчивы. Мы рады любому посетителю – они отвлекают нас от грустных мыслей, хотя сегодня даже я неохотно общаюсь с ними.

Лкетинга появляется около полудня. Он по каждому поводу начинает цепляться к Уильяму. Муж не желает больше сам раздавать листовки и посылает Уильяма. Кроме того, он не хочет, чтобы Уильям обедал с нами. К Софии он меня тоже не пускает, считая, что нам с ней не о чем разговаривать.

Складывается впечатление, что в кассе уже несколько дней недостача. Не могу сказать точно, сколько, но я уже не хожу в банк каждый день. Лкетинга тоже время от времени берет деньги, а я покупаю товары у торговцев. Но интуиция мне подсказывает, что что-то не так. Пока я не решаюсь говорить об этом с мужем.

Отпуск сестры подходит к концу, но, к сожалению, мы мало бываем вместе. В предпоследний день вечером мы отправляемся с ней и Эди на дискотеку. Это ее желание, видимо, она хочет напоследок пообщаться со мной. Напираи остается с Присциллой. Мы с Лкетингой сидим за столиком, а Сабина и Эди весело танцуют. Я немного выпила, чего давно не делала. Мысли мои возвращаются к тому времени, когда я была здесь с Марко и едва не лишилась чувств, когда в дверях показался мой масаи. Сколько воды утекло с тех пор! Я пытаюсь скрыть слезы. Я не хочу испортить последний день с Сабиной и не дай бог еще спровоцировать ссору с мужем. Наверное, тогда он тоже был счастливее, чем сейчас.

Вернувшись к столу, сестра сразу замечает, что со мной что-то не так. Я встаю и иду туалет. Я умываюсь холодной водой, а Сабина стоит рядом и обнимает меня. Мы молчим. Затем она сует мне сигарету и говорит, чтобы я потом не торопясь выкурила ее. В сигарете табак, смешанный с марихуаной; сестра уверена, что это пойдет мне на пользу. Если я захочу еще, нужно лишь связаться с Эди.

Возвращаемся к столу. Лкетинга приглашает Сабину на танец. Пока они танцуют, Эди спрашивает, есть ли у меня проблемы с мужем. «Иногда», – коротко отвечаю я. Эди тоже хочет потанцевать, но я отказываюсь. Вскоре мы с Лкетингой уходим, потому что я впервые оставила Напираи с Присциллой и оттого мне не по себе. Я прощаюсь с Сабиной и желаю ей хорошо долететь.

В темноте мы бредем в деревню. Свою дочурку я слышу издалека. Присцилла успокаивает меня, говоря, что Напираи только что проснулась и, конечно, скучает по груди. Пока Лкетинга с Присциллой разговаривают, я иду в нашу комнату. Напираи снова засыпает, и я сажусь на улице в душном ночном воздухе и закуриваю сигарету, которую дала сестра. Жадно вдыхаю дым. Не успеваю я в последний раз затянуться, как появляется Лкетинга. Надеюсь, он не учуял запаха.

Я чувствую себя свободнее и легче и внутренне улыбаюсь. Когда голова начинает кружиться, я ложусь. Лкетинга говорит, что я какая-то не такая, но я сваливаю все на алкоголь, от которого отвыкла. Сегодня мне нетрудно выполнить свой супружеский долг. Даже Лкетинга удивлен моей готовностью.

Просыпаюсь ночью от того, что мне срочно нужно в туалет. Выбравшись, делаю все непосредственно за нашим жилищем, так как туалет слишком далеко, а голова все еще кружится. Когда я снова оказываюсь в нашей большой кровати, муж в темноте спрашивает, куда я ходила. Не удовлетворившись моим ответом, он встает, берет фонарик и просит показать ему место. Каннабис еще не выветрился, мне все кажется очень смешным. Лкетинга, однако, находит, что я недостаточно сонная, и из этого заключает, что у меня была назначена с кем-то встреча. Я хохочу и показываю ему темное пятно на земле. Скоро мы снова засыпаем в тишине.

Утром голова раскалывается и меня окутывает глубокая тоска. После завтрака мы едем на работу и впервые по дороге не встречаем Уильяма. Подъехав к магазину, обнаруживаем, что он уже там. Поскольку меня это не касается, я не спрашиваю, где он был. Он кажется нервным и замкнутым. Сегодня ничего особенного не происходит, но после закрытия магазина я замечаю, что кто-то взял деньги из моей сумки. Что делать? Решаю понаблюдать за Уильямом и Лкетингой, когда они вместе. Ничего особенного не замечаю, но и няне я теперь тоже не доверяю.

Уже дома, когда я возвращаюсь из душа, Присцилла сидит у нас и беседует с Лкетингой. Среди прочего, она рассказывает, что Уильям каждую ночь тратит много денег в Укунде. Она не может объяснить, откуда у него столько денег, но полагает, что нам лучше понаблюдать за ним. Мне неприятно думать, что у меня крадут деньги, однако я не спешу с выводами и решаю сначала переговорить с Уильямом с глазу на глаз. Если муж вышвырнет его, вся работа ляжет на мои плечи. К тому же до сих пор я была очень им довольна.

На следующий день парень приезжает на работу из Укунды. Лкетинга пытается поговорить с ним о пропаже денег, но тот все отрицает. Когда прибывают первые туристы, Уильям работает, как ни в чем не бывало. Лкетинга собирается съездить в Укунду. Полагаю, хочет разузнать насчет Уильяма.

Оставшись с Уильямом наедине, я напрямую заявляю ему, что мне известно, что он ежедневно крадет у меня деньги. Я ничего не скажу Лкетинге, если он пообещает впредь работать честно. В этом случае я его не уволю. Через два месяца, с началом туристического сезона, он обязательно получит повышение. Он молча смотрит на меня. Я уверена, что он сожалеет о содеянном и воровал, чтобы отомстить Лкетинге за плохое к нему отношение. Когда мы работали вдвоем, не пропало ни шиллинга.

Вернувшись из Укунды, Лкетинга сообщает, что Уильям провел ночь на дискотеке, где, по свидетельствам очевидцев, сорил деньгами. Он требует объяснений. Я вмешиваюсь и говорю, что вчера парень получил аванс. Работа возвращается в нормальное русло, однако напряжение сохраняется.

После тяжелого рабочего дня я скучаю по сигаретке, которая могла бы меня приятно расслабить, и думаю, где бы встретиться с Эди. Сегодня я не могу придумать повода уйти, но завтра отправлюсь в Africa-Sea-Lodge, чтобы заплести дреды. Это займет часа три, так что есть большая вероятность, что я встречу Эди в баре.

После обеда отправляюсь на машине в отель. Оба парикмахера заняты, и мне приходится ждать полчаса. Затем начинается болезненная процедура. Мои волосы заплетают шерстяными нитками, а в конце каждой косы втыкают цветные стеклянные бусины. Поскольку я хочу много тонких косичек, работа занимает более трех часов. Уже почти половина шестого, а процедура еще не закончена.

Безысходность

Внезапно в парикмахерскую входит мой муж с Напираи на руках. Я не понимаю, что это значит – машина у меня, а наш магазин в нескольких километрах отсюда. Он смотрит на часы и начинает упрекать меня, что я так сильно задержалась здесь. Как можно спокойнее я отвечаю, что процедура только что завершилась. Он кладет мне на колени Напираи. Ее штанишки насквозь мокрые. Я сердито спрашиваю, зачем он пришел сюда с дочкой и где няня. Он отправил ее и Уильяма домой и закрыл магазин. Он не сумасшедший и знает, что у меня с кем-то назначена встреча, иначе я бы давно уже объявилась. Возражения бесполезны, этот человек просто отравлен ревностью. Он убежден, что до того, как пойти в парикмахерскую, я встречалась с другим воином.

Я хочу покинуть гостиничный комплекс как можно скорее и сразу же отправиться домой. У меня пропало всякое желание работать. Это не укладывается в голове: я не могу даже сходить в парикмахерскую без того, чтобы мой муж не сходил с ума! Так больше не может продолжаться! Вне себя от ярости, я предлагаю Лкетинге вернуться домой и найти себе вторую жену. Я даже поддержу его материально. Но он должен уйти, чтобы мы могли друг от друга отдохнуть. У меня нет любовника, и он мне не нужен. Я просто хочу работать и жить спокойно. Он может вернуться через два-три месяца, а там посмотрим. Но мои доводы не доходят до Лкетинги. Ему не нужна никакая другая женщина, он любит только меня. Он хочет вернуть все назад, чтобы все было так, как было до рождения Напираи. Он просто-напросто не понимает, что это он все разрушил своей проклятой ревностью. Я могу свободно дышать только без него. Мы кричим друг на друга, и я снова плачу и не знаю, как выбраться из всего этого. У меня даже нет сил утешить Напираи, я сама так несчастна. Я чувствую себя как в тюрьме. Я должна с кем-нибудь поговорить. Может быть, София меня поймет? Хуже уже некуда, поэтому я сажусь в машину, оставив мужа и ребенка. Он преграждает мне путь, но я просто давлю на газ. «Ты сошла с ума, Коринна!» – кричит он.

София полагала, что все в порядке, раз я так долго не появлялась. Когда я рассказываю ей всю правду, она в шоке. В отчаянии я говорю ей, что, может быть, вернусь в Швейцарию, потому что боюсь, что однажды все это плохо кончится. София возражает: теперь, когда дела идут так хорошо и у меня есть разрешение на работу, я должна взять себя в руки. Может быть, Лкетинга все-таки отправится домой, потому что ему неуютно в Момбасе. Мы много говорим, и я чувствую, что внутри я вся выгорела. Я спрашиваю, есть ли у нее марихуана. Меня выручает ее бойфренд. Немного прядя в себя, отправляюсь обратно. Я готова к следующей пытке. А мой муж лежит перед домом и играет с Напираи. Он не говорит ни слова. Да он даже не хочет знать, где я была. Это что-то новенькое!

В комнате я торопливо сворачиваю и выкуриваю сигарету. Все тут же меняется, и мне кажется, что все совсем не так страшно. Веселая, я сижу на улице и с удовольствием наблюдаю, как моя дочь пытается вскарабкаться на дерево. Когда мой разум проясняется, я покупаю рис и картошку, чтобы приготовить ужин. После марихуаны очень хочется есть. Позже, как обычно, купаю Напираи в тазу, а затем сама отправляюсь в «кустарниковый душ». Как всегда, я замачиваю подгузники на ночь, чтобы утром перед работой выстирать их. Затем ложусь спать. Муж везет воинов на танцевальное представление.

Дни летят незаметно, и каждую ночь я с нетерпением жду новой сигареты. Мы с мужем стали чаще заниматься любовью, но не потому, что мне это нравится, а потому что мне все равно. Моя жизнь пуста. Машинально я открываю магазин и начинаю торговать вместе с Уильямом, который появляется все более и более нерегулярно. Лкетинга, наоборот, проводит в магазине почти целый день. Приходят туристы с фотоаппаратами и видеокамерами, и вскоре мы становимся героями множества фотосессий. Мой муж продолжает требовать деньги за фотосъемку, что меня уже больше не расстраивает. Он не понимает, почему нас хотят фотографировать, и справедливо замечает, что мы не обезьяны.

Туристы продолжают спрашивать, где наша дочь, полагая, что Напираи, играющая с няней, является ее ребенком. Мне приходится объяснять всем, что этот ребенок наш. Мы смеемся над их предположениями о няне, пока мой муж не начинает замечать в этих предположениях недобрую закономерность. Я пытаюсь успокоить его: какая нам разница, что они думают? Тем не менее Лкетинга буквально пытает нечастных клиентов, спрашивая, почему они не узнают во мне мать Напираи. В результате некоторые покупатели с опаской покидают магазин. К няне он тоже относится с подозрением.

Моя сестра уже почти месяц как вернулась домой. Время от времени появляется Эди, чтобы узнать, нет ли от нее писем. Но Лкетинга смотрит на это сквозь свою диковинную призму. Будучи уверенным, что Эди приходит ко мне, он однажды застукивает нас с марихуаной. Он называет меня преступницей и угрожает сообщить обо всем в полицию.

Собственный муж хочет засадить меня в тюрьму! Можно подумать, что он забыл, каково там! В Кении законы о наркотиках очень строги. С большим трудом Эди удается отговорить его обращаться в полицию Укунды. Я в таком шоке, что не могу даже заплакать. В конце концов мне нужна марихуана, чтобы как-то выносить его! Но я должна пообещать, что больше никогда не буду курить, иначе он на меня донесет. Он не желает жить с женщиной, которая нарушает законы Кении. А вот мираа, напротив, разрешена.

Теперь муж обыскивает мои карманы и нюхает каждую сигарету, которую я выкуриваю. Дома он рассказывает обо мне Присцилле и всем, кто готов его слушать. Все, конечно, в шоке. Я чувствую себя одинокой и несчастной. Он сопровождает меня всякий раз, когда я иду в туалет. Мне даже больше не разрешено ходить в деревенский магазин. Моя свободная территория – наш магазин, а дома я в основном просто сижу на кровати. Единственное, что имеет для меня смысл, это мой ребенок. Напираи, кажется, чувствует, что мне плохо. Она остается со мной большую часть времени и бормочет: «Мама, мама» и еще какие-то неразборчивые слова. Присцилла к нам больше не заходит. Ей не нужны неприятности.

Я больше не получаю удовольствия от своей работы. Лкетинга всегда рядом, как тень. Он следит за каждым моим шагом, где бы я ни находилась – в магазине или в китайском баре. По десять раз на дню он перетряхивает мою сумку.

Сегодня к нам заходят швейцарские туристы. Я не хочу много с ними разговаривать и объясняю, что мне нездоровится. Муж появляется, когда швейцарка восхищается Напираи и, ничего не подозревая, замечает сходство ребенка с няней. Я снова объясняю, чей это на самом деле ребенок, а Лкетинга спрашивает: «Коринна, почему все уверены, что этот ребенок не твой?» Этой фразой он разрушает мою последнюю надежду и мое последнее уважение к нему.

Словно в трансе, не отвечая на остальные вопросы, я встаю и иду в китайский ресторан. Я прошу у хозяина разрешить мне позвонить. Связавшись с офисом Swissair в Найроби, я спрашиваю о ближайшем возможном рейсе в Цюрих для меня и моей полуторагодовалой дочки. Проходит некоторое время, и мне сообщают, что на рейс, который будет через четыре дня, еще есть свободные места. Я понимаю, что частные лица не могут бронировать места по телефону, но прошу женщину все-таки зарезервировать для меня места. Я могу забрать и оплатить билеты только за день до вылета. Но мне это очень важно, и я обязательно приеду. Мое сердце начинает биться сильнее, когда я слышу ее «хорошо».

Я медленно возвращаюсь в магазин и прямо говорю, что еду в Швейцарию на каникулы. Лкетинга сначала неуверенно смеется, затем говорит, что я могу поехать без Напираи, чтобы у него была уверенность, что я вернусь. Я устало отвечаю, что мой ребенок летит со мной. Я приеду снова, как всегда, но мне нужно немного отдохнуть от напряженной работы в магазине, потому что в декабре начнется туристический сезон и спрос на наши товары возрастет. Лкетинга не согласен и не хочет подписывать разрешение на выезд. Тем не менее через два дня я собираю вещи. Присцилле и Софии удается убедить Лкетингу. Все уверены, что я вернусь.

Побег

В последний день я оставляю в Кении все, что успела нажить. Муж беспокоится, чтобы я не забыла взять все необходимое для Напираи. Я отдаю ему все банковские карты, чтобы он не сомневался в моем возвращении. Кто так охотно отдаст кучу денег, машину и полностью оборудованный магазин?

Я вижу, что Лкетинга колеблется. Он сопровождает нас с Напираи в Момбасу. Нам уже нужно садиться в автобус до Найроби, а он еще ничего не подписал. В последний раз я прошу его об этом, говоря, что я в любом случае улечу. Я настолько опустошена, настолько оцепенела, что слез больше нет.

Водитель запускает двигатель. Лкетинга стоит рядом с нами в автобусе и просит кого-то из пассажиров перевести ему написанный мной на листе бумаги текст, который гласит, что мой муж Лкетинга Лепарморийо разрешает мне выехать из Кении в Швейцарию сроком на три недели вместе с нашей дочерью Напираи.

Водитель автобуса сигналит в третий раз. В качестве подписи Лкетинга чертит на бумаге свой знак и говорит: «Не знаю, увижу ли я тебя и Напираи еще раз!» Затем он выпрыгивает из автобуса, и мы уезжаем. Только сейчас у меня градом катятся слезы. Я смотрю в окно и прощаюсь со знакомыми пейзажами, проплывающими мимо.

Дорогой Лкетинга!

Надеюсь, ты простишь меня за то, что я должна сказать тебе сейчас. Я больше не вернусь в Кению.

С тех пор я много думала о нас. Более трех с половиной лет назад я так любила тебя, что была готова жить с тобой в Барсалое. Я подарила тебе дочь. Но я перестала испытывать любовь к тебе с того дня, как ты обвинил меня в том, что этот ребенок не твой. Думаю, ты это тоже заметил.

Я никогда не хотела никого другого и никогда не лгала тебе. Но за все эти годы ты так и не понял меня, может быть, еще и потому, что я mzungu. Наши миры очень разные, но я надеялась, что однажды они станут похожими.

Но теперь, когда мы упустили последний шанс, который был у нас в Момбасе, я вижу, что ты несчастен, и я, конечно, тоже. Мы еще молоды и не можем так дальше жить. Сейчас ты меня не поймешь, но через некоторое время будешь счастлив с кем-то другим. Тебе легко найти новую женщину из твоего мира. Но теперь уже ищи женщину самбуру, а не новую белую женщину, мы слишком разные! И у тебя будет много детей.

Я взяла с собой Напираи, потому что она – единственное, что у меня осталось. Я знаю, что у меня больше никогда не будет детей. Я не смогла бы жить без нее. Она моя жизнь! Пожалуйста, пожалуйста, Лкетинга, прости меня! У меня больше нет сил жить в Кении. Я всегда была там очень одинока, у меня никого не было, а ты обращался со мной как с преступницей. Сам ты этого не замечал, потому что это Африка. Еще раз говорю тебе: я никогда не делала ничего плохого.

Теперь тебе нужно подумать о том, что делать с магазином. Я напишу Софии тоже, она может тебе помочь. Я оставляю тебе весь бизнес. Но если ты надумаешь продать его, веди дела с Анилом, индийцем.

Отсюда я буду помогать тебе, насколько смогу, я хочу, чтобы у тебя все было хорошо. Если у тебя возникнут проблемы, обращайся к Софии. Арендная плата за магазин внесена до середины декабря, но, если ты больше не захочешь работать, тебе обязательно нужно поговорить с Анилом. Машину я тоже оставляю тебе. Я приложу подписанный документ. Если ты захочешь продать машину, получишь не менее восьмидесяти тысяч шиллингов, но для этого нужно найти надежного человека, который тебе поможет. После этого ты станешь состоятельным человеком. Прошу, Лкетинга, не грусти, ты найдешь лучшую жену, потому что ты молод и красив. Благодаря Напираи у меня будет о тебе добрая память. Пожалуйста, пойми меня! Я бы умерла в Кении, и я не думаю, что ты бы этого хотел. Моя семья не думает о тебе плохо, ты им по-прежнему нравишься, но мы слишком разные.

Привет от Коринны и семьи.

Дорогой Джеймс!

Надеюсь, ты в порядке. Я в Швейцарии, и мне очень грустно. Теперь я понимаю, что никогда не вернусь в Кению. Сегодня я написала об этом Лкетинге, потому что больше не в силах жить с твоим братом. Я чувствовала себя очень одинокой, потому что я белая. Ты был всему этому свидетелем. Я дала ему шанс в Момбасе, но лучше не стало, стало хуже. Когда-то я так его любила! Но после ссоры из-за Напираи эта любовь практически прошла. С того дня мы только и делали, что ссорились с утра до вечера. Его мысли всегда были негативными. Я не думаю, что он знает, что такое любовь, потому что тот, кто любит, не говорит таких вещей.

Момбаса была моей последней надеждой, но он не изменился. Это было похоже на тюрьму. Мы открыли хороший магазин, но я не думаю, что он сможет работать там один. Пожалуйста, посети Момбасу как можно скорее и поговори с ним! Сейчас у него никого нет, он совсем один. Если он хочет продать магазин, я могу позвонить Анилу, но мне нужно знать, какие у него планы. Он может оставить себе машину. Пожалуйста, Джеймс, отправляйся в Момбасу как можно скорее, потому что Лкетинга будет очень нуждаться в тебе, когда получит мое письмо. Я буду помогать из Швейцарии, чем смогу. Если он продаст все, он будет богат. Но ему придется быть осторожным, иначе большая семья быстро потратит все деньги. Я не знаю, как магазин будет работать без меня, но до этих пор у нас был неплохой бизнес. Пожалуйста, проследи за всем, потому что в магазине много золотых украшений и прочего. Я не хочу, чтобы Лкетинга был обманут. Я надеюсь, что все смогут простить меня за то, что я была вынуждена сделать. Если бы я вернулась в Кению, я бы вскоре там умерла.

Пожалуйста, объясни все маме. Я люблю ее и никогда не забуду. К сожалению, я не могу с ней поговорить. Скажи ей, что я перепробовала все, чтобы жить с Лкетингой. Но он живет в другом мире. Пожалуйста, напиши, как только получишь это письмо. У меня самой много проблем, потому что я не знаю, смогу ли я остаться в Швейцарии. Если нет, уеду в Германию. Следующие три месяца я буду жить с мамой.

Привет от Коринны.

Дорогой отец Джулиано!

Я нахожусь в Швейцарии с 6 октября 1990 года. Я не вернусь в Кению. Я больше не в силах жить с мужем. Я написала ему об этом две недели назад. Теперь жду его ответа. Это сильно ударит по нему, потому что я убедила его, что еду в Швейцарию только на каникулы. В противном случае он бы никогда не позволил мне покинуть страну с Напираи.

Как Вам известно, мы открыли магазин сувениров на южном побережье. У нас был хороший бизнес с самого первого дня. Но мой муж не изменился. Он ревновал меня, даже если я просто разговаривала с туристами. Все эти годы он не доверял мне. В Момбасе все это было похоже на тюрьму. Мы просто постоянно ссорились, что также не было хорошо для Напираи.

У моего мужа доброе сердце, но что-то не так в его голове. Мне очень трудно об этом говорить, но я не одинока в этом мнении. Все наши друзья отвернулись от нас. Его боялись даже некоторые туристы. Это было не каждый день, но в последнее время стало случаться все чаще. Я оставила ему все: магазин, машину и прочее. Он может все продать и вернуться в Барсалой состоятельным человеком. Я была бы счастлива, если бы у него была хорошая жена и много детей.

Прилагаю к письму несколько кенийских шиллингов, чтобы Вы передали их матери моего мужа. У меня все еще есть деньги в Barclays Bank. Может быть, Вы сможете сделать так, чтобы мама получила их? Я была бы Вам очень благодарна за это. Пожалуйста, ответьте мне.

Я написала Вам это письмо, чтобы была понятна ситуация, когда вдруг услышите об этих событиях. Поверьте, я старалась изо всех сил. Я надеюсь, что Бог меня тоже простит.

Привет от Коринны и Напираи.

Привет, София!

Я только что получила весточки от тебя и от Лкетинги. Мне очень грустно, и я плачу. Я уже сказала тебе, что не вернусь. Это правда. Мне это было ясно еще до того, как я добралась до Швейцарии. Ты тоже немного знаешь моего мужа. Я любила его больше, чем кого-либо в своей жизни! Ради него я была готова жить настоящей жизнью самбуру. Я много раз болела в Барсалое, но осталась, потому что любила его. Многое изменилось с тех пор, как я родила Напираи. Однажды он заявил, что этот ребенок не его. С того дня моя любовь сломалась. Дни проходили со взлетами и падениями, и он часто плохо обращался со мной. София, клянусь тебе Богом, у меня никогда не было другого мужчины, никогда! Тем не менее мне приходилось выслушивать подозрения с утра до ночи. В Момбасе я дала нам с мужем еще один шанс. Но я не могу продолжать так жить. Он и сам этого не замечал! Я отказалась от всего, даже от родины. Я, конечно, тоже изменилась, но думаю, что это нормально в данных обстоятельствах. Мне очень жаль и его, и себя. Я не знаю, где буду жить в будущем.

Больше всего я сейчас беспокоюсь за Лкетингу. У него больше нет помощников в магазине, а один он не справится. Пожалуйста, дай мне знать, если он захочет сохранить его. Я была бы счастлива, если бы он мог управлять магазином, в противном случае он должен продать все. То же касается и автомобиля. Напираи остается со мной. Я знаю, что так она будет счастливее. Пожалуйста, София, позаботься немного о Лкетинге, у него теперь будет много проблем. К сожалению, я мало чем могу ему помочь. Если бы я снова приехала в Кению, он больше никогда не отпустил бы меня в Швейцарию.

Надеюсь, его брат Джеймс приедет в Момбасу. Я написала ему. Пожалуйста, помогите ему с переговорами. Я знаю, что у тебя тоже много проблем, и надеюсь, что ты скоро решишь их. Желаю тебе, чтобы все было хорошо и чтобы ты снова нашла себе белую подружку! Мы с Напираи никогда тебя не забудем.

Желаю всего наилучшего и обнимаю,

Коринна.

Я хотела бы поблагодарить всех моих друзей, которые поддерживали меня во время написания книги, особенно Ханни Старк, вдохновившую меня взяться за эту работу, и Аннелиз Дюбахер, взявшую на себя титанический труд по набору текста.

Лкетинга.

Коринна и масаи.

Примечания

1

Полукочевой нилотский народ, близкородственный масаям, населяющий север и центральные регионы Кении. Самбуру живут за счет животноводства, выращивая крупный рогатый скот, а также овец, коз и верблюдов. – (Здесь и далее прим. ред.)

2

Масаи-Мара – заповедник на юго-западе Кении, в округе Нарок. Является северным продолжением национального парка Серенгети. Заповедник назван в честь племени масаи, традиционного населения региона, и реки Мара, которая разделяет его.

3

Привет! (суахили)

4

Не спеши (суахили).

5

Кикуйю являются представителями коренной этнической группы банту в центральной Кении. При численности населения 8 148 668 человек по состоянию на 2019 год они составляют 17,13 % от общей численности населения Кении, что делает их самой многочисленной этнической группой.

6

Сосуд из высушенных плодов тыквы или калебасового (горлянкового) дерева (кресченции). Широко распространен у народов Африки, Южной Америки, Средней, Южной и Юго-Восточной Азии, а также Океании. Используется для хранения продуктов, прежде всего для напитков.

7

Белый (суахили).

8

Мягкий наркотик-стимулятор. Трава, вызывающая кратковременный подъем сил и концентрации.

9

Канга представляет собой прямоугольный кусок чистой хлопчатобумажной ткани, который имеет кайму со всех четырех сторон, а также, как правило, украшен смелыми рисунками и яркими цветами. Канга производится из вощеной хлопчатобумажной или синтетической ткани.

10

Длинный (часто более 50 см), обычно тонкий (до 3 мм) и широкий нож с односторонней заточкой, выпуклым лезвием, иногда с загнутым к лезвию острием.

11

Боже, Боже! (суахили).

12

Никаких проблем (суахили).

13

Спокойно, спокойно (суахили).

14

Ньяйо – небоскреб в Найроби. Здесь расположены несколько правительственных департаментов, таких как иммиграционное управление, а также штаб-квартира провинции Найроби.

15

Слово из языка масаи, обозначающее бога.

16

Туркана – народ группы нилотов. Живут на территории Кении и Эфиопии. Численность составляет примерно 360 тыс. человек, из них в Кении проживают 355 тыс. Относятся к эфиопской переходной расе. Говорят на языке туркана.

17

Позже! (суахили).

18

Бабушка (суахили).

Content

Коринна Хофманн
Белая масаи. Когда любовь сильнее разума

Об авторе

Прибытие в Кению

В поисках

Долгие полгода

Воссоединение

Бюрократические препоны

Прощание и отъезд

На новой родине

Мое путешествие с Присциллой

Встреча с Юттой

Счастье в Маралале

Снова в Момбасе

Больной на всю голову

Ты пришла в мой дом

Land Rover

Опасности в лесу

Планы на будущее

Повседневная жизнь

Чужая Швейцария

Родная страна Африка

Офисный стресс

Малярия

В больнице

Церемония

Спокойно, спокойно!

Прощание и возвращение

ЗАГС и медовый месяц

Наша собственная хижина

Свадьба самбуру

Магазин

Дорога в джунглях

Жена учителя

В страхе за ребенка

На «склоне смерти»

Большой дождь

Переезд из хижины

Летающий врач

София

Напираи

Возвращение домой втроем

Голод

Карантин

Найроби

Отдых в Швейцарии

Белые лица

Все будет хорошо?

Недоверие

Обострение

Отчаянное положение

Бессилие и гнев

Благословение плевком

Новая надежда

Горькое разочарование

Безысходность

Побег

Примечания